Иосиф Гольман

Похищение Европы

Пролог

Четыре недели до отхода теплохода «Океанская звезда»

Курорт Бенидорм, провинция Валенсия, Испания

Раннее утро

…Море в такие минуты не синее и не зеленое – серебряное. Малые волны с легким шипением облизывали только что вычищенный мини-трактором песок небольшого пляжа. Для Коктебеля он бы и за средний сошел, но на Коста-Бланке любой пляж протяженностью менее километра – маленький.

А здесь его дуга, засыпанная мельчайшим серым песком и окаймленная с обоих краев огромными, обросшими зелеными водорослями валунами, вряд ли была длиннее двухсот метров. Ширина пляжика тоже не впечатляла: от воды до скального подъема, сквозь который к дороге номер 332 вела единственная круто уходящая вверх грунтовка, метров двадцать пять.

Короче – типичное место для водных процедур владельцев бесчисленных вилл, виллочек и виллищ, оккупировавших все окрестные невысокие желто-коричневые вершины. Конечно, сюда могли прийти искупаться любые желающие – испанские законы запрещают приобретать в частную собственность линию берега. Но посторонним уж больно неудобно добираться: от трассы – целый километр почти российской дорожки. Да и трасса-то по нынешним меркам – не очень: сплошные серпантины над плещущимся где-то внизу морем. Плюс сквозной проезд через россыпь прибрежных городишек, некстати увешанных гирляндами вечно красных светофоров.

Именно из-за них два нескромных джипа – новый «рейнджровер» и «БМВ Икс-5», угнездившиеся у правого края пляжа, прямо под здоровенным утесом, – добирались сюда от шикарного бенидормского отеля-небоскреба более сорока минут, несмотря на абсолютно плевое расстояние.

* * *

– Девять утра, а ни одной живой души, – в очередной раз поразился Семен Евсеевич Мильштейн местному менталитету. – У нас в Крыму уже в семь лежаки захватывают.

– Вот потому и торопятся, – усмехнулся Болховитинов, – что боятся опоздать. А здесь – всем хватит.

«Это точно», – подумал Мильштейн. Дальше по берегу, за вдававшимися далеко в море скалами, начинался пляж Сан-Хуан-дель-Аликанте – километров восемь чистого песка, в основном свободного от людей. Попозже они, разумеется, выползают, хоть и в малом – не сочинском – количестве. Но в девять часов утра там либо местные йоги медитируют, либо русские купаются.

Лично ему, Семену, отвечающему за безопасность господина Болховитинова, тот пляж гораздо больше нравится. По крайней мере незамеченным потенциальный противник не подкрадется. Здесь же – как в ловушке: со всех сторон нависают скалы, а это вызывает у Мильштейна самые неприятные ощущения еще с кандагарских времен. Въелось на всю оставшуюся жизнь – чем выше угнездишься, тем дольше проживешь.

Семен еще раз недовольно обозрел не радующую глаз диспозицию. Это не осталось незамеченным.

– Все воюешь, Мойша? – ухмыльнулся бывший командир разведотделения, вспомнив старую кликуху своего подчиненного.

– Так точно, Блоха, – тем же ответил всерьез разозлившийся Мильштейн. Еще и издевается! Если ему наплевать на собственную безопасность, пусть уволит. А если не увольняет – пусть прислушивается. Тем более что сегодня Мойша по профессионализму даст своему бывшему и нынешнему командиру сто очков форы.

– Командир! – окликнул Мильштейна Алеха, сидевший на корточках у левого крыла «БМВ». – Вон на той горе чтой-то сверкало. Сбегать? За двадцать минут слетаю, одна нога здесь, другая – там.

Лицо Болховитинова посерьезнело:

– Семен, отойдем на чуток.

Они вышли к середине пляжа, сделав свою беседу недосягаемой для ушей Алехи и Мусы, второго охранника.

– Семен, мне кажется, ты перестраховываешься, – неожиданно мягко начал начальник. – Мы не в Чикаго. И даже не в Санкт-Петербурге. У нас устоявшийся, относительно небольшой бизнес. Последний грубый наезд был… дай Бог памяти… Короче, еще до кризиса. Ты, кстати, – отвесил комплимент шеф, – тогда был супер, ничего не скажешь. Даже меня удивил, хотя я тебя знаю. Но сегодня у нас врагов нет, понимаешь?

– А «Глобал»?

– Это не враги, – вразумляюще, как малому дитю, объяснил Болховитинов. – Да, они не прочь нас купить. Да, они готовы это сделать даже без нашего согласия. Но у них работа такая! Называется – недружественное слияние. И заметь – купить! А не убить. Убив, как раз ничего и не получат.

– На первых порах, – проворчал Мильштейн. – Знаем, как эти дела делаются. А мэйл этот странный?

– Ну что мэйл? – начал раздражаться Болховитинов. – Идиотская шутка.

– Чья? – жестко спросил Семен. – Леркина? Мэйл ушел с ее компьютера.

– Не знаю чья, – вынужден был согласиться шеф. – Но ты-то сам можешь предположить, что наша Лерка начала собственную игру?

– Лерка – вряд ли, – задумчиво сказал Мильштейн. – У нее башка не так заточена.

– Не могут же все места в одной женщине быть одинаково хорошо заточены, – подколол Мойшу Болховитинов. Мильштейн неожиданно покраснел: именно санинструктор Валерия Ивановна Сергеева много лет назад лишила нескладного недавнего «чмо» так осточертевшей ему невинности. Правда, тогда санинструкторшу Валерией Ивановной никто не звал. А к хорошо заточенным – и на настоящей войне просто святым – местам охотно припадала вся троица: и Агуреев, и Болховитинов, и примкнувший к ним боец Мильштейн, уродливое пятно на теле гвардейской десантной роты, как его в свое время охарактеризовал светлой памяти капитан Барсуков.

– У Лерки ветер в заднице. Политика до добра не доведет. Может, деньги понадобились партии? – предположил Мильштейн. – Этой партии всегда нужны были деньги…

– Не думаю. Она в партии для блезиру. Герой Афгана, вписавшийся в капитализм.

– Но кто послал мэйл? И зачем?

– Не знаю, – жестко закончил Болховитинов. – Приедем домой – разберемся. Я склонен думать, что здесь нет ничего серьезного. И не злись. Я же все твои маразмы принимаю: вон приехал летать в обществе трех охранников.

– Невооруженных… – уточнил Мильштейн.

– А ты хотел в Испанию со своей волыной? – откровенно заржал шеф. – Представляю их рожи в аэропорту! Семен Евсеич с личным гранатометом…

– Но ты хотя бы можешь не летать на своем сраном парашюте? – разозлился Мильштейн.

– Не могу, – резко оборвав смех, ответил шеф. – И знаешь почему?

Мильштейн промолчал.

– Потому что мне нравится летать на моем сраном парашюте, – объяснил Болховитинов. – Понимаешь? Нра-вит-ся! Я сорок лет делал то, что надо. Причем не столько мне, сколько другим: Родине, жене, начальнику, командиру роты, руководителю службы безопасности. А теперь я хочу делать то, что нравится мне! Не злись, Мойша, – добавил он, видя хмурую рожу друга. – Слушай, а хочешь, мы тебя сегодня тоже подымем? – оживился он от новой идеи. Над высотобоязнью Мильштейна не шутили разве что ленивые: он даже в самолете, как правило, напивался вусмерть, чтобы не трястись весь полет от страха. А уж когда «отпрыгивал» обязательные прыжки… Правда, после тех оставшихся в далекой истории прыжков Болховитинов и зауважал всерьез своего щуплого подчиненного.

– Пошел ты в ж… – конструктивно ответил боссу руководитель его службы безопасности. – Можешь без парашюта. – Семен развернулся и направился к Алехе, по-прежнему пристально наблюдавшему в бинокль за окрестными горами.

Новых проблесков тот больше не видел, и Мильштейн с подозрением стал осматривать парашют, который уже тащили Муса и опоздавший всего на десять минут загорелый до черноты испанец.

Он приплыл к пляжу на мощном водометном катере, в котором у руля остался его напарник. Катер удерживался плавучим якорем, а от кормы к берегу через натягивающее устройство тянулся тридцатиметровый нейлоновый фал со специальным карабином.

Болховитинов уже переоделся в ярко-желтый – с автоматической поддувкой в случае неудачного приводнения – гидрокостюм и примерялся руками к перекладине, к которой были прикреплены стропы парашюта. Высокая стройная фигура и ниспадавшие на лоб и плечи длинные белокурые волосы делали его похожим на древнего викинга. Стоявший рядом с ним маленький и кривоногий, словно только что сошедший с антисемитского плаката, Мильштейн лишь подчеркивал мужественную красоту Болховитинова.

Семен подозрительно-враждебно осматривал красно-желтый дайкрон парашюта, а его шеф уже готовился взмыть в небо. Даже взгляд стал немного отрешенный, как это и должно, наверное, быть у человека, вознамерившегося через несколько минут вознестись ввысь без каких-либо крыльев и других неэстетичных приспособлений.

Испанец на берегу что-то крикнул испанцу в катере. Тот выбрал якорь и поддал газку. Алеха и Муса, держа парашютную ткань на вытянутых руках, встали строго за Болховитиновым. Шеф пристегнул ремни и, крепко держась за перекладину, по-гагарински крикнул:

– Поехали!

Уже разбегаясь и стараясь как можно сильнее натянуть фал, подмигнул расстроенному Мильштейну.

– Не ссы, Мойша! Парашют патентованный!

* * *

И, под вой взревевшего двигателя, взлетел, даже не коснувшись ногами набегавших волн.

* * *

Мильштейну не нравилось, когда дорогие ему люди летали как птицы.

Поэтому он, по старой российской привычке, сорвал зло на подчиненных.

– Какого х… расселись? – заорал он на Леху с Мусой, хотя те и не думали садиться. – Наблюдайте за скалами!

Алеха снова схватился за бинокль, Муса тоже стал делать вид, что наблюдает.

Катер тем временем повернул на девяносто градусов и пошел вдоль берега, в сторону Бенидорма. Над ним, на высоте десятиэтажного дома, летел счастливый Болховитинов.

Через четверть часа катер развернется и пойдет обратно. Самое сложное – посадка: можно о песок ободраться, а можно и ноги сломать. «Ничего, парашют патентованный», – повторял ободряющую фразу Мильштейн, как вдруг его внимание привлек световой блик на скале метрах в семистах от пляжа.

– Бинокль! – заорал он Алехе, но тот уже и сам все видел.

– Там снайпер! – сдавленно выдохнул Алеха. – Он целится!

Мильштейн схватился за рацию.

– Блоха, прыгай! Прыгай! – перекошенным ртом орал Семен. – В тебя стреляют!

Рация не отзывалась: несмотря на все просьбы Мильштейна, в небе Болховитинов постоянно ее отключал. Чтобы не мешала.

– Прыгай, Блоха! – теперь уже беззвучно молил Мойша, не в силах что-либо изменить в происходящем. – Прыгай, пожалуйста! – В воде был бы шанс спастись: у стрелка ограничен угол обзора.

Но – не судьба. Три хлопка почти слились: работа высокого профессионала. А с неба полетели – видимые даже без бинокля – вырванные крупнокалиберными пулями куски ткани гидрокостюма и человеческой плоти.

* * *

Побелевший Мильштейн пару секунд стоял молча. Потом почти спокойно приказал ошарашенным подчиненным и перепуганному испанцу вытащить тело, а сам неспешной походкой направился к «рейнджроверу», не забыв изъять у Алехи бинокль. Вообще-то его машиной был «бимер», но сейчас ему нужен был «рейндж».

* * *

В одно касание машина преодолела первый подъем, но крутиться по серпантину, выезжая на 322-ю дорогу, Мойша не стал. На первом же правом повороте – точнее, намеке на поворот: может, от строителей трассы осталась дорожка, а может, от древних римлян – свернул по направлению к стрелку. Подобие дороги кончилось через двести метров, но этого оказалось достаточно: Мильштейн внимательно разглядел и одежду человека, и марку машины, в которую тот торопливо залез, – темно-синий «джимни», небольшой джипчик, явно взятый в прокате.

– О’кей, – улыбнувшись, сказал Мойша. И каким бы ни был профессионалом удачливый стрелок, если бы он видел эту улыбку, то вряд ли остался бы равнодушным.

«Ровер» сдал назад и полез по серпантину вверх. Пару раз Семену удалось спрямить дорожные петли, пользуясь автоматом курсовой устойчивости «рейнджа».

Очень скоро он был на абсолютно пустынном шоссе, причем в полной уверенности, что сделал это раньше киллера. Теперь все зависит от того, в какую сторону направится стрелок.

«Джимни» вылетел навстречу за четвертым поворотом. Мильштейн еле справился с желанием устроить лобовую, но вовремя остановился. Даже, пожалуй, очень вовремя, потому что этот «джимни» был не синим, а светло-зеленым. И за рулем сидела средних лет дама.

Мойша выругался со всем умением, приобретенным за годы напряженной работы: от афганских будней до «стрелок» с разного рода бандюками, названия группировок которых повторяли едва ли не все наименования московских и подмосковных районов.

Он втопил в пол акселератор, со свистом разъехался с не тем «джимни» и помчался в гору, в погоню за убийцей. Еще два виража на пустынной дороге, и синий «джимни» – тот самый! – в прицеле.

«…Если бы», – вздохнул про себя Мильштейн. Из оружия в машине только ружье для подводной охоты. Впрочем, и киллер вряд ли потащил с собой огнестрельные улики. Да хоть бы и потащил – Семена это не остановит.

Водитель «джимни» заметил «рейндж» и сразу все понял: он наверняка разглядел в свою мощную оптику машины, стоявшие на пляже. Скорость погони резко возросла, ограниченная лишь радиусами виражей серпантина. Желто-серые скалы мелькали слева. Справа не было ничего. Встречных, к счастью, тоже пока не было.

Дистанция резко сократилась, и пару раз Семен видел бешеные глаза оборачивавшегося водителя «джимни», что принесло Мильштейну мрачное удовлетворение. Семен не хотел, чтобы убийца его друга просто умер, это было бы нечестно. Он должен был умереть, предварительно обгадившись от страха…

* * *

Вот и последний вираж – что-то вроде перевала, – дальше дорога пойдет вниз. Впереди левый поворот, между машинами – метров пятнадцать. Мойша вдавил клаксон – пусть враг знает – и нажал на газ.

Дистанция резко сокращалась, киллер в «джимни» был обречен. И он, понимая это, использовал свой последний шанс, выжав из двигателя все. Удержись «джимни» на трассе – впереди относительно ровный кусок, вплоть до поселка Эль-Парадиз. Что в переводе означает «рай». Там – люди. Там – полиция. А ведь даже тюрьма лучше смерти, когда есть выбор.

«Рейндж» и «джимни» разделяли каких-нибудь пара метров, когда правое колесо джипчика ушло с асфальта на камешки обочины. Его даже не пришлось бить «кенгурятником». Машина, влекомая мощной центробежной силой, пролетела, подняв сухую пыль, по узкой обочине, сбила предупреждающие столбики и на всей скорости сорвалась с крутого откоса.

Падала она долго, цепляясь за выступы и редкие кусты, сминаясь от ударов о скальный грунт. Так долго, что Мойша, остановив с помощью автоматики и собственных навыков свой «рейндж», еще мог наблюдать за растянутой гибелью своего врага.

Но ему это было уже неинтересно. Он положил свою начавшую лысеть голову на руль и обхватил ее обеими руками.

Он плакал.

1. Первый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Морской вокзал, Санкт-Петербург

Утро

…Господи, как же трещит голова!

Игорь покосился на Катю. Длинноногая красотка облокотилась на полированный кормовой поручень, с нетерпением ожидая волнующего момента отплытия. Или, точнее, отхода, что по-сухопутному звучит гораздо менее привлекательно.

Девушку тоже наверняка задел абстинентный синдром – пусть и не столь сильно, как несчастного Никифорова, – но отказаться от лишней возможности показать себя она не могла.

И делала это, надо сказать, красиво. Гордо откинутая голова, роскошная, картинно растрепанная легким бризом каштановая грива, длинные тонкие пальцы на красного дерева корабельном поручне. Вся поза – легкая, летящая. Еще б чуть-чуть – и вышел бы балет. Но – умеет остановиться на краешке. Получается романтично и сексуально.

Никифоров вздохнул. Если б, дурак, не пожадничал на СВ, имел бы вчера ночью двухместное купе и полный полет души. Контакт завязался уж больно хороший. Мгновенно законнектились в аэропорту, в очереди на регистрацию. Можно было прямо из Шереметьева рвануть на Ленинградский – и в полный улет. Вряд ли бы она отказала. Хотя кто ее знает, уж больно восторженна. Может, так же быстро гаснет, как и воспламеняется?

Ну да ладно. Что есть, то есть. Полетели «Пулковскими авиалиниями». Если б сам не пережил, никогда бы не поверил, что за час полета можно так нажраться. Этот чертов Агуреев пронес с собой в салон две здоровенные сумки фирменного виски! Упустить такую халяву было просто невозможно…

* * *

В голове у Никифорова опять завозился кто-то неуемный и безжалостный. Заелозил, зажужжал в оба уха сразу, застучал маленькими злобными молоточками прямо по мозжечку. «Це два аш пять о аш», – к месту вспомнилось давно и, казалось бы, навсегда забытое.

Он подышал носом и потер виски. Стало чуть легче.

Если бы не Катька, хрен бы он стоял на палубе. Что он, Питера не видел? Лежал бы себе тихонечко в каюте. Глядишь, и обманул бы алкогольное возмездие. «Хотя его не обманешь», – усмехнулся про себя Игорь. Вот уж в самом деле «Черная метка». Нет, с Агуреевым он больше тягаться не будет!

* * *

А вот и Николай собственной персоной! Вышел из палубного коридора, такой же толстый и веселый, как двенадцать часов назад. Если бы Никифоров своими глазами не видел, сколько вошло в этого человека, ни за что бы не поверил, что после этого можно так выглядеть. Да что там выглядеть! Что после этого еще можно жить!

Но Агуреев был живой. Живее всех живых, как сказал один небесталанный поэт.

– Поправимся? – сказал он Никифорову вместо «здрасте» и достал из кармана маленькую бутылку.

– «Blake Lable», – с тоской прочитал на этикетке Игорь. – Уберите ее, – выдохнул он. – Меня от одного вида тошнит!

– А ты пей не глядя! – заржал Агуреев, сделав изрядный глоток из горлышка. И протянул бутылку Никифорову.

Тот секунды полторы подумал, взял емкость и, стараясь не вдыхать запах, влил в себя некоторую дозу. Как и ожидал, стало еще поганее.

Однако уже через пару минут полегчало.

Игорь вытер выступившую испарину, а Агуреев, от внимательного взгляда которого не ускользнула произошедшая метаморфоза, снова радостно заржал. Аж живот, огурцом торчащий над старыми джинсами, затрясся.

Хоть в ракете, хоть на лодке

Нет лекарства лучше водки, —

продекламировал он.

– Мальчики, тихо вы! – повернулась к ним Катя. – Волнующий момент! Вот-вот отойдем!

– Ну, это ты не торопись, – снова засмеялся Николай. – Отойти мы всегда успеем!

– Да ну вас! – отвернулась девушка.

Игорь с вновь пробудившимся интересом осмотрел ее замечательные формы. Хорошо все-таки, что он попал в этот круиз.

Хорошо, что встретил Катьку. И вообще, как только голова перестала раскалываться на части, все сразу изменилось к лучшему. Вот что значит вовремя протянутая рука помощи!

Интересно, а если б купе вчера все-таки было, состоялось бы или нет? С ними, которые в юбках, никогда ничего до конца не ясно. Впрочем, у Игоря будет время проверить. Без малого четыре недели. Еще и надоест.

* * *

Пароход протяжно загудел, корма мелко затряслась от начавших свой долгий бег винтов. С берега замахали руками немногочисленные провожающие. Их не пустили в «заграничную» зону, и они демонстрировали свои чувства из-за проволоки.

– Прощай, несчастная страна! – без тени грусти произнес Агуреев. Его красный с прожилочками нос радостно вдыхал то ли сладкий запах моря, то ли острый аромат «Blake Lable». – Век бы тебя не видеть!

– Ну, вы патриот! – засмеялся Никифоров. – А кто в порту финну лез морду бить?

– И надо было набить, – благодушно ответствовал Агуреев. – Мне Россию обложить можно. Я в ней живу. А всякая ихняя сволочь пусть помалкивает. Чухонец сраный!

– Вы это в Хельсинки не скажите.

– А мы в Хельсинки и не зайдем.

– Как это?

– Так. Одну страну сократили. Что-то у них там не вытанцовывается. Времени не хватает. Или денег.

– Не понял! – разволновался Никифоров. – Мы-то заплатили.

– Ты-то заплатил? – снова заржал Агуреев.

Игорь смущенно замолчал. Сам же рассказывал про свою халяву. Ну надо же: казалось, толстяк пьян вусмерть, а такие мелочи запомнил! Надо с ним держать ухо востро.

* * *

В круиз Никифоров и в самом деле попал случайно. Не то чтобы три тонны баксов были для него фантастической суммой – проскакивали деньги и поболее! – но истратить столько на путевку, да плюс еще полстолько на сопутствующие развлечения, сейчас было бы нецелесообразно. А если открытым текстом, то Игорь Петрович Никифоров второй месяц сидел на страшной мели. После того как он уволился (а точнее – его выперли) из журнала «Буржуин», никаких серьезных заработков еще ни разу не попалось. Игорь утешал себя, что все его потенциальные заказчики отдыхают: лето как-никак.

Выперли Игоря Петровича почти за дело. Он уже давно баловался скрытой рекламой, гордо именуя ее «черным пиаром». Суть фокуса предельно проста. Стоимость рекламной полосы их издания – четыре тысячи условных единиц, коими в России стыдливо обозначают американские доллары. Но рекламодатель ведь умный: зачем платить четыре тысячи журналу, если можно отдать четыреста журналисту? И пусть напишет что-нибудь хорошее и почти честное про заплатившую фирму. Эффект же от публикаций – схожий.

Схема не новая, но Игорю требовались деньги, и он зарвался. Дважды «отпиарил» фирму, которую в их издании вообще-то следовало ругать. Журнал, как и любое СМИ, по определению не может быть независимым.

(Игоря в этой связи всегда радовало название «Независимая газета». Звучит примерно так же осмысленно, как «благородный босяк» или «целомудренная путана».

Впрочем, и здесь нельзя рубить сплеча. Смешно, но журналистика, будучи составлена из далеко не лучших представителей человеческого рода – недаром все помнят про «вторую древнейшую», – реально способствует в любой стране, включая Россию, двум самым важным для думающих двуногих процессам: демократизации и соблюдению прав человека.)

Короче, никифоровский «пиар» попался на глаза крупному акционеру издательского дома, выпускавшего журнал. И тому стало обидно, что за его собственные деньги поднимают его собственного конкурента. Ну а дальше – подать сюда Тяпкина-Ляпкина!

Первый раз пронесло. Вступился редактор. Свобода прессы, он молодой, ля-ля тополя.

Но через месяц снова понадобились деньги. А из потенциальных плательщиков были все те же, отметившиеся. И здесь Игорь дал маху. Понадеявшись на жару, отпуска и летний пофигизм, снова склюнул желанную сумму. И с треском покинул насиженное место. На этот раз редактор не вмешивался.

Более того, чтобы другим было неповадно, у дома его встретили два крепких молодца. Прежде чем он сумел сообразить, что к чему, пару раз врезали по физиономии. Хорошо врезали: пришлось вставлять два передних зуба.

А может, просто совпадение. Хотя и очень странное.

* * *

Но и это было еще не все. Его последняя девушка, почти жена, с которой он прожил уже год, вдруг страшно ему надоела. Все в ней хорошо: симпатичная, папа с деньгами, не злая. Но нельзя же быть такой беспросветно бестолковой!

Игорь решил все добить до упора и предложил ей расстаться. Она согласилась и выгнала его из квартиры. Никифоров в пылу собственной решимости как-то позабыл, что проживает на ее жилплощади.

Давненько он не ощущал себя так! Он был бомжом, настоящим бомжом. С высшим образованием. Но этим как раз в мире бомжей никого не удивишь.

Где-то надо было бросить тело. Начал звонить по мобильнику. И здесь облом: та – в отпуске, эта – замужем. А Ленка, гадина, вообще ввела его аппарат в список запрещенных! И это после такой любви!

Ну, женщины…

И в этот момент мобильник отключился. Металлический голос объяснил несчастному, что ему следует немедленно пополнить запас средств на счету.

Совсем отчаявшись, поскреб в карманах мелочь, нашел завалявшийся телефонный жетон и из автомата набрал номер Дашки. Она в свое время была у них профоргом курса. Не по должности, а по душевному призванию. Пойти чего-то выбить, организовать, устроить для нее было естественно и нормально. Причем просила и выбивала не для себя: для своих ребят.

Никифоров не раз беззастенчиво пользовался ее добротой, отдыхая то на Черном море, то даже в Болгарии в студлагере. Он, конечно, понимал, что замечен Дашкой. Но она была героиней не его романа, что совершенно не мешало ему пользоваться материальными плодами ее благорасположения.

Дашка, его последний бастион, и здесь не подвела. Во-первых, дала взаймы денег. Во-вторых, предложила халяву.

Она ехала в круиз от их собственной турфирмы. И той для нового направления позарез нужны были рекламные материалы. Дашка же ехала отдыхать, да и писать-то толком в отличие от Никифорова не пробовала: на журфак попала по высшему распоряжению. Вот она-то и спроворила Игоря на место копирайтера (и фотографа по совместительству). «А пока ты плаваешь, – сказала Даша, – народ повозвращается из отпусков. Найдешь себе работу».

Вот так Игорь Петрович Никифоров, никогда прежде не покидавший Родины (Болгария не в счет!) и бывший де-факто голью и босяком, поехал в шикарный трехнедельный круиз с красивым названием «Похищение Европы».

* * *

Теплоход уже довольно далеко отошел от морвокзала и втянулся в длинный узкий канал, с обеих сторон окаймленный ржавыми пирсами и грузовыми, тоже непраздничными судами.

По серой воде то и дело проплывали подкрашенные играющими солнечными лучами разноцветные языки мазута, какие-то грязные щепки и смятые полиэтиленовые пакеты.

Катя, несмотря ни на что, восторгалась видами. Агуреев, блаженно расслабившись в шезлонге, допивал вторую «Blake Lable». Никифоров стоял здесь же, с глубоким разочарованием ощущая, как центр абстинентного дискомфорта уверенно перемещается сверху вниз. Говоря проще, Игоря Петровича мутило.

Пару раз выглядывала Даша, но, завидев Игоря и Катю, уходила обратно. Никифоров ее маневры видел, однако сильно не переживал. Он брал у нее взаймы, не обещая при этом жениться. А значит, нечего морды строить.

И вообще, когда человека тошнит, трудно быть деликатным. Практически невозможно.

Игорь, не прощаясь, повернулся и пошел в свою каюту. На самой нижней палубе. Без окон и с неработающим кондиционером. Халява, едрена вошь!

«Если на айсберг наскочим, хрен отсюда выплывешь», – мрачно подумал он, ложась на кровать животом вниз. Ботинки и брюки снимать не стал: не был уверен, что не придется быстро бежать к унитазу.

Он закрыл глаза. Мир вокруг стал покачиваться. Никифоров подумал, что сейчас тошнота усилится, но ему вдруг стало легче. Он даже не понял, что это не его заблудшая голова кружится, а просто теплоход вышел в открытое море.

Игорь Петрович Никифоров заснул.

2. Две недели до отхода теплохода «Океанская звезда»

Улица Арбат, Москва

Середина дня

Это была бы обычная комната для переговоров в преуспевающей компании – современная, но очень дорогая, из дубового массива, мебель, космических форм аудиокомбайн «Грюндиг», медиапроектор для презентаций, – если бы не странные формы главного предмета подобных помещений: стола для переговоров. Он тоже был роскошный, из полированного дуба, украшенный по бокам замысловатой резьбой. Необычность же его состояла в том, что, сделанный в Италии по спецзаказу, он был пятигранным, причем четыре одинаковые грани – большие, а пятая – значительно меньше.

Человеку, знающему структуру компании, нетрудно было догадаться, что четыре массивных, из кожи и все того же дуба, кресла были предназначены для членов правления ФПГ «Четверка». Пятое, тоже дорогое, но уже без деревянных деталей – для приглашенного на отчет топ-менеджера.

* * *

Начальник службы безопасности «Четверки» Семен Мильштейн, сидевший на гостевом месте, был более чем знающим человеком. Поэтому он даже знал, почему три кресла обиты черной кожей, а одно – сегодня пустующее – красной. На этом, «красном», месте должен был сидеть его друг Сашка Болховитинов, Блоха, один из четырех акционеров «Четверки» и ее президент.

Такое отличие было предложено, конечно, не самим Сашкой. Он был выше подобных штучек, недаром вторую свою кликуху – Князь – Сашка заработал еще в старших классах. Может, он и в самом деле был потомком древнего рода Болховитиновых, но «благородная» кличка прилипла вовсе не поэтому – в те времена еще не кичились голубой кровью прапрадедов. Просто он на самом деле был благороден, в истинном смысле этого слова.

Первым среди равных его добровольно признавали и акционеры «Четверки».

«Был… Признавали…» Мильштейн скривился от боли, вспомнив, каким стал Князь после того, как его, трижды простреленного из чудовищной, пятидесятого калибра, винтовки, вытащили на берег. Убийцы не дали Сашке ни единого шанса.

Дальнейшая суета – с никому не нужными испанскими медиками, полицией и «родными», но уже по-южному сонными, аэрофлотовскими службами, без которых нельзя было перевезти тело в Россию – запомнилась Мильштейну как безумный и натужный сон, в котором, однако, было полное понимание того, что радостного пробуждения не будет.

Впрочем, кое-что Семену удалось сделать и по своему главному служебному назначению.

* * *

– Ну, Семен Евсеич, с чего начнем? – не выдержал затянувшегося молчания Равиль Нисаметдинов, акционер номер три. Он был, как и Мильштейн, чернявый, смуглый, с быстрой мимикой умного и хитрого лица. Ростом миниатюрного Семена Вилька, конечно, перегнал, но не намного. Поэтому, чтобы не казаться ниже остальных – а Нисаметдинов очень не любил казаться ниже остальных, – он всегда предварительно регулировал кресло, благо итальянские мастера и это предусмотрели.

– С главного, – спокойно сказал Мильштейн. – На нас открыта охота.

– С чего бы? – занервничала Валерия Ивановна Сергеева, акционер номер четыре. – Разве мы кому-то мешаем? – Ее полные красные губы слегка дергались от сдерживаемого волнения. Округлые рубенсовские формы акционера номер четыре, умело драпированные подобранными личным стилистом нарядами, еще вполне могли привлечь мужское внимание.

– Не лезь, Лерка, – быстро перебил ее Равиль. – Пусть Семен договорит.

Валерия Ивановна недовольно скривила губы, но спорить с Нисаметдиновым не стала.

– А я, собственно, почти все уже сказал, – бесстрастно заявил начальник службы безопасности.

– Как – все? – взвился Нисаметдинов, отчаянно жестикулируя руками. – Сам же сказал – на нас открыта охота!

– Открыта, – вздохнул-всхлипнул Семен Евсеевич, заморгав маленькими глазками – не к месту вспомнил спокойный взгляд уже мертвого друга: пули, измочалив грудную клетку, совершенно не зацепили Сашкиного лица.

– Ну так надо что-то делать! – чуть не взвизгнул Вилька. Он был финансовым гением компании, но никогда не отличался спокойствием и бойцовскими качествами: это было уделом Князя и Агуреева – последнего многие сотрудники «Четверки» за глаза называли Папа. Ну и, конечно, Мильштейна, без которого в последние годы не обходилась ни одна острая ситуация.

– Не суетись, Вилька, – тихо сказал Агуреев, акционер номер два. Нисаметдинов сразу замолк.

Николай Максимович Агуреев внешне совсем не был похож на покойного Болховитинова. Первый – Князь, второй – типичный рязанский мужик, большой и толстый, с лукаво поблескивающими глазками на огромном и, мягко говоря, неинтеллигентном лице. Сам же Максимыч, выпив – а он это дело любил, – называл собственный лик харизмой. Схожей у акционеров номер один и номер два была разве что манера говорить: негромко и небыстро. Но и того, и другого всегда выслушивали очень внимательно.

– Хоть какая-то информация есть? – спросил он у Мильштейна.

– Есть, – согласился тот. – Мы стали объектом атаки со стороны испанской националистической организации.

– Что за чушь? – Даже Агуреев не стал скрывать эмоций. – Чем мы обидели испанских националистов?

– Не знаю, – честно ответил Мильштейн. – Но киллер был их действующим боевиком. За ним три теракта, два трупа. Плюс наш Блоха. Это все, что удалось узнать.

– И на это ушли тридцать тысяч евро? – не выдержал Нисаметдинов.

Мильштейн заметно напрягся.

– Заткнись, Вилька, – бесцеремонно оборвал его Агуреев. – Молодец, Семен. Как тебе удалось проколоть информацию?

– Их офицеры тоже нуждаются в деньгах, – бесстрастно ответил Мильштейн. – Кроме того, они были рады, что Луис Антонио Перес нашелся. И чрезвычайно рады – что в таком виде. Смертная казнь там запрещена. А этого Переса многие… – Мойша замешкался, подбирая слово, – …не любили.

– Ты уверен, что они не списали на этого ублюдка бесхозный труп? Ведь машина была разбита в дым и в конце сгорела.

– Его опознали по зубным протезам и анализу ДНК. Сто процентов – это Луис Антонио Перес.

– Молодец, Семен, – еще раз повторил Агуреев, конечно, заметивший реакцию Мильштейна на заявления Равиля о деньгах. Щепетильный и болезненно мнительный Мойша мог отреагировать неадекватно. – Ты сделал все, что мог.

– Если бы это было так, у нас бы не было пустых кресел, – вздохнул Мильштейн.

– Ладно, Семен. Не стоит себя грызть. Мы все понимаем, что управлять Блохой было невозможно. Ты забил тревогу вовремя. Давай лучше думать, как жить дальше. Если, как ты пугаешь, нас всех перебьют, то Сашкиным детям придется тяжело.

– Я не пугаю, – сказал Мильштейн. – Я информирую.

– Хорошо, – устало согласился Агуреев. Его мужицкое, с грубыми чертами лицо – огромные губы, бесформенный нос картошкой, рыхлые большие щеки – вдруг сразу как-то отвердело и перестало казаться глуповато-добродушным. – Переходи к конкретным рекомендациям.

– Перехожу, – подвел черту Мильштейн и, как по бумажке, начал перечислять: – Первое. В бизнес-среде я не нашел фигуранта, заинтересованного в смерти наших акционеров. Второе. Я имею информацию, что это угроза скорее внутренняя, чем внешняя.

– Наши менеджеры? – ужаснулась Валерия.

– Третье, – не обращая внимания на акционера номер четыре, продолжил Мильштейн. – Предлагаю оставшимся в живых акционерам, – Равиля и Валерию при этих словах просто-таки физически передернуло, – две недели провести под домашним арестом, не покидая своих квартир. Охрана наша, и я еще поднанял. Люди абсолютно надежные, результат гарантирован. Если, конечно, не будете высовывать нос.

– Ну а дальше? – улыбнулся Агуреев. – Что будет через две недели?

– Через две недели «Океанская звезда» уйдет в первое плавание. Авиарейс в Питер я скуплю целиком. Для пассажиров. Ваши места бронированы под чужие фамилии. Двадцать один день по разным странам. Какие бы ни были ресурсы у противоборствующей стороны, им будет тяжело что-нибудь сделать. К тому же мы произвольно можем менять порты заходов, в путевки внесены соответствующие дополнения, на это выделена скидка.

– Какая скидка? – вспыхнул Равиль. – Ты в курсе, сколько мы истратили на ремонт этого корыта?

– Подожди, – мягко остановил его Агуреев. – Хорошо, Семен, допустим, ты прав. Пять недель безопасности у нас есть. А что дальше?

– За пять недель я найду заказчиков, – сказал Мильштейн и в первый раз улыбнулся. В этой компании он был младший, но сейчас, похожий на рано состарившегося мальчишку, он вызывал у Агуреева жалость и страх одновременно. Ну, не страх, конечно, а скорее настойчивое чувство опасности. Только столь далекий от жизненных реалий человек, как Вилька, мог этого не понимать.

Агуреев еще раз мысленно поблагодарил покойного Князя за умение подбирать кадры: в нынешней ситуации Семен явно будет нелишним.

– Вы что, спятили все? – живо вошла в беседу Валерия. – Какие пять недель? У меня пленум в конце месяца. Я, может, членом ЦК на нем стану, – гордо сказала она, оценивая реакцию компаньонов.

– Если красные вернутся, это может пригодиться, – спокойно сказал Мильштейн.

– Типун тебе на язык, – мгновенно отреагировал Вилька.

– Но лучше быть живым акционером «Четверки», чем мертвым членом ЦК, – невозмутимо закончил фразу руководитель службы безопасности.

– Да, может, Князя вообще случайно убили! – запальчиво воскликнула будущая член ЦК. – Перепутали и убили! Мы все его любили. Но что теперь поделаешь! Надо же – испанские фашисты!

– Националисты, – поправил Мильштейн.

– Один хрен. Где мы и где они? Не надо было ездить в Испанию!

– Сейчас любая страна рядом, – сказал Семен. – Все. Я закончил.

– Подводим итоги, – сказал Агуреев. – Две недели мы отсиживаемся здесь. Потом три – на «Звезде». Далее – обычная жизнь.

– Именно так, – подтвердил Мильштейн.

– Значит, решено. В конце концов, мы все уже черт знает сколько не были в отпусках. Наши менеджеры выросли. А при нужде есть телефоны, мэйлы и факсы.

– За всех не говори, – сварливо возразила Валерия.

– Лерка, это что, бунт на корабле? – улыбнулся Агуреев.

– Вы все меня за человека не считаете, – вдруг по-бабьи взвизгнула та. – Дали долю из жалости и за мебель держите!

– Это тебя в ЦК научили? – посерьезнел Агуреев.

– Мне сколько лет, – уже откровенно ревела Лерка, размазывая по щекам тушь. – Могу сама решать? А если я не хочу на полтора месяца в тюрьму?

– А в гроб – лучше?

– Не будет никакого гроба! У вас похуже дела были, что я, не знаю, что ли? Вы меня никуда не прятали!

– Ладно, Лер! Не впадай в истерику. Не хочешь – оставайся дома. Семен просто делает свое дело.

– А может, Семену просто нравится вами командовать? – ужалила она напоследок. Мильштейн дернулся как от укола. «Как был психом, так и остался», – с горечью подумал Агуреев, а вслух сказал:

– Все. Хватит. В отсутствие Сашки в красном кресле буду сидеть я. – Он ловко выпростал свое большое тело и из черного кресла пересел в кресло Болховитинова. – Базар закрыт. Если допустим демократию, нас всех перебьют. Пусть Семен делает свою работу.

Мильштейн встал и уже собрался направиться к выходу, как Агуреев его снова остановил.

– Есть еще один вопрос. Он ставится в третий раз, и, я думаю, его надо решить.

– А я думаю – не надо, – быстро отреагировал Семен.

– Не дерзи старшему, – улыбнулся Агуреев. – Все помнят, что Сашка всегда хотел ввести Мойшу в акционеры. Все помнят, чем «Четверка» обязана Семену. У нас троих было по тридцати одному проценту, у Лерки – семь. Я предлагаю отдать господину Мильштейну десять процентов от доли Князя, а остальное поровну распределить оставшимся.

– Не возражаю, – сказал Равиль, только сейчас ощутивший степень нависшей над ними опасности. Разборки никогда не были его сильной стороной, и он был рад, что на это есть соответствующий человек. К тому же его доля все равно возрастала.

– Мойше – не жалко, – вдруг весело сказала Валерия, подмигнув Мильштейну. – Он не всегда такой злющий. – Она уже отошла от нервной ситуации и, не смущаясь компании, с помощью маленького перламутрового зеркальца ловко подкрашивала себе слегка потекшие глаза.

– Значит, решено, – подвел черту Агуреев.

– Нет, – жестко ответил Мильштейн. – Этого не будет. Хоть увольняйте.

– Но почему? – обиженно даже спросил Агуреев. – Это ведь Сашкина воля!

– Потому что я хочу, чтобы хоть один человек был вне подозрений.

– Ты что говоришь, Мойша! – побледнел Агуреев. – Ты нас, что ли, подозреваешь?

– Я всех подозреваю, – ответил тот. – По вашему уговору, доля погибшего распределяется между оставшимися. Почему же мне вас не подозревать?

– Совсем ты спятил, Мойша, – с сожалением сказал Агуреев. – Ладно, давай действуй. Покажи, на что способен. Закроем эту историю – вернемся к вопросу.

Мильштейн молча кивнул и вышел, даже не попрощавшись с собравшимися.

3. Один день до отхода теплохода «Океанская звезда»

Международный аэропорт Шереметьево, Москва

Ефим Аркадьевич Береславский был счастлив. Его детище, взращенное и выпестованное им с нуля – рекламное агентство «Беор», – осталось в полсотне километров отсюда и почти целый месяц будет вне пределов его досягаемости. Счастье-то какое!

«Вот же интересная штука – жизнь», – про себя ухмыльнулся Береславский. Скажи ему двенадцать лет назад, что его ждет бизнес, и даже не столь уж малый, – не поверил бы ни за что. А как завертелось – так захватило полностью, стопроцентно.

И ведь неплохо вышло. Пусть они с Сашкой Орловым, старым другом и главным бухгалтером «Беора», так и не стали миллионерами, но на машинах ездят достойных, хоть и подержанных. Отдыхают у моря, причем – какого захотят. И даже позволяют себе кое-какую благотворительность. А чего бы и не позволить: определенные способности и связи одного, сложенные с трудолюбием и коммерческой хваткой другого, сделали «Беор» достаточно известным на ниве рекламного бизнеса. Супербюджеты через него, правда, никогда не проходили, но и на мели особо сидеть не пришлось.

* * *

Береславский встрепенулся: очередь на регистрацию их рейса продвинулась. Он ногой подвинул свой багаж: кофр с фотоаппаратами и чемоданчик с личными вещами, заботливо уложенными Натальей, первой и последней женой не столь уже молодого рекламиста. Впереди него стояло человек пятнадцать, и если так дальше пойдет, через четверть часа Ефим пройдет в зону вылета. А там – Питер и еще неведомая, но уже любимая им «Океанская звезда».

* * *

Так о чем он думал до шевеления вещей? Иной раз так приятно додумывать старую мысль. Это как пальцы рук удобно сложить – например, во время просмотра кинофильма: потом, если отвлечешься и расцепишь руки, то все ищешь и ищешь первоначальное комфортное положение.

Ах да. Это произошло ровно неделю назад. Ефим отчетливо помнил то сосущее душу ощущение, с которым он вошел в родную контору. Если быть честным перед самим собой, то это было ощущение… безграничной обрыдлости происходящего.

Упаси Бог, он не разлюбил профессию и тем более своих сотрудников во главе с Орловым. Просто рано или поздно – но никогда не реже раза в год – наступало состояние, печально известное всем наркоманам. Только если последние мечтали об игле, то Ефима Береславского начинала обуревать жгучая охота к резкой перемене мест. Куда-то мчаться, с кем-то знакомиться, делать то, чего не делал раньше (и чего, в скобках отметим, делать, может быть, не следовало вовсе).

В общем-то это была серьезная проблема для солидного человека, коим Ефим Аркадьевич Береславский, несомненно, и являлся.

Сам он относился к своей особенности как к естественной потребности лабильной психики творческой личности. Мама же его с давних времен определяла ситуацию куда проще, утверждая, что у любимого сына – шило в известном месте. Причем мысль свою она выражала гораздо конкретнее и четче, нежели в вышепредложенном варианте.

Почувствовав и осознав это ужасное ощущение, Ефим Аркадьевич честно попытался изгнать его из сознания. Он посетил беоровскую типографию с мерно стрекочущими офсетными «Гейдельбергами», обсудил с Орловым основные показатели месячного бюджета и, наконец, поучаствовал с сотрудниками креативного отдела в обсуждении концепции рекламной кампании нового идеального средства от прыщей.

* * *

Так и есть: ему было скучно.

* * *

Все шло по налаженным рельсам, ребята старались, жизнь кипела. А ему, о чем-то подобном всегда мечтавшему, было скучно.

Снова подошел Орлов и, не заметив его тоски, поволок Береславского в отдел препресс, смотреть только что купленный барабанный сканер. Купленный, кстати, по настоятельному требованию самого же Береславского.

– Какой красавец, а? – восхищался Сашка у только что распакованного аппарата. – Восемь тысяч точек на дюйм! Каждую ресницу вытащит! Даже с узкого слайда!

Вокруг «красавца» восторженно столпились компьютерщики.

– И чтоб никаких колец Ньютона! – строго сказал им Орлов. Те согласно закивали головами.

– Скажи – супермашина? – хлопнул друга по плечу Сашка.

– Супер, – печально согласился Береславский.

* * *

И тут до Орлова дошло.

– Опять в дурь поперло? – участливо спросил он.

– Типа того, – признался директор «Беора».

Орлов задумался. Во-первых, это было, как всегда, не вовремя: он и сам был не прочь сходить в отпуск. Ведь для главбухов только август и годится: июль – сдача балансов. Во-вторых, дурь Береславского могла быть самого разного калибра. Иногда это ограничивалось интенсивным изучением японского языка – Ефима Аркадьевича хватило на неделю. Или занятиями по подводному плаванию. Точнее – занятием, потому что на второе Береславский, ощутивший реальную тяжесть кислородных баллонов, просто не пошел. А иногда – как в случае с автопробегом Москва – Йоханнесбург – человек исчез для общества на два месяца. И хорошо, что вообще вернулся, потому как на пути у отмороженных полудурков была одна пустыня, три десятка рек, очень много бездорожья и две гражданских войны. Не говоря уже о мухах цеце, малярийных комарах и львах-людоедах. Хотя, с другой стороны, после того автопробега скука не мучила Береславского намного дольше обычного.

– Дурь большая или маленькая? – продолжал ставить диагноз Орлов.

– Почему – дурь? – наконец возмутился директор. – Просто творческим личностям необходим выход психической энергии.

Сашка задумался. Если честно, то господин директор неплохо потрудился в отчетном периоде. По крайней мере две его новые идеи стали в этом году реально действующими, а главное – чертовски прибыльными. В отпуске Ефим еще не был, так что – тоже совпадает. То, что сам Орлов не гулял положенное уже три года, главбух в расчет брать не стал: самому себя жалеть – глупо, а этот самовлюбленный индивид его жертву все равно не оценит.

– Черт с тобой, – сказал он другу. – Проваливай. Только, если можно, не на два месяца. И безо львов, пожалуйста.

– Старик, ты просто мать Тереза! – расчувствовался Береславский.

– А куда хоть намылился? – поинтересовался главбух.

– Еще не знаю! – честно ответил Ефим, устремляясь в кабинет собирать вещи, пока Сашка не передумал.

* * *

В кабинете его и настиг судьбоносный звонок.

Звонил Агуреев, один из хозяев финансово-промышленной группы «Четверка», с которым у Ефима сложились очень хорошие личные отношения.

– Аркадьич, ты чем собираешься заниматься в августе? – спросил тот.

– Буду в отпуске, – стараясь быть вежливым с хорошим клиентом и приятным человеком, ответил Береславский. Браться за новую работу не хотелось.

– А в круиз не желаешь? – взял быка за рога Агуреев. – На «Океанской звезде». Помнишь буклет? Вы нам его и стряпали.

– Помню, – без энтузиазма отозвался Ефим. Про «Похищение Европы» они и в самом деле сочинили бодро. Но цены там – ой-ой-ой. Вытаскивать же сейчас деньги из прижимистого главбуха, только что принесшего в жертву себя самого…

– Кроме обычных туристов, у нас там школа намечается. Для сотрудников наших региональных отделений. Мы везем человек пятнадцать – двадцать. Ты не мог бы попреподавать?

– Сколько часов и какая специализация? – живо поинтересовался Береславский, явственно учуявший халяву.

– Под рекламу пойдет часов двадцать. Ты получаешь путевку и штуку баксов карманных. Да, и фотоаппараты возьми, пожалуйста. Дашка тут наняла одного козла, но что-то он мне не внушает… Ты Дашку-то помнишь?

Ефим Дашку определенно не помнил, но обогнуть Европу за чужой счет, да еще в момент душевной ломки – что может быть чудесней подобного предложения?

– Сколько я могу думать? – решил сохранить хорошую мину Береславский.

– Кончай дурью маяться! – заржал Агуреев. – Думаешь, я не могу себе представить твою хитрую рожу?

– Сам такой, – засмеялся Береславский. Потому что уже представил себе большую и хитрую рожу разбогатевшего рязанца. – А ты-то поедешь? Все-таки ваш первый круиз.

– Н-не знаю, – как-то странно замялся Агуреев. Впрочем, Ефим не придал заминке никакого значения. – Значит, договорились, – подвел черту вечно занятый Агуреев. – Деньги тебе отдадут на борту, авиабилет до Питера завезут в офис. Каюта, кстати, двухместная.

– Одноместная, – вслух повторил Береславский, потому что в кабинет вошла Марина Ивановна, его секретарь, а также подруга самого Ефима и его жены Натальи. – Жалко, что двухместная не получается. А то б Наташку взял.

– Почему не получается? – не понял работодатель. – Вполне можешь Наталью свою взять.

– Ну ничего, – бодро продолжил Ефим. – Не получается – значит, не получается. В этот раз съезжу один. Все равно Наталья собиралась в августе ремонтом заняться.

– Я ж говорю – хитрый! – с некоторой завистью заметил въехавший наконец в ситуацию Агуреев. – Маринка, что ли, вошла? – Он общался с директором «Беора» давно и основных действующих лиц знал неплохо.

– Ты верно оценил рост котировок на бирже, – чувствуя себя немножко Штирлицем, ответил Береславский.

– Ладно, до встречи! – Веселый олигарх снова заржал и повесил трубку.

* * *

– Ну и чего ты опять удумал? – в лоб спросила Марина Ивановна. Когда-то она была старостой его группы, попортив немало крови ленивому, но изобретательному Береславскому, и он по привычке ее побаивался.

– Вот работать еду, – сообщил Ефим. – Из «Четверки» звонили, сам Агуреев. Попросил школы провести для их сотрудников. Хорошие деньги заплатит.

– Ну почему разгильдяям всегда везет, а трудягам – нет? – развела руками Марина Ивановна. – Ты смотри, из нашей группы только трое выбились. И как на подбор: прогульщик, троечник и второгодник!

– Это потому, Марина Ивановна, – неделикатно объяснил Береславский, – что трудолюбивые трудятся сами, а ленивые организуют других.

Уже уходя, Марина Ивановна вдруг вспомнила:

– Ты, кстати, в курсе того, что произошло в «Четверке»?

– Нет, а что случилось? – забеспокоился Ефим.

– Убили их президента Болховитинова. Помнишь, элегантный такой?

– Надо же, – расстроился Береславский. Теперь понятна заминка Агуреева: в такой момент фирму не бросишь. Но уже через минуту повеселел: Болховитинова он почти не знал – рекламой в «Четверке» занимался Агуреев, – а перспектива скорого и долгого плавания переполняла его впечатлительную натуру.

* * *

Наталья сначала расстроилась.

– Может, вторую путевку купить? – предложила она.

– Конечно, можно, – энергично согласился Ефим. – Всего три тысячи.

– А как же ремонт? – задумалась жена.

– Ничего страшного, отложим ремонт, – великодушно одобрил супруг.

– И дальше жить в этом свинарнике?

– Ну, ты сама не знаешь, чего хочешь! – возмутился Береславский. – В конце концов, я на работу еду, а не в игрушки играть.

– Ладно, – решилась наконец Наталья. – Осенью съездим на недельку куда-нибудь вдвоем.

– Как скажешь. – Сегодня Ефим во всем соглашался с супругой.

Наталья поехала выбирать обои для предстоящего ремонта, а Береславский, задетый укорами проснувшейся совести, задумался над корнями своей беспринципности. В конце концов он пришел к выводу, что причина кроется в гормонах, избыточно выделяемых его распираемым творческой энергией телом. А значит – виновато вышеозначенное тело, а не лично Ефим.

Такой вывод полностью удовлетворил рекламиста, и он, уже без следов душевных мук, начал собираться в дорогу.

* * *

…Береславский встрепенулся, убедившись, что перед ним снова возникло свободное пространство и стоящие в очереди за ним смотрят на него с укоризной. Он подтолкнул ногой свой багаж – до стойки регистрации оставалось всего три человека, – как вдруг его настойчиво потянули за рукав.

– Ради Бога, извините, пожалуйста! – сказал приятного вида молодой человек лет 27–30. – Вы не могли бы меня выручить?

– Пока не знаю, – честно ответил Ефим.

– Вы ведь на «Океанскую звезду»? – то ли спросил, то ли заявил парень.

– Да, – ответил Береславский и снова испытал ласкающее душу предвкушение счастья.

– Очень хорошо, – обрадовался парень. – Может, передадите пакет старшему механику? – Он протянул Ефиму большой и довольно толстый конверт, перетянутый скотчем. – Это для моего дяди. Только, ради Бога, не потеряйте: здесь его аттестат и какие-то судоводительские бумаги. Он мне звонил утром. Умолял прислать, а то в рейс могут не пустить.

– Так, может, найти кого-нибудь из устроителей? Они точно передадут!

– Ой, вы знаете, я смертельно спешу. Если вас не затруднит, возьмите с собой. Он же не тяжелый.

– Хорошо, – согласился Береславский и взял конверт. Почему бы не сделать приятное человеку, который повезет его в столь чудесное путешествие?

* * *

Когда очередь дошла до него, Ефим сдал в багаж чемодан, оставив себе сумку с фотооптикой да пластиковый пакет с газетами для чтения и конвертом для стармеха «Океанской звезды». Сейчас, вспоминая парня, он никак не мог избавиться от ощущения, что где-то его уже видел.

«Кинозвезда какая-нибудь, наверное», – наконец решил он. Береславский не смог бы назвать и пяти фамилий любимых артистов, потому что у него не было любимых артистов. Но телевизор-то тем не менее смотрел!

– Аркадьич, привет! – хлопнула его по плечу увесистая длань. Это был Агуреев собственной персоной. В шортах, сконструированных лично с помощью ножниц из старых выношенных джинсов. И в шлепанцах на босу ногу. Рубашка с короткими рукавами, застегнутая на одну пуговицу, не могла сдержать могучего брюха, в котором, справедливости ради нужно отметить, не менее половины было мышц.

– Привет! – искренне обрадовался Береславский. Ему нравился этот человек. И было приятно, что в путешествие они поплывут вместе.

– Один в двухместной каюте? – заулыбался Агуреев, отчего его толстые щеки до минимума сузили и без того маленькие глазки.

– Ты, я смотрю, тоже без жены, – парировал Ефим.

– Позже подлетит, – отмахнулся простецкий олигарх. – Она у меня деловая! Что-то там замутить собирается вместе с нашим топ-менеджером.

– Конкуренции не боишься? – поинтересовался Береславский.

– Не-а, – отмахнулся тот. – Это ж внутри фирмы.

* * *

И тут Ефим вспомнил, где он видел парня с конвертом.

* * *

– Слушай, может, это и глупо, – сказал он Агурееву, – но лучше удостовериться. Меня тут конверт просили передать в Питер, вашему старшему механику.

– Что за конверт? – насторожился Николай.

– Документы его. Так по крайней мере объяснил парень. – Береславский вынул запечатанный скотчем конверт.

Агуреев повертел его в руках и даже приложил к уху.

– Вроде не тикает, – ухмыльнулся он. – А что тебя смутило?

– Он все время давил, что страшно торопится. А я видел его полутора часами раньше в баре, по дороге в аэропорт. Меня мой главбух провожал, Сашка, ну, мы и зашли. Все равно он с водителем. Так вот: там этот парень никуда не спешил.

– Может, как раз пакет ждал? – предположил Агуреев. – Давай ты все это специалисту расскажешь.

Он что-то сказал высоченному парню, все время отиравшемуся неподалеку, и тот бросил пару слов в небольшую рацию. А еще через минуту подошел невысокий – маленький даже – чернявый человечек, уже давно не юных лет. Подошедший не вызвал у Береславского теплых чувств, хотя рекламист видел его не впервые.

Мильштейн – а это был, конечно, он – собственноручно забрал у Агуреева письмо и, не вскрывая, сунул в сумку, которую поднес еще один гориллоподобного вида человек. Ефим успел заметить, что сумочка была странная: внешне – хозяйственная, внутри – с металлическими пористыми стенками.

«Господи, неужели там взрывчатка?» – изумился рекламист.

– Я думаю, это обычные бумаги, – как будто читая его мысли, сказал Семен Евсеевич. – Но береженого Бог бережет. Опишите, пожалуйста, того человека.

– Легко, – сказал Береславский и скороговоркой продолжил: – Лет – до тридцати, шатен, волосы ежиком. Рост – метр восемьдесят примерно. Нормального телосложения, нос узкий, с горбинкой. Уши средние, оттопыренные. На левой щеке – шрам, больше сантиметра, глубокий. Уроженец Северного Кавказа. А может, жил там долго. «Жи» и «ши» выговаривает как пишет.

– Ты прямо как мент, – поразился Агуреев.

– Знаешь, сколько я репортажей написал из розыска? – хвастливо заметил Ефим. – Причем все – с натуры.

– Не отвлекайтесь, – сухо заметил Мильштейн. – Еще приметы? Может, очки носит?

– Очки не носит, – с раздражением ответил Береславский. Он не любил, когда его перебивали. – А вот машина у него приметная: старый темно-синий «сто двадцать четвертый» «мерин» с разбитой левой фарой. Я еще в кафе обратил внимание.

Мильштейн, отойдя, что-то бросил горилле, который уже сплавил сумку еще одному человеку. «Сколько ж здесь бойцов невидимого фронта?» – поразился Ефим. Потом, вспомнив, что случилось с президентом «Четверки», счел подобную предосторожность нелишней. И впервые за последнюю неделю у него возникли сомнения в полной приятности предстоящего круиза.

* * *

Мильштейн вернулся, закурил сигаретку. Он, казалось, никуда не торопился.

– А там и в самом деле взрывчатка? – спросил Береславский.

– Не думаю, – ответил Семен. – Там либо действительно документы, либо наркота какая-нибудь. Не станут из-за одного человека взрывать самолет. Слишком нецелесообразно.

Потом они попрощались, Береславский с Агуреевым пошли в накопитель, а Мильштейн – к выходу в город.

* * *

Полет прошел абсолютно нормально, но Ефим вышел из самолета – точнее, выполз, и то с помощью Агуреева – как после катастрофы. Причина – злополучный конверт. Береславский не вполне поверил Мильштейну и боялся, что злоумышленники могли продублировать свою посылку. А когда летишь в самолете и ждешь взрыва, лучший способ отвлечься – это много-много выпивки. У Агуреева, уже начавшего отдыхать, ее было так много, что даже отход теплохода Ефиму Аркадьевичу пришлось провести в каюте. В двухместной – одному.

* * *

А Семен Евсеевич Мильштейн вернулся домой не скоро. Он не гонялся лично за неведомым шатеном 28 лет со шрамом на щеке. Не было нужды, коли помощников достаточно: и в форме, и в цивильном.

Шатена доставили на заброшенную дачу в орехово-зуевском районе поздним вечером, почти ночью. Сначала он сильно гонорился, ошибочно считая, что на пикете ДПС его повязали менты. Потом, по вежливому обращению поняв, что это не так, приуныл. Но не слишком: пакет, мол, попросили передать за пятьсот рублей вознаграждения. Что в этом преступного? Для него, небогатого человека, и пятьсот рублей деньги.

А потом его уже грубо кинули в подвал, и туда спустился маленький сутулый человечек с очень грустными глазами. В его правой руке зачем-то была большая пила-ножовка.

– Мне больше нечего сказать, – попытался держаться своей линии задержанный.

– Сейчас посмотрим, молодой человек, – улыбнулся Мильштейн. – У меня даже «духи» афганские на русском начинали разговаривать.

В подвале были только они двое, и хоть со связанными руками, но мускулистый задержанный мог бы попытаться сопротивляться. Однако не попытался. Дал привязать себя к мощному столбу, только смотрел затравленными глазами. Пружина была сломана.

Семен Евсеевич не удивился: он знал цену своей улыбке и давно перестал считать могилы на собственноручно обустроенном кладбище.

* * *

Слив был полный, но информации оказалось не много. В пакете – пластит. Исполнители – интернациональная банда, костяк которой действительно с Северного Кавказа. Никакой политики. Их просто наняли. За деньги. Какие? Действительно не знает. Но очень большие, раз ставкой стал пассажирский самолет.

* * *

Через два часа Семен, задумавшись, сидел на заднем сиденье темно-синего «вольво». А бренные останки того, что еще совсем недавно было Асхатом Костоевым, Муса с Алехой торопливо закапывали в теплом августовском лесу.

Был террорист, и нет террориста.

4. Первый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Тридцать шесть морских миль от Санкт-Петербургского порта

Из дневника Даши Лесной

«Наконец-то я снова начала вести дневник. Моя любимая зеленая тетрадочка вновь станет заполняться кусочками моей же, к сожалению, достаточно тусклой, личной жизни. Собственно, потому я его на два года и забросила, что надоело писать о ничего не стоящих мелочах. А стоящего в моей реально проистекающей действительности все никак не происходит.

Раньше – расстраивалась, бесилась. Плакала даже. Теперь умнее стала. Или мудрее? Годы-то идут. Страстной любви уже не жду. Просто хочу родить ребенка. Мне так хочется хоть кого-нибудь безоглядно любить! Я не потенциального папашу имею в виду. Сделает свое дело – и пусть отваливает. А ребеночек будет только мой.

Думаю, я с этим и так подзадержалась. Я не ребеночка имею в виду, а свое физиологическое состояние: по нынешним временам в 22 годка оставаться девушкой – пожалуй, не только не модно, но уже и стыдно.

Но что есть – то есть. Не давать же объявление в газету: «Желаю расстаться с девственностью за вознаграждение»…

Ах да! В начале беседы следует представиться, даже если беседуешь сама с собой.

Итак, я – Даша Лесная. Это предмет постоянных шуток для тех, кто хочет казаться остроумным. Иногда – беззлобных. Иногда – обидных. Вон тот же Никифоров любил выстраивать ряд: степная лошадь, морская корова, Лесная Даша. С учетом того, что я с детства немаленькая, обидно было до слез. Но я всегда смеялась, постоянно того же придурка Никифорова выручая из разных проблем. Наверное, я не злая. Папино воздействие.

А если вернуться к фамилии, то вообще-то я абсолютно городская, в лесу не была со времен пионерского лагеря. Да и папа мой тоже лес видел не часто. Но он был Лесным, и я стала такой же.

По мне, пусть был бы с любой фамилией, хоть самой неприличной. Лишь бы – был.

Но – нет моего папочки. Уже пять лет нет. И я его больше никогда не увижу, разве что на фото с памятника. Но я не люблю то фото: на нем мой папочка серьезный и важный. Наверное, таким он был на работе, когда отстаивал в судах и арбитражах интересы нашей «Четверки». Дома он был совсем другим: ласковым и улыбчивым. Он изо всех сил старался, чтобы я не замечала отсутствия матери. Даже не женился на Виолетте из-за моей дурацкой ревности.

Теперь в поминальные дни я иногда встречаюсь с Виолеттой на кладбище, около папочкиной могилы. Поплачем, потом поговорим. Я каюсь в том, что не дала им пожениться, она утешает, говорит, что не дано ребенку понять взрослых. А если дано, то это уже и не ребенок вовсе. А будущий Иисус Христос.

Я же была обычной девчонкой. Ну, может, слегка толстоватой и немного близорукой. Какой из меня Иисус Христос? И я ни с кем не хотела делить своего папулю, потому что, кроме него, у меня никого не было.

У всех наших ребят были мамы и папы. На худой конец – только мамы. Но дедушки с бабушками или братья с сестрами, пусть даже какие-нибудь захудалые, троюродные, – точно были у всех. Кроме меня.

А мне особо-то было и не надо. Ну, ушла от нас мама. Уехала в сытую, самодовольную Америку. С новым мужем-красавцем. Наплевать – у меня есть мой папа.

Был…

Потом, еще при папе, Агуреев сказал, что красавец мою мать там бросил. Я сказала папе – так, мол, ей и надо. А папа вдруг разозлился. И сказал чуть не по Библии: «Никому не желай того, чего не желаешь себе».

Я тогда его не поняла, толстовство какое-то: дали по левой щеке – подставь правую. А сейчас думаю – может, он прав? Разве мне лучше от того, что кому-то – плохо?

Хорошо мне было с папой. Так хорошо, что ни с кем не хотелось делиться, даже с Виолеттой, которая мне сначала нравилась. Она тоже работала в «Четверке», а я в конторе, можно сказать, выросла. В общем, мы даже с ней дружили, пока она не положила глаз на моего папу.

Черт подери! Я даже сейчас не хочу его никому отдавать! Ничего она на него не клала. Просто они полюбили друг друга, а из-за моей дурацкой ревности им пришлось встречаться украдкой. И из-за нее же у меня теперь нет ни братика, ни сестренки, которые сделали бы меня не такой одинокой…

Ну вот, чуть не полстраницы мокрые. Хотя, с другой стороны, для чего же тогда дневник? Кто-то выплачется маме, кто-то – другу или подруге. Я вот плакалась всегда папуле. А теперь у меня есть мой дневничок.

Ну ладно. Начинаю по делу. Корабль мне нравится. А вот из пассажиров – пока никто. Даже Никифоров, которого я сама же сюда и притащила, из-за чего теперь меня мучает совесть: вряд ли Игорек напишет о круизе что-нибудь стоящее. Ведь, если честно, была у меня тайная мысль использовать его в качестве одноразового папы. Парень он видный, симпатичный, на один раз сойдет. А что начинка с дерьмецом – не беда. Сына Ванечку Дарья Андреевна Лесная воспитает самостоятельно, безо всяких дурных влияний.

Насчет сына я не просто так: двести кровных баксов отдала за гороскоп, если, конечно, все это не шарлатанство. Кстати, пока я думаю о сыночке, потенциальный папаша кадрит на задней палубе – или как там она называется? – расфуфыренную красотку, явно легкую на передок. Эта уж точно до 22 лет не тянула. Только бедный Игорек не понимает, что здесь ему ничего не обломится: девушка приехала серьезно работать и с халявщиком дел иметь не станет. А раскусит она Игорька быстро, несмотря на все его элегантные прикиды.

И вот тогда Кефиром – так его звали в группе – займусь я, грозная и решительная. Единственное, что пока не придумала: как сделать так, чтобы эта придурь хотя бы сутки до столь важного для меня момента не пила водку? Я уже продумывала самые разные варианты. Вплоть до того, которому сама ужаснулась. А именно – попросить дядю Семена Мильштейна запереть Кефира в какую-нибудь корабельную комнату. Дня этак на три. А потом приду я и дам ему свободу. С собой в придачу.

Нет, этот вариант слишком опасен. Дядя Семен может решить, что Кефир меня чем-то обидел, и тогда Никифоров точно не станет папой моего Ванечки. Потому что в лучшем случае дядя Семен повесит Кефира за жизненно необходимый в процессе деторождения предмет.

Дядю Семена многие побаиваются. И похоже, только я, по старой памяти, так его называю. А мне его жалко. Он был когда-то очень добрым, я думаю. А потом какие-то идиоты объяснили ему, что быть добрым несвоевременно. И он стал притворяться злым. А потом привык и действительно стал злым. Но ему от этого плохо, потому что он изначально добрый…

* * *

Перечитала написанное и сама удивилась: надо же быть такой дурой! Вот ведь что про дядю Семена сочинила! Этакую страшноватую сказку. Не знаю почему, но вокруг меня все превращается в сказки. Причем не злые и не добрые. А какие-то вялотекущие. Все давно живут, а я еще в книжке. Девочка со страницы тридцать четыре.

Ну, ничего. Даст Бог, проверну операцию с Кефиром, и, если Ванечка родится, это точно будет уже настоящая жизнь.

* * *

Теперь об окружающем. Интересных молодых людей, кроме уже упомянутого неинтересного Кефира, на борту нет. Половина – знакомых, Агуреев устроил школу маркетинга для наших сотрудников. Это, кстати, хорошо, тоже буду слушать. Еще – пожилой кардиохирург, импозантный, седой, с длинными пальцами. Наверное, ужасно страшно ковыряться в чужом сердце. Хотя, с другой стороны, в своем – страшнее.

Еще заведующий каким-то столичным культурным центром, важный, толстый и лысый. Еще два педика, которые начали обниматься и хватать друг друга за все места чуть ли не на трапе. Мне-то без разницы, по мне хоть педик, хоть лесбиян. Я только с точки зрения Ванечки смотрю: эти – не отцы.

Еще три препода для нашей школы: одна – профессорша, с лицом обиженного мопса, только в очках. Второй – известный экономист, часто мелькает на экранах. Причем, когда смотрит в камеру, делает лицо более умным, чем до этого. Агуреев сказал, что чувак больше пыжится, а на самом деле даже пивной палаткой не заведовал. Я спросила, зачем же позвали? Мне объяснили, что дядька нужен для пробивания какого-то серьезного проекта.

Еще одного препода я знаю давно. Это директор «Беора» – рекламного агентства, обслуживающего «Четверку», – Ефим Береславский. Прикольный мужик, весело и с кайфом переживающий критические годы. Я имею в виду: до этого – молодой, после этого – старый. Я обрадовалась, его увидев.

Мы потрепались, он много интересного рассказал из жизни рекламы и не только. При этом лишь пару раз допустил нескромный взгляд на мои достойные формы.

– Я ничего, правда? – Мне вдруг почему-то захотелось самоутвердиться. Кроме того, мне очень важно, что думают о таких девушках люди его возраста.

– Правда, – быстро согласился он.

– А чего ж вы ухаживать не пытаетесь? Я девушка свободная. Сейчас жизнь быстрая, поговорил – и под юбку…

– Ну, во-первых, я пытаюсь, – успешно парировал он. – А во-вторых, принципиально невозможно залезть под юбку девушке в джинсах.

Тут он прав абсолютно. Короче, отбился мужик, оставив меня в моем положении.

В некотором смущении я побродила по палубе. Встретила еще несколько парочек нестарых и много пар пожилых. Эти мне симпатичны. Особенно двое: седой старичок и бабушка с больной ногой. Он таскает за ней складной стульчик. А она, когда садится, считает ему пульс: сердечник, наверное.

Я видела, какую рожу скорчил Кефир, когда с ними столкнулся. Я давно заметила, что он то ли не любит, то ли побаивается больных и стариков. Старостью, что ли, боится заразиться? А я им завидую. Всю жизнь были вместе и сейчас за руки держатся. Их ведь никто не заставляет. Просто им приятно быть вместе.

* * *

Я бы все отдала, чтобы вот так всю жизнь провести вместе с…

* * *

Нет, даже в дневнике не назову его имя. Это – запретная зона. Я никогда с ним не буду. Он и за женщину-то меня не считает. Дашка – то, Дашка – се.

Сколько его помню, столько и люблю.

Его привел к нам в дом папа. Мне, наверное, лет двенадцать было, если не меньше. Первое впечатление – в комнате стало тесно. Громкий хохот, веселые глаза и толстое пузо, которое почему-то всегда хотелось погладить. У меня такой же божок был пузатый, из красного дерева. Папа принес. И объяснил, что если желание загадать и пузо веселому божку погладить, то непременно сбудется.

А я всегда папе верю.

Вот и этого божка всей моей будущей жизни тоже папа привел.

Они пили водку и пели песни, что в общем-то для папы нехарактерно. Но веселье толстого гостя было такое ненатужное и искреннее, что и он заразился. Короче, я влюбилась сразу. И гость мне казался уже не толстым, а просто богатырского телосложения.

Уходя, задал дитю дурацкий вопрос:

– Ребенок, ты чего так на меня смотришь? Влюбилась, что ли?

– Да, – ответила я. Папа посуровел: он в отличие от гостя прекрасно знал, что я почти никогда не вру.

– Отлично, – обрадовался гость. – Сколько тебе годочков?

– Тринадцать, – соврала я, прибавив годик.

Он нахмурил лоб, что-то обдумывая. Наконец просиял:

– Значит, через пять лет поженимся!

После чего поднял меня, как котенка, на пару метров вверх и поцеловал прямо в нос. Вовсе не сексуальным поцелуем, я уже и тогда в этом разбиралась.

* * *

Потом папа стал работать в «Четверке», и мы часто виделись с предметом моей любви. Он осыпал меня конфетами и воздушными поцелуями, а я млела, считая дни из отмеренных мне для полового созревания пяти лет.

Потом убили папу, и Агуреев надолго перестал смеяться при встречах со мной. Я месяца два жила на другой квартире, у мамы дяди Семена. Он, как маленькой, читал мне сказки, когда я не могла уснуть. А однажды пришел и сказал, что папа теперь может спать спокойно, а я могу, если захочу, с завтрашнего дня перебираться домой.

Я сразу поняла, что он имел в виду. И сначала обрадовалась. Я так ненавидела тех, кто отнял у меня папу! А потом вспомнила: «Никому не желай того, чего не желаешь себе».

* * *

Нужды я, конечно, не испытывала. Материально стало даже лучше, хотя и папа здорово зарабатывал. Меня кормили, одевали. Потом уже узнала, что больших трудов стоило отбить меня у органов социальной опеки. Даже документы фальшивые какие-то делались.

Я ездила отдыхать за рубеж и каталась на безумно дорогом велосипеде. Со мной сидела настоящая гувернантка с блестящим французским, а училась я сначала в престижном лицее. Потом – в не менее престижном университете.

«Четверка» своих в беде не бросала.

Предмет моей любви заходил часто, и вид у него был как будто виноватый. Может, потому, что это он пригласил моего папу на работу, оказавшуюся смертельной.

* * *

В любви я ему не объяснялась. Представляла реакцию. Убил отца, совратил дочь. Но, когда обещанные пять лет прошли, а клятва сдержана не была, плакала как ребенок. Потому что только ребенок может верить подобным обещаниям. Даже поговорка подходящая есть: обещать – не значит жениться.

* * *

…Вот для этого и нужен дневник. Кому еще о таком расскажешь? Что любишь мужика, старше себя на два десятка лет. Любишь так, что жить без него не хочешь. Не то что общаться с нашими молокососами с факультета или качками с клубной дискотеки.

Может, я извращенка?

Последний удар мне нанесла его женитьба на Еве. Надо же, женился на Еве! Тоже мне, Адам с брюхом! Неужели он не видит, что она смотрит на него, как дикая собака динго на австралийского кролика?

Хотя это я уже от бабской злости. Ева красива, почти молода – ей не больше тридцати двух. И она – княжна. Настоящая! Это ж просто обалдеть. А я вот – Лесная Даша. Хорошо хоть не морская корова.

Прям стреляйся, и все тут. Но этого она не дождется. Это я буду ждать, пока она на чем-нибудь не проколется. Может, дать Кефиру денег, чтобы он ее прилюдно соблазнил? А может, она упадет за борт и ее сожрут акулы? Или загорит до сплошного обугливания на тропическом солнце?

Какая чушь! Тем более что мы не идем в тропики.

* * *

Ладно. Пусть живет. А я все равно буду ждать. Мне действительно не нужен никто другой. Просто с Ванечкой мне было бы легче.

А потому – кончаю писания и иду смотреть, как там поживает наш подкисший Кефир…»

5. Третий день плавания теплохода «Океанская звезда»

Фиорды, восемь морских миль от Стокгольма Швеция

Утро

Ефим Береславский проснулся рано. Поворочался было, прилаживаясь снова нырнуть в объятия Морфея, но понял, что уже выспался. Кряхтя, встал с узкой каютной койки и прошел в крохотную душевую кабину, она же – умывальная комната.

Бритый и освежившийся, снова вышел в каюту и… ахнул: в круглом иллюминаторе, на расстоянии буквально вытянутой руки, мимо ошарашенного Береславского медленно проплывала росшая прямо из темно-серой скалы хилая, но с зелеными листочками березка. До нее можно было камнем добросить! Случись это вчера или позавчера вечером, все было бы понятным: меньше надо пить! Но сейчас-то Ефим был свеж как огурец!

Он рванул наверх и был вознагражден. Зрелище действительно оказалось не для слабонервных: лайнер вошел в фиорды. И теперь четырехэтажная (это только то, что над водой) белая громада теплохода буквально пробиралась по естественному каналу-ущелью. Скалистые серые стены, скупо освещенные бледным солнцем, отвесно уходили вверх, и в каждой выбоинке, на каждом выступе жизнестойкая северная растительность цеплялась корнями за холодные камни.

Береславский был восхищен увиденным, однако все же ему стало не по себе. Он, конечно, понимал, что огромный корабль ведет опытный лоцман. Но уж слишком близко были скалы.

Наконец фиорд расширился, полоска воды между бортом и скалами увеличилась. По расписанию скоро должен был быть Стокгольм.

Хотя не совсем так. По расписанию еще вчера они должны были ошвартоваться в Хельсинки. Однако туристам объявили, что Хельсинки и Осло не будет, а будет не запланированный вначале Стокгольм.

Возмущенных не оказалось, так как в путевках значилось возможное изменение маршрута – кроме первого и последнего пункта – в связи с необходимостью технического обслуживания и бункерования судна. Поскольку этот малопонятный анонс был дополнен весьма значительной денежной компенсацией, то от круиза отказались только четыре человека, а их места были немедленно проданы.

* * *

Ефим пошел в обход своего замечательного корабля. Гулять можно было по трем палубам, соединявшимися между собой внутренними и внешними трапами. Внешние – крашеные железные, как и положено морскому трапу. Внутренние – настоящие дворцовые лестницы: с прикрытыми коврами невысокими ступеньками, с позолоченными шпильками, эти ковры удерживающими, и с огромными картинами на морские темы, над этими якобы трапами висящими.

Больше всего Ефиму нравилась средняя палуба. Вдоль борта тянулась ковровая дорожка длиной почти в двести шагов: он уже все сосчитал. Сзади, на округлой корме, был устроен пока еще закрытый сеткой довольно большой бассейн. А кормовой поручень, перед тем как окончательно повернуть к бортам, делал два маленьких загиба, образовывая что-то вроде двух гнезд, одно из которых частенько было занято Ефимом.

Это действительно был кайф: облокотившись немалым животом на поручень, смотреть на уходящую чуть не до горизонта – белую по темно-зеленому – кильватерную пенную дорожку, созданную двумя мощными бронзовыми винтами «Океанской звезды»; вдыхать полной грудью вкусный морской воздух, напоенный микроскопическими водяными брызгами, и думать о… Да ни о чем не думать! Просто получать полуживотное наслаждение, ощущая себя частичкой этого водно-воздушного космоса.

Да, еще из облюбованного Береславским гнезда очень прикольно кормить чаек. Они сначала долго летят за кораблем, время от времени испуская истошные вопли. Потом, раскинув, как руки в трагическом заломе, неподвижные большие крылья, выравнивают свою скорость со скоростью корабля. И наконец, практически зависнув и устремив на тебя взор маленьких пронзительных глазок – уж не обманешь ли бедную птицу? – склевывают заранее раскрошенную булку чуть ли не прямо с ладони.

Ефиму очень нравилась эта атмосфера внезапно возникающего доверия между человеком и птицей. Он прямо-таки душой теплел, когда довольно большое и на вид небезобидное существо на лету – но как-то очень деликатно и осторожно – подхватывало слегка подброшенный съедобный подарок.

К сожалению, не все умеют ценить подобное доверие. Его коллега, приглашенный в круиз молодой журналист, дождался, пока чайка сравняется с ладонью, после чего, гнусно улыбаясь, сжал кулак с крошками. Жадность и глупость были немедленно наказаны: немаленький клюв попытался достать хлеб непосредственно сквозь пальцы.

Никифоров – а это был он – дико орал и грозился перестрелять, как он их назвал, «мерзких летучих сволочей». Чайки в ответ тоже что-то орали, а Ефим в открытую смеялся. И хотя зло было наказано незамедлительно, что-то в теплой атмосфере общения, видимо, разладилось. По крайней мере именно этим обстоятельством Ефим объяснил тот факт, что через каких-нибудь пять минут – как раз в тот момент, когда Мария принесла ему еще две булки, – жидкая и горячая струя в одно мгновение залила Береславскому пол-лысины.

– Что это было? – спросил ошеломленный Береславский.

– Надо полагать, вас обосрали, – не долго думая пояснила невесть откуда взявшаяся Лесная Даша.

Мария недобро посмотрела на девушку.

– Вот вас бы в официантки не взяли, – сказала она.

– Почему это? – удивилась та.

– За несоблюдение языковых норм! – отрезала Мария, уводя покорного и страдающего Ефима в каюту, отмываться.

Мария действительно была официанткой из туристической столовой и обслуживала как раз тот стол, за которым сидели и Ефим, и Даша. Это была миловидная, совсем еще не потерявшая женского обаяния дама лет тридцати пяти. Она сразу понравилась Береславскому, и он пару раз ехидно остановил Никифорова, тоже сидевшего за тем же столом и пытавшегося корчить из себя барина.

За это Мария улыбалась ему чаще, чем другим, а узнав про его орнитологическое пристрастие, даже выносила Ефиму булки для подкармливания небесных тварей.

– Сейчас мы вас отмоем, – ласково сказала Мария Ефиму и взяла его за руку, потому что липкая, вонючая и, как выяснилось, довольно едкая жидкость начала сползать Береславскому на глаза.

Он мечтал как можно скорее добраться до каюты, но, по закону подлости, встретился и с друганом Агуреевым, не пожелавшим сдерживать хохота, и с возвращавшимся из медпункта с перевязанной рукой коллегой-журналистом.

– Вот гады какие, а? – давясь от смеха, с трудом вымолвил Агуреев. – Ты в следующий раз мишень-то – прикрывай!

А Никифоров просто ржал и даже пытался комментировать, пока Береславский, постаравшись максимально расслабиться, все же не объяснил ему, что дерьмо на голове существенно лучше дерьма в голове. Эта сентенция получила безусловное одобрение присутствующих, а морально и физически поверженный Никифоров поспешил скрыться в сторону своей подводной каюты.

Но нет худа без добра: добравшись до крохотного душа, Ефим надеялся получить от доброй Марии не только душевное тепло. Смыв с ее помощью с покрасневшей лысины едкий продукт чайкиной жизнедеятельности, Береславский с удовольствием обнаружил себя в обществе очень привлекательной и душевной женщины, к тому же снявшей – дабы не забрызгаться – кофточку со своей еще вполне упругой груди. Все оставалось в рамках приличий – закончив смену в столовой, добрая Мария переоделась в купальник.

– Что ж мы все так официально? – сделал первый шаг очистившийся и повеселевший Ефим. – Может быть, перейдем на ты?

– Вообще-то нам не положено, – засмущалась женщина.

– Но ты же не на службе, – перевел теорию в практику Береславский. – «Маша» лучше звучит, чем «Мария». Уж слишком торжественно.

– Хорошо, – сказала теперь уже Маша, а не Мария. – Только мне надо идти.

– Куда спешить? – удивился Ефим. – У тебя ж перерыв. Посидим, кофе попьем.

– Ладно, только ненадолго, – несильно возражала Маша. – А вы фотографируете? – спросила она, показывая на стоящий в углу кофр с фотоаппаратурой.

– Вообще-то я член Союза фотографов России, – гордо заявил Ефим, не вполне, впрочем, уверенный в существовании названной им организации.

– Ой! – обрадовалась Мария. – Здорово-то как! А вы мне карточек не сможете сделать? Я мужу обещала послать.

Упоминание о муже в подобном контексте сильно остудило размечтавшегося фотографа. Но – что ж поделать. Надо принимать жизнь такой, какая она есть. Маше-Марии будет что послать мужу: фотографировал рекламист действительно неплохо.

Маша надела кофточку, причесалась, подкрасила губы и села так, чтобы в кадр попал иллюминатор.

– Получится? – спросила она.

– Без сомнения, – заверил фотограф, уже держа в руках могучий «Canon EOS 1V». – Только портретный объектив надену и вспышку нацеплю, а то свет контровой.

– Хорошо, – сказала Маша и сложила губы бантиком.

Ефим сделал пару снимков, потом еще и еще: когда работа начиналась, остановиться ему было трудно. Объект и так был ничего, а с помощью нехитрых фототрюков смотрелся просто моделью. Войдя во вкус, только и командовал:

– Повернись! Голову выше! Чуть направо! – и все такое, что всегда говорят в таких случаях фотографы. «Муж будет доволен», – подумал он, отсняв полпленки.

– Ну, вроде все, – сказал Береславский, отвернувшись от Маши и собираясь отсоединить мощную вспышку «Metz»: имеющая несколько ламп и компьютерный механизм управления, в опытных руках она гарантировала не только тривиальное отсутствие эффекта «красных глаз», но и возможность художественной съемки в любых условиях освещенности.

– А можно еще так сфотографировать? – скромно спросила Маша.

Ефим обернулся: она снова сняла кофточку.

– А то он меня по полгода не видит, – объяснила женщина.

Ефим с удовольствием отщелкал еще несколько кадров.

– А может, – вдруг осенило его, – если вы так редко встречаетесь, эротическое что-нибудь снять?

– А можно? – засмущалась Маша.

– Легко! – поклялся Береславский. – Снимай купальник.

* * *

Фотосессия длилась еще не менее получаса и была на редкость плодотворной: в кармашке кофра ожидали проявления уже четыре катушки.

* * *

– Может, эти, последние, лучше мужу не посылать? – вдруг спросила Маша, ласково обнимая Ефима теплыми мягкими руками.

– Да, лучше, наверное, не посылать, – ответил слегка запыхавшийся Ефим, – Точно лучше не посылать, – окончательно решил он, вдруг почувствовав укол некстати проснувшейся совести. Не из-за неведомого Машиного мужа, конечно. А из-за конкретной жены Натальи, которую и в самом деле любил.

* * *

Береславский даже расстроился: и почему все приятное – обязательно не вполне законное? Кроме того, он еще побаивался грохнуться с чрезмерно узкой морской койки.

Ну а в остальном его жизнь в данный момент времени была просто восхитительной…

6. Двадцать восемь лет два месяца и шесть дней до отхода теплохода «Океанская звезда»

Сиреневый бульвар, Москва

Хорошо в конце мая побалдеть на Сиреневом бульваре! Учеба – позади, экзамены еще не завтра. Да и бульвар назван так не зря: белые, синие, фиолетовые гроздья распустившейся сирени распространяют повсюду резкий волнующий запах. Он и на взрослых действует мощно, будя самые сокровенные воспоминания. Что же говорить о лицах препубертатного возраста?

На зеленой скамейке сидели два как раз таких лица: уже и пацанами не назовешь, и юношами еще рано.

Один, плотный и какой-то уравновешенный, сидел как все нормальные люди, то есть задницей на зеленом деревянном сиденье. Второй угнездился непосредственно на спинке скамейки, легко и естественно удерживая равновесие зацепленными за планку пальцами ног. Прямая спина и высоко поднятая голова делали его похожим на соколенка.

– Я тебя не понимаю, Блоха, – говорил плотный. – С твоими отметками тебя не то что в наш девятый – тебя в «три четверки» возьмут! Третье место на московской олимпиаде! Совсем ты сдурел, Сашка!

Однако его приятель Александр Болховитинов, очень любивший математику и подававший в этом плане немалые надежды, вовсе не стремился в физико-математическую школу номер 444, одну из лучших не только в их районе, но и во всей стране.

– В «три четверки» пусть Вилька ходит, – задумчиво ответил он. – Каждому свое. А мне хочется простора.

– Мама-то как будет переживать! – как-то по-бабьи заохал первый. – Ее бы пожалел.

– Мою маму жалеть не надо, – с затаенной гордостью произнес Сашка. – Она того не заслуживает. – Сашкина мама была завучем их школы, но любая собака в микрорайоне знала, что своему единственному сыну эта веселая и независимая женщина в школьных делах никогда и ни в чем – помимо официальных отношений – не содействовала. У нее были свои – давно уже не модные – представления о принципиальности, которые, кстати, полностью совпадали с жизненными принципами не по годам самостоятельного сына.

Папы в этой неполной, из двух человек, семье, занимавшей большую комнату в четырехкомнатной коммуналке, не имелось – он погиб в какой-то морской научной экспедиции: Сашка был еще совсем крохотным. Но Светлану Васильевну порой в дрожь бросало, когда она доставала старые фото: настолько похожи были старший и младший Болховитиновы. Не только статью, мускулистыми, развитыми спортом телами, цветом волос или разрезом глаз. В Сашке уже сегодня просвечивало то, чем в свое время Сашкин отец пленил его маму – какое-то гордое благородство, «необщее выражение лица», столь непопулярное – и порой даже опасное – в стране, полвека культивирующей коллективизм.

* * *

В отличие от друга у Кольки Агуреева – по-дворовому Огурца – отец был, и Колька с ужасом думал о ситуации, когда его семья вдруг осталась бы без бати. Колькин батя был по-настоящему ответственным человеком. Сам приехал из нищей – да что там нищей, голодной! – рязанской деревни, сам зацепился сначала за ПТУ, потом за свой прокопченный цех на старом московском заводе.

(«Как ты выбирал профессию?» – спросил его классе в пятом сынок: ему задали сочинение на соответствующую тему. «По наличию койко-места», – не задумываясь ответил папа. А потом сам же помог недоумевающему сыну написать, что его папу с детства необычайно тянуло к обработке черных и цветных металлов методом точения.)

Сам – без блатов и без родительских денег (просто смешно говорить про деньги батиных родителей: от своего работодателя они получали «палки»-трудодни, иногда обеспеченные какой-никакой едой, а иногда – только «спасибом» Родины) – получил на заводе квартиру, вкалывая как черт и ни разу не отказавшись ни от командировок, ни от сверхурочных. «Всего шестнадцать лет прожил в общежитии», – с серьезным видом шутил батя. А может, и не шутил: многие его одногруппники по ПТУ до сих пор маялись в общагах или, не выдержав, уехали обратно, благо на селе хоть от голода пухнуть перестали.

Короче, Огурец своего батю уважал.

Может, только в одном они и не сходились: Колька очень хотел братика или, на худой конец, сестренку, а батя твердо заявил, что, кроме Кольки, им с матерью больше никого не нужно. Сказал открытым текстом: не намерен, мол, плодить голытьбу.

«Мы с мамкой – лимитчики, – частенько повторял он сыну. – Ими были, ими и помрем. Ты – другое дело. Ты – москвич. А в Москве без денег не проживешь, здесь огорода нет. И без крыши над головой тоже. Разве тебе не нравится отдельная комната?» Отдельная комната в пятиэтажной «хрущевке» очень нравилась и Николаю, и двум его лучшим друзьям – Сашке Болховитинову и Равильке Нисаметдинову, – у которых такой роскоши отродясь не водилось. Так что хоть и жалко было Кольке до слез очередного неродившегося братана или сеструху (родители искренне считали, что он верит, будто его маманя раз, а то и два в год ходит лечить желудок. Как будто он не понимает, что лечат женщины в гинекологическом отделении), но к советам своего мудрого бати сын прислушивался очень внимательно.

– В общем, я тоже ухожу из школы, – объявил Огурец.

– Куда? – заинтересовался Сашка. Он всегда искренне интересовался успехами и неудачами друзей. Видно, к дружбе тоже бывает дар, и этим даром Болховитинов, безусловно, обладал.

– В Суворовское, – польщенный вниманием друга, объяснил Николай. – А потом – в училище, артиллерийское. Батя говорит, погоны всегда прокормят. И пенсия в сорок пять.

– А ты уже о пенсии задумался? – заржал Блоха. – Слушай, а почему не ракетное? – вдруг заинтересовался он. – Пушки ж вроде устарели?

– Вот все и рвутся в ракетчики, поэтому там конкурс больше, – раскрыл нехитрый секрет Агуреев.

– А в Суворовское конкурса нет?

– Есть, – вздохнул Колька. – Еще какой. Ты, кстати, знаешь последний анекдот? – Агуреев поднабрался за время хождения в военкомат. – Почему сын полковника не может стать генералом?

– Почему? – спросил Болховитинов.

– Потому что у генерала есть свой сын! – заржал Колька.

– Но твой-то батя не генерал! – почему-то разозлился Блоха.

– Зато он автомеханик отличный. Представляешь, после смены месяц ходил к нашему военкому, «Волгу» его делал, – раскрыл страшную тайну Агуреев. Другому бы ни за что не сказал, даже Вильке. Блохе – можно: ему – как в могилу.

– А у них своих, что ли, нет?

– Какие механики из семнадцатилетних салажат? – батиным жестом и, видимо, батиными словами ответил Агуреев. – И потом, «Волгу» эту к списанию готовят. Сам же военком и купит. А батя ее сделал как игрушку – еще сто лет проходит. Короче, детали – казенные, руки – батины, «Волга» – военкомова, – хохотнул Агуреев.

– А ты – в Суворовском, – закончил Блоха.

– Точно, – усмехнулся друг. – Я знаю, ты этого не любишь. Но вся жизнь такая, понимаешь? А ты – как с Луны свалился. Ладно, хорош, – перебил сам себя Колька. – Сам-то куда решил?

– В мореходку, – даже лицом просветлел Сашка. – Знаешь, мне море ночами снится.

– Как оно тебе может снится, если ты там ни разу не был? – начал было и осекся Агуреев. Тема была больная: три года подряд Блоха был первым претендентом на призовую поездку в Артек. Но, на беду, в школе учились дети больших шишек, и два раза к самому синему морю ездили их отпрыски. А в третий между Блохой и морскими просторами стала… собственная мама, которой было неудобно посылать в привилегированный лагерь сына завуча. Блоха на маму, конечно, не обиделся, но дня три ходил с красными глазами.

Светлана Васильевна чувствовала свою вину, однако ее зарплата не позволяла ей проводить с сыном отпуска на море. Так что любовь Блохи к голубым просторам была, во-первых, заочной, а во-вторых – без взаимности.

– Может, все-таки тебе лучше десятый закончить? – задумался Колька. – А потом в морской вуз. А то как бы в армию не загребли!

– Отслужу, – спокойно сказал Блоха.

– Попадешь ко мне во взвод – шкуру спущу! – заржал Огурец.

– Тогда я лучше сейчас тебя прикончу! – грозно заявил Блоха, бросаясь в атаку.

Хоть и был Агуреев крепок и здоров, но так и не смог заломать верткого и выносливого Блоху.

– Все, хорош, – запыхавшись, первым запросил он пощады.

Друзья отряхнулись и пошли к своему двору.

– Получается, что Вилька в «три четверки» на твоем горбу въедет, – усмехнулся Огурец. – Вот ведь хитрый татарин!

* * *

Равиль Нисаметдинов действительно был татарином. Он жил в большой четырехкомнатной квартире, но свою комнату делил еще с двумя двоюродными братьями, так как в их на первый взгляд просторном жилище умещались сразу четыре (!) поколения Нисаметдиновых и особых надежд на скорейшее увеличение квадратных метров не было.

Вилька ничем не отличался от других ребят, если не считать, что раз в году, во время какого-то их поста, чуть не месяц не ел мяса: старшие Нисаметдиновы помнили и исполняли заветы предков, заставляя делать то же самое младших. Кстати, Равиль, москвич уже во втором поколении, был шустрее и ловчее обоих своих друзей. Например, он первый повадился ходить к валютному магазину «Березка», что на 16-й Парковой, скупать чеки у загранкомандированных и морячков. Блоха отказался сразу, а Колька проторчал у «Березы» месяц, пока батя не застукал и не вломил ему как следует.

(Надо сказать, лупил батя Кольку чрезвычайно редко и в основном от испуга: например, когда Огурец в шестилетнем возрасте самостоятельно поперся купаться на Серебрянку, или вот сейчас, когда мог попасть в милицию, время от времени отлавливающую валютных спекулянтов.)

А «хитрым татарином» Огурец назвал Вильку за то, что тот, мечтая о «трех четверках» – после школы хотел податься на экономический факультет в знаменитую «Плешку», и ему нужны были гарантированные пятерки по двум вступительным математикам, – уговорил Блоху пойти на олимпиаду, сначала районную, потом городскую, где Болховитинов решил почти все задачи, а Равиль их у него списал.

* * *

Блоха даже остановился:

– Как ты сказал?

Колька уже и сам понял свою ошибку: друг не любил подобных высказываний, в то время как в агуреевской семье это допускалось.

– Ладно тебе, – попытался замять вопрос Огурец. – Вилька ж наш друг! Чего цепляешься!

– Кто у нас в классе самый хитрый? – спросил Блоха.

– Вовка Бочаров! – мгновенно ответил Огурец. – Он даже не хитрый. Он – хитрожопый!

– Ты про него как скажешь? Хитрый Вовка Бочаров. Так?

– Хитрожопый! – стоял на своем Агуреев.

– А почему ж тогда про Вильку ты не сказал – «хитрый Вилька»? – лез под кожу Болховитинов. – Почему один – хитрый Вовка…

– Хитрожопый, – упрямо перебил Колька.

– Ладно, хитрожопый, – согласился Блоха и продолжил мысль: – А другой – хитрый татарин?

Колька задумался: и в самом деле – почему? Почему Ленька Пельцер из их класса – умный еврей? Когда батя ругал Кольку за пропущенные уроки и ставил соседского Леньку в пример, он так и говорил: «Пока ты будешь прогуливать, этот умный еврей станет твоим начальником!» А того же Блоху называл «толковый Сашок», а не «толковый русский».

Огурец аж вспотел от такого умственного напряжения.

– Не знаю я почему, – наконец сознался он. – Слушай, пошли лучше на Оленьи пруды, окунемся разок. По дороге за Вилькой заскочим.

– Пошли, – согласился Блоха.

* * *

Друзья свернули в переулок, чтобы срезать угол, и пошли за Равилем. Начиналось последнее лето их детства.

7. Третий день плавания теплохода «Океанская звезда»

Стокгольм, Швеция

Утро

Судно ошвартовалось ближе к полудню в районе пакгаузов, что вызвало не самую лучшую реакцию у туристов. Правда, их настроение резко подняло переданное по судовому радио объявление о бесплатной обзорной экскурсии по городу с посещением знаменитого шведского корабля-музея «Васа».

Первыми на «Океанскую звезду» поднялись пограничники и таможенники, а следом за ними – Семен Мильштейн собственной персоной. Со своими опричниками – Алехой и Мусой.

Береславский шел ему навстречу вместе с Агуреевым и Дашей.

– Ой, дядя Семен! – обрадовалась Даша, а тот, улыбнувшись одними глазами, спрятанными за круглыми стеклами очков, поцеловал ее в макушку. Для этого Мильштейну пришлось встать на цыпочки, а Даше – наклонить голову.

– Все в порядке, девочка? – спросил он.

– Абсолютно! – отрапортовала та.

– Ну и отлично, – сказал Семен Евсеевич, здороваясь за руку с Береславским и Агуреевым. Береславский с Дашей продолжили путь к трапу, у которого уже стояли пограничники, а Агуреев с Мильштейном скрылись внутри судна.

– А он собирался город посмотреть, – имея в виду Агуреева, расстроенно сказала Даша. – Теперь здесь застрянут.

– Ладно, сами посмотрим, – сказал Береславский. С Дашей у него сложились неплохие отношения, в девушке все было неплохо, кроме, быть может, излишней в некоторых ситуациях прямоты.

Например, Ефим поинтересовался, все ли их сотрудники такие же идиоты, как те, кому он вчера пытался объяснить место рекламы в комплексе маркетинга. Достаточно простые вопросы, на которые Береславский никак не собирался тратить больше часа, оказались не по зубам большинству слушателей.

Даша успокоила его, объяснив непонятливому преподавателю, что вчерашние слушатели вовсе не идиоты, да и Береславский ни в чем не виноват. Просто все они «перепились и перетрахались» – это ее формулировка – в первый вечер плавания и им нужно время на отходняк.

Ефим, сделав в уме нехитрые подсчеты, робко заметил, что перепиться они, конечно, могли, а вот со вторым имеется чисто арифметическая неувязочка: из двадцати слушателей лишь семь – женщины, да и те далеко не все пригодны для указанного Дашей занятия.

– Неужели у вас все извращенцы? – изумленно спросил он.

– А туристки? – язвительно парировала Лесная. – А горничные? А официантки?

– В первый же вечер? – смутился при упоминании последней профессии Береславский.

– А вы с подобным никогда не сталкивались? – усмехнулась девушка Даша. Ефим вынужден был признать, что она не только излишне прямая, но и порой излишне наблюдательная.

* * *

Вместе с основной массой туристов они прошли пограничный и таможенный контроль, после чего, проскользнув сквозь надувной – с боковинами и крышей, защищавшими от плохой шведской погоды, – трап, вышли на припортовую улочку. Здесь не было ни ярких витрин, ни нарядной толпы. Зато стояли три огромных автобуса с панорамными стеклами, которые вобрали в себя всех желающих ознакомиться со шведской действительностью.

Уже из автобуса наблюдали занятную картину: Никифоров сошел с трапа, приобняв Катю за точеные плечики. Но если лицо Кефира светилось удовольствием и надеждой, то симпатичная физиономия Кати отражала лишь скуку.

– Козел, – прошептала Даша. – До чего же тупой! Не передалось бы Ване.

– Какому Ване? – не понял Береславский, сидевший с ней рядом.

– Это я так, – пожалуй, впервые за все время их общения смутилась Даша.

Не прошло и минуты, как к автобусу вышел еще один турист: лысый и толстый, но с огромными бицепсами – деятель культуры. Он был одет в дорогие штаны, сильно смахивающие на спортивные, и открытую майку-борцовку, благо шведская погода сегодня позволяла. Судя по здоровенной «голде» на жирной шее, его культура не принадлежала к числу бюджетно субсидируемых. Об этом же свидетельствовали и часы «Патек Филипп» на мохнатом запястье. «Хотя, может, как раз наоборот, – рассудил Береславский, – покупать подобные вещи на чужие деньги всегда приятнее». Сам Ефим, уже десять лет проведший в бизнесе, пусть и в малом, никогда бы не отдал тридцать штук баксов за хронометр. Уж лучше еще один барабанный сканер.

На Катином личике отразилась видимая часть той сложной внутренней драмы, что происходила в ее симпатичной головке. Надо отдать ей должное, Катя оказалась достойным дитем века скоростей: решение приняла за двенадцать секунд – Даша засекала.

Она объявила о своем волеизъявлении Кефиру и направилась было к культуристу, как окрестил его про себя Береславский, но весь ее искренний порыв подпортил медленно соображавший Никифоров, так и не отпустивший Катин торс. В итоге ноги уже пошли, а грудь и голова – еще нет. Получилось неэстетично, что разозлило Катю чрезвычайно. Она повернула голову к первой – на время круиза – любви и быстро, связно, а главное, громко – стекла автобуса ослабили, но не уничтожили звук – произнесла несколько слов из числа тех, которые девушки обычно не произносят.

– Неплохо сказано, – оценил Береславский, не без основания считавший себя почти экспертом по ненормативной лексике. – Не примитивно. И сравнение, и констатация, и посыл – в одной фразе, – зауважал девушку Ефим.

Обретшая свободу Катя, теперь уже ничем не сдерживаемая, рванула в сторону специалиста по культуре.

Тот, как ни в чем не бывало, обнял девушку ручищей за плечики и повел к третьему автобусу.

– Я вспомнил, где это видел! – вдруг дошло до Береславского. – В «Мире животных»! Брачные игры горных козлов!

– Каких козлов? – заинтересовалась Даша.

– Горных! – загорелся своей научной идеей Ефим. – Также постоят перед самкой, покрасуются, у кого «голда» круче или там «мерс» длиннее. И даже без драки все решают.

– Что – длиннее? – не поняла Даша. – «Мерс»? У горных козлов?

– Господи, какая разница, что у каких козлов длиннее! – разозлился Береславский. – Дело же в идее, сравнительный анализ – мощная штука.

– Нет-нет, идея хорошая, – примирительно сказала Даша. – Кстати, проигравший козел идет в наш автобус.

* * *

Через минуту Никифоров вошел в салон и сел недалеко от Даши.

– Дашк, поболтаем? – предложил он Лесной.

– Почему нет? – снова удивила Береславского Даша, быстро перебравшись на местечко рядом с Кефиром. При этом лицо ее сохраняло прежнее брезгливое выражение, что еще более поразило Ефима Аркадьевича, ранее считавшего себя знатоком женской психологии.

Он отвернулся от девушки, не выдержавшей в его глазах нравственных испытаний. И стал смотреть в окно.

* * *

Самое забавное, что район этот он знал как свои пять пальцев. Именно к седьмому причалу ошвартовался красавец паром «Ильич» в… дай Бог памяти, каком же году? Не важно. Важно лишь то, что было это больше десяти лет назад. И еще – что это был первый выезд дикого и непуганого Ефима Береславского за «железный занавес».

Раньше его даже в Болгарию не пускали, вот такой он был секретный человек.

(Шутка. Человек он был вовсе не секретный. Это страна такая была секретная, что население целых заводов, а то и городов давало соответствующим органам соответствующую подписку. О неразглашении. А следовательно – о непокидании Родины. Ибо покинувшие частенько возвращаться не хотели, а на данную когда-то подписку просто переставали обращать внимание.)

И вдруг позвонил старый приятель, замечательный хирург-проктолог Илья Сергеевич Шелудько (Ефим много к тому времени писал на медицинские темы для научно-популярных журналов), умный и веселый хохол, все давно объездивший и повидавший. И сказал, что готовится целевое путешествие, на три дня, в шведскую компанию, занимающуюся безоперационным – лазерным – лечением геморроя и трещин заднего прохода. И, если Ефим хочет, он, Илья, готов переговорить со шведами об оплате проезда известного российского журналиста.

– Конечно, хочу! – заорал в трубку Береславский. – Еще как хочу! – И вдруг до него дошло, что злополучную «форму секретности» с него никто не снимал. – Да ведь не пустят меня, Илюха, – со вздохом понизил он градус оптимизма.

– Сейчас ничего нельзя сказать наперед, – утешил его хирург. – У них там все сикось-накось. Да и к тому же сколько ты уже не работаешь в своем НИИ?

– Два года, – печально сказал Ефим. – А надо то ли три, то ли вообще пять.

– Давай так, – рассудил мудрый доктор. – Наше дело попробовать, а там – как карта ляжет.

– Хорошо, – согласился Береславский, не слишком надеясь на благополучный расклад карты.

И – ошибся. То ли соответствующим службам стало не до таких, как он, жертв секретности, то ли там действительно появились более умные люди, но загранпаспорт – служебный! – ему выдали в одно касание (учреждение Ильи оформило с ним временный договор), а шведы с удовольствием оплатили поездку, благо тогда она практически ничего не стоила. Более того, ему еще дали тридцать пять долларов командировочных! Почему именно тридцать пять? Да кто ж его знает! А спрашивать Ефим не собирался: вдруг их выдали по ошибке и теперь решат эту ошибку исправить?

(Для сравнения надо указать, что месячная зарплата Ефима-журналиста составляла восемь долларов. Конечно, он жил на другие деньги, постоянно подрабатывая написанием рекламных слоганов и листовок. Но все равно получить четырехмесячную зарплату в придачу к халявной поездке – поди плохо?)

* * *

«А ведь я и сейчас прибыл в Стокгольм так же, – вдруг сообразил он. – Разве что без опасений за выезд и с увеличенными командировочными». Тысячу «зеленых» ему отсчитали прямо на теплоходе.

* * *

Автобус задрожал от включенного двигателя, зашипел воздух в надголовных вентиляторах, зажурчала речь занявшей свое место женщины-гида. Но Ефим этого не слышал. Упершись лбом в стекло, он, как на машине времени, переместился на десять лет назад.

Вот магазин, где продавались спортивные английские «лотусы». Здесь и сейчас автошоп, только в окнах-витринах – «ауди»-«тэтэшки» и маленькие «бимеры» Z-серии. Дальше длинная улица с кирпичными стенами без окон – пакгаузы. Потом пустырь с грязными, запыленными кустами. Здесь они с Ильей, с трудом доперев пешкарем из центра города, писали. С ударением на первом слоге. Потому что собственными руками отдать в платном сортире за отправление малой естественной потребности четверть месячной зарплаты – это было уже слишком. Лучше ждать, пока само рассосется. Или, если невмоготу, пробежать четыре километра от города до вот этого пустыря.

А напротив пустыря – парк. Здесь, во-он на той скамейке, началось знаменитое предотходное гулянье хирурга и журналиста.

Нет, на самом деле началось оно раньше, когда умудренный опытом Илюшка позвонил и спросил:

– Старик, а как у тебя с баксами?

– У меня с баксами порядок, – честно ответил Ефим. – Не беспокоят.

– Я так и думал! – заржал доктор. – Значит, слушай сюда. Мы покупаем две бутылки водки и бутылку коньяка здесь, а продаем их там.

– Зачем? – не понял «невыездной» Береславский.

– А затем, неопытный ты наш, что здесь ты берешь бутылку за шесть рублей, пусть даже в очереди…

– Без очереди, у меня знакомый есть, – азартно перебил его почуявший вкус наживы журналист. – А сколько она там стоит?

– Десять долларов! – победно воскликнул хирург.

– Десять долларов?! – восхитился Ефим, не имевший оснований не верить своему многоопытному приятелю.

– Коньяк – дороже, – добавил волшебник скальпеля.

– Охренеть… – вымолвил журналист, задохнувшийся от приваливших возможностей.

– Итого, – подвел итог доктор, – эта операция принесет к моим ста долларам еще тридцать пять.

– А к моим – даже больше, – на первый взгляд нелогично добавил Ефим. Но друг-доктор все понял правильно: тридцать пять добавить к тридцати пяти будет круче, чем если их же добавлять к сотне. – А почему только три бутылки? – вдруг сообразил будущий бизнесмен. – Давай купим десять! Или пятьдесят! Я денег займу.

– Через границу можно только три, – остудил приятеля Илья. – Таможня не пропустит.

Вот так они оказались в чудном городе Стокгольме, с довольно небольшой производственной программой – освободились уже к середине второго дня – и с огромной шопинг-перспективой в виде шести непочатых бутылок отечественного алкоголя.

Уже в пути Ефим выяснил, что по три пол-литры было в багаже практически каждого российского туриста за исключением, может быть, первых, только что народившихся бизнесменов-кооператоров и представителей бессмертного племени воров-чиновников. Один из них, отвечающий за нашу бесплатную медицину, привез с собой даже красотку, с которой приключилась смешная история. На первом знакомстве все члены делегации представлялись и рассказывали о себе. Девушка же, услышав свою фамилию, встала, но сказать ничего так и не решилась. Пришлось безъязыкую выручать ее работодателю. «Она у меня для особых поручений», – объявил медицинский деятель, и в итоге все оставшиеся дни за девчонкой ходил местный спецслужбист: видно, в шведском аналоге КГБ так и не поняли «особенность» девчонкиных поручений.

* * *

«Все повторяется, – подумал Ефим. – Даже чиновник с «Патек Филиппом». Ничего не меняется. Разве что девчонку привез не с собой, а снял на месте».

Гидиха что-то вещала через микрофон, но Береславский ее не слушал. Он смотрел на те же, что и десять лет назад, зеркальные витрины, на чистенькие «немецкие» дома по берегам каналов и проток, на медные – желто-зеленые с белыми пятнами птичьего гуано – статуи по-прежнему неизвестных ему полководцев. (При мысли о птичьих атаках лицо Ефима Аркадьевича непроизвольно скривилось.)

Смотрел на то же, что и раньше, а чувствовал совсем другое. Точнее, не чувствовал.

Тогда его потрясало все. Буквально все: сразу десять сортов сыра в магазине, буйство неона, ночная жизнь на улицах, отсутствие обшарпанных домов, автомобили неведомых марок. А самое главное – никто вокруг не говорил по-русски. И все были иностранцами. Жуть просто какая-то!

А сейчас – никаких эмоций. Да, красиво. Но нынешняя Москва – в сто раз красивее. И сортов сыра в супермаркетах уж точно не меньше. «Утратилась острота восприятия», – поставил диагноз Береславский.

* * *

И тут его осенило.

Он достал сотовый телефон, порылся в электронной памяти и извлек номер Илюшки, которому не звонил уже довольно давно. Нажал на кнопку вызова. После пары длинных гудков раздался знакомый голос:

– Я слушаю!

– Здорово, спаситель человеческих задниц! – приветствовал приятеля Ефим.

– Здорово, Ефимище! – обрадовался тот. – Ты куда подевался?

– Да езжу вот тут, – скромно сказал Береславский. – По илюшкинским местам. Водкой торгую.

– Ты в Стокгольме? – ахнул доктор. – Чего ж меня не позвал?

– У нас тут круиз на четыре недели, – объяснил журналист.

– Вот ведь жалость! Я б тоже поехал. Только вчера вспоминал, как мы с тобой там «зажигали».

* * *

Гидиха включила микрофон громче, и Ефиму, чтобы быть услышанным, пришлось повысить голос.

– Мы сейчас на «Васу» едем! – сообщил он другу.

– Да хрен с ней, с «Васой»! – закричал в трубку доктор. – Слушай, прокатись там на автобусе от порта, помнишь?

– Еще бы не помнить, – ухмыльнулся Ефим. Каждый раз они с завистью смотрели на эти чертовы автобусы, отбиваясь от добрых английских старушек с соседнего турсудна, считающих, что эти русские из-за незнания языка просто не понимают, какой автобус им нужен. А им не был нужен никакой автобус, потому что билет до центра тоже стоил два доллара!

– И пожри в закусоне у причала, слышишь!

– Сделаю, – отметил в памяти Береславский. На судне и тогда кормили хорошо. Но так хотелось зайти в этот светящийся – даже после полуночи! – рай… Однако не зашли: без зеленого червонца там делать было нечего.

– Да, чуть не забыл! – орал в трубку доктор. – Поссы в платном сортире, слышишь? Обязательно!

– Что сделать? – не понял сначала Ефим.

– Пописай, пописай! За деньги, понял! За себя и за меня. Ты меня слышишь или нет?

– Слышу, слышу! – радуясь, что друг переживает те же чувства, ответил Ефим. – Обязательно пописаю. И за тебя, и за себя. Ну ладно. Поаккуратней там, в задницах, – попрощался он.

Выключив телефон, Береславский вдруг почувствовал, что вокруг него что-то не то. Не сразу сообразил, что микрофон отключен и гидиха молчит. А его обещание пописать – равно как и прощальное напутствие доктору – слышало по меньшей мере пол-автобуса.

Ефим поначалу засмущался, но, заметив веселый взгляд Дашки и поднятый ею вверх большой палец – мол, супер! – гордо выпрямился и улыбнулся взирающим на него согражданам.

Подумаешь, дела! Гораздо важнее то, что теперь он действительно в состоянии пописать в платном клозете. Причем и за себя, и за того парня.

* * *

А между тем автобус подкатил к «Васе». Огромный музей был построен специально для этого корабля-неудачника.

Ефим еще раз прогулялся по многочисленным палубам монстра, призванного устрашать всех морских врагов средневековой Швеции, но не сделавшего ни единого выстрела в их сторону.

Что ж, дело обычное. Строительство объекта курировал лично его высочество. А коли так, рядом вертелась огромная толпа подхалимов. Проектный древний НИИ предложил поставить полсотни пушек? А сколько у англичан? Столько же? Значит, на нашем будет вдвое больше! Какова у них высота борта? У нас должно быть круче! И так про все. Уже не говоря про украшения, которые делают «Васу» более похожей на плавучий бордель, нежели на флотскую боевую единицу. Сколько тонн лишнего веса заняли все эти бесчисленные украшения?

Короче, «Васа» глаз радовала, но плавать не умела: утонула в момент спуска на воду. Спустя века любопытные потомки осторожно извлекли ее из воды и несколько лет (!) промывали специальным консервирующим раствором. В противном случае корабль бы быстро рассыпался на кусочки. И вот теперь тысячи посетителей из всех стран света ходят полюбоваться на этот позор шведских корабелов.

* * *

Обогащенные впечатлениями туристы с «Океанской звезды» снова заняли свои места в автобусе. Два часа неспешной езды по действительно красивому городу – и вновь хорошо известная Ефиму дорога в порт.

Береславский честно выполнил обещание, данное Илюшке, поэтому появление заветного пустыря не вызвало у него никаких физиологических реакций. В отличие от парка, на скамеечках которого начинался, а также заканчивался его первый – и последний! – алкогольный бизнес.

В первый же день все российские туристы свои пол-литры продали, чтобы успеть без спешки сделать шопинг. Кое-кто уже затарился подержанными запчастями к «вольво», хрусталем или иными вещицами, которые можно было выгодно сбыть на родине. Самые состоятельные вместе с матросами «Ильича» закрепляли на грузовой палубе парома только что купленные автомобили: Ефим с завистью проходил мимо рядов стареньких и не очень машин, в основном – «вольвешек», которые здесь были несравнимо дешевле, чем в России. Но тут уже речь шла, конечно, не о тридцати пяти долларах.

Со своими пузырями остались только научно-популярный журналист и геморройный доктор. Нет, теоретически они все знали отлично. Соотечественники объяснили им, что алкоголь можно продать либо в парке частным лицам, за ту самую десятку, о которой мечталось еще в Москве, либо – оптом – практически в любом кафе, но уже по семь долларов за бутылку. Расчет, разумеется, велся не в долларах, а в шведских кронах: патриотичные шведы вообще не признавали заокеанскую валюту. Основным же условием правильного бизнеса было не попадаться местным ментам, которые не поощряли частную торговую практику российских туристов. В неудачном раскладе можно было лишиться бутылок, а то и визы.

Илюшка, исповедуя главный принцип медицины – «Не навреди!» – предлагал сдать все оптом. Ефим, как более голодный – и соответственно жадный, – не хотел терять по трояку или даже больше с каждого пузыря.

Поэтому пошли в парк. Пойти-то пошли, но с торговлей начались осложнения. Во-первых, было просто стыдно предлагать чужим людям купить бутылки: дома оба привыкли к определенному респекту и общественному положению. Во-вторых, оба боялись полицейских. Когда они все же преодолевали свои страхи и застенчивость, выяснялось, что предложение было сделано не тем, на кого оно рассчитано.

Первая, залихватского вида старушка, катившая по дорожке на… роликовых коньках, едва сама не вызвала полицию – так испугалась внезапно возникшего на ее пути с высоко поднятой бутылкой в руке Береславского.

– Откуда ж я знал, что она не пьет? – оправдывался Ефим. – Ты видал, какой у нее нос красный?

– Это просто сосуды расширенные, – осудил бестолкового товарища доктор. И резким шагом направился к двум мужчинам, спешащим в сторону порту. – Морячкам продам. Смотри на их шапки, точно – ирландцы.

Ефим с завистью смотрел на ловкого доктора, который вот-вот втюхает иностранным пьяницам свое алкогольное добро. А может, и Береславского тоже, если удача склонится на их сторону. Он встал на «атас», а доктор яростно сигнализировал ирландцам об ожидавшем их счастье.

Мужички остановились и, уяснив суть дела, дружно расхохотались. Оба оказались матросами с российского сухогруза, ошвартовавшегося у третьего причала.

– Ну его на хрен, этот бизнес, – заявил покрасневший от злости эскулап, вернувшись к Ефиму.

– Не фига было к ирландцам приставать, – резонно заметил Береславский.

Короче, они отложили решение неприятного вопроса на следующий день, потом – на следующий, потом на вечер перед отходом. Наконец «Ильич» пару раз гуднул и поплыл в сторону Родины.

* * *

– Ну и чего мы с ними будем делать? – произнес доктор, брезгливо глядя на издевательски сверкавшие под мощной каютной лампой шесть бутылок. – Домой повезем? Вся таможня оборжется. Все – оттуда, а мы – туда.

– Может, их выпить? – задумчиво предложил Ефим. – Мы четыре дня уже не пьем.

Это было правдой. Сама мысль о том, чтобы выпить водки за десять баксов, казалась кощунственной. Но вот эти стоявшие на столе бутылки снова стали по шесть рублей. Так что вполне можно себе позволить.

И Ефим с доктором выпили. Закуски было самая малость – остатки того, что прихватили из дома. Возможно, они вообще бы умерли – все-таки по три бутылки на брата, – но, на их счастье, в каюту постучались двое сибирячков, хороших ребят, знакомство с которыми завязалось здесь же, на пароме. Они помогли братьям по разуму, сильно уменьшив степень алкогольной интоксикации, доставшуюся инициаторам разгула.

* * *

Тот самый первый в жизни Ефима круиз закончился так же весело, как и начинался. Выйдя из морвокзала в апрельскую, насквозь мокрую петроградскую погодку, доктор широко развел руки и с чувством произнес:

– Здравствуй, Родина!

И тут же был по самые уши окачен талой водой из-под колеса не пожелавшего притормаживать грузовичка. А радостно смеявшийся Ефим уже ночью, в купе поезда Санкт-Петербург – Москва, стал жертвой поездных воров, укравших у него его единственные за тридцать с лишним лет жизни фирменные джинсы «Levis»…

* * *

Ефим вздохнул, вспоминая былые деньки. Денег было меньше. Но и лет было меньше, черт возьми! А лысины не было вовсе.

Впрочем, долго расстраиваться он не любил: ведь впереди еще столько интересного!

* * *

Автобус тормознул прямо возле трапа «Океанской звезды». Швед-таможенник залопотал по-своему.

– Если что-то надо задекларировать – пожалуйста! – перевела гидиха. – Деньги за покупки «такс-фри» можно получить на судне.

Ефиму декларировать было нечего, и он поднялся на борт.

Навстречу ему, как и утром, на ходу кивнув рекламисту, быстро прошел Семен Мильштейн. Его ничего не выражавшие глаза смотрели внутрь себя.

«Уезжает, значит», – подумал Ефим, не испытывая, впрочем, никакого сожаления. Надо быть Лесной Дашей, чтобы любить этого человека. А Ефим – вовсе не Лесная Даша.

Кстати, сама вышеупомянутая дева с Мильштейном едва разминулась, пройдя чуть раньше. Шла она быстро и целеустремленно, помогая крепкой рукой своему обессилевшему спутнику: когда Кефир успел так набраться, Береславский не заметил. По лицу Никифорова блуждала слабая идиотическая улыбка, а лицо Лесной Даши выражало отчетливую досаду. Впрочем, несмотря на это, она не возражала против того, чтоб безжизненная длань Кефира возлежала на ее упругих плечах. А может, ей так легче было его тащить?

8. Третий день плавания теплохода «Океанская звезда»

Стокгольм, Швеция

День и вечер

Поднявшись на борт теплохода, Семен сразу приступил к делу. Они заперлись в роскошной – двухкомнатной – каюте Агуреева, причем за дверью, в коридоре, остался Муса, а под открытым окном – на VIP-палубе в каютах были не круглые иллюминаторы, а настоящие, опускающиеся, как в вагонах, окна – прогуливался Алеха.

– Выяснил что-нибудь? – спросил Николай. Он, конечно, знал про попытку взорвать самолет по пути в Питер, но не знал о результатах поисков злоумышленника – даже по кодирующему телефону о таких вещах они старались не разговаривать.

– Пока немного, – ответил Мильштейн. – «Глобал кэпитал», похоже, ни при чем. Чечены – тоже, хотя пластит принес чечен.

– Последнее не понял.

– Он – одиночка. Индивидуальный подряд.

– Но хоть какие-то зацепки есть?

– Зацепки всегда есть. Правда, я сомневаюсь, что по ним можно будет выйти на заказчика.

* * *

…Мильштейн говорил меньше минуты, но, чтобы узнать это, ему и его многочисленным подчиненным пришлось двое с лишним суток носиться без сна и отдыха.

Первой была встреча с Юрием Анкудиновым – высоким ухоженным блондином в отутюженной трехтысячедолларовой тройке и белоснежной рубашке с бриллиантами в запонках. Выпускник привилегированной западной бизнес-школы, он долгое время работал в Штатах, а теперь, вернувшись на Родину, стал финансовым директором компании «Глобал кэпитал».

На саморекламу «GC» не тратила ни копейки, но все, кому надо, знали, что здесь работают большие специалисты по недружественным слияниям и поглощениям.

Иногда «GC» работала по собственным планам, способствуя банкротству предприятий с хорошими активами, но тяжелым текущим положением. После захвата такие компании, как правило, распродавались по частям.

Иногда «GC» трудилась под заказ, готовя почву для тихого – или не очень – свержения руководства той или иной фирмы. Разумеется, помимо денег и юридических знаний, «GC» в полной мере использовала то, что в газетах стыдливо именуют административным ресурсом.

Короче, «GC» был неприятным соперником «Четверки». Хотя – то ли западный стиль работы сказывался, то ли из-за того, что «GC» никогда не тянулась за слишком уж большим пирогом, – в прежних переделах решение бизнес-вопросов с помощью стрельбы за ней никогда не отмечалось.

– Здравствуйте, Семен Евсеевич! – тепло поприветствовал Мильштейна топ-менеджер компании, искренне желавшей скушать «Четверку». – Разобрались, что у вас там приключилось?

– Разбираемся, – сухо ответил Мильштейн. – Вы – в числе подозреваемых.

– А вы не меняетесь, – вновь улыбнулся Анкудинов, но видно было, что на этот раз – с усилием. Входить в число смертельных врагов давно и надолго спятившего Мильштейна ему явно не хотелось.

– Сашка был моим другом, – объяснил Семен, – так что это – личное.

– «Глобал» здесь ни при чем, – как можно тверже заявил Юрий. – Я никогда не делал этого раньше, но сейчас готов пойти на то, чтобы раскрыть нашего заказчика: санкцию от него мы уже получили. Это солидная западная фирма с хорошей репутацией, ей скандалы с кровью ни к чему. Более того, нами получены инструкции, что, если криминал, связанный с «Четверкой», не прекратится, они выйдут из игры.

Семен Евсеевич внимательно ознакомился с представленными документами и доказательствами непричастности «GC» к кровавому переделу. Да, похоже, Анкудинов говорит правду: мощная немецкая инвестиционная группа вряд ли пойдет на такие шаги. А может, менеджеры «GC» за немецкие деньги готовили почву под собственные интересы?

Будто читая мысли, встревоженный Анкудинов дополнил бумаги собственными соображениями:

– Немцы заказали устойчивую компанию среднего или выше среднего размера, не связанную с государством или бандитами. Они готовы были платить много за добротный билет в русский бизнес. Вы же видели нашу стратегию: мы не старались валить ваши предприятия, мы пытались перекупать обязательства вашим сторонним кредиторам. Если бы вы согласились на продажу или слияние, «Четверка» была бы продана по очень хорошей, чуть ли не европейской цене! Разве это похоже на криминальный захват?

Не проронивший за прошедший час ни слова Мильштейн встал:

– Вы предоставите мне копии материалов?

– Не хотелось бы, – замялся Анкудинов. – Вы же знаете, мы не обязаны даже показывать их вам.

– Как хотите, – сухо сказал Семен.

Анкудинов быстро нажал кнопку вызова и попросил мгновенно появившуюся помощницу сделать копии материалов со всей папки.

Мильштейн снова сел в кресло.

– Мы не боимся вас, – сказал Анкудинов. – Просто мы не хотим играть на чужом поле. И отвечать за то, к чему непричастны.

Потом он еще что-то убедительное говорил – о своих связях, бесстрашии и одновременном нежелании конфликтовать, – но Мильштейн видел, что этот лощеный отечественный иностранец действительно очень боится быть втянутым в жестокий конфликт. И еще: похоже, ни немецкий заказчик, ни сам Анкудинов непричастны к смерти Болховитинова. Хотя совсем вычеркивать «GC» из списка рано: может, в ней есть более мелкие и более отчаянные игроки, попытавшиеся чужими руками вытащить себе из огня каштаны.

Да и мягкий захват «Четверки» кем бы то ни было тоже не входил в планы начальника службы безопасности холдинга. Хотя здесь есть большая разница: на мягкий ход последует мягкий ответ.

А на кровь – только кровь.

* * *

Второй была встреча с Мусой Шамаевым, неформальным лидером крупнейшей из оставшихся в Москве чеченских ОПГ. Разумеется, он имел информацию о всех серьезных событиях, приключившихся с участием криминалитета этой этнической группы.

Лет пять назад Муса и встречаться не стал бы с Мильштейном: уж очень был тогда крут. И дело не только в действительно сильных и смелых боевиках, стоявших за ним, но и в оптовой скупке представителей силовых структур, призванных эту самую этническую преступность контролировать. Причем скупке, продолжавшейся долгие годы.

Кроме того, за спиной Шамаева тогда присутствовала совершенно независимая Чеченская республика, где в случае чего можно было надежно спрятать кого угодно: от засветившегося боевика до дорогого – в самом прямом смысле этого слова – заложника-иностранца.

Сейчас ситуация заметно изменилась, причем совершенно не в пользу Шамаева. Нет, конечно, взяточники стройной толпой не пошли на явку с повинной. И бандиты тоже в массе своей не стали перековывать мечи на орала. Но порядка стало больше. А главное – исчезла ситуация, как будто списанная со старых летописей, когда на границе Руси была древняя половецкая степь, откуда степняки совершали свои дерзкие набеги и куда уходили от ответных – как сегодня бы сказали, антитеррористических – мер русских князей.

И еще была причина, по которой Шамаев решил предоставить Мильштейну аудиенцию: потихоньку-полегоньку в этом яростном и жестоком мире Семен Евсеевич стал той фигурой, которую уже неправильно было бы игнорировать. Неправильно, потому что – опасно.

* * *

Вот почему ровно за десять минут до назначенного времени Семен подъезжал к кафе «Минутка», современной «стекляшке», что угнездилось на Кольцевой автодороге. Он знал, что Алеха и Муса прибыли на место встречи как минимум на пару часов раньше. И если бы что-то их насторожило, дали бы знать.

В кармане Семена Евсеевича лежал официально зарегистрированный «Иж-71», переделанный из «ПМ», предназначенный для чоповцев и гражданских лиц. Оснащенная ослабленным патроном, это была малополезная вещь в реальном бою. Но в городе, где если стреляют, то, как правило, в упор, его девятимиллиметровые пули могли оказаться серьезным средством для охлаждения разгоряченных мозгов.

Муса и Алеха были вооружены гораздо серьезнее, причем как бы в двух уровнях. На первом – то же так называемое гражданское оружие: «Иж-71» и гладкоствольные магазинные ружья «Сайга». С автоматикой от «калаша» и картечными зарядами это была достаточно убойная штука, если расстояния не превышали сотни метров. Тем более что ухаживали за оружием любовно: вечно заедающие магазины отполированы и отлажены, все, что должно быть смазано, было смазано, а гильзы использовались только металлические. Они были дороже бумажных, но есть вопросы, в которых слишком дорого экономить.

Второй уровень вооружения был, как бы это сказать, неофициальный. И здесь перечисление заняло бы гораздо больше места, потому что оружейный склад, коим ведал Муса, был немал и, кроме того, постоянно пополнялся всякими новомодными штучками, причем не только российского производства.

* * *

Шамаев встретил Мильштейна на пороге: высокий спокойный светловолосый мужик лет 45–50.

– Здравствуй, Семен, – с характерным акцентом поздоровался он.

– Здравствуй, – спокойно ответил Мильштейн, ростом едва достающий до плеча собеседника.

Они прошли внутрь и сели за столик. Семен легко определил в зале подчиненных Шамаева, но какого-то вооруженного конфликта не опасался: сейчас он был не нужен ни одной из сторон.

Официантка, тоже кавказская девчонка, принесла еду – мясо с овощами и легкое вино. Бокал был только один – для Мильштейна, но не потому, что Семена хотели отравить, – руководитель принимающей стороны вообще не употреблял спиртного.

Минут десять о деле не было сказано ни слова. Лишь утолив первый голод, Муса начал разговор:

– Что бы ты хотел знать, Семен?

– Кто убил Сашку Болховитинова? – не надеясь на успех, на всякий случай спросил Мильштейн.

– Ноль информации, – спокойно ответил Шамаев. – Из газеты узнал.

– Кто дал заказ Костоеву?

– Не знаю.

На этот раз Семен не удовлетворился ответом.

– Он из твоего тейпа, Муса, – вежливо, но настойчиво сказал Мильштейн.

– У нас очень большой тейп, – задумчиво отозвался Шамаев, теребя голый подбородок. «Привычка осталась с тех пор, когда бороду носил», – подумал Семен.

– Он хотел взорвать самолет, – произнес представитель «Четверки». – А в самолете тоже летел мой друг. Больше у меня друзей нет. Так что сам понимаешь…

– Понимаю, – согласился Шамаев. – Кроме твоего друга, в самолете было еще сто человек. Нам такие фейерверки ни к чему. С чеченским-то следом.

– Пока никакого следа нет, – равнодушно сказал Мильштейн. – Пока мы разбираемся сами.

– Это угроза? – осведомился Шамаев.

– Господи, – усмехнулся Семен, – нет, конечно. Это не угроза. Просто я должен убедиться, работают против нас чечены или нет.

– И если – да?

– Мы слишком маленькие воевать с вами, – улыбнулся Мильштейн. «Какая неприятная улыбка», – отметил про себя многое повидавший в этой жизни Шамаев. А вслух сказал:

– Понятно. Подключите государство?

– Оно само подключится, – перестал улыбаться Семен. – Если это единичный отморозок и если его цель – Агуреев, то это только наше частное дело. А если нет – сам понимаешь. К тому же взрывать самолеты идеологически неправильно. Все равно что дома.

– Еще неизвестно, кто взорвал дома! – оскалился Шамаев.

– Зато известно, кто хотел взорвать самолет, – спокойно сказал Мильштейн. – Твой родственник Костоев. И мне очень нужен заказчик. – Семен, перегнувшись через стол, передал Шамаеву бумажку с именами подельников, полученными от Костоева.

– Я не могу сдать чеченцев, – глухо сказал собеседник.

– Можно забыть про исполнителей, – не стал спорить Мильштейн. – Мне нужен заказчик.

– Послушай, они его сами не знают. Посредник был иностранец. Три недели назад. Треть суммы отдал авансом.

– Это сколько будет? – уточнил Семен.

– Всего – сто пятьдесят тысяч. Аванс – полтинник баксов, – быстро заговорил Шамаев, неправильно восприняв интерес Мильштейна. – Может, договоримся? В конце концов, никто, слава Аллаху, не погиб. Мы возвращаем вам «зелень», вы отдаете нам Асхата. Клянусь Аллахом, больше эти люди самолеты взрывать не будут, – пообещал он. – Я их вообще отсюда выставлю, чтоб не отсвечивали.

– А заказчик? – спросил Мильштейн.

– Его не найти! – убежденно ответил Шамаев. – Он же видел, что самолет долетел нормально. А может, сам в аэропорту контролировал.

– Может, – согласился Мильштейн.

– Ну так что – договоримся?

– Нет.

– Почему – нет? – на глазах терял терпение Шамаев (все-таки кто он, Шамаев, и кто этот недомерок напротив?). – Это не наша инициатива была. Это – отморозки. Мы с ними сами разберемся. Почему – нет? Ты мне – Асхата, я тебе – деньги.

– Нет у меня Асхата.

– А где он? – угрожающе нахмурился Шамаев.

– Умер.

– Почему умер?

– Не знаю, – равнодушно ответил Мильштейн. – Может, потому что я ему руку отпилил.

– Сволочь! – вскочил Шамаев. Одновременно вскочили еще двое, ожидая дальнейших приказаний.

– Остынь, Муса, – сказал Семен, закладывая в рот пучок свежей зелени. – Ты же на мушке!

Шамаев и сам уже видел – благо вокруг висели дешевые зеркала, – как по его лбу заплясала красная метка лазерного целеуказателя.

– Что с моими людьми на улице? – сдавленно спросил он. – Там мой брат.

– Думаю, жив твой брат, – равнодушно ответил Семен, дожевывая лист салата. – Если только сам не напросился.

– Сволочь! – прошипел чеченец. – У тебя что – две жизни?

– Ну хватит, – проглотил наконец последний кусок Мильштейн. – Ты сколько лет в Москве уже трудишься?

– Шесть, – машинально ответил Шамаев.

– Хорошая квартира на Каляевской, хорошая жена, хорошие дочки, в музыкалку ходят, – медленно перечислял Мильштейн. – Тебе нужны перемены? Помнишь своего тезку, Мусу? Он, правда, без языка, но в таком деле язык и не нужен.

Шамаев побелел как полотно. Минуту простоял молча. Потом спросил, с трудом сдерживая клокочущий внутри гнев и желание убивать сейчас же, немедленно:

– Ты способен тронуть детей?

Мильштейн тоже встал во весь свой негигантский рост и, повернув голову к рослому собеседнику, ответил вопросом на вопрос:

– А ты думал, только ты способен? Забыл Сенги-Чу?

* * *

Шамаев Сенги-Чу не забыл. Собственно, это и было главной причиной, по которой он согласился встретиться с настырным евреем.

* * *

– Хорошо, – переступил Шамаев через себя. – Эти придурки уже в бегах. Да хоть бы они и были здесь, заказчика действительно не найти. Что ты в итоге хочешь?

– Да в общем-то ничего, Муса, – спокойно сказал Мильштейн, выходя из-за стола. – Мне было важно понять, что с вашей стороны больше не будет враждебных действий. Я правильно понял, что их не будет?

– Правильно, – пытаясь говорить спокойно, ответил Шамаев.

– Вот, собственно, и все, – сказал Семен и, поблагодарив за еду, вышел из кафе.

* * *

А еще через несколько минут он уже сидел в джипе вместе с Мусой и Алехой.

– Теряют класс родственнички-то твои, – ухмыльнулся, обращаясь к Мусе, Алеха.

– Заткнись, придурь! – грубо оборвал его Мильштейн. Но Муса все равно обиделся, отвернулся к окну.

– Не злись, – пошел на мировую Алеха. – Ты ж мой напарник и лучший друган. К тому же – тихий.

– Зато ты – помело, – подвел итог Семен. – Все. Приедем домой, собираем вещи и – в аэропорт. Паспорта, визы уже есть. Вас я оставлю с Агуреевым, сам вернусь сюда.

Муса повернулся к начальнику, как бы желая высказать свое несогласие.

– Так надо, Муса, – мягко сказал Мильштейн. – Кольку лучше вас с Алехой никто не прикроет. А у меня тут будет больше аналитическая работа. Есть определенные мыслишки.

* * *

…Мильштейн докладывал Агурееву меньше минуты, а на большее фактов не хватило.

– Ну и что мы имеем с гуся? – размышлял Николай. – Похоже, ничего.

– Ну, не совсем так, – сказал Семен. – Во-первых, ты жив.

– Да, это немаловажно, – вынужден был согласиться Агуреев.

– Во-вторых, с чеченами не воюем. В-третьих, «Глобал кэпитал» почти оправдалась.

– В общем, все классно, – засмеялся Николай. – Тогда я – в Москву. Там без Сашки дел – куча. Может, вместе и полетим?

– Не дури, – сказал Мильштейн. – В Москве тебя быстро хлопнут. Ни одна охрана не поможет.

– Почему в Москве хлопнут, а здесь нет?

– Здесь мы все контролируем, список пассажиров полностью изучен, Муса с Алехой останутся до конца круиза. А там – полная непонятка.

– Может, ты и прав, – задумался новый президент «Четверки». – Но уж больно все противно. Да еще людям круиз портим, остановки меняем.

– Никто вроде не жалуется, – усмехнулся Семен. – Им же скидки какие дали!

– Это правда. Только четверо и отказались.

– Значит, пассажиров стало меньше?

– Почему? Столько же. В тот же день все четыре путевки купили.

Мильштейн аж подскочил:

– В какой – тот же?

– В последний. – До Агуреева тоже дошел допущенный прокол. – Да ладно тебе! Уже на воду дуем! Никто ж не знал, что я еду!

– Давай сюда список, – твердо сказал Семен. – Немедленно.

– Ладно, ладно, – сказал Николай. – Сейчас принесут. Все же ты слишком нервный. Может, хоть денечка три, до следующего порта, прокатишься? Воздухом соленым подышишь.

Мильштейн ничего не ответил, углубившись в изучение мгновенно принесенной судовой роли, куда были вписаны все пассажиры и члены экипажа «Океанской звезды».

– Вот они, последние, – показал Агуреев.

– Синицын Николай Александрович, кардиолог, Синицына Вера Петровна, домохозяйка, Синицына Валентина Николаевна, учащаяся, – вслух прочитал шеф службы безопасности. – Эти, похоже, в порядке. По крайней мере с семейным подрядом в таких делах мне сталкиваться не приходилось.

– А откуда ты знаешь? – подколол Агуреев. – Может, это члены секты «Аум Синрике» и их наняли для моего убийства?

Мильштейн, не отвлекаясь, смотрел на последнюю запись: Виктор Герасимович Иннокентьев, преподаватель университета, каюта № 33.

– Одноместная, – заметил Семен. – Недешевая каюта для педагога.

– Разные бывают педагоги, – благодушно ответил Агуреев. Ему уже надоела бестолковая детективщина.

– Проверь, вышел ли он в город, – сказал Мильштейн.

– Зачем?

– Если он здесь, чтобы тебя убить, он дождется, пока все уедут, сделает по-тихому свое дело и свалит в город. Раз – и след простыл.

Агуреев по внутренней связи уточнил, прошел ли паспортный контроль турист Иннокентьев. Оказалось – нет, остался по какой-то причине на борту. А автобусы уже ушли.

– Значит, не захотел турист бесплатную экскурсию, – вставая, спокойно произнес Семен. – Ну, пойду я навещу мужика.

– Я с тобой.

– Нет, конечно, – отказал президенту шеф СБ. – У нас с тобой разные задачи.

* * *

Когда в дверь каюты постучали, господин Иннокентьев заканчивал подготовку к тому, ради чего сюда и приехал. Он аккуратно и тщательно работал со своим на первый взгляд смешным оружием. Зонтик-трость с вывинчивающейся оконечной частью, по сути, был просто шприцем с длинной ручкой. При этом – шприцем-автоматом, в котором не надо было нажимать ни на какой поршень.

В стесненных условиях можно было действовать одной оконечной деталью, без громоздкого зонта. Был возможен и третий вариант: ампулка вкладывалась в головку тонкой металлической стрелки, которой можно было, проходя мимо, слегка уколоть жертву. Или выстрелить ее из маленькой пластиковой трубки, причем без каких-либо патронов: просто выдуть воздухом, наподобие того, как это делают африканские пигмеи. Только они используют яды растительного происхождения, а здесь поработала солидная химическая лаборатория. Впрочем, результат от этого не меняется.

Господин Иннокентьев еще не решил, как он поступит. Ясно, что это будет не зонт: ведь Агуреев не поехал на экскурсию, а остался в своей каюте. Собственно, поэтому и пришлось разряжать зонт, еще ночью заправленный смертоносной начинкой. Скорее всего Иннокентьев метнет в свою жертву стрелку, благо окно в каюту постоянно раскрыто и его никто не охраняет. Кстати, для точности: мужчина не был ни Иннокентьевым, ни преподавателем – в двойном дне чемодана лежало еще два паспорта, и если один был тоже российский, только на другую фамилию, то второй подтверждал итальянское гражданство господина Карло Луиджи Пьянти.

Обладатель этих документов, похоже, и сам забыл свою истинную фамилию, ибо последние десять лет работал по частному найму, причем вместе с деньгами ему, как правило, передавали и новые документы. «Фирма»-работодатель была очень серьезной, настолько серьезной, что господин Иннокентьев – назовем его все же так – уже давно подумывал после очередного задания скрыться насовсем. Вот для чего у него имелся паспорт на фамилию, неведомую его щедрому постоянному заказчику.

Как говорил один из киногероев, в нашем деле главное – вовремя смыться. А господин Иннокентьев нутром чуял, что это время уже подошло. Слишком много он наработал для своего клиента, чтобы его оставили в живых. И хоть он ровным счетом ничего о своем клиенте не знает, его, конечно, рано или поздно спишут в расход. Никто не допустит в подобных делах даже малейшего риска. Скорее всего и того, кто с ним встречался, мелкого клерка «фирмы», тоже уберут. В общем, очень солидная контора.

Так что это дело – последнее. В одном надежном банке уже лежит сумма, достаточная для безбедной старости одинокого человека.

Иннокентьев улыбнулся: уже года два он собирается отработать свое последнее дело. Но на этот раз по-другому нельзя. Весь его опыт, все наработанное годами чутье говорили – хватит.

Самое главное – начинка, крошечная стеклянная ампула, которую сейчас господин Иннокентьев бережно держал в левой руке. В правой была стрелка, которая через четверть часа должна была почти безболезненно уколоть толстое тело президента холдинга «Четверка» господина Агуреева.

Впрочем, киллер не знал ровным счетом ничего ни о холдинге «Четверка», ни о господине Агурееве. Показали фото, оформили заказ. У каждого – своя работа.

Он задержал дыхание, чтобы аккуратнейшим образом вставить ампулку в специально приготовленное углубление в головке стрелки.

* * *

В этот момент как раз и раздался стук в дверь.

На миг Иннокентьев задумался. Не открывать? Глупо. Может, это горничная. Если не подать голос, она войдет в каюту, открыв дверь своим ключом. Открывать – а кто там, за дверью? Впрочем, в чем его могут уличить? Он никого не убил. В его вещах – ни пистолета, ни ножа, ни взрывчатки. Да он бы и не сунулся в самолет с такими «инструментами». Распознать же в стрелке и зонтике оружие может только большой специалист.

– Кто там? – принял решение Иннокентьев, заложив ампулку в рот. Теперь главное – не раздавить ее. И не проглотить: кто его знает, как поведет себя тончайшее стекло в желудке? Иннокентьев аж поежился, представив себе, как он ходит с бомбой в кишках.

– Алексей, стюард, – послышался приветливый голос, – Водичку вам принес. Бесплатно, – тут же добавил он, неверно расценив затянувшуюся паузу.

Иннокентьев усмехнулся:

– Сейчас открою.

Он повернул рукоятку дверного замка, а больше ничего сделать и не успел, жестко взятый двумя парами тренированных рук.

– В ч-ч-ем дело? – изображая испуг (на самом деле голова работала профессионально четко), спросил Иннокентьев.

– У нас к вам пара вопросов, – сказал третий, плюгавенький, черненький человечек, аккуратно притворяя за собой дверь.

– Это произвол, я кричать буду, – тихо, боясь проглотить ампулу, ответил киллер.

– Не надо кричать, – мягко сказал маленький. Его глаза буравили Иннокентьева, ломая волю и способность к сопротивлению.

Задержанному разрешили сесть на кровать, но рук не отпустили. Тем временем маленький быстро и аккуратно обыскивал каюту.

– Я буду жаловаться, – тихо произнес Иннокентьев. – Я приехал отдыхать. Кто вы такие? Может, вы бандиты?

– Мы не бандиты, – ответил маленький. – И даже где-то наоборот. – Он уже заканчивал осмотр чемодана. Простучав легонько днище, отставил его в сторону.

– Вот видите, – обрадовался киллер. – Ничего у меня нет.

– А по-моему, есть, – улыбнулся Мильштейн, доставая из кармана перочинный нож. Он заметил «не тот» звук, а реакция задержанного убедила его в том, что в чемодане что-то спрятано.

Через минуту документы были извлечены из тайника.

– Так-так, господин итальянец, – снова заулыбался маленький. – И зачем же вы к нам приехали?

Иннокентьев быстро продумывал версию, которая сохранила бы ему жизнь. За фальшивый паспорт не казнят, а больше у его пленителей на него ничего нет.

И тут взгляд маленького упал на металлическую стрелку. Он осторожно взял ее в руки и, сняв очки, повертел перед самым носом, тщательно рассматривая близорукими глазами. Потом покрутил зонт с отвинченным кончиком. В глазах внезапно вспыхнуло понимание:

– А ампулка где?

– К-к-акая ампулка? – Вот теперь Иннокентьева затопил страх. Раньше, лишая жизни свои многочисленные жертвы, он практически ничего не чувствовал. Но когда холодное крыло смерти задело его самого, впал в панику. – Какая ампулка? – лихорадочно повторил он. – Я не знаю, о чем вы!

– Знаешь, – даже ласково как-то сказал Мильштейн. – Все-то ты знаешь, господин Иннокентьев. И все-все мне расскажешь, хорошо? – Семен приблизил к лицу киллера свои маленькие глазки и улыбнулся ему. – Все-все расскажешь…

Иннокентьев понял, что погиб. Причем в самом худшем варианте: этот человек не просто убьет – он измучает его. Измучает жутко, потому что Иннокентьеву нечего ему рассказать – он практически ничего не знает.

И киллер решился. Сглотнув слюну, он языком направил ампулку между коренных зубов и со всхлипом раздавил ее.

– Стой, сука! – дернулся к нему Мильштейн, но было поздно. Лицо Иннокентьева оскалилось неживой улыбкой: яд парализовал лицевые мышцы. Голова бессильно свесилась вперед, из приоткрытого рта потекла тонкая струйка слюны. – Осторожней! – предупредил парней Семен. – Страшный яд!

Они положили тело на койку, залепили рот заранее припасенным скотчем. Через пять минут план эвакуации тела был разработан и в деталях доведен до подчиненных. Каюту закроют, ключ у горничной с ключной доски изымут, благо она сейчас убирает в параллельном коридоре. Ночью Алеха с Мусой перенесут тело на нижнюю, техническую, палубу: в команде есть еще трое абсолютно доверенных лиц, которые помогут провести эту операцию без ненужных свидетелей.

А после выхода в открытое море труп будет спущен в воду.

– Насыплешь ему цемента в штаны и под рубашку, перевяжешь тесьмой штанины и рукава, чтоб не высыпался, – подробно инструктировал Мусу Мильштейн. – И обязательно проткни живот и грудную клетку, чтоб не всплыл, когда его раздует, – буднично добавил он. Муса кивал, тоже не выказывая особого волнения, как будто каждый день хоронил в море криминальные трупы, подсыпая им в штаны цемент и прокалывая живот, чтоб не всплывали.

Вот и все. Злополучная каюта номер 33 закрыта, ключ изъят. Муса и Алеха пошли к своей резервной каюте: сегодня нападений на Агуреева более не ожидалось.

* * *

А Мильштейн побрел к другу-начальнику.

* * *

– Вы его убили?! – ужаснулся Агуреев. – Прямо на борту?

– Кончай истерику, – оборвал его Мильштейн. – Никто никого не убивал. Он разгрыз ампулу, которой должен был замочить тебя.

– Черт-те что! – в сердцах сказал Николай.

– И даже хуже, – мрачно подтвердил Семен.

– Ты это к чему? – подозрительно спросил Агуреев.

– К тому, что предатель – среди вас.

– Что ты лепишь, Мойша! – чуть не застонал Николай. Но упрямые факты говорили именно об этом.

– О том, что ты пойдешь в круиз, знали только Лерка и Равиль, – загибал пальцы Мильштейн. – Сами они не поехали. В самолет не сели. Лерка перед Сашкиной смертью звонила в Валенсию.

– Она Сашке и звонила! – перебил Агуреев. – Просто номером ошиблась.

– На три цифры? И две минуты разговаривала, – недоверчиво пробурчал Семен. – А одна, без Равиля, она ничего не сообразит.

– Господи, не дай Бог, чтобы ты оказался прав, Мойша, – обхватил голову руками Николай.

– А мэйл, с которого все началось? – добивал страдающего Агуреева Мильштейн. – Он пришел с Леркиного компьютера. И помнишь, что в нем было?

– Помню, – сказал Агуреев. – «Лучше продать акции, чем умереть». Ладно. Делай свое дело. Но без моего ведома ничего острого не предпринимай.

– Хорошо, – спокойно сказал Мильштейн и засобирался на выход: вот-вот должно было подойти такси.

9. Четвертый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Открытое море

Из дневника Даши Лесной

«Здравствуй, моя зеленая тетрадочка! Пусть и не каждый день, как собиралась, но все же заполняю тебя важнейшими моментами моей, к сожалению, не столь уже короткой биографии.

Начнем со вчерашнего.

По Стокгольму прошлись неплохо, хотя с удовольствием поменяла бы общество Кефира на нашего преподавателя Береславского – с ним веселее. Особенно когда он, общаясь по сотовому с неведомым приятелем, громогласно клянется непременно пописать, причем с ударением на втором слоге. А в конце беседы советует другу быть поосторожнее в задницах. Пол-автобуса лежало, слушая его речи.

Сегодня-то он мне объяснил, о чем шел «спич»: друг его – проктолог, и они вспоминали первый свой приезд в Стокгольм, в бедный период, когда им были недоступны даже платные туалеты.

Короче, Ефим Аркадьевич несравненно лучше Кефира. Хотя и он отнюдь не мой кумир. А мой настоящий кумир по-прежнему не обращает на меня внимания, нежа – в шезлонге на верхней палубе – свое толстое пузо в белесом свете северного солнца.

* * *

Нет, иногда обращает. Когда не надо бы… Сегодня после завтрака я повела абсолютно трезвого Кефира выполнять свое главное предназначение в этом круизе. Конечно, если бы не Ванечка, видала бы я этого сердцееда в… Не скажу где, потому что – грех. Но мне так хочется хоть кого-то любить небезответно – я Ванечку имею в виду, а не Кефира, – что я была морально готова на этот неотъемлемый в процессе производства ребенка этап. И бычок, которого я вела на веревочке, был для указанной цели ничем не хуже других. Даже лучше: в море ему деться некуда, и его легче контролировать – я вовсе не хочу, чтобы мой сыночек стал жертвой «пьяного зачатия».

* * *

Вот тут-то мой кумир меня и приметил: бросил укоряющий взгляд, когда мы, направляясь к моей каюте, проходили мимо. Типа – с кем же ты, девушка, гуляешь?

Посмотрел бы на себя рядом со своей востроносой княжной!

Но настроение мне испортил окончательно: я и так не горела желанием заниматься любовью с Кефиром.

* * *

Уже в коридоре – еще дверь не открыли – Кефира обуяла страсть. Сначала я, как могла, отбивалась – одна моя рука была занята ключом. У него же, казалось, наоборот, отросли еще три-четыре наглые конечности. В итоге плюнула и перестала отбиваться: в конце концов, я четко помнила, зачем его сюда притащила. Кроме того, умные книжки обещали в ходе процесса море наслаждения.

В каюте, закрыв ногой дверь, Кефир попытался овладеть мной одномоментно, прямо на пути от коридорчика до койки. Но я уже была в форме и пинками затолкала его в душ. Он орал оттуда, что сгорает от любви. Я же объяснила ему, что свое он получит только после помывки. Эта сцена некстати напомнила мне младший отряд пионерского лагеря: вожатые пропускали нас в столовку, лишь тщательно осмотрев и обнюхав – пахнут ли мылом? – наши ладошки.

Обнюхивать Кефира – меня аж замутило от подобной перспективы – в мои планы не входило, поэтому я решила, что мыться моему временному возлюбленному придется долго, минут семь – десять, никак не меньше: Ванечка должен быть свеженьким и чистеньким. Кстати, про Ванечку я своему любезному другу еще ничего не говорила, чтоб не пугать раньше времени. Если заартачится – напишу расписку, что претензий не имею и от алиментов заранее отказываюсь. Но, думаю, не заартачится: голова у него всегда соображала медленнее остального тела.

Кефир в моем душе, видимо, смирился и даже, под шелест струй, запел – голос у него был такой же фальшивый, как и мозги. А я, вздохнув, начала раздеваться. Сняла туфли, потом расстегнула и стащила через голову платье. Потом подошла к большому зеркалу на шкафчике и быстро сняла купальник. Осмотрела себя спереди и даже – максимально изогнув шею – сзади. На мой взгляд, все было очень достойно. Мелкой меня, конечно, не назовешь, но все, где надо, – подтянуто, и где надо, – округлено.

Я потрогала свою грудь, уж точно не нуждающуюся в силиконе, погладила гладкую кожу на животе. Посмотрела на свои – безо всякого целлюлита! – бедра. И стало мне так обидно, что хоть отказывайся от мероприятия! Прийти бы в таком виде к Агурееву. И сказать: «Любимый, я твоя. Делай со мной что хочешь!»

* * *

…А он заржет в ответ и скажет: «Дашка, по-моему, ты утром забыла одеться. А делать с тобой мне нужно план рекламы на следующий квартал». Вот что скажет этот немолодой дурак, увидев мою беззащитную наготу!

* * *

За дверью душа снова завыл и застонал сексуально зависимый Кефир. Я вздохнула и решила довести задуманное до конца. Твердо подошла к двери и открыла защелку.

Кефир выскочил, как стадо испанских быков – по телику часто показывают, как перед быками-психопатами, специально выращенными для корриды, бегут психопаты-мужики, специально приехавшие сюда побегать перед рогатыми животными. Некоторые из них добегают до финиша, некоторые падают, совсем забоданные; кстати, можно так сказать – «забоданные»? – надо будет спросить у Ефима Аркадьевича.

Я не хотела быть забоданной и поэтому отошла на шаг в сторону. Кефир по инерции пролетел мимо, потом, затормозив копытами, развернулся ко мне. Его глаза широко раскрылись, и он испустил вопль восхищения. Такое я слышала лишь однажды: когда наш финансовый директор Равиль Нисаметдинов узнал из Интернета в реальном времени, что акции «Четверки» выросли более чем вдвое.

Если бы передо мной был не Кефир, наверное, мне было бы лестно. А так – хотелось только скорейшего окончания мероприятия.

Тем временем приглашенный мною маньяк выпустил вперед множество своих нахальных рук и, хватая меня одновременно мест за двадцать – тридцать, поволок к кровати. Глаза его сверкали, как ксеноновые лампочки в новом «мерсе» Агуреева…

* * *

Господи, и зачем я его только вспомнила? Я уже лежала на койке – скажем так: лицом кверху. Еще несколько минут – и Ванечка был бы со мной, маленький и давно желанный. Но в сознание влезла эта чертова агуреевская рожа, толстая и… любимая. И его почему-то укоризненные глаза.

А сам он что со своей княжной делает? В шашки играет?

* * *

Кефир, проявляя невиданную прыть, пытался делать что-то, совершенно в данной ситуации естественное, но для меня под агуреевским взглядом это было уже невозможно.

– Концерт окончен, – твердо сказала я, пытаясь стряхнуть обезумевшего кавалера. – Извини, но я передумала.

– Ты что, динаму решила крутнуть? Не выйдет! – гордо сказал Кефир. Опыт у него и в самом деле был: я реально почувствовала, что еще миг – и ситуация разовьется по моему собственному первоначальному плану. А потому шарахнула по кефирской башке чем под руку попало.

Как выяснилось, под руку попала бутылка старого доброго «Арбатского», 0,7 литра, несколько ящиков которого прихватил на корабль запасливый Агуреев.

Привет с Родины лишил бедного Кефира всяких проявлений половой активности. Я сначала даже испугалась, но тут же успокоилась: он явно дышал, только испуганно следил за моими руками.

– Не бойся, больше не трону, – пообещала я поверженному бойфренду, быстро повторяя свои недавние действия, правда – в обратной последовательности: купальник, платье, туфли. – Извини, если что не так.

– Ты просто дура чокнутая, – на прощание сказал он, одной рукой открывая дверь, а другой – потирая быстро наливавшуюся шишку, выпирающую из-под короткой прически. – Просто психопатка!

– Есть немного, – согласилась я. Кефира было слегка жаль, но еще больше бы было жаль, если бы бутылка стояла дальше и я не смогла бы до нее дотянуться.

Поразмыслив в спокойной обстановке, я пришла к выводу, что этим нужно заниматься только по большой любви. Либо только за большие деньги. (Шутка.)

* * *

Кроме неудавшейся попытки стать женщиной, за это время еще кое-что произошло. Например, вчера вечером – ночью даже, – когда мы вышли из Стокгольма и по пути к открытому морю проходили фиорды, я наблюдала прилет валькирий.

Мы были с Ефимом Аркадьевичем на нашем любимом месте, на технической палубе, в висящей на киль-блоках – это слово мне умный Береславский сказал – большой шлюпке, даже скорее катере, откуда прекрасно было наблюдать за фонтанами брызг, поднимаемых носом нашего корабля. Вообще-то туда пассажирам нельзя, но Береславский уже перезнакомился со всей командой, и ему можно везде. А значит – и мне тоже.

Держась руками за теплые деревяшки – уже начало покачивать, – мы следили за догонявшим нас лоцманским катерком. Веселый такой катерок: в свете нашего прожектора он сверкал, как пасхальное яичко – чистенький, желтенький, с округлыми обводами, окаймленными толстой черной резиной, сберегающей его бока при бесконечных швартовках.

С Береславским у нас никаких романов нет, просто с ним интересно. И кроме того, этим вечером я выполняла роль его «крыши», прикрывая утомленного мужичка от сексуально агрессивной официантки. Она дважды показывалась на горизонте, и тогда я обнимала Ефима Аркадьевича за пухлые плечи.

Взамен он рассказывал рекламные байки про взаимоотношения с клиентами. В частности, как снимал для нас – для «Четверки» – слайды с вином: мы немного и этим занимаемся.

Я даже помню эту историю с нашей стороны: сама привозила им в студию несколько бутылок, которые надо было отснять.

– Для вас снимал тогда один из лучших фотохудожников страны, – смеялся Береславский. – Но вы не оценили.

– А что здесь смешного? – сначала не поняла я.

– Нет, ты мне скажи, чем вам не показались слайды?

– Не знаю, – слукавила я. – Они были классные. (Вообще-то их загнобил мой любимый Агуреев. В силу рабоче-крестьянского происхождения он не смог оценить игры смежных пастельных полутонов действительно классно выставленного света. Моя любовь, покрутив в толстых пальцах слайды, сказала, что «в них мало огонька». Но мне не хотелось выставлять его перед Береславским в таком свете. Вот завоюю его – и образую по полной программе, по крайней мере в объеме законченной мной детской художественной школы.)

– Вот и я говорю – классные, – подтвердил мой собеседник. – Один из них потом в учебник вошел. По фото. Поэтому я очень разозлился. И месть моя была страшной.

– Какой же? – Честно говоря, конец той истории проскочил мимо моего внимания.

– Я поставил бутылки на мой рабочий стол, взял у жены дешевую китайскую «мыльницу» и в лоб щелкнул. С чудовищными, как ты понимаешь, бликами. И соответствующей цветопередачей. И знаешь, что сказал ваш босс?

– Догадываюсь, – пробормотала я, припомнив, что на рекламных календариках и впрямь виднелась поверхность какого-то письменного стола.

– Он сказал: «Умеете ведь, когда хотите!» И дал нам бонус, двадцать процентов от цены.

* * *

И впрямь смешная история. Хотя рекламисты – в натуре гады: на наши деньги работают и над нами же потом смеются! Ефим Аркадьевич Береславский – еще не из худших рекламных гадов, веселый и не слишком жадный. И потом, он симпатизирует Агурееву, что также нас сближает. Коля, кстати, тоже говорит про Береславского только хорошее. А здесь, на корабле, они вообще скорешились.

– Так что образовывай своего босса, Дашенька, – словно услышав мои мысли, подытожил Ефим. – Бери процесс в свои руки.

* * *

И тут случился конфуз. Я приняла сказанное слишком близко к сердцу и разревелась. Дальше – хуже: доложила языкастому рекламисту про свою безответную любовь. Даже про свое сидение в девках сказала, так вдруг захотелось хоть кому-нибудь излить душу.

– Ох как все запущено! – своеобразно пожалел меня Береславский. И дал рецепт выхода из неприятного положения. Проверенный, как он сказал, временем. – Ты либо его соблазни, либо инвертируй ситуацию.

– Как это? – С первым было понятно, хотя и почти безнадежно, а вот с инвертированием ситуации я сразу не разобралась.

– Слышала про переход количества в качество?

– Ну, – неопределенно ответила Даша Лесная. То есть я.

– Если моя любовь к какой-то девушке была безответной, – объяснил он, – меня утешала любовь десяти других.

И тут же спохватился:

– Только, боюсь, для порядочной девушки это не вполне пригодный метод.

– Не вполне, – согласилась я. Но именно в тот момент – разговор был вчера вечером – окончательно решила провести – может, и в самом деле поможет? – свою сегодняшнюю утреннюю акцию с Кефиром. Как выяснилось, не помогло…

* * *

Тем временем наш пароход почти вышел из фиордов и волны стали весьма ощутимыми. Даже корабль на них пританцовывал, что уж говорить про вышеупомянутый лоцманский катерок? А между тем лоцман, сделав свое дело, должен был вот-вот нас покинуть.

– Как же он перелезет на такой качке? – усомнилась я.

– Это еще не качка, – успокоил Береславский. – Вот когда ужин наружу запросится – это будет качка.

И действительно, лоцман – здоровый мужик лет тридцати пяти – ловко спрыгнул с последней ступеньки трапа прямо на ходящую ходуном палубу катерка. Но операция пересадки на этом не закончилась: на катере стояла еще одна фигура, явно желающая поймать момент, когда катерок поднимется, а трап – опустится, чтобы перескочить на наш корабль.

– Может, кто из наших туристов отстал? – предположил Ефим.

Но я уже знала, что это не отставший турист. Прожекторный луч скользнул по стройной фигурке и вспыхнул пламенем на копне рыжих волос, открытой соскочившим капюшоном.

– Вот гадина, – подумала я. – Даже сюда прилетела.

Оказалось – не подумала, а сказала.

– Почему – гадина? – не понял мой собеседник. – И почему – прилетела? Она же на катере!

– Потому что ведьмы должны летать, а не плавать, – объяснила я. – Это Ева, жена Агуреева. Как я ее ненавижу, прости меня, Господи!

Точеная фигурка выбрала удачный момент и, подстрахованная матросом с катера, схватилась за леера трапа. Все. Через три минуты она будет на борту. А еще через пару часов – в каюте с Агуреевым. Даже представить тошно, чем они там станут заниматься.

– И ведь не сделаешь ничего! – снова вслух высказалась я.

– Может, трап подпилить? – предложил добрый рекламист. – Или кока-колой упоить. Насмерть.

– Да ну вас, – не обижаясь, сказала я. Конечно, Береславский моих мук не поймет, но все равно с ним легче. – Давайте после ужина еще часок здесь посидим?

– С удовольствием, – согласился он.

* * *

А о том ужине и писать неохота. Агуреев устроил мне настоящую пытку, приказав объединить всю нашу компашку и его охранников за одним столом: Береславский, Ева, Алеха с Мусой, я и сам Николай.

Ева пришла последней, когда мы уже сидели. Да, вошла эффектно: все сразу на нее уставились. Фигурка – как у фотомодели, только что не каланча. Одежка – ярко-красная с черным декором – соответственная: все облегается и подчеркивается. То, что я сегодня утром, предварительно раздевшись, наблюдала в зеркале, здесь можно было читать через ткань.

Снизу – дорогие тончайшие черные чулки и очень-очень дорогие черно-красные туфли. Сверху – фирменный рыжий костер.

Бедный рекламист чуть глаза не просмотрел, облизываясь. Влюбил бы в себя эту дуру! Да нет, что я говорю: она на такого не клюнет – не миллионер, как Агуреев, не общественный деятель, как ее предпоследний муж. И даже не чемпион мира по какой-то борьбе, как первый ее избранник. Сам же Агуреев про это и рассказал. Вот ведь дурень: неужели не ясно, что эта курица подбирает себе мужей не по великой любви?

Ева представилась и грациозно – ничего не скажешь, я бы так не смогла – села на свое место.

– У нас был форум в Тромсе, – сказала она. – Потом помчалась в Осло, но вас там не обнаружила.

– Перенесли место стоянки, – сказал Агуреев. – Мы и в Хельсинки не заходили. Тебе же и звонили, и мэйл послали.

– Мой сотовый накрылся, а почту я долго не проверяла. Да и не ожидала, что не встречу вас в Норвегии. Когда узнала – махнула в Стокгольм. А вы уже уплыли. Пришлось догонять.

– Надо же – морское рандеву! – восторгался рекламист, с восхищением пялясь на безупречную и надлежащим образом открытую грудь Евы. – Как вам удалось их уговорить? Ведь почти шторм!

* * *

Вот же предатель! У-сю-сю! Неужели он не видит, что эта грудь изваяна не папой с мамой – как, например, у меня, – а хирургическим скальпелем и продукцией химзавода!

* * *

– У нас хорошие отношения с их профсоюзом, – улыбнувшись, спокойно ответила Ева.

– С кем? – удивился Береславский, наверное, не знавший, что у чертей есть свой профсоюз.

– С профсоюзом лоцманов, – объяснила та. – Они поддерживают наши экологические акции. Так что я многих из них знаю.

– Она у меня – политический деятель, – влез в беседу Агуреев и обнял своей толстой лапой – меня чуть не вывернуло! – ее точеные – дорогими массажистами – плечики.

– Ну, это не совсем так, – заскромничала Ева.

– И хорошо, – влез рекламист, до этого активно поглощавший бутерброд с черной икрой. Он уже успел с Агуреевым как следует поддать и сейчас предусмотрительно закусывал. – А то я терпеть не могу политиков.

– Здесь мы с вами сходимся, – нежно улыбнулась та. – Мы, антиглобалисты, тоже их не любим.

– Терпеть не могу антиглобалистов, – радостно сообщил Береславский, у которого, видно, ввиду объема выпитого уже наступил час правды. – Такие же жулики, только более скрытные.

Евино личико скривилось, как лимона попробовала. Так ее, Ефим Аркадьич! Наш человек!

– Если не бороться с глобализмом, то скоро вы будете жить в одной большой общей тюрьме, разве что без решеток. Так что без маленькой революции здесь не обойтись.

– После революции мы точно будем в одной большой тюрьме, – подумав, сказал Береславский. – Причем с решетками. Опыт имеется. И кстати, маленьких революций не бывает.

– Нельзя все отрицать с ходу! – завелась Ева. – Вон вы Кастро чуть не фашистом изображаете.

– Я Кастро не изображаю, – обиделся рекламист. – Он меня не вдохновляет. (Правду сказал. Его больше официантки вдохновляют.)

– А между тем у них там минимальная детская смертность! И детей неграмотных нет. И беспризорных. Не то что в нашей свободной России, где на любом вокзале можно снять малолетнюю проститутку! – Ева завелась всерьез. Но и Береславский не собирался сдаваться.

– Я не против призрения слабых и немощных, – объяснил он. – Я против практики затаскивания жесткой рукой куда угодно – даже в счастье. А ваш Кастро – типичный карманный диктатор, чья карманная империя лопнет сразу после его смерти.

– Диктатура может быть разумной, – стояла на своем девушка.

– Зато она не может быть исторически долгой, – сказал Ефим. – Диктатура – это снижение энтропии, а энтропия, как известно, всегда стремится к росту. А значит – к свободе.

Ева не знала, что такое «энтропия». Даже лобик свой узкий сморщила.

– Значит, вам нравится, что кучка людей диктует всему миру? Что кто-то имеет яхты и особняки по всему свету, а кто-то умирает с голоду? Ведь вся Африка голодает! На форуме показывали фильм – смотреть страшно, – сердито сказала она. (Меня больше всего удивляет, что она действительно ко всему этому серьезно относится. Ей бы лет сто назад родиться!)

– Голодные дети меня тоже не радуют, – серьезно ответил Береславский. – Но попытка все поделить поровну – бесперспективна. Уже проходили. И кстати, не уверен, что вам этот средний уровень покажется приемлемым, – улыбнулся он, глядя на ее пальчики. Я поняла, что ушлый рекламист и в ценах на бриллианты тоже разбирается.

Ева вспыхнула:

– Я должна выглядеть так, чтобы меня слушали не только мои единомышленники!

– И слава Богу, – одобрил Ефим. – А то как представлю вас в телогрейке и валенках… А ведь так пол-Монголии ходит.

Я уже, втайне радуясь, ожидала взрыва, но Ева неожиданно расхохоталась:

– Да уж, честно говоря, я привыкла к хорошему.

– Ладно тебе, Ефим! – засмеялся и Агуреев. – Пусть девушка себя реализует! Княжна все-таки!

– Ну, если княжна, тогда ладно, – разрешил уже порядком осоловевший рекламист. – Хотя Ленин тоже был из приличной семьи. – И, высказав свое мнение по политическим вопросам, нетвердой походкой направился к выходу.

– Дашка, посмотри за ним, – попросил меня Агуреев, – а то как бы за борт не выпал.

Сказал – и снова обнял свою Еву. Я воспользовалась моментом и выскользнула из-за стола: любоваться на эту парочку было выше моих сил.

* * *

Ефима Аркадьевича я нашла там же, где и до ужина – в шлюпке. Мы с ним еще немного поговорили и сошлись на том, что я куда лучше, чем Ева. А потом просто стояли в густой темноте, слушая шум ветра и волн. Вдали проплывали огонечки других судов и гигантские освещенные обводы плавучих буровых. Мне даже стало как-то спокойнее…

* * *

А потом я увидела Мусу. Я с ним не очень дружу. Не потому, что он немой, а потому, что я его побаиваюсь. Ходят слухи, что язык ему отрезали его соплеменники. И он всегда один как сыч. Даже Агурееву, своему боссу, не улыбается. Только с дядей Семеном мягчеет. В общем, с ним я контактировать не хотела и на шею ему бросаться не стала.

Он прошел совсем рядом с нами, но нас не увидел. Это и понятно: никто не смотрит туда, где по определению никого не может быть. Прошел туда и обратно.

Потом вернулся, но уже с Алехой. Они, пыхтя, тащили ящик с каким-то тяжелым оборудованием. Все же работка у них не сахар. Время – спать, тем более после такого плотного ужина. Ребята прошли к корме, таща свою поклажу. Мне еще мысль пришла – почему им никто не помогает? Но буквально через минуту к ним спустился сверху третий, морячок.

Я уже их не видела, но слышала звук, похожий на открывание каких-то засовов.

А потом – всплеск.

Через пару минут они снова прошли мимо нас. В том же порядке: Муса с Алехой, а следом – морячок. Неужели они что-то скинули за борт? О Господи, мы контрабандисты? Или шпионы? Хотя скорее всего это была коробка от какого-нибудь сногсшибательного аудиокомбайна, припасенного Агуреевым для своей любимой ведьмы.

– Ефим Аркадьевич, что это было? – спросила я Береславского.

– Я думаю, ничего не было, – спокойно и абсолютно трезвым голосом ответил он. – Да и ты так думаешь.

Ну правильно. Ворон ворону глаз не выклюет. Я решила, что рекламист достаточно трезв, чтобы не выпасть в море, и, попрощавшись, пошла спать.

Ну а утром была уже описанная мной батально-сексуальная сцена с Кефиром.

Ладно. Кончаю писать. Как говорит Береславский, все будет хорошо, если только не пытаться все время делать еще лучше. С Кефиром я как раз пыталась что-то срочно исправить. Больше не буду…»

10. Одиннадцать лет два месяца и шесть дней до отхода теплохода «Океанская звезда»

Измайлово, Москва

Последним с войны вернулся капитан Агуреев.

Да и не с войны даже: после всех острых событий в прямых боестолкновениях артиллеристу-зенитчику Агурееву участвовать уже не пришлось. Он в достаточно спокойном режиме дослужил в охранении одной из авиабаз. Ушел из Афгана с последними российскими подразделениями, лично махал ручкой в многочисленные телекамеры, поджидавшие войска уже на том – нашем – берегу известной всем «афганцам» «речки».

За «речкой», как ни странно, напряжение не спадало: его глушили водкой и гашишем, а также девочками и драками. Поэтому капитану Агурееву приходилось работать с личным составом даже больше, чем в Афганистане. Тем более что многие его – и не только его – бойцы вывезли с собой кучу неучтенного оружия и боеприпасов. А также неутолимое желание их использовать.

Американцы столкнулись с подобным сразу после Вьетнама, назвав все многочисленные симптомы единой аббревиатурой – ПСС, постстрессовый синдром. Оно и понятно: если после Отечественной войны солдат возвращался в страну, этой войной жившую, то после Афгана и последующих локальных конфликтов бойцы приезжали с фронта как на чужую планету. Встречало же их – полное равнодушие. Иногда смешанное с презрением. Потому что когда эти придурки в форме корячились на никому не интересной войне, другие – более умные – интегрировались в новое нарождающееся сообщество. И именно они теперь катаются на «мерседесах», которых в Москве с одной точки можно увидеть больше, чем в афганском гарнизоне – боевых машин пехоты.

Да Бог с ним, не нужен был капитану Агурееву «мерседес»! Но лопалось все, заложенное еще покойным отцом – не выдержало-таки надорванное ишачьей работой сердце бати. Где пресловутое спокойное будущее российского офицера?

Мечтой каждого второго было осесть после пенсии в Прибалтике, российской Европе, и жить себе красиво и комфортно, в почти буржуйских условиях. И что теперь? Гонят оттуда всех, даже тех, кто двадцать – тридцать лет прожил на этой земле. Да что там – родившимся на ней не дают гражданства!

Как ни странно, бешеной злобы к прибалтам офицер Агуреев не испытывал. Правильно батя говорил – не тяни руку к чужому пирогу. Они, конечно, гады и очень зря унижают русских – годы-то идут, не все время Россия будет слабой, а главное – растерянной. Но это их земля, и если они делают какую-то хрень, то делают ее на своей земле.

Да ладно о пенсионерах! А что делать ему – боевому офицеру? На хорошем счету, между прочим. Его счетверенные «шилки» хоть сейчас пускай в бой. Да вот старые солдаты уйдут, а новые – только из рогатки умеют: бензина для транспорта – нет, снарядов для боевых стрельб – нет. Тут сам недавно в госпиталь попал – огромный фурункул на шее: многих «афганцев» еще долго после выхода мучил фурункулез, – так сказали, что вскрыть вскроют, а ампициллин пусть свой принесет. Слава Богу, бинты пока есть. В гражданских больницах и бинты с одеколоном с собой носят.

Ну и что делать дальше?

* * *

В смятении Агуреев пришел тогда к Равильке. А тот, как всегда, веселый и ушлый. Разговаривая, быстро машет руками и гримасничает смуглым выразительным лицом. Все как раньше. Но уже директор продуктового магазинчика. Неплохо для времени, когда на витринах в лучшем случае – килька в томатном соусе. А в худшем – ничего.

Но и это не все. В магазине у Равильки есть еще одна немаловажная особенность: наличие винного отдела. Оттого Вилька почти, по агуреевским меркам, миллионер, разве что без «мерседеса». Деньги-то есть, сам сказал, но пока – побаивается.

Третьим же на дружеской встрече был – Сашка! Уже сидел за столиком, костыли – в уголке. Агуреев так обрадовался, что сжал друга крепче, чем следовало: тот аж сморщился.

– Полегче, Огурец! – заорал Вилька. – Блоха только вторую неделю сам костыляет!

Николай смущенно разжал объятия. Встретились они в кафе «Эврика», что стояло тогда на углу 9-й Парковой и Измайловского бульвара. Пригласил, конечно, Вилька. Предупреждая протесты, сразу заявил, что платит только он. Агуреев сначала разозлился, а потом решил, что это справедливо: в Афгане у него своего продуктового магазина не было. Кроме того, он не знал нынешних ресторанных цен и сомневался, хватит ли ему для расчета оставшейся половины капитанской зарплаты.

– Ну что, снова вместе? – радостно спросил Вилька. Ему чертовски нравилось его нынешнее положение: Нисаметдинов явно повысил свой «социальный статус» в этой компании.

– Вроде как, – неопределенно ответил Агуреев. Впервые за многие годы ему было неудобно за свою старую, пропыленную и многократно стиранную полевую форму: выдачу новой снова задержали. В казарме она еще не казалась непригодной, а здесь, в ресторане, капитан явно чувствовал себя не в своей тарелке. Особенно когда заиграла музыка и молодые девчонки пошли к маленькой эстраде, танцевать.

Блоха держался в кабаке спокойно, хотя Николай знал, что за Сашкиной спиной осталось три с лишним года госпиталей и более десяти операций – дорого ему дался тот последний бой. А не подоспей «шилки» Огурца – там бы и остался лежать, на выжженных желтых камнях низинки, в которой его разведвзвод так ловко зажали «духи».

«Молодец все-таки Вилька», – тепло подумал Агуреев о друге. Он знал, что и лекарства, и лучшие доктора, и даже перевод в московский ЦИТО – Центральный институт травматологии и ортопедии – все это дело рук, а точнее, кошелька, Равиля Нисаметдинова. Зарплаты Сашкиной мамы на эти мероприятия никак бы не хватило, даже если бы она вовсе отказалась от еды, а на работу ходила в бабушкином халате.

– Итак, господа (Николай вздрогнул: он еще не привык к подобному обращению), – начал Равиль, – приступим ко второму этапу наших совместных действий.

– Какие у нас могут быть совместные действия? – заулыбался Николай. – Разве что раздолбать из «шилки» твоего конкурента?

– Неплохая идея, – отметил Вилька. – Но конкурента всегда лучше просто купить. И шуму меньше, и риска никакого. Короче. Я хочу, чтобы вы работали у меня в продуктовом. Вошли, так сказать, в бизнес.

– Я вообще-то служу, – усмехнулся Агуреев. – А Санек, может, и войдет. Но – очень медленно.

Блоха показал Агурееву кулак и улыбнулся. Сидя напротив, он потягивал через соломинку принесенный официантом аперитив. Был, как всегда, спокоен, только чересчур бледный.

– Невелика проблема. Погоны – не кожа, можно и срезать, – объяснил Нисаметдинов. У Агуреева неприятно защемило сердце: для него, повоевавшего, погоны не были просто клочком ткани с картонкой.

– Вилька, – спокойно, без какой-либо аффектации, произнес Болховитинов, – следи за речью. А то получишь костылем.

– А чего я такого сказал? – ушел в защиту Равиль. – Если армия своих офицеров не то что не ценит, а даже не кормит, зачем ей служить? И мы же с тобой говорили раньше. Я хочу палатки ставить у магазина, вы мне нужны. Оба. За один день заработаете больше, чем за месяц. Ты что, на пенсию собираешься жить? – Нисаметдинов даже обиделся: разве он не хочет сделать своих друзей обеспеченными?

– Вильчик, не обижайся, – мягко сказал Болховитинов, отставив в сторону почти не тронутое питье. – Ты молодец, и я не забыл, с чьей помощью встал на ноги.

Нисаметдинов скромно потупил взор:

– Да ладно! Можно подумать, ты бы мне не помог.

– Ну, реверансы закончены, – улыбнулся Александр. – Теперь к делу. Огурец, из армии тебе и в самом деле лучше уйти.

– Я думал об этом, – признался Николай. – Но страшно! Я же все разом потеряю!

– Сейчас такое время, – сказал Блоха, – что не нужно бояться терять. Сейчас время смелых, понимаешь?

– Ну, уйду. И что делать? Вилькины палатки сторожить?

– Не будет никаких палаток, – спокойно произнес Болховитинов.

– Как это – не будет? – возмутился Равиль. – С чего ты взял?

– Мы не будем ставить палатки, – мягко, как ребенку, повторил Блоха. – Это мелочь, копейки. На это не стоит тратить время, которое уже не повторится.

– А ты что предлагаешь? – взъерошился Равиль. – Пароход купить?

– В точку, – улыбнулся Александр. – Но это – позже. Гораздо позже. А сейчас мы должны заняться кредитно-финансовым бизнесом.

– А это что такое? – спросил Огурец. – Посадят же! – Из финансистов он знал только начпрода их полка, и тот уже дважды был под следствием.

– Ты всерьез хочешь открыть банк? – спросил ошарашенный Равиль.

– И брокерскую контору, – добавил Болховитинов. – Сейчас время посредников. Капитал нарабатывается быстро, и он должен крутиться в собственном банке. А дальше будем лезть в производство. Два года – на начальное строительство, еще три – базовый холдинг. И следующие пять – эпоха расцвета. Вот тогда и корабль купим. Назовем его «Океанская звезда».

– Ты спятил? – спросил некоторое время молчавший Равиль. – Ты хоть представляешь, что такое – банк? И какие это деньги? И где ты их возьмешь?

– Отвечаю по порядку, – улыбнулся Блоха. – Первое. Знаю ли я, что такое банк? Да, знаю. Я три года, думаешь, просто так лежал? Мне надо было чем-то отвлечься, и я читал умные книжки. Так что в практической банковской деятельности для меня тайн нет. Равно как и в российском законодательстве, касающемся этой тематики.

Второе. Какие это деньги? Для Огурца – очень-очень большие. Он стольких в жизни не видел. Для тебя – просто большие. Видел, наверное, но не имел. А вот для исторического момента – мизерные, понимаешь? Ни в одной стране мира нельзя войти в банковский бизнес с такими мизерными деньгами, как в России. Кроме того, во всем мире банки могут заниматься только банковской работой. А у нас можно делать почти все, что хочешь, если не зарываться.

И наконец, третье. Где эти исторически малые деньги взять? Ответ: у Равиля Нисаметдинова.

– Ты точно спятил! – возмутился Вилька. – Что я, голым должен остаться?

– Ты – в тупике, Вилька. Ты так и остался с советским мышлением. Все твои доходы строятся на дефиците. Ты ведь даже не хозяин своего магазина, ты – наемный работник. Сейчас, конечно, – царь и бог, в масштабах продуктового. Но пройдет совсем немного времени, и с дефицитом будет покончено. Наоборот, будет избыток предложения. А в хозяева тебя никто не пустит, ты сам рассказывал, какие там у вас наверху сидят ребята… Вот поэтому мы с тобой будем делать банк.

* * *

И – Вилька сник! Сначала даже расстроился: что за черт, считаешь себя почти буржуем, все устраиваешь, всем помогаешь, а потом госпитальный страдалец Блоха открывает свой рот, и оказывается, что ты, в исторической перспективе, – никто. А с другой стороны, на душе полегчало. Получалось как в детстве. Командует, конечно, Блоха, но, во-первых, он не обманет и не подставит, а во-вторых, у него всегда все получается.

– Тоже мне, Илья Муромец, – для порядка поворчал Равиль. – Но ведь не хватит денег-то! Даже если бы я все отдал! А все не отдам – вы же знаете, сколько у меня родичей!

– Никто у тебя все и не забирает, – успокоил его Болховитинов. – Деньги нужны только на открытие брокерской конторы и офис. Дальше пойдет цепная реакция.

– А банк? – спросил Агуреев. Капитана почему-то ужасно радовало это слово. Надо же – банкир-артиллерист! Или лучше – артиллерист-банкир? – Ты чего, Блоха, раздумал насчет банка?

– Нет, конечно, – ответил тот. – Это уже мои дела.

Он объяснил друзьям, что имеет на примете несколько кредитно-финансовых учреждений, по разным причинам существующих практически только на бумаге. Он проверит их – каналы имеются – и постарается договориться о покупке контрольного пакета акций. Конечно, устойчивый прибыльный банк им не купить. Но если анализ покажет, что финансовое обременение устранимо, то почему бы и нет?

А связи у Блохи, как выяснилось, были что надо: в ЦИТО раненые бойцы попадали редко. Гораздо чаще – покалеченные или подстреленные «новые русские». А палатные вечера у скованных гипсом людей долгие…

* * *

Ознаменовать открытие нового предприятия друзья решили прогулкой на пароходике. Блоха к пристани тащился медленно, но помогать себе не позволял. Доехали до бухты Радости, разлеглись на уже пожухлой травке, открыли «белоголовую».

– За успех нашего безнадежного предприятия! – предложил Блоха.

– Вот именно – безнадежного, – проворчал Равилька, но бумажный стаканчик поднял. Огурцу стаканчиков не хватило, и он отхлебнул изрядный глоток прямо из горлышка.

Водка приятно легла на ранее принятое, и капитана слегка развезло. Он лег на спину, закрыл лицо фуражкой, чтоб солнышко не слепило, и с чувством произнес:

– Эх, хорошо быть миллионером!

Все дружно заржали.

– Стоп, парни! – вдруг серьезно сказал Блоха. – Еще несколько протокольных вопросов.

– Ты чего это по-ментовски залепил? – не понял сначала Агуреев.

– Сейчас поймешь, – не стал вдаваться в детали Болховитинов. – Давайте договоримся: если с кем-то из нас что-то происходит, акции на сторону не улетают. Делятся только среди оставшихся. Родственникам – компенсация. Причем такая, чтоб не стыдно было потом приходить к другу на могилу.

– Ну, ты все испортил!.. – аж застонал разомлевший капитан. – Какая, на хрен, могила? Тебя ж вылечили!

– Это важный вопрос, и я хочу, чтобы он был решен, – жестко сказал Блоха. – Пока мы живы, наше предприятие должно оставаться только нашим.

– О’кей, – по-американски согласился капитан. Вопрос о смерти после возвращения из Афгана отодвинулся в такой далекий отдел сознания, что почти вовсе не занимал его.

– Хорошо, – согласился и Равиль. – Если что-то случится, то родичей не оставим. Но лучше, чтоб не случалось, – добавил он и суеверно сплюнул через левое плечо.

– Дальше. Распределение обязанностей, – и в самом деле как на собрании завел Блоха. – Мои: идеи, юристы, клиенты, милиция.

– У меня в ОБХСС тоже связи, – похвастал Равиль.

– Объединим, – принял Болховитинов и продолжил: – Равилька, ты займешься финансами. «Плешку» кончил, деньги считать умеешь.

– Хорошо, – кивнул Равиль.

– И твои, Огурец. Физическая защита, – загибал пальцы Блоха, – транспорт, хозяйство, кадры, общее администрирование.

– Ага, – кивнул капитан, дохлебывая из бутылки последнее. – Ребят, вечереет! Может, уже поедем, еще купим? – Он даже привстал, так вдруг захотелось служивому продолжения банкета.

– Сейчас поедем. У нас осталось только два вопроса.

– Валяй, – благодушно разрешил Огурец и снова залег в траву.

– Я хочу, чтобы нашим бухгалтером был Мойша, – сказал Болховитинов.

– А ты его видел после Афгана? – оживился капитан.

– Он ко мне постоянно ходил, – сказал Блоха. – Но дело не в том. Мойша – хороший бухгалтер. Уже второй институт оканчивает. Параллельно. И отец его тоже бухгалтер, в случае чего – налоговая когда придет – выкрутятся.

– Я не против Мойши! – заржал Огурец. – А в случае чего он налоговому инспектору печень вырежет!

– Кончай. – Блоха сказал тихо, но капитан аж подавился смехом. Ничего не понимающий Равиль смотрел то на одного, то на другого.

– Ладно, ладно, – быстро сказал Агуреев. – Я действительно не против! А почему ему не дать акций?

– Я предлагал, он категорически отказался. А бухгалтером – согласен.

Равиль при этих словах облегченно вздохнул: ему уже не хотелось делиться таким замечательным банком с новыми акционерами, тем более – совершенно незнакомыми.

– Но одного миноритарного акционера я все-таки хочу ввести, – сказал Болховитинов…

– Это еще что такое? – спросил уставший от умственного напряжения Огурец.

– Семь процентов. Из моей доли, – добавил Блоха, заметив гримасу на лице Равиля. – Это мои личные дела. Я имею в виду Лерку Сергееву.

– Тогда это и мои личные дела! – заржал Агуреев. – И Мойши. И еще половины гарнизона! Режь из моей доли тоже.

– Она вместе с моей мамой ухаживала за мной все три года, – тихо сказал Блоха.

– Извини, – перестал смеяться капитан. – Но из твоей доли – это как-то не по-людски. Делаем так: у нас троих – по тридцати одному проценту, у Лерки – остальные. Как раз – семь.

– Ладно. А Равильке взамен чего-нибудь заплатим, – закончил, тяжело поднимаясь, Блоха. – Скажем, его начальные деньги вернем втрое.

– Вы хоть раз их верните, – пробурчал Нисаметдинов. Но – беззлобно: его тоже увлекла идея серьезного предприятия. Да еще с ребятами, которые давно стали родными.

* * *

Парни встали и медленно пошли к речному причалу, около которого томилась с уже включенным двигателем последняя в этот день «Ракета». А на горизонте отечественной экономики замаячила будущая финансово-промышленная группа «Четверка».

11. Восьмой день плавания теплохода «Океанская звезда»

Открытое море

Утро

Береславский возлежал на почти царском троне, любовно устроенном им самим из небольших деревянных ящиков, пенопластовых блоков и парусиновых чехлов. Ефим никогда не отличался склонностью к работе собственными руками, больше старался организовать народ, но здесь, на судне, организовывать было некого. Разве что сексуально активную официантку, однако он уже давно от нее прятался. Поэтому, как ни лень было что-то носить и складывать, устроил эту обитель рекламист полностью самостоятельно. И она того стоила: среди его любимых и укромных мест корабельного обитания это было самым любимым и укромным.

Находилось оно – как и большинство остальных облюбованных им гнезд – в запретной для пассажиров зоне: в данном случае – на баке судна, то бишь на самом его носу. За спиной Ефима возвышалась на синем крашеном основании большая белая лебедка. Действительно большая – с ее помощью на стоянке в Амстердаме матросы погрузили дополнительный холодильник-рефрижератор, который должен был полностью обеспечить сохранность судового провианта в предстоящих – почти тропических – плаваниях второй половины круиза. Вот эта лебедка-кран почти и скрывала Береславского от любых нескромных взглядов.

Правда, ничем тайным в своем прибежище отдыхающий рекламист не занимался: в первый час отщелкал катушку «Фуджи» – ему нравились очень сочные и веселые тона на слайдах, пусть даже не с абсолютно точной цветопередачей, – запечатлевая веселые белые брызги, взлетающие вверх каждый раз, когда нос «Океанской звезды» въезжал в очередную волну. А волны здесь были уже серьезные – чувствовалось дыхание большой Атлантики. Не то что были на Балтике или будут в Средиземном море, куда им еще предстоит попасть после того, как теплоход обогнет Португалию. И даже цвет моря был совсем иным – темно-зеленым, без какой-либо веселенькой синевы. Пощелкав в свое удовольствие – и заодно выполнив Дашину просьбу: она нуждалась в рекламных материалах о круизе, – Ефим аккуратно отсоединил от камеры тяжеленный и здоровенный объектив. Эта родная кэноновская штука была идеальным инструментом для таких ленивых людей, как Береславский: она позволяла, не меняя объективы, изменять фокус съемки от 35 до 350 миллиметров! То есть давала возможность запечатлеть действительность то с широким углом обзора – даже с большим, чем у человеческого глаза, – то с приближением, сравнимым с хорошим биноклем. Правда, и стоила соответственно: его жена Наталья, узнав цену, только печально улыбнулась – этого бы хватило на приличный ювелирный гарнитур с не самыми маленькими бриллиантами. Но – у каждого свои игрушки. Он уложил в кофр фотокамеру и объектив, после чего тщательно застегнул две «молнии» и закрыл все шесть замочков кофра. Теперь, даже если корабль утонет, будущие исследователи смогут поднять его оборудование в целости и сохранности.

– Тьфу-тьфу-тьфу! – вслух сказал суеверный рекламист. – Придет же такое в голову!

Он снова расслабился и откинулся на спинку своего импровизированного кресла. Как же ему здесь нравилось! Нравилось все. Теплоход был старенький и небольшой – всего пять тысяч тонн водоизмещения. Однажды, рядом с Англией, они встретили пассажирский лайнер, минимум раз в десять больший: их суденышко казалось шлюпкой рядом с белоснежным двенадцатипалубным (!) исполином. Но Ефим не стал бы меняться: какой смысл – из города на земле в город на воде? А здесь он был гораздо ближе к природе. И при этом – в окружении привычного и любимого им комфорта. Да и на экскурсиях никакого гвалта и крика: все пассажиры «Океанской звезды» легко умещались в три туристических автобуса. С офицерами Береславский перезнакомился сразу. Со стармехом – по-корабельному «дедом» – успел даже бутылочку раздавить под три партии в шахматы. Первую и вторую – выиграл, третью – заметив насупленный взгляд стармеха – предусмотрительно проиграл: так можно и в машинное отделение не попасть. Но умные всегда получают свое. Ефим с интересом осмотрел оба основных дизеля. Да, это тебе не движок от «фольксвагена»! Машины были серьезные и дышали как живые. В воздухе пахло машинным маслом и теплым металлом: очень даже приятный аромат для человека с инженерным дипломом. Стармех обрадовался, что наконец нашел толкового слушателя, понимающего красоту правильно приставленных друг к другу железок, и провел его по всему нутру «Океанской звезды». В полный восторг Ефима привели многометровые – и многотонные! – гребные валы, передающие движение от мощных судовых дизелей к огромным бронзовым гребным винтам, безостановочно вкручивающимся в море за кормой теплохода. Толстенные, они лоснились в масле и отсверкивали в свете мощных корабельных ламп, как гигантские, но жирненькие и веселые поросята на солнышке.

– А вода внутрь не просочится? – вдруг тревожно спросил Береславский, сообразив, что эти крутящиеся «поросята», чтобы добраться до винтов, должны пройти сквозь корму судна.

– Сальники специальные, – немногословно объяснил «дед». – Здесь это не проблема.

– А где проблема? – Ефим любил докапываться до конца во всем.

– На подводных лодках. На глубинах огромные давления. И вот там это проблема.

– А вы служили на военном флоте?

– Ага, – согласился стармех. – И капитан наш тоже. На крейсере начинал.

– Атомном?

– Нет, обычном. Даже покомандовать успел, пока на пенсию не вышел. Сейчас уже разрезали, наверное, старика.

– Кого разрезали? – ужаснулся рекламист.

– Корабль наш. Очень старый был. Еще артиллерийский.

Успокоившись, что с капитаном все в порядке – Ефим все же ни на миг не забывал, что под ним до твердой земли почти километр холодной соленой воды, – рекламист продолжил экскурсию.

– А это что? – указал он на большие вентили.

– Это – кингстоны открывать, – объяснил стармех. И, заметив неверную реакцию на лице рекламиста, успокоил: – Думаю, у нас до этого не дойдет.

Кроме «деда», неплохо общался Береславский и с палубной командой: во-первых, это тоже были приятные люди, а во-вторых, практичный рекламист понимал, что без их помощи – или по крайней мере молчаливого согласия – ему придется довольствоваться видами и «местами парковки», доступными для всех остальных пассажиров. А ему всегда хотелось отдельного, особенного. Отличного от других. Только на камбуз Береславский лезть не стал, хотя лет двадцать назад начал бы свои изыскания именно с кухни: как известно, чем ближе к повару – тем дальше от голодной смерти. На «Океанской звезде» голодная смерть не грозила даже самым удаленным от камбуза людям. Скорее наоборот: каждодневные обеды из шести-семи блюд – причем вкуснейших – приводили в отчаяние состоятельных туристок, сводя на нет результаты годовой деятельности их личных массажисток и диетологов.

* * *

– Ефим Аркадьевич! – раздался тоненький дребезжащий голосок. – Ефимчик, дорогой, вы здесь?

Ефим с некоторым сожалением понял, что его расслабленно-созерцательному состоянию приходит конец. С трудом развернув не столь гибкую, как хотелось бы, шею, он увидел то, что и ожидал увидеть. Этой старушке ни диетологи, ни массажисты ни к чему. Худенькая, легкая, с развевающимися на ветру розовыми кудряшками, она уже активно перелезала через невысокую металлическую калитку, ограждавшую рабочую зону от туристского «променада».

– Я тут, Людмила Петровна! – отозвался Ефим. Бог с ним, с созерцанием. Бабулька была ему очень симпатична, и он с удовольствием болтал с ней на самые различные темы.

– Ох, как вы тут классно устроились! – одобрила она строительные усилия Береславского и, слегка приподняв длинную, тоже розовую – в цвет волос – юбку, плюхнулась рядом.

Ефим немало поездил по свету, и, высмотри он эту тетушку где-нибудь в Испании или на Кипре, безошибочно угадал бы в ней туристку из Нового Света. Их можно было во множестве встретить на всех европейских курортах и во всех городах стандартных туристических маршрутов. Скопив к пенсии некоторые денежки и выпустив в самостоятельную жизнь подросших детей, полчища подобных бойких бабулек – разбавленные гораздо меньшим количеством оснащенных фотоаппаратами дедуль, – как жуки, вылезали из огромных автобусов. Отличались бабульки лишь цветом тщательно прокрашенных волос: от подчеркнуто белых до кислотно-оранжевых. В остальном же вели себя одинаково: быстренько строились в пары за «вожатой», которая несла на дощечке, прибитой к палочке, номер их группы, и, громко гомоня, отправлялись получать впечатления, явно недополученные ими на протяжении предыдущей напряженной трудовой жизни. Вечерами же отрывались на мероприятиях, сильно смахивающих на комсомольские дискотеки: спиртное, правда, разрешено официально, но все происходящее – по сценарию ведущего. Некоторые знакомые Ефима из-за этого даже не любили ездить зимой на зарубежные курорты. «Приезжаешь, – рассказывали они, – в какой-то геронтоград: самые молодые «девчонки» – сильно за шестьдесят». Береславского же, с детства побаивающегося старости и часто об этом размышляющего, подобная публика только радовала. Самим своим существованием она доказывала ему, что и в восемьдесят лет жизнь не кончается: настолько естественно и ненатужно веселились эти люди. Жалко, что наши пенсионеры в большинстве своем не могут себе этого позволить. Ефим еще раз посмотрел на свою соседку: чистенькое белое лицо, натруженные, но тщательно ухоженные руки, умные, разве что чуть выцветшие с возрастом голубые глазки за очками в простой оправе. Под правым рукавом платья прижат резиночкой белоснежный платочек, которым Людмила Петровна время от времени протирает стекла очков. Платочек простенький, но с ручной вышивкой. Да и платье, если присмотреться, тоже вряд ли куплено в магазине: скорее всего сшито своими руками (в воображении Береславского тут же возникла допотопная швейная машинка «Зингер», переходившая в их семье из поколения в поколение и сгинувшая уже в его время. Немного осталось семей, где подобная техника еще используется). Вот манеры – да. Манеры Людмилы Петровны Евстигнеевой простонародными уж точно не назовешь. И речь здесь не об умении выбрать нужную из трех лежащих перед тобой вилок. Хотя именно она помогла разобраться в этом вопросе неотесанному рекламисту. Речь идет о той культуре поведения, которой не учат на краткосрочных курсах или по учебникам этикета. В некоторых семьях подобное обучение просто излишне. И Людмила Петровна была именно из такой семьи. Экстремально-розовые волосы и привычка ловко перелезать через встречающиеся заборы – пожалуй, единственное, что слегка не вписывалось в типичный портрет представительницы потомственной российской интеллигенции.

– Насмотрелся? – улыбнулась Людмила Петровна. – И какой тебе интерес? Понимаю, когда ты княжну в бинокль изучал.

Ефим покраснел: всевидящее око бойкой старушки действительно засекло его в момент разглядывания феминистки-антиглобалистки Евы. Конечно, не в бинокль, а в мощный кэноновский объектив, выдвинутый зато на максимальные 350 миллиметров.

– Я морской пейзаж снимал, – быстро оправдался рекламист. – И оценивал композицию кадра.

Но оба понимали, что оценивал Береславский, разглядывая в телеобъектив расслабленное тело княжны, устроившейся в шезлонге на верхней палубе. Композиция была особенно интересной тем, что верх купальника княжна игнорировала полностью, а низ был таковым, что практически игнорировал себя сам.

– А официантка – тоже часть морского пейзажа? – ухмыльнулась Людмила Петровна.

Ефим еще более смутился: надо же было ему снимать даму на палубе! Как будто не хватало художественных съемок в каюте.

– Да и новенькая русалка тоже ничего, – откровенно веселилась розоволосая бабушка. – Хотя ей уже к сорока.

– Почему – к сорока? – «повелся» Ефим. – Она сказала – тридцать три.

– И ты в таком вопросе поверил женщине?

«Вот ведь всевидящее око, – подумал Береславский, уже отошедший от сексуального натиска неугомонной официантки и действительно положивший глаз на одну из слушательниц его лекций. – Ей бы в КГБ работать!»

Но он уже знал, что Людмила Петровна в КГБ не работала никогда. Хотя дело с этим ведомством – точнее, с его предшественником – имела. Правда, безо всякого желания с ее стороны. Зато – долго. Ефим сразу после знакомства, повинуясь журналистскому инстинкту, быстро задал ей нужные вопросы, а она даже с удовольствием рассказала ему о своей, для России не такой уж необычной, жизни. Старушке очень не повезло с папой. Точнее, наоборот: очень повезло – папа был умным, любящим, талантливым и трудоспособным. А в коммунистической России иметь такой набор качеств было небезопасно. Потому что система десятилетиями практиковала перманентную ликвидацию своих лучших кадров. Ее папа не был ни чекистом, ни военачальником. Он был ученым. Но и ученым тоже не стоило слишком уж выделяться. Какая-то требуемая партией и правительством химическая реакция то ли не пошла, то ли пошла неправильно, и доктор химических наук Петр Евстигнеев сразу оказался изменником Родины. Вряд ли от этого ситуация с химической реакцией стала лучше. Зато стала очевидно лучшей ситуация для людей, ответственных за вверенный им НИИ. Причина научной неудачи оперативно была найдена и оказалась чрезвычайно банальной: происки зарубежной разведки. Петр Евстигнеев сумел дожить до свободы – но не до реабилитации! – проработав после выхода из зоны еще несколько лет школьным сторожем. Он и рассказал дочке, как мучились следователи, определяя разведку, на которую он работал. Немцы с японцами не годились – война с ними недавно была победоносно закончена. Для происков мирового сионизма не подходили пять известных поколений евстигнеевских предков: ни одной неправильной не то что фамилии, но даже – отчества. Американцы были так далеко, что допрашивавший его капитан госбезопасности не решился останавливаться и на этой версии. От такой неопределенности незадачливый химик сидел в СИЗО гораздо дольше, чем все прочие шпионы и диверсанты. И сидел бы еще и еще, да помогла ежедневная главная коммунистическая газета «Правда», как раз в то время с гневом обрушившаяся на Югославию и ее лидера Иосипа Броз Тито, осмелившегося возражать самому товарищу Сталину. В итоге Петр Евстигнеев мог гордиться своим приговором: десятка за шпионаж в пользу Югославии была прожита совсем не так плохо, как могла бы. Нестандартный приговор вызывал повсеместный интерес оперов в зоне и, безусловно, способствовал сохранению доктора наук на этом свете. Юная же Людочка и ее мама немедленно стали чсирами, что на нормальном языке означало – члены семей изменников Родины. Естественно, что чсиры не должны были гулять на свободе, тая свои коварные замыслы. Для них строились спецзоны, не слишком отличающиеся от тех, где сидели их близкие. В этих спецзонах царил такой же произвол, как и в прочих огороженных проволокой местах. Да и неогороженных тоже: сами же коммунисты позже описывали «подвиги» товарища Берии, долгие годы возглавлявшего главные карательные органы страны победившего социализма, а в свободное от основной работы время похищавшего юных москвичек прямо с оживленных столичных улиц для того, чтобы изнасиловать. С этим же столкнулась и морально не подготовленная комсомолка Людочка.

– Лагерь – это грязь, Ефимчик! – сладко затягиваясь табачным дымом, говорила ему старушка. – И не дай Бог попытаться остаться там чистеньким.

Ее стали насиловать прямо на входе в зону, в обязательной для всех «бане». Она сопротивлялась как могла. Девчонка была здоровая, и один из малых гэбэшных начальничков лишился глаза.

– И… чем кончилось? – осторожно спросил окунувшийся в чужую боль журналист.

– Чем и должно, – весело улыбнулась чистенькая старушка. – Мужиков-то было трое! Только руку еще сломали и избили сильно. Да пять лет настоящей зоны получила, с красной полосой на личном деле. Слава Богу, мама не дожила, умерла еще на этапе от воспаления легких.

«Наверное, и в самом деле слава Богу», – про себя согласился с Людмилой Петровной Ефим. А вслух спросил:

– А что за красная полоса?

– Склонность к побегу и насилию. В итоге вместо пяти просидела восемь: на меня вешали всех собак.

– А как же амнистия? Политических же начали выпускать! Вашего отца досрочно ведь выпустили.

– Папа был почти что политический, – засмеялась Людмила Петровна. – А я – уголовница. И даже хуже: я человека в форме глаза лишила! Это еще легко отделалась! Нет, – убежденно сказала Людмила Петровна. – Сейчас бы я не сопротивлялась. Но видишь ли, Ефимчик, мудрой становишься тогда, когда твоя мудрость уже никому не нужна. Сейчас-то меня вряд ли кто захочет насиловать…

Несмотря на проповедь смирения, сама Людмила Петровна не сдалась и не смирилась. Она сумела все же покинуть ненавистную зону и даже – с таким-то клеймом! – закончить высшее учебное заведение. После чего до самой пенсии преподавала русский и литературу в одной из школ рабочего городка, расположенного в Кемеровской области. Далее было уже не так интересно, потому что Евстигнеева могла без устали рассказывать о своих учениках. Все они были самыми-самыми: либо красивыми, либо умными, либо честными, либо, на худой конец, почти беззлобными.

– А плохие ребята у вас учились? – не выдержал Ефим.

– Да вроде нет, – вспоминая, задумалась Людмила Петровна. – Все замечательные. – И, предугадывая реплику Ефима, бурно вступилась за своих пацанов и девчонок: – Да, и пьют, и сидят. Всякое случается. Но неизвестно, кем бы ты стал, попади ты в их условия!

– Ладно, не будем о грустном, – сменил тему Ефим, а согласная Людмила Петровна рассказала ему гораздо более веселую историю о том, как она, отставная учительница-рецидивистка, оказалась на борту круизного лайнера, собирающегося обогнуть Европу.

– Я все время просилась к Якубовичу в игру, – бесхитростно рассказала она.

Ефим поморщился: он раздражался от подобных общенародно любимых телеигр и всегда переключал канал, как только на нем возникало лицо очередного профессионального шутника.

– Ну конечно, – снова заметила зоркая Людмила Петровна. – Это недостаточно интеллигентно для вас, да, Ефимчик?

– Я ничего такого не говорил, – попытался отбиться уличенный в снобизме рекламист.

– А по мне, лучше я буду играть в телеигру, чем нажираться водкой и приходить грабить вашу квартиру.

– Да уж, лучше играйте, – быстро согласился Береславский.

* * *

Вот так и выиграла Людмила Петровна эту замечательную поездку. Да еще призналась, что играть ей было стыдно. Видно, она действительно была хорошим лингвистом. Поэтому все слова отгадывала практически без использования отдельных букв. Но сразу называть вслух боялась: вдруг подумают, что у нее каким-то образом оказались ответы? И чуть было не упустила путевку, когда проклятая вертушка в ее ход раз за разом показывала на передачу хода.

А потом от чудо-путевки едва не отказалась сама. Всю ночь проплакала. А все дело было в Хусейне, маленьком беспородном псе грязно-желтого цвета, который не умел лаять и кусаться, но зато умел хрюкать, чем очень радовал окружающих. Никакого отношения к печально известному однофамильцу по имени Саддам песик не имел: четыре года назад Людмила Петровна купила щенка у алкоголика, и щенок уже имел это, прямо скажем, нестандартное для Восточной Сибири имя.

Откровенно говоря, покупать какое-либо животное в планы Людмилы Петровны не входило. Она только что наконец-то вышла на пенсию, но ни зарплаты за последние два года, ни пенсии пока не получила.

Однако, встретив отпор со стороны покупателя, алкаш продемонстрировал довольно оригинальную технику стимулирования сбыта. Он пообещал прямо на глазах старой учительницы свернуть маленькому Хусейну шею, если та не заберет пса, а его бывший хозяин соответственно не получит искомую бутылку.

Доброе сердце Людмилы Петровны вынести подобного не могло. Рублей у нее не было, а долларов вообще в руках не держала, но в результате коммерческой дискуссии сошлись на двух бутылках бражки, которую она сама готовила из яблок, во множестве плодящихся на ее четырех сотках.

Так Хусейн обрел лучшего друга в своей жизни, а Людмила Петровна – верное, совершенно беззлобное и бескорыстно любящее существо.

Вот его-то и не могла оставить Евстигнеева: почти месяц в одиночку он точно бы не прожил. Тупо смотрела на путевку в красивом фирменном пластиковом конверте и, пожалуй, впервые за многие годы не могла принять решение. Зато когда приняла – выполняла его очень последовательно.

На старой, с ножной педалью, машинке «Зингер» – точно угадал ушлый рекламист – из парусины была сшита прочная и вместительная сумка с двойным дном, застегивающимся на молнию. Не забыты были и дырочки для дыхания Хусейна, замаскированные вручную вышитыми цветочками. Теперь законченному старой уголовницей продукту мог позавидовать любой контрабандист. Не обошлось и без подкупа: Людмила Петровна очень боялась рентгеновского аппарата на входе, поэтому отдала половину из полученных с путевкой трехсот долларов служащему морского вокзала. Тот, проверив, что там действительно беспородный песик, счел сделку малорисковой.

Так Хусейн оказался на судне, причем в положении нелегала. Может, он и весь круиз просидел бы в одноместной – слава Богу и Якубовичу! – каюте Людмилы Петровны, если бы не случай.

Дверь осталась чуть приоткрытой, и заскучавший Хусейн рванул в коридор. Там его и встретил Ефим Береславский, изловил и принес обратно, благо незапертой в коридоре была только одна дверь. На горячую просьбу Людмилы Петровны все оставить втайне согласился и легко вошел в заговор.

А потом – пошло-поехало. Сначала узнала стюардесса: чуть чувств не лишилась, когда зашла убраться и вдруг услышала за своей спиной в пустой каюте странное похрюкивание. А потом увидела, как шевелится и елозит по полу обычная парусиновая сумка.

Вернувшаяся с экскурсии по Амстердаму Евстигнеева умолила добрую женщину не давать хода информации. Но ведь – женщина! Сказала своему другу-механику, тот – своему. В общем, как говорил не к ночи будь упомянутый Мюллер в исполнении Броневого, «что знают двое, то знает свинья».

Дело дошло до капитана. Леонид Федорович Морозов, ответственный за жизнь и здоровье людей на борту, произвел личное расследование. Строгий, корректный и совершенно не злой человек лично убедился, что данный Хусейн в отличие от некоторых других никому вреда принести не в состоянии. Так пес обрел свободу и всеобщую любовь.

* * *

А дальше события развивались драматически. И даже очень драматически.

Два дня назад, когда теплоход полным ходом шел к Лондону, Людмила Петровна вывела своего питомца на верхнюю палубу погулять. Хусейн был парень проверенный, никакого конфуза допустить не мог – все свои дела справлял непосредственно в унитаз. А потому Людмила Петровна была совершенно спокойна.

На палубе народу хватало: день был яркий, и многие вышли попринимать солнечные ванны или посмотреть, как это делают другие. Во всяком случае, свободных шезлонгов не было ни одного. Разумеется, все красотки «Океанской звезды» тоже были здесь: и новая пассия Береславского, и Даша, и Катя, и княжна Ева – перечисление идет в порядке увеличения процента обнаженного тела. Из одетых виднелся, пожалуй, только Береславский, согнутый под тяжестью своей фотосумки. Он растерянно смотрел по сторонам: слишком много объектов, привлекательных для включения в морской пейзаж, наблюдалось вокруг.

Дополняли картину яркое солнце и приятная музыка, не слишком громко лившаяся из мощных динамиков.

Вот в такую праздничную атмосферу и попала Людмила Петровна, выведшая на красивом красном поводочке своего любимца. Хусейн доброжелательно крутил мордой и похрюкивал от счастья. Да и хозяйка, умевшая ценить радости жизни, тоже выглядела счастливой.

– Отпустили бы вы зверька, Людмила Петровна, – заметила Даша, наклоняясь к Хусейну, чтобы потрепать его по маленькой мохнатой башке. – Сейчас ни качки, ни дождя. Что ему будет?

«И в самом деле, что ему будет?» – подумала Евстигнеева, о чем потом себя жестоко корила. Она отстегнула миниатюрный карабинчик, и обретший свободу Хусейн пошел по рукам. Он прямо-таки тащился от всеобщей любви, охотно подставляя то ушко, то бочок под многочисленные ласковые руки. В ответ – радостно хрюкал, в зависимости от степени приязни к тому или иному пассажиру меняя громкость звукоизвлечения.

– Тетя Люда, а почему он у вас не лает? – спросила Даша.

– Кто ж его знает, детка! – задумчиво отвечала Евстигнеева, в кайф затягиваясь горьким табачным дымком.

– Все ж собаки лают! – недоумевала Лесная.

– А может, он инопланетянин? – наклоняясь к Дашиному уху, шепотом спросила Людмила Петровна. – Смотри, лаять – не лает, кусаться – не кусается. На горшок, как люди, ходит. И даже материться умеет.

– Что-о? – округлились Дашины глаза.

– Вот и то, – снова зашептала розоволосая бабулька. – На три буквы. Довольно четко. Только «и краткое» пока неважно получается, – пожаловалась она ошеломленной Даше и расслабленной походкой направилась вслед за рванувшим вперед Хусейном.

* * *

И тут, на его беду, открылась боковая дверь, ведущая в музыкальный салон судна. Из нее вышел весь набыченный Кефир. У него пошла сплошная цепь неудач, а главное – он не понимал, в чем их причина. Даже Даша, эта чокнутая курица, с первого дня мечтавшая ему в экстазе отдаться, и та дала от ворот поворот. Более того, нагло спросила, как продвигаются дела с репортажем. И намекнула, что если – никак, то, может, перезаказать его Береславскому? Этому полулысому фраеру, которому пора бы уже о душе задуматься, а не за молоденькими бегать: Кефир неоднократно наблюдал Дашку в обществе рекламиста и сделал свои, доступные его мироощущению, выводы. У него даже появилась идея провести с рекламистом конкретный разговор. Но появилась – и прошла: мир тесный, а про господина Береславского ходили разные слухи. Например, пару лет назад его маленькая конторка очень круто поссорилась с действительно серьезными людьми. Так вот: конторка осталась, а серьезные люди все вдруг как-то поумирали. И это была не единственная странная история, в которой так или иначе светился заслуженный рекламист. Так что лучше все же не ссориться.

Вот в таком состоянии он, даже не раздевшись, присел на только что освободившийся шезлонг. Повернулся лицом к борту и попытался, закрыв глаза, расслабиться.

И это ему почти удалось. Вот посидит, отдохнет – может, и мысли появятся нужные. Ведь писал же неплохие статьи – одним из лучших был на факультете. А там, может, и фортуна повернется: она же – женщина, а женщины постоянными не бывают.

И вдруг такую приятную атмосферу нарушило какое-то странное похрюкивание-поскуливание. А потом левой ступне Кефира стало тепло. И мокро. Кефир открыл глаза и увидел то, что уже увидели многие. Благочестивый Хусейн, задрав маленькую лохматую лапку, аккуратно стряхивал последние капли на Кефирову ногу.

Почему зверек так поступил – осталось загадкой. Никогда ранее Хусейн ни в чем подобном замечен не был.

Многие уже ржали, остальные бурно интересовались причиной хохота, желая побыстрее к нему присоединиться.

– Тварь! – вскакивая, заорал Никифоров. – Ну, тварь!

Не вышло с Катей, не вышло с Дашей. Страшно схлестнуться с Береславским. Но этот-то комок шерсти куда лезет! Мразь контрабандная!

Кефир со всей дури поддал ногой, и Хусейн, истошно скуля от боли и ужаса, как мячик, улетел за борт. На глазах у своей хозяйки.

Мгновенно настала тишина. Даже музыка, льющаяся из динамиков, эту тишину не нарушала. Все как онемели.

Скулеж снизу уже не был слышен, равно как и шлепок тщедушного тельца об воду. Никифоров мгновенно пережил два острых чувства: радости от полной и безоговорочной победы и ужаса от предстоящей разборки – к нему, как к эпицентру беды, с разных сторон медленно приближались люди.

* * *

Но – ничего не последовало. Потому что княжна, за секунду оценив обстановку, грациозно выскочила из шезлонга, пробежала три метра до борта, после чего – легко и свободно, «ласточкой» – прыгнула за щенком. Двенадцать метров – высота четырехэтажного дома. Все рванули к поручню, палубный матрос уже отрывал с держателей пробковый спасательный круг.

– Остановите пароход! – заверещал истошный женский голос.

– Человек за бортом! – вторил ему мощный мужской.

Теплоход, осаженный реверсом, дернулся и начал плавную циркуляцию. А в воду метнулись подоспевшие Муса и Алеха.

* * *

Береславский подошел к борту и заставил себя посмотреть вниз. Там была какая-то возня и мельтешение. Можно было разглядеть получше в телевик – и даже сделать сенсационные снимки, мечту каждого журналиста, – но Ефим быстро зачехлил аппаратуру. Раз он не может заставить себя прыгнуть спасать человека, значит, и не будет делать деньги на его гибели. Почему-то Ефим не сомневался, что Ева погибнет.

* * *

Но, к счастью, вышло иначе: все три человека, держась за спасательные круги и слегка покачиваясь на морской зыби, дождались, когда к ним подплывет катер, спущенный со шлюпочной палубы. Точнее – не спущенный, а сброшенный. Такой на «Океанской звезде» был всего один, остальные шлюпки спускались, как обычно, на талях. А в этот матросы забегали прямо на стапеле, задраивали люк и, как катапультой, вместе со своим суденышком выстреливались в море. Отсюда и скорость.

Если бы не скорость, может, события развивались бы более скорбно: при плюс четырнадцати градусах долго не поплескаешься. И так поднятых из воды героев дня тут же отправили в лазарет, на растирания и прогревания.

* * *

Но это – позже, а пока все бросились вниз, на палубу, с которой навстречу отчаянной троице, подобранной катером, уже спускали трап.

Первой по нему поднялась Ева. А в руках она держала… Хусейна! Мокрого, дрожащего, смертельно напуганного, но – живого!

Туристы, еще недавно бывшие просто толпой разноустремленных, случайно соединенных людей, вмиг обрели единую душу и яростно захлопали в ладоши. Аплодисменты не смолкали, пока Ева и двое парней, в сопровождении строгой докторши, не скрылись в дверях, ведущих к маленькому судовому лазарету.

Хусейна в лазарет не повели. Он уже очухался: встал на собственные лапки, быстро отряхнул соленую воду и, виновато понурив башку, пошел с повинной к своей так и не проронившей за это время ни слова хозяйке.

Никифоров благоразумно куда-то свинтил, понимая, что на некоторое время ему лучше выпасть из поля внимания: даже на ужин не вышел.

* * *

…Все это разом вспомнил Ефим, сидя рядом с розоволосой Людмилой Петровной в своем шикарном гнезде за носовой лебедкой.

– А где ж Хусейн? – спросил он у старушки, вольготно облокотившейся на мягкую пенопластовую спинку Ефимова импровизированного сиденья.

– В каюте. От греха подальше, – сказала Евстигнеева, стряхивая пепел с вонючей «беломорины» в аккуратно свернутый из кусочка пищевой фольги кулечек. – Господи, как хорошо, Ефимчик, – задумчиво сказала она. – Могла ли я, недодавленная лагерная вошь, подумать, что буду потягивать папироску на круизном лайнере?

– Пока вас не упекли, вы, наверное, папиросок не потягивали, – сказал Ефим.

– Тоже верно.

– А от Евы я такого не ожидал, – вдруг вырвалось у Береславского.

– Да, – как-то неохотно подтвердила Евстигнеева. – Я ей тоже очень благодарна. Для меня Хусейн слишком много значит.

– Я думал, она злее, – сказал Ефим. – Даже не злее, а… Не знаю, как сказать. Она слишком глобальными категориями мыслит. Для нее важны глобальные процессы, а человек – мелочь. А тут вдруг из-за собаки жизнью рискнула.

– Да, – ответила Людмила Петровна. И вдруг спросила: – Знаешь, Ефимчик, кого она мне напоминает?

– Кого?

– У нас замначальница по воспитательной части в колонии была. Лариса Дмитриевна. Молодая девка, только что из института. Идейная очень.

– И что?

– Я ее боялась. Никого не боялась, а ее – боялась.

– Почему?

– Остальные – понятные. Этот хочет денег, этот хочет моего тела. Когда знаешь, кто чего хочет, есть предмет для разговоров. А эта ничего не хотела, кроме победы коммунизма. А мы, зэки, этой победе мешали. Понимаешь?

– Нет, – честно ответил Ефим.

* * *

Но разъяснений не последовало, потому что громко звякнул судовой колокол, после чего вежливый мужской голос пригласил всех пассажиров на ужин, как всегда, сытный и очень вкусный. Людмила Петровна встала, обошла лебедку, подошла к запертой калитке и, отвергнув предложенную Ефимом помощь, ловко ее перелезла. Потом повернулась к Береславскому и, хитро улыбаясь, сказала:

– А все-таки здесь гораздо лучше, чем в лагере. Уж поверь знающей старушке.

* * *

После чего быстро засеменила к ресторану.

12. Восьмой день плавания теплохода «Океанская звезда»

Ногинск, Московская область

Ночь

Узкая лесная дорожка через полтора километра заводила в тупик, но была тем не менее хорошо заасфальтирована. Там, на ее конце, располагались два армейских склада, законсервированных еще с начала 90-х. Так что чужие здесь не ходят. Да и свои тоже.

Семен Евсеевич Мильштейн довернул руль вправо и прижал серенькую неброскую «нексию» к необозначенной обочине. Встав, выключил движок и освещение. Затем, открыв окна с обеих сторон, прислушался к тишине.

Кроме редких криков какой-то лесной птицы, ничто ее не нарушало, как будто и не располагался в двадцати пяти километрах отсюда один из крупнейших в мире мегаполисов.

Ну ладно. Теперь нужно только ждать, а уж этому искусству бывший фронтовой разведчик был обучен по полной программе.

Семен открыл «бардачок» и достал оттуда небольшую пластиковую бутылочку бифидокефира. В последнее время у него были нелады с желудком: как всегда, когда приходилось много нервничать. Он аккуратно снял крышечку из фольги и маленькими глотками выпил сладкое и довольно вкусное содержимое. После чего положил бутылочку и крышку в пакетик из обычного полиэтилена, но снабженный вверху пластиковым закрывающим устройством. Простейшее устройство, однако из пакетика уже больше ничего не выпадет. Такие пакетики очень хороши для сбора вещественных доказательств на месте преступления. Или для того, чтобы эти вещдоки на месте преступления не оставлять.

А Семен Евсеевич пока что не знал, станет ли это место полем исследования для любопытного криминалиста или нет. Потому что сегодня ему помогали хорошие ребята. Но – не лучшие…

* * *

Вот что значит отправить в отпуск в ответственный момент двоих лучших специалистов! И тут же себя поправил: в любой момент «отпуск» Мусы и Алехи мог взорваться стрельбой, поножовщиной или еще чем-нибудь, столь же способствующим отпускному релаксу.

Мильштейн уже знает, что сегодня утром эти двое прыгали с верхней палубы «Океанской звезды» в ледяную воду, спасать чертову княжну, будь она неладна. А сама княжна сиганула туда спасать какую-то гребаную собачку. Кстати, откуда на корабле собачка? В судовой роли животных не значилось. Значит – контрабанда. Но если проволокли собачку, то, может, и еще что-то, неведомое Семену, имеется на теплоходе? «Надо будет насчет собачки разобраться подробнее», – сделал себе зарубку в памяти Семен Евсеевич. Записывать ничего не стал: память ему никогда не отказывала – еще когда бухгалтером работал, удивлял коллег, выдавая цепочки цифр безо всякого компьютера.

Мильштейн улыбнулся: вспомнил, как нервничали налоговые инспекторы, когда он, по привычке набычив голову и исподлобья поглядывая на собеседника, один за другим опровергал их доводы. Монотонно, без эмоций, явно мучаясь от скуки и тугодумия оппонентов.

Коллеги не одобряли его подхода: зачем злить медведя, когда можно дать ему немного меду? Один-два процента от прибыли, а насколько спокойнее спится! Мильштейн меду никому не давал, а спал на удивление спокойно, хотя дело пару раз доходило и до налоговой полиции, и даже до уголовного преследования: вот до чего доводили отрицательные эмоции, стабильно вызываемые Семеном Евсеевичем у борцов за наполнение госбюджета. Но он по-прежнему гнул свою линию, выиграв у налоговиков четыре суда. После чего его отчеты стали принимать практически без проверки.

Впрочем, это ровно ничего не меняло: в его бухгалтерских отчетах никогда не было ошибок. Он мог бы стать гениальным бухгалтером! Точнее – должен был стать им: уж на что папа был силен в дебете-кредите, но сынок – с его феноменальной памятью, гроссмейстерским многоходовым планированием и цирковой способностью к быстрому счету – переплюнул даже покойного Евсея Григорьевича. Да, наверное, и стал бы: образование – соответствующее, и время пришло, не то что при отце. Если бы не пара печальных обстоятельств.

* * *

Первое – Афган, куда юный Семен попал по полнейшей дурости, а именно – попросившись добровольцем. Причину и вспомнить стыдно. Несчастная любовь. Девчонка – красавица. Высокая, стройная и белокурая. Звали Ириной. Да и сейчас так же зовут, наверное. Почему она сразу не отвергла низенького и черненького кавалера, у которого нормально вырос разве что нос, ему до сих пор не понятно. В кино ходили, по парку гуляли. Родителям представил: мама кормила любимую фаршированной рыбой и домашним малиновым вареньем. Провожая домой, он даже попытался ее поцеловать перед подъездом. Но не достал.

У него аж сердце заходилось, когда думал об этой девушке. Да и до сих пор что-то там, слева, екает. Отец, правда, после очного знакомства его выбор не одобрил. Слишком красивая – так и сказал. Много будет желающих испробовать ее стойкость. Кроме того, Евсей Григорьевич с детства внушал сыну, что жениться ему следует только на еврейке. По крайней мере будет гарантирован от того, что в пылу семейной ссоры его не назовут жидовской мордой. Но Семен, воспитанный интернационалистской советской школой, и даже языка, соответствующего паспортной национальности, не зная, твердо вознамерился добиться избранной им девы.

Он, как и всегда, все тщательно продумал: учился как черт, с третьего семестра подрабатывал у отца и к концу второго курса уже честно зарабатывал неплохие деньги. Даже папа пару раз просил совета у собственного продвинутого отпрыска!

Ну что ей еще было нужно? Но – выбрала другого. И не просто выбрала, а четко объяснив бедному парню, что им, девушкам, кроме спокойного будущего, еще нужна романтика и любовь.

Случись его встреча с длинноногой Ириной лет этак через десять – когда романтики многим уже хочется меньше, чем спокойного будущего, – и, глядишь, был бы сейчас Семен Мильштейн крутым постсоветским эккаунтом стоимостью никак не менее пяти тысяч «зеленых» в месяц. А может – едреным аудитором, волшебно спасающим очень крупные компании от очень крупных неприятностей, – небезвозмездно, понятно. Возил бы своих, таких же красивых, как жена, деток в спецшколы – сам окончил физико-математическую – в каком-нибудь достойном баварском автомобиле.

Но – не сложилось. Стал Мильштейн только тем, кем стал. К ужасу любимого и любящего папы, который, будучи человеком очень проницательным и усугубив эту проницательность постоянным страхом за единственного ребенка, похоже, догадывался, какие такие не бухгалтерские планы строит и какие расчеты ведет его любимый сыночек Сенечка.

* * *

Впрочем, по возвращении из Афгана Семен еще некоторое время занимался «довоенной» специальностью. Даже в «Четверку» пришел бухгалтером. Но уже затосковал, уже не хватало чего-то бывшему бойцу-десантнику из взвода разведки. Мильштейн честно гнал от себя ненужные мысли и воспоминания, но сам-то знал четко, чего именно ему не хватает – постоянного риска, постоянного напряжения и даже постоянного страха. Зато после удачного исхода боя – святого состояния «после»…

Он слышал о подобном от других ребят. Он помнил Вовку Морозова, который сам, безо всякого юмора, вслух называл себя пушечным мясом. Вовка прошел по всем «горячим» конфликтам, советским и постсоветским, и, как сам говорил, «лучше бы воевать за державу», подразумевая при этом, что если держава его, Морозова, проигнорирует, то можно повоевать и против…

Семен Мильштейн не допускал для себя возможности получать недостающий адреналин и деньги в наемниках. Но когда набравшая вес «Четверка» столкнулась с первой серьезной неприятностью, как-то само собой получилось, что ее главный бухгалтер сменил специальность. Точнее – вернулся к прежней, въевшейся в душу за годы Афгана настолько, что освободиться от нее уже не представлялось возможным.

* * *

За двадцать пять минут ожидания по лесной дорожке не проехала ни одна машина: ни легковая, ни грузовая. А если бы проехала – Мильштейн этому бы сильно удивился. Для того он и выбирал место, чтобы встретиться здесь только со своими помощниками, и ни с кем иным. Хотя для встречи «иных» – тоже вариант в «острых» акциях возможный – под рукой Семена Евсеевича лежит довольно экзотическая штука, привезенная им еще из-за «речки». Как правило, он хранит эту штуку в одном из самых укромных мест. И лишь очень редко – только в случае большой надобности – подвергает себя серьезному риску, возя с собой этот музейный экспонат. Сегодня как раз тот случай. Не исключено, что уникальные качества оружия, выпущенного в Швеции много лет назад, смогут даже очень пригодиться.

Дело в том, что четырехкилограммовый пистолет-пулемет «карл-густав» отличается не только грозным девятимиллиметровым калибром: пули от «парабеллума» способны при надобности завалить слона. Да и слона-то как раз несложно – он ведь защищен лишь собственной кожей. Сделанный же по-шведски добротно «карл-густав» со своим тридцатишестизарядным магазином практически не знает задержек при стрельбе, а его мощные – 19 миллиметров в длину – патроны выбрасывают из ствола пули со скоростью более 400 метров в секунду! Этого достаточно, чтобы пробить любой бронежилет первого и второго класса.

В общем, хорошее оружие. Главное – не попасться с ним при случайной проверке на каком-нибудь посту ДПС. Тоже не смертельно, конечно. Но проблемы могут возникнуть.

Мильштейн вспомнил предыдущего обладателя «карла-густава», огромного чернобородого пакистанца в круглых «ленноновских» очках. Они столкнулись как бычки в известной детской песенке, только не на мосту, а на повороте горной тропы – овринга: слева – скальная стенка, справа – пропасть. Столкнулись ранним утром, солнца еще не было, но глаза уже видели. Маленький и абсолютно бесшумно ступающий Мойша, как всегда, шел первым, Князь – замыкающим группы.

Как попала к азиату эта старая – 50-х годов! – и по-прежнему устрашающая штука, теперь уже никто не расскажет. Мильштейну по крайней мере точно было не до расспросов: хоть встреча произошла неожиданно для обоих, но пак попался не из новичков – мгновенно вывернул из-за плеча черный, покрытый утренней росой, но от этого не менее смертоносный ствол «карла-густава». Семен тогда за доли секунды покрылся холодным липким потом. Даже крикнуть ребятам не успел – а вот смертным потом покрыться двух секунд хватило. И еще их хватило на то, чтобы, выхватив из-за легкого пояса самодельную финку – штатный штык-нож для таких случаев не годился, – прыгнуть вперед и засадить лезвие прямо в кадык пакистанца.

Так что крика у пака тоже не получилось – только хрип. И – фонтан черной в слабом утреннем свете крови с шипящими в ней пузырьками воздуха.

Дело тогда кончилось одним трупом – «духи» сдали назад, видимо, деморализованные внезапной потерей лидера. А у Мильштейна появился «карл-густав», предмет гордости всего их взвода. Правда, по большей части его прятали, потому что редкую игрушку, слухи о которой распространились достаточно широко, как всегда, захотело поиметь начальство. А потом с огромными трудностями переправили в ящике с танковыми запчастями на Родину. Зачем – никто не знал. Но Семен не мог просто так расстаться со стволом, в срез которого заглянул лично. И Блоха, понимающий чувства друга, хоть и отговаривал, но помог перетащить пушку в Россию.

* * *

Сознание Семена Евсеевича как бы раздвоилось – ощущение, знакомое еще с тех пор, когда он в компании с Блохой – или Князем, как звали его остальные, – и еще двенадцатью правильными парнями ходил бить душманские караваны. Десантуру закидывали поближе к тропе, как правило, на «вертушке». А после боестолкновения получалось по-всякому. Когда – с относительным комфортом и быстро – на вертолете, а когда и на своих двоих, по ночным горам с их окаянными пропастями, минами и засадами, вынося на горбу своих раненых и, если удавалось, трофеи.

Вот с тех пор – с часов ожидания бесшумно приближающихся «духов» – и влезло в мозг это четкое ощущение раздвоенности личности. С одной стороны, ты ежесекундно готов ответить на любой пришедший из окружающей темноты вызов. С другой – мысли текут сами по себе, и вчерашние события перемежаются в них с делами многолетней давности.

Вот и сейчас, ожидая результата вечерней операции, Мильштейн ненароком пожалел об отсутствии в Москве Мусы и Алехи – своих лучших специалистов. А в голове, как кинокадры из заложенной в дальний архив пленки, поплыли картинки их первой после знакомства совместной работы.

* * *

Семен Евсеевич еще был бухгалтером, а «Четверка», под чутким идейным руководством Блохи и финансовым – Вильки, быстро становилась экономическим объектом, начавшим вызывать реальный интерес у окружающего шакалья. Особенно их сеть бензозаправок, которую тихо-мирно удалось сколотить за последние два года. На нее облизывались сразу две группировки. Одна – своя, московская. Другая – пришлые, совершенно отмороженные чечены, которые перед первой войной искренне считали Москву чем-то вроде взятой и отданной им на разграбление вражеской крепости. Справедливости ради, родные славяне были немногим гуманнее абреков, разве что не грозились кражами и убийством детей.

Самое забавное – если в этой ситуации что-то и может быть забавным, – что, если бы на «Четверку» раскрыла рот любая из двух вышеозначенных банд, компания была бы съедена с потрохами. Но наличие двух конкурентов позволило некоторое время держаться на плаву, проводя хитрые – однако все равно почти безнадежные – переговоры с обеими волчьими стаями.

Блоха тогда аж посерел, чувствуя неминуемую гибель только-только вставшего на ноги детища. У Равильки, непривычного к подобным вещам, вообще произошел нервный срыв, и его держали под хорошей охраной в Кащенко. Огурец был, как всегда, спокоен, только однажды попросил у Мойши в случае нужды захованный бывшим разведчиком «карл-густав». Мильштейна в детали не посвящали, но ведь не дурак – сам все видел.

Ситуация обострилась до предела в октябре 94-го. Славяне дали срок в три дня на «передачу дел», а в случае невыполнения обещали открыть сезон охоты на лидеров «Четверки».

Блоха трижды лично встречался с их главным, обезумевшим от быстрых денег и смены общественного положения Баллоном, действительно работавшим до перестройки обычным газовщиком. Этот жирный придурок, как в свое время батька Махно, по прихоти судьбы попал в исторический момент, когда активные могут прыгнуть много выше своей головы. И Баллон прыгнул, во всем подражая довоенным американским мафиози из шикарных широкоэкранных картин. Вся беда в том, что, хотя манеры его были срисованы и сам он, по здравом размышлении, был фигурой, по сути, пародийной, исторически кратковременной, кровь лил настоящую, детей сиротил по полной форме. И Блоха отдавал себе отчет, что через каких-нибудь три дня жизни его друзей и его собственная действительно окажутся под смертельной угрозой: боевики боялись единолично правившего огромной бандой диктатора Баллона гораздо больше пули противника или государева суда.

Чечены вели себя по-другому, хотя даже более подло. Месяц назад они похитили четырнадцатилетнюю дочку их основного инвестора, бывшего россиянина, а ныне преуспевающего западного немца Франца Ольгерта: именно его деньги позволили воплотить в жизнь ряд самых амбициозных проектов Блохи. Русский немец тоже оставался не внакладе, получая совершенно невозможные для спокойной Германии проценты.

Абреки, похитив Эльзу, на свою беду приехавшую с отцом в Москву, убили двух зайцев сразу. Обезумевший от горя отец бросился собирать огромные деньги, которые должны были стать скорой добычей ублюдков, а Блоха остался без очередного кредитного транша, абсолютно необходимого в момент стремительного разворачивания бизнеса.

* * *

Все это бледный Болховитинов и рассказывал Николаю и Мойше в главном кабинете «Четверки». Нервный Вилька отсутствовал по причине болезни, а Лерка – потому что не позвали ввиду бесполезности. Собственно, Блоха говорил только с Огурцом, а Мойша присутствовал лишь для того, чтобы получить уведомление о принудительном отпуске: Болховитинов не желал втягивать друга в не касающиеся его разборки.

– Ну и что, так все им и отдадим? – улыбаясь, спросил Огурец. Увалень и любитель жизненных удовольствий, он тем не менее оставался нормальным русским офицером, всегда готовым к риску. – Ты вроде не Вилька, кое-что в жизни видел.

– Мы не справимся ни с одной из банд, – угрюмо, но спокойно ответил Блоха. – Ты же видел наши маневры. Вчера они в конверте прислали Францу дочкин мизинец. Я в глаза ему смотреть не могу! – впервые потерял спокойствие их постоянный предводитель. – Жизни стоят дешевле любых денег.

– Твое решение? – спросил молчавший до этого Мойша.

– Отдать Баллону компанию. Он заплатит. И он же прикроет от чеченов.

– Заплатит, как же! – усмехнулся бухгалтер. – Двадцать процентов. Если будет в настроении.

– Не больше, – подтвердил Болховитинов. – Свою долю я отдам Ольгерту. На выкуп.

– И они вернут девочку? – усомнился Агуреев.

– Скорее всего да. Я разговаривал с очень серьезными людьми. Гарантий нет, но это их сучий бизнес.

– Неужели их нельзя прижать? – сжал огромные кулаки Колька.

– Как? – вопросом ответил Блоха. – Армии – нет. Милиции – нет. В Чечне они неуязвимы. А наши дети в Москве – в опасности.

– А у них нет детей? – спокойно спросил Мойша.

– А ты пойдешь брать их детей в заложники? – спросил Болховитинов.

– Если понадобится обменять на твоего сына… – невозмутимо ответил Мильштейн. – Ты же сам сказал: это – бизнес.

Болховитинов пристально посмотрел на своего бухгалтера:

– Мойша, ты спятил? Мы в Афгане так не делали!

– Но и они в Афгане так не делали, – неприятно улыбнулся Мильштейн. – Значит, мы просто отстаем от жизни.

– Что ты предлагаешь? – спросил Агуреев, прекрасно знавший прежнюю жизнь их бухгалтера.

– Я предлагаю работу в два этапа, – не повышая голоса, объяснил главбух. – Главное, чтобы они прошли одномоментно. Или очень близко друг к другу.

* * *

Лесная дорожка по-прежнему оставалась пустынной. Мильштейну очень хотелось курить, но он никогда не позволял себе этого на подобной работе. Он покрутил в руках настроенную на прием рацию, проверил, не сбились ли частоты. На всякий случай проверил и оба мобильных телефона. Все работало.

Потом достал и выпил противное на вкус жидкое лекарство от изжоги, так же тщательно спрятав «отходы» в закрывающийся пластиковый пакетик.

Если бы Муса с Алехой были в Москве, он бы волновался гораздо меньше. А так в голову лезли всякие мысли.

Впрочем, Мойша тем и отличался от многих других коллег, что мог полностью контролировать свое поведение. А значит, нужно и дальше убивать медленно текущее время, вернувшись на семь с половиной лет назад. Это как достать с полки видеокассету. И никакой дополнительной опасности: одна часть мозга Мильштейна смотрит «кино», а вторая – независимо контролирует ночную дорогу, не забывая при этом о «карле-густаве», готовом в любую секунду извергнуть варварское – по нормальным человеческим меркам – содержимое двухрядного магазина.

* * *

Суть плана Мойши состояла в том, что им следовало убить Баллона, единственного лидера мощнейшей ОПГ. Без него она мгновенно развалится на враждующие друг с другом «бригады». Блоха уже зондировал на этот счет почву. Предельно жестоким Баллоном многие были недовольны. И если бы не ужас, который он внушал даже самым недовольным, его давно бы снесли на кладбище.

А после убийства Баллона следовало немедленно – без какой-либо передышки – заняться чеченцами. Если добиться возвращения Эльзы, Ольгерт даст добро на очередной транш и компания будет спасена.

План Мойши был не просто безумным, а – супербезумным. Потому что чокнутый бухгалтер собирался сначала грохнуть непобедимого Баллона – с его тремя сотнями боевиков! – а далее – заняться чеченцами… на их собственной территории!

Блоха только хмыкнул, услышав детали. И ни за что бы не согласился, если бы подобный план изложил кто-то другой. Но его изложил Мойша, считающий быстрее калькулятора и планирующий ходы дальше, чем хороший гроссмейстер. Кроме того, Блоха прекрасно помнил несколько случаев из жизни вверенного ему разведвзвода, которые тоже говорили в пользу того, что к словам мелкого мужичка Мильштейна порой стоит прислушаться.

* * *

В итоге «сдаваться» Баллону поехал не Блоха, «страдающий от нервного приступа» – это сообщение вызвало у бандитского босса радостный смех, аж живот колыхался, – а маленький и кривоногий главбух, откровенно трясшийся от страха и едва в штаны не наваливший при грозном виде Валентина Степановича Панярина – так по паспорту именовали бывшего газовщика. Был бухгалтер в темном костюмчике, купленном, очевидно, на распродаже в «Детском мире». А ткань на локтях от преждевременного износа закрывали сатиновые нарукавники – они делали Семена Евсеевича удивительно похожим на карикатурных бюрократов из довоенного кино.

– А ты уверен, что имеешь право подписывать документы? – подозрительно спросил его Баллон. Он точно знал, что бухгалтер «Четверки» доли в капитале не имеет.

– У меня доверенность, – задыхаясь от страха, пролепетал гость.

Несмотря на карикатурную тщедушность парламентера проигравшей стороны, обыскали его самым тщательным образом: Валентин Степанович прожил так долго для тех горячих времен именно потому, что очень всегда осторожничал. Даже там, где другим это казалось вовсе не обязательным. Вот поэтому и хоронили потом других, а не его.

Бухгалтер вел себя так, как и должен был себя вести человек его профессии и менталитета: пугался каждого окрика, бледнел от тычков, которыми его щедро оделяли два конвоира да и сам Баллон, пока шли к его кабинету. А перед дверью совсем побелел и даже за сердце схватился.

В итоге сам же Валентин Степанович и должен был маленького смердяка успокаивать. А то так и документы подписывать некому будет.

– Мне нужен адельфан, – страдальчески прошептал бухгалтер, не отпуская ладони от сердца. – Приму, и все пройдет.

– Быстро за адельфаном! Оба! – махнул рукой Панярин, и конвоиры, опасаясь рассердить непредсказуемого босса, рванули разыскивать лекарство.

А немного оправившийся от приступа Мильштейн подошел к большому полированному столу, за которым уже сидел юрист бандитов, пожилой благообразный мужчина лет шестидесяти.

– Ну, отошел уже? – гуманно справился Баллон, успевший пожалеть о неоправданно жестком подходе к приехавшему слизняку. – Давай подписывай! – И протянул Мильштейну шариковую ручку.

– У меня своя, – вдруг гордо сказал Семен Евсеевич, доставая из внутреннего кармана металлический «паркер». Юрист Баллона подвинул со своей половины стола кипу документов.

Повинуясь неясно откуда возникшему чувству опасности, Баллон выхватил из рук главбуха побежденной фирмы ручку и тщательно ее осмотрел. Даже развернул зачем-то. Затем – с некоторым смущением – вернул ее вновь испугавшемуся резкого движения Семену Евсеевичу. Это действительно была обычная шариковая ручка, металлический «паркер» долларов этак за восемь, в советские времена – символ того, что у его обладателя все в порядке.

– Валяй, трудись, – скрыл смущение господин Панярин. Юрист, предварительно тщательно проверив доверенность, удостоверяющую право подписи Мильштейна на принесенных документах, услужливо развернул первый лист.

– Где подписывать? – близоруко покосился главбух.

Юрист через стол ткнул пальцем.

– Где подписывать? – обернувшись к Баллону, непонятливо переспросил Мильштейн. Его ротик искривился, как будто человечек вот-вот собирался всплакнуть. «Паркер» был судорожно зажат в левой руке, а правую, ближнюю к Панярину, он жалобно поднял, как бы взывая к царственной милости.

«Вот же козел, – подумал Баллон, но уже без зла, скорее – с презрением. – Рождает ведь таких земля!» И склонился над бухгалтером, собираясь показать этому майонезному шлепку место для его столь дорогостоящей подписи.

Примерно то же самое подумал о Баллоне Мильштейн. Правой, поднятой рукой он неожиданно крепко схватил Баллона за жирный затылок, а левой – с ужасной силой, отработанной годами тренировок, – засадил хромированный «паркер» точно в глаз бандиту.

Конечно, на тренировках Семен вбивал в деревянные доски не «паркеры», а обычные гвозди-сотки. Но ручка пробила глазное яблоко и вошла в паняринский мозг не хуже гвоздя.

Баллон как-то странно то ли икнул, то ли всхлипнул, всей своей тушей осев на поверхность стола. Из-под его головы на дорогую полированную столешницу медленно вытекала какая-то грязная жидкость.

Онемевший до этого мига юрист пришел в себя и с характерным звуком вывернул содержимое своего желудка.

– Будьте здоровы, – не к месту пожелал ему Мильштейн, вставая из-за стола. – Если закричите, я вас убью, – странно улыбаясь, тихо сообщил он свидетелю. – Потом расскажете, что Панярин споткнулся и налетел глазом на ручку.

– Конечно, конечно, – закивал головой юрист. – Конечно.

– Только не шумите, – напоследок попросил главбух ошеломленного визави. – А то я вернусь и воткну вам в глаз еще одну. У меня их много.

– Конечно, конечно, – как автомат, торопливо соглашался тот.

– До свидания, – уже от дверей вежливо сказал Мильштейн.

– До свидания, – ответил юрист. Никаких попыток задержать убийцу он не сделал.

* * *

Уйти из здания оказалось несложно: все же это был обычный офис, а не, скажем, загородный дом-крепость. Да и войны от «Четверки» никто не ожидал. Хотя план штурма существовал: Блоха с Агуреевым и еще четырьмя надежными бойцами сидели внизу в двух машинах. Агуреев держал на коленях доверенный ему Семеном «карл-густав», Блоха – маленький привычный «АКС-74У», знакомый каждому советскому десантнику. Но стрельбы в тот день так и не случилось. И в следующий тоже: пошел активный переговорный процесс, в дело вмешались кое-какие официальные связи Болховитинова, а главное, погибшего в результате «несчастного случая» – именно таковой была официальная версия – Панярина, кроме его престарелой мамы, пожалеть было некому. Все были этому несчастному случаю только рады. А еще через недельку бывшим паняринским подчиненным было и вовсе не до Мильштейна или «Четверки»: разгоревшаяся война за наследство Баллона не оставляла им места для каких-либо иных мыслей и планов.

* * *

Мильштейн посмотрел на циферблат «брейтлинга» – единственной дорогой вещи, приобретенной им за годы работы в «Четверке». Приобретенной опять-таки не для шика, а для гарантии точного отсчета времени: как-никак – сертифицированный хронометр. Стрелки, помеченные светящимся в темноте составом, показывали критическое для Семеновых расчетов время. Значит, что-то случилось.

Семен вздохнул и завел двигатель «нексии». И почти одновременно увидел в зеркале заднего вида отсвет фар приближающейся из-за поворота машины. В сердце толкнулась надежда: высока вероятность, что это те, кого он так напряженно ждал.

Мильштейн, не выключая движка «нексии» и габаритного освещения, с неожиданной прытью выскочил из салона и прикрылся темными ветвями придорожных кустов. Четыре килограмма стали наполняли уверенностью. Он передернул затвор «КР М/45» – именно таково официальное название его «карла-густава» – и стал ждать.

* * *

Машина – а это была светлая тольяттинская «десятка» – остановилась перед «нексией» и секунд двадцать постояла: видно, приехавшие сверяли номера. Потом один вышел из машины (двое остались в салоне). Дважды протяжно свистнул.

Семен раздвинул ветви и, не опуская автомата, вышел на дорогу, метрах в тридцати от машины. И тоже негромко свистнул.

– Все в порядке, – тихо отрапортовал ему подбежавший боец.

– Почему так долго?

– Товарищ задержался, – объяснил тот.

– А позвонить?

– Мы в лимите, – сказал прибывший подчиненный. – Звонок необязателен.

Боец был прав. Просто ожидание всегда тягостно.

– Хорошо, – сказал Мильштейн. – Что-нибудь сообщил?

– Не-а, – легкомысленно ответил тот. – Только ругается и пугает.

– Хорошо, – повторил Мильштейн. – Высаживай его, и уезжайте.

– Как же так? – не понял боец.

– Я сам с ним разберусь.

– Хорошо. – Парень вернулся к машине. Из нее вытолкали человека, руки которого были скручены за спиной, а рот залеплен пластырем. «Десятка» взвыла мотором, ловко, в один прием, развернулась на узкой дороге и умчалась в темную даль. Через мгновение она уже скрылась за поворотом.

* * *

Мильштейн выждал пару минут и подошел к пленнику. Тот обрадовался, замычал что-то из-под пластыря: в своем полушоковом состоянии он решил, что его выбросили в пустом лесу, и было просто счастьем натолкнуться здесь на человека.

Семен взял пленника под локоть и повел в лес. Тот не сопротивлялся, не до конца понимая, что с ним происходит. Отойдя от дороги метров на пятьдесят – он идеально точно чувствовал направление движения, – Мильштейн остановился и резким движением сдернул с лица связанного пластырь. Тот ойкнул от боли и громко заговорил:

– Что вы себе позволяете? Почему меня задержали? Милиция не имеет права…

– Мы не милиция, – спокойно перебил его Семен. – Вы ведь Анатолий Щелчков?

– Так точно, – прорвалось офицерское прошлое собеседника Мильштейна.

– Финансовый консультант, – то ли спросил, то ли утвердительно сказал Семен.

– Да, финансовый консультант, – подтвердил задержанный, не заметив иронической интонации в вопросе. – Что вы от меня хотите?

– Да вот боюсь, что ничего, – с искренней печалью сказал шеф службы безопасности «Четверки». – Так, отрабатываем на всякий случай. За неимением лучшего.

– О чем вы? – снова заволновался мужчина со связанными руками. – Я вас не знаю.

– И я вас, – согласился Мильштейн. И тут же, без перерыва: – Кто заказал Агуреева?

– Я не знаю! – выкрикнул Щелчков.

– У нас – три минуты, – как-то завял Семен и тут же поправился: – У вас три минуты. Кто заказал Агуреева? Кто заказал Болховитинова?

– Я не знаю! – еще громче крикнул Щелчков.

– Это плохо. И полминуты прошло. Осталось две с половиной. Кто заказал Болховитинова и Агуреева? Кто работает против «Четверки»?

– Честное слово, клянусь детьми! – простонал Щелчков, уже понявший, что никто никуда его не отпускал и самое страшное – впереди. – Я действительно не знаю!

– Осталось две минуты шесть секунд, – бесстрастно сообщил Мильштейн, бросив взгляд на светящийся циферблат «брейтлинга». – Не дурите. Мы не зря на вас вышли. Придурок с ядом был от вас. Кто заказчик? Нисаметдинов? Лерка Сергеева? Скажете – будете жить. Но мне нужны доказательства.

– Я действительно не знаю, – всхлипнув, повторил Щелчков. – Заказчик – иностранец. Мужчина. Деньги переводом, через Багамы. Я всего лишь менеджер. Это просто бизнес!

– Что, прямо так и позвонил? Без рекомендаций?

– С рекомендациями, – сознался консультант. – Но того тоже не найти. Он не въезжал в страну, и концов нет.

– Хоть что-то по иностранцу есть?

– Ноль. Мэйлы и телефонный разговор через демодулятор. Даже голоса нет, – торопливо говорил Щелчков. – Я бы все сказал, если б знал.

– Плохо, – печально вздохнув, сказал Мильштейн. – И нам, и вам. Всем плохо. Осталась одна минута.

– Не надо, пожалуйста! – взмолился Щелчков. – У меня дети. Маша и Таня. Больше к вашим никто не придет! Клянусь детьми! Отпустите меня, и я сдам вам его! Он ведь еще позвонит! Ведь с первого раза не вышло!

– Со второго, – машинально поправил Мильштейн. – Что еще знаете?

– Пока ничего. Но он позвонит!

– Вряд ли, – подумав, сказал Семен. – Вряд ли позвонит. Будет искать других… финансовых консультантов. – И он быстро залепил Щелчкову рот.

Тот взвыл и попытался бежать, но был мгновенно остановлен: у тщедушного Мильштейна оказались стальные руки. Щелчков сжался, ожидая выстрела, но его не последовало.

Они вышли из леса. Семен, оглядевшись, посадил своего пленника в машину. Закрыл двери, включил мотор и, не зажигая света, опираясь только на слабую луну и свое звериное чутье, проехал еще более полукилометра по заброшенной дороге.

Если б Леха с Мусой были с ним, можно было бы этого не делать. А так – предосторожность лишней не бывает.

Вновь встал на обочине. Вывел Щелчкова, совсем потерявшего способность к сопротивлению. И повел в лес. Легко ориентируясь в почти полной темноте, прошел еще метров триста вглубь. Остановился и рукой остановил машинально бредущего Щелчкова. Не снимая пластыря с губ и ни о чем больше не спрашивая, ввел ему прямо через одежду изрядную дозу промедола. Пленник, и без того не очень ориентировавшийся в ситуации, откровенно начал засыпать. Мильштейн уложил его, уже безвольного, на краю глубокой ямы, которую сам же вырыл вчера ночью – даже заступ оставил. И тем же шприцем сделал еще один укол – в вену. Без каких-либо препаратов. Воздухом.

Убедившись, что Щелчков мертв, столкнул его в яму и очень быстро засыпал землей. Сверху аккуратно обложил дерном.

Он даже не слишком спешил: в хорошо подготовленных акциях главное не скорость, а аккуратность исполнения. Здесь все было исполнено аккуратно. Только вот результатов безобразно мало. Щелчкова ему было не жаль: бывший штабной офицер мог бы выбрать себе и другую работу. Гораздо хуже было то, что отсутствовала новая информация.

* * *

А это значит, что его последнему другу в любую минуту может грозить новая смертельная опасность…

13. Девятый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Кантабрийское море, три мили от северного побережья Испании

Ночь

Ветер с Атлантики нагнал приличную волну. Теплоход шел в нескольких километрах от берега – в иллюминатор каюты-люкс Агуреева, несмотря на предутреннюю темь, была видна темная полоска испанской суши. Точнее, не сама суша, а фонари, обозначавшие прибрежные деревеньки, и часто набросанные маяки.

Поздно вечером они прошли Бильбао, столицу Страны Басков, будь те неладны: снова вспомнился веселый и спокойный Князь, никак не предчувствовавший скорой смерти. Ночью за бортом остался Сантандер. Впереди – Ла-Корунья, единственный порт из круизного буклета, который капитан настоятельно не советовал обходить стороной: здесь были самые лучшие условия бункеровки. Да и пассажиры уже начали роптать, несмотря на все бесплатные удовольствия, которыми устроители пытались компенсировать смену обещанных мест стоянок. Количество остановок почти не сократилось, а экскурсий так и вовсе было предложено больше, чем в плане (и все – бесплатные!), но туристам стало сложно объяснять, почему их теплоход так упорно не желает следовать по ранее объявленному маршруту.

«А может, сказать? – вяло подумал Агуреев, лежа на прогнувшейся под ним кровати и затягиваясь сигаретным дымом. – Так, мол, и так: ввиду охоты, открытой на директора «Четверки», объявляем наш круиз полностью конспиративным».

Даже интересно стало: кто-нибудь испугается перспективы изобразить из себя случайную мишень? Навряд ли. Скорее попросят еще скидок и льгот. Хотя у нас и забесплатно народ риска не боится: когда танки палили по Белому дому, какая толпа зевак стояла! Один шизик рассекал по мосту на роликовых коньках. Получив осколок в бедро, перевязался – и снова раскатывать! Нет, ничего не боятся советские люди…

Агуреев тяжело вздохнул. Он тоже мало чего боится. Но, как оказалось, этого недостаточно для ощущения счастья. Или даже скромнее – удовлетворенности жизнью.

А ведь ему не раз случалось испытывать подобные чувства!

* * *

Теплоход начало ощутимо качать: чувствовалась близость постоянно штормящего Бискайского залива. Приподнявшийся Николай чуть с койки не свалился, когда «Океанская звезда» въехала своим острым носом в очередную волну.

Хотя про койку – несправедливо: Агуреев еще раз оглядел свою люкс-каюту, слабо освещенную синеватым ночником: две шикарные кровати с туалетными столиками, у большого окна – стол побольше. А еще есть вторая комната – гостиная, с письменным столом, мягкой мебелью и сервантом. Да и ванная настоящая, не то что у пассажиров на нижних палубах, которые входят под душ бочком.

С другой стороны, кому, как не хозяину судна, жить на нем в лучших условиях! Хотя, по совести, настоящим хозяином «Океанской звезды» был Блоха. Равиль с Леркой не хотели тратить деньги на столь сомнительное приобретение. Николай с трудом их уговорил. Не уговорил даже, а придавил, пригрозив поставить вопрос на формальное голосование – до этого в «Четверке» так дела не решались, только полюбовно. Он видел, как хочет Сашка эту продаваемую по случаю старую посудину, и ему было плевать на миллион баксов. Миллионом больше, миллионом меньше – все равно столько не выпить. А детей, которым можно было бы передать наследство, он, несмотря на свой зрелый – перезрелый даже – возраст, не нарожал.

* * *

На соседней кровати что-то тихо произнесла во сне Ева. Тихо, но жестко, на чужом, неизвестном Агурееву языке. Николай задумчиво посмотрел на жену. Даже в слабом свете ночника тело Евы, презирающей одеяла и укрытой лишь тончайшей, ничего не скрывающей батистовой простыночкой – заказывала только в одном конкретном парижском салоне, – было, как всегда, прекрасно. Безупречно прекрасно.

Николаю захотелось пересечь разделяющий их метр и обнять точеные формы своей спящей законной супруги. Но – захотелось и расхотелось. Она по-прежнему привлекала его и как человека, и как мужика. Даже очень привлекала: редкая совместная ночь проходила без любви. Да и утром продолжали. Только вот совместных ночей за год супружества было немного. Очень уж деловая у него жена, всегда в разъездах.

* * *

Старенькая мама Агуреева, посмотрев на долгожданную суженую сына, так и сказала: «Не по Сеньке шапка». Николай сначала только рассмеялся: ну разве может мама понять, что сынок ее уже несколько лет как миллионер? Вон батя покойный всю жизнь горбатился за квартиру. И умер спокойным: жила-таки его семья в выкорчеванной им в жизненном лесу квартирке! А сынок, если захочет, вполне может прикупить таких квартирок с сотню…

Жаль, что батя не увидит его нынешнего. С «Ролексом» на запястье и «мерсом» S500 в гараже. Вот бы порадовался старик! А может, и не порадовался бы, а сказал, насупив мохнатые брови: «Какого хрена жизнь свою просаживаешь? Я работал для вас. А ты для кого?»

И в самом деле – для кого? Для друзей? Но лучший его друг Блоха лежит в земле. На почетном дорогом кладбище, что вряд ли ему теперь важно. Есть еще двое друзей, слава Богу. Но занозой сидят в мозгу ядовитые слова Мойши! Николай отдал бы еще миллион, лишь бы сдвинутый Мойша ошибся. А если он не ошибся?

«Ладно, проводим инвентаризацию дальше», – усмехнулся про себя Агуреев.

Еще есть приятели. Тот же Ефим Береславский. Пожалуй, даже больше, чем приятель. Разные ситуации это «больше» проверили. И общаться с ним интересно. Но ведь не для Ефима Аркадьевича он, Агуреев, живет? Конечно, нет. У Ефима Аркадьевича своя собственная, не слишком перекрещивающаяся с агуреевской, жизнь.

И кто остается? Мама? Безусловно. Ей к восьмидесяти – Колян был поздним ребенком. И ей слишком мало надо. Агуреев так хочет, чтобы она испытала максимальный кайф от жизни! А маме ничего не надо, кроме внуков.

* * *

Николай вздохнул, приподнялся на локте и дотянулся до лежавшей на столике пачки. Сверкнула золотая зажигалка, по каюте поплыл вкусный дымок дорогого курева. Ева, наверное, учуяв приятный запах – она сама много курила, – зашевелилась, перевернулась на другой бок, но не проснулась.

* * *

Да, вот с внуками как раз напряженка. Даже если бы захотел – не вышло бы. Лет семь назад он чуть было не собрался жениться на спокойной, уравновешенной даме – нестерпимо захотелось семьи и чтоб было о ком заботиться. Долго выбирал, наконец – выбрал. Дама была действительно очень разумной: перед свадьбой заставила пройти полное медицинское обследование. Агуреев только хмыкнул: да на нем мешки можно возить! А что касается секса, то он лет с пятнадцати не представлял, как это вообще может быть: женщина хочет, а мужик – нет? Неестественно, однако.

Но анализы, сделанные в Центре акушерства и гинекологии – очень правильная была кандидатка в жены! – ошеломили обоих. Оказалось, что эрекция плюс способность к эякуляции – вовсе не то же самое, что возможность зачать ребенка! Агуреев и слов-то таких раньше не слышал!

Он долго не мог поверить в сказанное, но повторные анализы показали, что это – факт. То, что из него в радостные моменты извергалось, не было способно зародить жизнь. Точнее, как сказал профессор, это было не исключено, хотя очень маловероятно: что-то приключилось с подвижностью его – доктор выражался старомодно – «живчиков».

Потом профессор, получив зеленую сотку, еще долго распространялся о возможных причинах: детских паротитах, травмах, экзотических и венерических болезнях. Только ответ на вопрос, можно ли исправить ситуацию, был коротким: «Вряд ли».

А тогда какой смысл в выяснении причин? Как будто Агуреев сам не знал, что болел и свинкой, и экзотическими – для Афгана нормальными – лихорадками, и венерическими болезнями. Сифилиса, правда, избежал, но трепак настигал его трижды. Первый раз – совсем был дурак молодой, еще в училище, после веселой самоволки. Постеснялся сказать врачихе, лечился по совету приятелей парным молоком: засадили ему умники в зад здоровенный шприц. Тогда казалось – и в самом деле умно: жжение прекратилось, в туалет ходить стало не мучительно. А теперь вот думай: не в тот ли раз Агуреев потерял способность к продолжению рода?

Потом-то лечился антибиотиками, профессионально. Лерка Сергеева и лечила. Метод назывался – «с гарантией». В том смысле, что после инъекций и положенного промежутка воздержания Лерка давала счастливому исцеленному возможность проверить результаты лечения на себе. В прямом смысле слова. Этим она, безусловно, продолжила благородные традиции эскулапов прошлого, тоже, прежде чем выйти с новым методом лечения в массы, прививавших себе и оспу, и холеру, и другие нехорошие болезни.

* * *

Николай уже докуривал, когда княжна все-таки проснулась.

– Доброе утро, – хрипловато сказала она.

– Еще почти ночь, – ответил Агуреев.

– Дай курнуть, – попросила Ева. Николай потянулся за пачкой, но жена остановила: – Только разик!

Он протянул ей сигарету, приложил фильтр к губам. Ева сделала жадную затяжку.

– Все. Буду бросать, – сказала она.

– Ну и молодец, – одобрил супруг.

– А то ты меня разлюбишь, – улыбнулась Ева, руками натягивая края облегающей фигуру простынки.

– Ну, это вряд ли, – улыбнулся Николай, с удовольствием отвлекаясь от своих печальных дум и мощной лапой подтягивая к себе жену. Ева не сопротивлялась, наоборот, раскрылась навстречу, обняла плечи Николая мягкими прохладными ладошками. Широкое раскачивание теплохода делало ощущения еще более острыми.

Оба молчали, слышалось только пыхтение Николая и легкое дыхание Евы. Наконец она тихонько застонала и провела язычком по сухим губам.

После чего потеряла всякий интерес к происходящему.

Николай посидел на кровати, отдышался пару минут, потом повернулся к жене:

– Может, тебе кофе принести?

Но Ева уже вновь спала – на боку, по-детски посапывая и отбросив одну руку на кровать Агуреева.

* * *

Агуреев вздохнул, оделся и вышел на палубу теплохода.

Звезд уже видно не было. Но и солнце еще не взошло. Корабль окутывал полумрак, разорванный прожектором и подсвеченный многочисленными лампами и фонарями. Под ногами приятно подрагивала палуба, передавая ступням Николая вибрацию, дошедшую снизу, от мощных дизелей. Шум машин слышен не был, только посвистывали вентиляторы да ритмично ухали, набегая на острый нос лайнера – и с шелестом об него разбиваясь, – нагулявшие на просторах Атлантики океанскую мощь волны.

Хорошо! Только прохладно немного.

Чуть впереди, ближе к носу, замаячила чья-то фигура. Агуреев не взволновался: один из его телохранителей уже наверняка проверил утреннего «пришельца».

Так и есть, свой: из полумрака прорисовалась характерная фигура Береславского. Он был в теплой куртке, весь увешанный своими фотоаппаратами.

– Что тебе не спится, Ефим? – спросил Агуреев.

– Решил снять восход на фоне мачт, – буркнул рекламист. Агуреев хмыкнул: он уже знал, что Береславский терпеть не мог вставать рано. Года два назад поехали вместе на рыбалку, так тот просыпался, когда рыбаки уже успевали уху сварить.

– Чего вдруг на подвиги потянуло? – полюбопытствовал Николай. – Спал бы еще.

– Дашке обещал фоторепортаж сделать, – объяснил Ефим. – Пристала как банный лист.

– Это она может, – улыбнулся Агуреев.

При упоминании Дашки на сердце стало теплее. Хорошая девочка, чистая. Будь Агуреев лет на пятнадцать моложе да не виси над ним проклятие высокооплачиваемого профессора, может быть, в его каюте сейчас спала бы не Ева, а эта трогательная дурочка. Но – что есть, то есть.

– Ты не знаешь, что у Дашки с этим придурком? – спросил он у постоянно осведомленного рекламиста.

– По-моему, ничего, – ответил Ефим. – Мелкая девичья блажь. А после истории с Хусейном – вообще ничего.

– Вот ведь сучок, – нахмурился Агуреев. – Надо же быть таким! Старушка-то оклемалась?

– Старушка нас с тобой переживет! – заржал Береславский. – Такая классная бабка! Будь она на пятьдесят лет моложе, я бы ей отдался!

«И здесь возрастные несовпадения», – машинально отметил Агуреев.

* * *

– В Ла-Корунье-то остановимся? – спросил рекламист.

– Да, – ответил Николай.

– Вот там тебя и будут коцать, – спокойно сказал Ефим.

– Что? – не поверил своим ушам Агуреев.

– Будто сам не знаешь, – усмехнулся Береславский. – Петляем, как зайцы. Два твоих придурка по пароходу бродят. У них же на морде написана профессия.

– Муса, между прочим, был инженером. Говорят – талантливым.

– Пока ему язык не отрезали, – согласился Ефим.

– Откуда ты все знаешь? – разозлился Агуреев. – Остальные туристы тоже в курсе?

– Я не остальной турист, – даже обиделся слегка рекламист. – Я наблюдательный и умный.

– А раз умный – придумал бы чего.

– Уже придумал, – ответил Ефим.

– Ну и что ты придумал? Только не предлагай мне запереться на всю стоянку в каюте. Тошно уже бояться. Да и не боюсь я никого.

– Запираться не надо, – задумчиво сказал рекламист. – Наоборот, надо себя показать. Причем безо всяких твоих сейфгардов. Пусть клюнут на живца.

– Есть реальные идеи? – сразу заинтересовался Агуреев. Он-то хорошо знал, что в некоторых вопросах к мнению этого сибаритствующего мужичка есть полный смысл прислушаться. К тому же ему чертовски надоело прятаться за чужими спинами.

– Пожалуй, есть. Болховитинова ведь баски замочили? – поинтересовался тот.

– Откуда ты знаешь? – снова удивился Агуреев.

– Я поздно узнал, но потом постарался слегка разнюхать ситуацию, раз уж плыву с вами. Точно баски?

– Точнее не бывает.

– Ну, считай, что мы почти в Стране Басков и находимся. А здесь найти стрелка не проблема. Сейчас у них вообще ажиотаж – их партию злобную, «Батасуну», официально запретили. Так что горячих голов много. Скажут, что ты друг Аснара, так тебя бесплатно грохнут.

– Спасибо, успокоил, – усмехнулся Николай. – А кто такой Аснар?

– Один усатый чувак, премьером в Мадриде трудится. Большой антитеррорист.

– Так что ты предлагаешь?

Ефим оперся толстой спиной о стенку надстройки и неторопливо поведал о своих планах.

Агуреев надолго задумался. Предложение странное, но не невыполнимое. И очень заманчивое. Правда, Ефиму тоже придется рисковать. Но он мужчина взрослый, тем более – сам напросился. В конце концов, года три назад, когда фирмешка Береславского попала в полную задницу, а «Четверка» ссуживала ей деньги на оборону, это тоже было небезопасно.

Конечно, сейчас Ефим рискует больше, признался себе Агуреев. Ну да ничего: жизнь длинная – еще сочтутся. И еще нравилось Агурееву, что после такой переделки – если она, разумеется, хорошо кончится – они уже будут друзья, а не приятели.

* * *

Постояв еще минут пять, мужики разошлись. Чего стоять, если все сказано? Дальше нужно принимать решение и действовать.

* * *

Агуреев зашел в каюту – Ева спала как убитая. Он разделся, сел на кровать. Потом взглянул на свой «Ролекс» – Блоха подарил с первых прибылей, сказал: «Колян, почувствуй себя «новым русским»!»

Теперь-то они знают («Я знаю», – поправил себя Николай. Что знает теперь Блоха – одному Богу известно), что «Ролекс» не единственные дорогие часы в буржуйском мире. Есть и покруче. А тогда Агуреев взял забугорный хронометр, аккуратно сложив лапу чашечкой и сильно боясь из нее часики вывалить – так вдруг задрожала. Не от жадности, конечно. От благодарности к другу – сам-то он не догадался сделать что-нибудь подобное.

Часы показывали девять утра. Время московское. Здешнее на два часа отстает, но Агурееву лень переставлять стрелки. В конце концов, если забудет про очередную кормежку, напомнят через мегафон.

Подумал про еду, и захотелось пожрать. Но до завтрака оставалось больше часа, так что можно еще чуток покемарить.

Николай лег на спину, потом перевернулся на левый бок – так живот меньше давил – и закрыл глаза.

* * *

И снова увидел Князя. Молодого, в застиранной полевой форме, чистенького и аккуратно выбритого.

14. Шестнадцать лет один месяц и семь дней до отхода теплохода «Океанская звезда»

Авиабаза советских ВВС, Афганистан

Старший лейтенант Агуреев, исполнявший обязанности командира зенитного дивизиона «шилок», действительно ожидал командира разведвзвода, которому надлежало помочь в какой-то предстоящей операции. Но то, что комвзвода окажется Сашка Болховитинов, Блоха, который, кстати говоря, даже в офицеры не выслужился, ограничась сержантскими лычками, был сюрприз! Старлей кулачищами потер воспаленные глаза. Видение не пропадало. А значит, через порог его штабной палатки переступил именно Блоха! Да еще недовольно поморщился, учуяв запах перегара и невымытых тарелок. Вот ведь пижон! Но он и всегда был пижоном!

Агуреев аж подскочил с койки, заключая в свои медвежьи объятия старинного дружка. Тот сначала недоуменно отстранился – как же, белая кость, а тут какой-то немного пьяный старлей! – но потом врубился в ситуацию и радостно обнял Николая.

– А мне даже фамилию не сказали! – объяснил Блоха. – Велели искать здоровенного и скорее всего поддатого.

– Вот с-с-суки! – с чувством, но беззлобно произнес хозяин. – Можно подумать, я алканавт.

– Здесь быстро спиваются, – серьезно сказал Болховитинов.

– Мне не грозит, – отмахнулся Николай. – Сюда столько спирта не завозят.

Они поговорили еще немного, после чего Блоха перешел к делу:

– Тебя поставили в известность о моей просьбе?

– В общих чертах, – уклончиво ответил старлей: когда его ставили в известность, он не вполне четко соображал. Хорошо еще, что майор из военной разведки тоже был в похожем состоянии. Нет, они не пьяницы, но полк сейчас стоит в резерве и надо брать от жизни все. Пока она дает.

На боевом же дежурстве Агуреев и сам не пил, и подчиненных держал жестко.

– Моя специализация – караваны, – взял быка за рога дружок. – Да, – вдруг спохватился он. – Я не один.

– Пусть заходит, – улыбнулся Агуреев. – У нас тут на всех хватит.

– Мойша, заходи! – крикнул сержант.

Полог палатки приподнялся, и через деревянный порог переступило нечто удивительное. И без того мелкий, чернявый солдатик с сиротской ефрейторской лычкой на погонах умудрился еще и сгорбиться! Тельняшка на нем была в сборочку, из огромных армейских ботинок жалко вылезали тонкие ножки, а голубой берет висел на острой макушке, как на колу. Бравый вид славного представителя десантуры дополняли довольно толстые очки с прочно привязанными к дужкам резинками.

– Где ты надыбал такое чудо? – заржал развеселившийся Агуреев. «Чудо» безразлично посмотрело куда-то сквозь Агуреева, бесшумно шевеля длинными тонкими губами.

– Если бы ты был душман, он бы тебя убил, – серьезно сказал Блоха. – А так только занес в память.

Агуреев осекся. Какое-то на войне имеющееся у всех чутье подсказало ему, что Блоха не очень-то и шутит.

– Да ладно! Я так, к слову, – неуклюже отговорился хозяин палатки. – Николай Агуреев, – представился он, протягивая свою лопату солдатику: со своими он и в армии предпочитал здороваться по-цивильному. Солдатик аккуратно ее пожал: руки у него, несмотря на сорокаградусную жару, были влажно-холодные и неожиданно цепкие, как у врача-хирурга.

– Семен Евсеевич Мильштейн, – представился он. И, помолчав, некстати добавил: – Ефрейтор!

Агуреев снова чуть не прыснул: нашел чем гордиться! Неужели он не знает старой армейской пословицы: «Лучше иметь дочь-проститутку, чем сына-ефрейтора»? Но – сдержался. Вообще первое мгновение знакомства с ефрейтором Мильштейном многих побуждало к веселью. А вот следующие – уже почему-то нет.

– Девятнадцать прыжков с парашютом, – отрекомендовал Блоха Семена Евсеевича. – И семь выходов на «тропу».

– Толково, – оценил хозяин. – А ты почему не офицер? – спросил Николай друга, переводя стрелки с его странного подчиненного. – И вообще, почему ты в Афгане, а не на своем траулере?

– Выперли меня с траулера, – улыбнулся Блоха.

– Поня-я-ятно, – протянул Николай. Ему и в самом деле было все понятно. По скупым письмам, полученным от Блохи еще за «речкой», он знал, что другу очень нравится дальневосточное море, но не очень – сплошные мухлеж и воровство, связанные с советским рыбным флотом. – Хорошо хоть выперли. Могли бы и утопить.

– Пытались, – лаконично ответил Блоха. – Потом решили, что проще снять броню.

– Силком сюда загнали? – поинтересовался Николай.

– Нет, почему силком, – улыбнулся Болховитинов. – Спросили, не побоюсь ли Афгана.

– На «слабо», как мальчика?

– Ага, – просто ответил Блоха и широко улыбнулся. И Колька, увидев родную улыбку, снова встал со стула и обнял друга.

– Как классно, что ты сюда приперся! – восторженно заявил он.

Блоха в ответ только молча улыбнулся. Он примерно так же относился к Огурцу, но не позволял себе открытых проявлений чувств. Зато выражение лица Семена Евсеевича Мильштейна изменилось: с сосредоточенно-настороженного стало расслабленным. Если б кто-то мог залезть ему в мозг, то сразу бы заметил, что запись об обиде, нанесенной ему несколько минут назад, теперь была стерта. «Как верный пес, – мог бы подумать этот наблюдательный кто-то. – Друзей и детей хозяина нельзя кусать, даже если они хватают тебя за хвост и уши».

* * *

А боевые командиры уже обсуждали детали предстоящих подвигов. Колька наливал себе вторую – а если считать с утра, то пятую. Сашка одну все же принял, но больше не стал. Мойша Мильштейн вообще отказался, и обычно хлебосольный хозяин почему-то не решился настаивать.

– Понимаешь, – жаловался Блоха другу, – эта сука летает и летает! Каждую неделю хоть раз – да примчится! Что она возит? Кому возит? Неизвестно!

– Опиши ее поподробнее. Ты сам-то ее видел?

– Да, даже дважды! Не очень большая, двухмоторная, с винтами. Она над приграничными горами набирает и на эту сторону тихо-тихо спускается! Если б сам не видел, не поверил бы.

– Планирует, – объяснил образованный друг-зенитчик. – Чтобы звуком себя не выдать. Видно, полевая ВПП где-то рядом. Потом подхватится движками и тут же плюхается. А может, если за штурвалом большой мастер, вообще с планирования становится на глиссаду.

– Что такое глиссада? – поинтересовался молчавший до этого Семен.

– Траектория выхода на посадку, – объяснил Агуреев. – А что, РЛС наших там нет?

– Издеваешься? – улыбнулся Блоха. – Какие там РЛС! Ребята-погранцы на заставах, нос боятся высунуть, да мы. Авиация, правда, подлетает – по запросу. «Су двадцать пятые» очень серьезно работают. Вертолеты похуже, «Ми двадцать четвертые», «крокодилы», знаешь? Они там уже на пределе дальности, много взять не могут.

– Еще б не знать, – ухмыльнулся зенитчик. – Мне на боевом дежурстве в первую же ночь приснилось, как мои салаги «крокодила» сшибли. В холодном поту проснулся.

– А разве «ответчики» не стоят? – снова спросил Мойша. – «Свой – чужой».

– Это ж артиллерия! – как маленькому пояснил старлей. – Ствольная артиллерия! Поймал в радар сопровождения, произвел захват, подвел к зоне поражения – и пали! А иногда вообще без радара, вручную. Кстати, хреначит «шилка» – дай Бог.

– Сколько в минуту? – не отставал настырный ефрейтор.

– Теоретически – тысячи. Сплошная струя из огня и железа!

– А практически? – копал до упора Семен Евсеевич.

– Практически… – задумался зенитчик. – У нее антифризное охлаждение стволов. Но все равно на каждые сто выстрелов нужно примерно десять секунд стоять. Нормальная очередь – до ста пятидесяти снарядов. А после трех тысяч выстрелов меняем ствол.

– Через несколько минут стрельбы менять ствол? – удивился и Болховитинов.

– Да не стреляют такие пушки целыми минутами! – подивился их тупости старлей. – Сам посуди, при скорости девятьсот километров в час какой-нибудь «старфайтер» пролетит два километра за восемь секунд.

– А почему два километра?

– Потому что реальная дальность эффективной стрельбы – километр. Максимум – полтора, – стараясь не усложнять, объяснял непросвещенным зенитчик. – По наземным целям – чуть больше.

– А если самолет пальнет ракетой с большего расстояния?

– На каждого овоща – свой фрукт. Для больших расстояний есть ракеты. А «шилка» имеет собственные задачи.

– Какие? – Теперь уже «под кожу» лез Блоха.

– Разные, – начал злиться Агуреев. – Танковые колонны сопровождать, например. Чтоб вертолеты их не раздолбали. У меня же шасси от «Т-54», я в колонне от танков не отстану, а стрелять могу прямо на ходу, в автоматическом режиме. Или те же ракеты большие охранять. У них у всех «мертвая зона» есть. Вот ее можно «шилкой» закрыть.

– Так ты вроде танка, – дошло наконец до Блохи. – Я думал, пушка на колесах. А какой запас хода у «шилки»?

– Больше трехсот кэмэ. А к чему ты?

– Тварь эту надо сбить, – сказал Блоха то, что Агуреев уже и сам понял. – Подобраться туда скрытно и сбить.

– Это вряд ли, – подумав, сказал зенитчик. – Во-первых, «шилка» все-таки не танк. У нее только противопульное бронирование. Во-вторых, кроме боевой установки, за нами тащится целая куча машин – транспортные, заправочные, ремонтные, РЛС отдельная, станция управления огнем, тоже самоходная. В общем – базар-вокзал, какая уж там скрытность. В-третих, ты говоришь, там горы. А мы не альпинисты.

– Понятно, – обиженно сказал Блоха. – Короче, помочь не можешь?

– Погоди, не пыли, – задумался старлей. – А вы ее из ПЗРК долбануть не пробовали? Если известно, где летит. Да к тому же – низко, и с выключенными моторами. Сманеврировать она не сможет.

– Бесполезно. На последнем участке, над горой с белым домиком – это, видно, как маяк для них, – она все время отстреливает пиропатроны. Тепловая головка наведет ракету на них. А стрелять по ней можно только один раз: там вокруг целое море «духов». Наша задача – свалить эту тварь и посмотреть, что она там возит. Вряд ли оружие – они караванами тащат.

– А что же тогда?

– Мы думаем – инспекторов важных. Может, паков, может, америкосов. Там вокруг лагерей полно, вот и летают смотреть, куда их деньги тратят. Если б это доказать, была бы хорошая зацепка для политических игрищ. А ты думаешь, мне просто так дали бы возможность ходить, всяких старлеев напрягать?

– Так-так-так, – застучал толстыми пальцами по столу Агуреев. – Что, говоришь, за аэроплан?

– Два движка с винтами, – повторил друг. – Сзади – хвост раздвоенный.

– Два киля, – отметил Николай.

– Пузатенький такой, – добавил Мойша. – Но не круглый, а весь угловатый. И крылья вставлены в фюзеляж в самом верху.

– Высокоплан, значит, – что-то рисовал в блокнотике зенитчик. – Я думаю, это «шерпа», – наконец вынес свой вердикт. – «С-23А». Совсем новая штука. Только в Европу поступили.

Агуреев поковырялся в бумагах и вытащил истрепанный, плохо отпечатанный то ли журнал, то ли справочник.

– Этот? – ткнул он пальцем в черно-белый рисунок.

– Точно! – буквально в один голос ответили оба очевидца.

Агуреев учительским жестом призвал к тишине и приготовился просветить своих необразованных гостей. Но заговорить не успел: полог палатки приоткрылся, и внутрь вошла симпатичная молодая женщина.

Фигурка ее была отчетливо прорисована зауженными линиями форменной одежды и кожей портупеи. Старшему сержанту медслужбы не положено носить офицерскую одежду, но, видно, к этой красотке уставные запреты были неприменимы.

– Лерка! – вскинул руки Агуреев. – Радость ты наша! Какими судьбами? Нам говорили, что тебя в Кабульский госпиталь отослали.

– Я раненого сопровождала, – стирая с лица улыбку, ответила та. – Помнишь, «сушку» «стингером» свалили? Вот его.

Агуреев помнил. Да и Болховитинов помнил: они сидели в боевой готовности, если бы не удалось с ходу вытащить пилотяг «вертушкой».

– Там же один сразу погиб, – сказал старлей.

– Вот второго и везла.

– Ну и как?

– Никак, – совсем помрачнела девчонка. – Восемьдесят процентов кожного покрова сгорело. Давай лучше о чем-нибудь другом… Ой, Князь, и ты здесь? – Тут только Лера заметила сидевших в темном углу сержанта с солдатиком. – Как я рада тебя видеть! – Было видно, что ее женское внимание сразу переключилось на десантника.

– Я тоже, – честно ответил Блоха.

«Вот ведь черт! – с некоторой даже завистью, правда, белой, подумал зенитчик. Он не был в курсе того, что Блоха и Лерка знакомы, причем, похоже, близко. – Стоит только ему появиться – и все девки его! И кликуха везде одинаковая. Он же Князем не представляется! Вот ведь белая кость!».

Он понимал, что его, Агуреева, вне всякого сомнения, Князем называть никогда не станут. Батей – может быть, если с Божьей помощью доползет до майора, а то и подполковника. Барином могли бы, если б внезапно открылось какое-нибудь непомерное наследство. А вот Князем – нет. Огурец – он и есть Огурец.

«Ну да ничего! – с некоторым злорадством подумал старлей. – Зато для нас с Вилькой он – навечно Блоха!»

– Как сам? – спросила Лера Болховитинова.

– Ничего, воюем потихоньку.

– Да уж, лучше потихоньку, – согласилась Сергеева. – Чтоб нам поменьше работы было… А твои раны как? – хитро улыбнулась она, переводя взор на Агуреева.

– Рубцуются! – заржал тот. – Готов испытать на прочность!

– Дур-рак! – фыркнула старший сержант медицинской службы. – А ты уже можешь закрыть рот. – Это было сказано ефрейтору Мильштейну, чрезвычайно пораженному появлением в грязной палатке красивой женщины. Пожалуй, такому секс-стрессу его психика не подвергалась со времен романтических встреч с Ириной, из-за которой он и стал воином-интернационалистом.

– Да, конечно, – промямлил тот, залившись краской до самых корней волос.

– «Наш Мойша, кажется, влюбился! – кричали грузчики в порту», – весело пропел Агуреев и умолк, встретив яростный взгляд Семена Евсеевича.

– Огурец, не трогай чистую любовь своими грязными лапами! – сказала Лера. – Пойдем прогуляемся, дружок. Нечего тебе набираться гадостей от этих мужланов, – сказала она, обращаясь к по-прежнему красному Мойше. Тот метнул жалобный взгляд на своего командира. Ни до, ни после этого взор Семена не был столь просительным.

– Иди погуляй, – не выдержал Болховитинов. – Через полтора часа будь здесь как штык.

– Есть! – ответил Мильштейн и, как ему показалось, четко отдал честь. Правда, не той рукой. И – к непокрытой голове, потому что его правая, правильная рука в волнении мяла голубой берет.

Сергеева приобняла за немощный торс Семена Евсеевича – причем было видно, как напрягся боец, – и повела гулять в известные только ей края.

А мужчины продолжили прерванную появлением Лерки беседу.

– Откуда у тебя такое чудо? – все же поинтересовался Агуреев.

– О-о, это особая история. Когда он год назад приперся с новым призывом, я думал – его пришибут.

– За что?

– Как за что? Москвич, еврей и придурок – причем все сразу. Уже за первые два пункта проблем бы добавилось. Но третий – представляешь? – доброволец. На следующий день задал мне вопрос – можно ли здесь официально курить анашу? Я уж испугался, что хочет кого-то заложить. Оказалось, просто очень своеобразный человек. Во всем старается разобраться досконально. И, кстати, из нашего Измайлова. Когда узнал – сразу решил прокурировать земелю. А сейчас я даже не представляю взвод без него.

– Лерка его сегодня трахнет, – с завистью сказал Агуреев. – Смотри, какая зараза: от тебя – тащится, меня – одобряет, а выбрала этого дистрофана.

– Эдипов комплекс, – сказал Блоха. Агуреев не понял про комплекс, но не расстроился.

– Так вот, что такое «С-23А»? – сказал он, вновь раскрывая свой слегка пожеванный справочник.

– Да, давай, – подобрался Болховитинов.

– Это довольно новая транспортная машина, слепленная специально для обслуживания авиатехники в Европе.

– Зачем-зачем? – переспросил десантник.

– У нее в фюзеляж тик в тик входят движки для «фантома», «фалкона» и «игла».

– Это что такое?

– Тебе не важно. Истребители американские. Значит, так, – читал он, водя толстым пальцем по странице. – Легкий военно-транспортный самолет для спецзадач. Два турбовальных двигателя «Пратт энд Уиттни», по тысячи двести «лошадей» каждый. Может летать на одном. Кстати, это все же не американская машина, а английская, сделанная для американской армии. Экипаж – три человека: два пилота и механик по разгрузке-погрузке. Может, они все-таки оружие возят? «Стингеры» какие-нибудь?

– Не думаю, – покачал головой Болховитинов. – Хотя бес их знает.

– Вот! – нашел главное Агуреев. – Обладает укороченным взлетом и посадкой. Способен садиться на грунт: для этого и крыло поднято, чтобы грязь в двигатели не летела. Дальность полета – от трехсот шестидесяти километров с полной загрузкой до более тысячи – с двумя тоннами на борту. Длина аэроплана – семнадцать с лишком метров.

– Нам казалось – намного больше! – удивился Болховитинов.

– Значит, действительно низко летел, – нашел объяснение зенитчик.

– А вооружение на нем есть?

– Актуальный вопрос, – согласился Агуреев. – Идя на слона, не забудь про хобот. Нет, вооружения на нем нет. Так говорит эта мудрая книга. И хорошо, что нет.

– Дай-то Бог, – согласился десантник. – Так как же эту тварь сбить? Не тащить же туда настоящий ракетный комплекс?

– Слушай! Как же я забыл! – не слабо ударяя себя кулаком по лбу, вдруг заорал Агуреев. – А «зушка» тебя не устроит?

– Я не очень в ПВО, – честно признался сержант.

– Это те же двадцатитрехмиллиметровки, что и на «шилке», только без самоходного шасси и системы управления огнем. И не счетверенная, а сдвоенная. Любым транспортом увезешь, хоть лошадью. Она на пневматике и весит меньше тонны. Легче «Жигулей».

– Интересно, интересно. – задумался Болховитинов. – Надо с Мойшей посоветоваться. Сколько времени уйдет на переход из транспортного положения в боевое?

– Тридцать секунд! Колеса подгибаются, и она плюхается на лапы. Далее – прыг на сиденье, педаль отводишь немного вправо – она же и предохранитель – и жмешь!

– Очень даже может быть, – сказал, явно обрадованный, Блоха. – Для меня эта «шерпа» – дело чести.

– А у меня есть бесхозная «зушка», – сказал Николай.

– А разве бывают бесхозные двухорудийные артиллерийские установки? – усмехнулся десантник.

– В Советской армии все бывает, – развеял сомнения старлей. – Ее давно списали. Она еще шестидесятых годов. Тульская штучка. Вся ручная, без приводов наводок по азимуту и углу места. Оставили себе на случай наземных дел: уж очень хорошо бьет! Куда смотришь – туда и лепит.

* * *

Тем временем вернулся ефрейтор Мильштейн. Как говорится, усталый, но довольный.

– Нагулялся? – спросил его Блоха. Молчание было ответом.

– И как тебе Леркины прелести? – спросил зенитчик. Ответом был быстрый неприятный взгляд.

– Ну ладно, кабальеро, – сказал сержант. – Пора и честь знать. Включайся. – И он вкратце объяснил отсутствовавшему текущее положение вещей.

Тот надолго задумался. Болховитинов его не торопил.

– Возьмем Самума и Рашида, – наконец вынес вердикт Мойша. – Первые триста километров они будут нашими пленными. А потом мы будем их пленными.

– Сколько тебя знаю, все не могу привыкнуть, – сказал его командир. – Ты способен доверить жизнь двум наркоманам?

– А есть еще варианты пролезть туда с пушкой? – вопросом ответил Мойша и по-бухгалтерски поправил очки. – Я предложу им килограмм «герыча», и никуда они не денутся.

– Героина? – изумился Агуреев. Анаша была в широком ходу, но героин – это было слишком.

Болховитинова удивило не вещество, предполагаемое в качестве оплаты услуг проводников, а его количество.

– Целый килограмм порошка?

– Чистейшего, – подтвердил Мойша. – «Три девятки». Прямо из Пакистана. Они маму родную убьют за гораздо меньшее количество. К тому же я договорюсь, чтобы выпустили Рашидова брата. Он давно меня просит помочь.

– А где ты возьмешь килограмм героина?

– Это уже второй этап, – уклонился Мойша. – Давайте сначала порешаем первый.

* * *

В поход отправились через три дня. Старенькую, но надежную, перебранную и смазанную умелыми агуреевскими руками «зушку» зацепили «УАЗом» и – поехали. В «батоне» сидели пятеро: двое военных и три местных пуштуна. Одним из которых был ефрейтор Мильштейн.

Откровенно говоря, Агуреев двум остальным пуштунам не доверял. Зверские рожи добротой не лучились, и он диву давался, как легко и спокойно ладит с ними Мойша. Хотя о том, что тощенький шурави понимает пушту, они так и не догадались: объяснялись с ним на ломаном английском.

На блокпостах и в гарнизонах поначалу показывали спецудостоверения, подписанные афганскими «гестаповцами» по просьбе нашей разведки. В детали аборигенов не посвящали: слишком велика была вероятность предательства.

Километров через четыреста роли поменялись: с часовыми в пуштунских шапочках разговаривали местные урки под контролем Мильштейна, всегда держащего наготове свой «карл-густав». Оружие у пуштунов было, но испорченное лично Мильштейном и без патронов – так уж договорились. Болховитинов и Агуреев в порванных военных комбинезонах и без погон были соответственно пленными, которых пуштуны, по легенде, хотели выгодно продать у границы. У Рашида и Самума имелись также рекомендательные письма от одного из влиятельнейших полевых командиров – это уже помог лично начальник разведки, имевший ходы в соответствующие коридоры.

Даже те, кто не умел читать, к упомянутому имени относились с пиететом. Вот почему к исходу второго дня пути они уже были у подножия той самой горы, что действительно была увенчана небольшим, сложенным из белого известняка строением, когда-то гордо возвышающимся над округой, а ныне почти полностью разрушенным. До настоящих гор и до границы отсюда было рукой подать.

А вообще местность оказалась практически безлюдной. Кроме караванщиков, возивших из Пакистана товары для торговли и оружие для борьбы с неверными, здесь никто не бывал.

На верх холма – это все же была невысокая гора – вела совсем разбитая дорога: поднимались по некрутому серпантину со скоростью максимум два-три километра в час. А потом и вовсе отцепили пушку и потащили ее руками.

* * *

На горе повалились на теплую сухую землю буквально вповалку. Агуреев никогда еще так не уставал.

– Слушай, – отдышавшись, спросил он у Блохи, – а ты уверен, что эта зараза еще здесь летает?

– Уверен. Утром будет. Главное – не проспать.

– А с чего ты взял?

– Мойша сказал.

Ефрейтор с пуштунами упал неподалеку от них, метрах в пятнадцати.

– А он откуда узнал?

– От местных, на последнем блокпосту. Ему посоветовали торопиться, потому что потом не сможет нас продать целую неделю. Еще он сказал, что надо быть осторожнее: Самум не верит в килограмм героина и предлагает Рашиду продать нас. Типа – лучше синица в руках.

– А что Рашид? – похолодел Агуреев.

– Отказался. Сказал, что сначала выручит брата, а потом, уже по возвращении, замочит неверных. Вроде как у него даже заказ был от местных.

– Славные ребята, – с легкой дрожью в голосе сказал Агуреев. Ему эта затея не нравилась с самого начала. Но бросить Блоху он, по понятным соображениям, не мог. – Слушайте, а окоп будем рыть? – Под «Зу-23» полагалось отрыть специальный неглубокий окоп, два на два метра, плюс щель-укрытие для личного состава: Агуреев не сомневался, что после начала пальбы из «зушки» окрестные горы могут оказаться не столь безлюдными, как сейчас. Всего – шесть кубометров почти скального грунта на пятерых.

– А без окопа можно? – спросил Болховитинов.

– Стрелять – да, – ответил зенитчик. – А вот выжить потом, если «духи» насядут, вряд ли. Пока еще наши прилетят! Слушай, а ты уверен, что они прилетят?

– Смотря что мы будем иметь утром, – задумчиво произнес Блоха. Он не был слишком высокого мнения о «больших звездах»: из-за трех низших чинов авиаприкрытие могли и не выделить.

– В любом случае скажем, что поймали американского генерала, – решил Агуреев. – И пусть попробуют не прилететь.

* * *

На том и порешили. Пушку изготовили к стрельбе, зарядили снарядные ящики. Это делал Агуреев, чередуя бронебойно-зажигательные с осколочно-фугасными. Потом договорились, кто спит, кто не спит. Причем фокус заключался в том, что неспящих было два: один – легально неспящий, второй – делающий вид, что спит, но спать права не имеющий. Это была нелишняя предосторожность, если имеешь дело с такими субподрядчиками, как Самум и Рашид.

Ночь прошла спокойно. Пару раз часовой поднимал ложную тревогу, но звук оказывался вызванным какой-то иной причиной: может, камень по склону скатился, может, все-таки проехал душманский вездеход – своих в радиусе семидесяти километров не было точно. Да еще Мойша тихо сообщил, что поутру Самум и Рашид все же решили их убить.

– Опять убить? – улыбнулся Блоха. – Вот ведь незадача!

* * *

Под утро стало неожиданно холодно. Даже не верилось, что еще через несколько часов все опять раскалится и на камне можно будет запросто зажарить яичницу. У Агуреева просто зуб на зуб не попадал. Но у него и мысли не возникло погреться спиртом: он бы никогда себе не простил, если вдруг «шерпа» прилетит, а у него будут трястись руки.

* * *

Вот уже и солнце стало вылезать из-за гор. Края диска еще не видно, но небо сильно просветлело.

– Значит, не сегодня, – мрачно сказал Болховитинов.

И ошибся. Потому что со стороны гор появилась и бесшумно заскользила в их сторону большая черная «сова». От нее, как от сказочной жар-птицы, время от времени отскакивали красные шарики пиропатронов, ложных целей, предназначенных для отвода зенитных ракет с тепловыми головками наведения.

– Просто задержалась! – крикнул Огурец, мгновенно вскочив в кресло наводчика и ловко вращая зеленые маховики. Черные в скупом утреннем свете стволы, увенчанные набалдашниками-компенсаторами, начали четко отслеживать цель.

– Дай ей! – Даже Мойша не выдержал, потерял свое дурацкое спокойствие. Рашид и Самум также были в некотором замешательстве: если эти шурави собьют самолет, то им тоже не отмазаться. Значит, надо ловить момент! Но пойди его поймай, когда человек в стеклянных очках, сложением похожий на самых голодных кабульских детей, недвусмысленно сжимает свой странный – не привычный каждому афганцу «калашников», а какой-то неведомый, но от этого не менее смертоносный – автомат.

* * *

«Шерпа» приближалась беззвучно, но стремительно: видимо, действительно прицеливаясь по белому, сложенному из известняка домику. Сейчас ее высота была не более пятисот метров и с каждой секундой становилась все меньше. Да, ловить ее радаром с контролируемых территорий было бесполезно. Вот она и летает здесь, как автобус!

* * *

Летала!!! Потому что «шерпа» вошла в зону эффективного огня, и из обеих пушек «зушки» – одновременно и со страшным грохотом – вылетели две прямые огненные струи! Самолет напоролся на них, как доска на диск циркулярной пилы. Разве что не надвое был разрезан, а посыпался с неба большими и малыми горящими кусками! Чуть ли не на головы скалолазам-зенитчикам.

– Есть! – заорал Огурец, разворачивая пушку вокруг оси и всаживая в беззащитное дюралевое брюхо «шерпы» новую порцию снарядов, уже вдогонку. Это было необязательным: основная часть бывшего самолета падала прямо на склон их горы, а вокруг «зушки» и ее боевого расчета продолжал сыпаться мелкий авиационный мусор. Блоха пригнул голову: все-таки надо было вчера рыть щель!

* * *

По счастью, ни обломки, ни ручьи горящего бензина никого не задели.

– Огурец, к рации! – крикнул Болховитинов. – Мойша, за мной! – И вместе с ефрейтором бросился к разбросанным по всему склону обломкам.

Агуреева дважды просить было не надо. Он включил заранее настроенную рацию и исступленно завопил:

– Уровень шесть! Уровень шесть! Как слышите?

– Слышим хорошо, – отвечал ему несколько раздраженный голос. – Только почему – шесть?

– Потому что – шесть! – заорал Огурец. – Давайте быстрее!

* * *

По заранее обговоренным кодам они должны были оценить масштаб добычи. Ноль – «шерпа» не прилетела. Один – прилетела и улетела. Два – они ее повредили. Три – они ее сильно повредили, и есть смысл поискать взлетно-посадочную полосу или место аварийной посадки. Четыре – «шерпа» упала. Пять – на сбитом аэроплане оказалось что-то очень важное.

Агуреев решил подстраховаться и назвал «шесть». Ну, теперь-то они прилетят обязательно! Только сумасшедший откажется от лишней звездочки на погоны и ордена на грудь!

– Ждите авиаподдержку, – сказал голос и отключился, соблюдая тоже заранее обговоренный режим радиомолчания.

* * *

Агуреев резво припустил к ребятам в расчете на забавные трофеи. И кое-что действительно нашлось, из неразбившегося. Даже шестьсот долларов, которые старлей счел их законной добычей.

А еще они нашли два трупа. Кроме летчиков. Те, что в летных комбезах, явно азиаты. А эти – нет. Один был негр лет сорока, второй – совсем молодой белый парнишка с кобурой на поясе.

– Что это за пушка? – спросил Агуреев про невиданный ранее пистолет.

– Не знаю, – сказал Блоха. Он зачем-то вглядывался в улыбающееся лицо мертвого паренька.

– «ЗИГ», – сказал Мойша, покрутив ствол в руках. – Швейцарский.

– Это америкосы, – обрадовался Агуреев. – Точно уровень шесть. Теперь орден дадут.

– Посмотри туда, – усмехнулся Болховитинов. Со стороны долины к горе неслись два автомобиля.

– Вряд ли наши, – со вздохом сказал Огурец и рванул к «зушке». Мойша с Болховитиновым тоже заняли оборону. Только пуштуны метались из стороны в сторону, не зная, что предпринять.

* * *

Неизвестно, чем бы все кончилось – наверное, ничем хорошим: «духов» было достаточно, – если бы с просветлевшего неба, выведенные радиомаячком чуть не на головы наступавшим, не вывалились две «двадцать пятые» «сушки», «грачи». Эти страшные двухмоторные машины изначально предназначались для убийств тех, кто на земле. И свое предназначение они выполняли четко.

Практически с первой атаки были разбиты два первых джипа и посечены осколками их экипажи.

Однако с разных направлений пылило еще несколько. Видно, по душманскому коду ситуация тоже оценивалась уровнем шесть.

Уже через несколько минут, несмотря на прохладное утро, всем стало жарко. В ход пошла и «зушка», и – когда, израсходовав боекомплект, ушли «грачи», – даже «карл-густав». Агурееву пулей оцарапало щеку, Самума зацепило осколком в ногу.

Наверняка этим бы не отделались – стены полуразрушенного каменного строения, где закрепились обороняющиеся, были изрядно покоцаны пулями и осколками душманских безоткаток, – но тут подоспели гораздо более медленные «крокодилы». Правда, и база у них была поближе, чем у «сушек». Ударили НУРСы и бортовые пушки. Не выдержав второго огневого натиска, уцелевшие душманы откатились назад.

А с неба уже спускался «Ми-8» с представителями спецслужб и две «вертушки» с десантурой.

* * *

– Как все серьезно, – гордо сказал Агуреев. – И это все мы натворили!

– Жалко того паренька, – сказал Болховитинов. – Сидел бы в своей Оклахоме, любил бы свою американку.

– А негра тебе не жалко? – заржал Агуреев. – Да ты расист!

* * *

Мойша в разговоре участия не принимал. Он деловито осмотрел трофейный новенький «ЗИГ-зауэр» П-226 – по слухам, один из лучших пистолетов мира, – быстро разобрался в его устройстве и, подойдя к Рашиду и раненому Самуму, двумя выстрелами их прикончил.

– Ты что ж делаешь? – заорал Агуреев. Он в первый раз в жизни видел, как убивают людей. И не из зенитки – в бою, или НУРСом, опять-таки в бою, – а в упор и хладнокровно.

– Все равно у меня нет килограмма героина, – усмехнулся Мойша…

15. Девятый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Кантабрийское море

Утро. День

Ефим сладко потянулся, окончательно выбираясь из затянувшихся объятий Морфея – после утренней встречи с Агуреевым и фотосъемки действительно роскошного восхода солнца он еще успел часик с лишним вздремнуть.

– Итак, что у нас на сегодня? – сам у себя вслух спросил Береславский. И сам же себе ответил: – Чертова школа – раз…

Преподавать рекламу сегодня не хотелось, хотя занятие это обычно доставляло ему удовольствие. Однако теплоход добрался до почти теплого моря, и Ефиму мечталось понежить себя на уже ощутимом, но еще не сжигающем солнышке.

– Поснимать – два, – продолжил рекламист: на пленке осталось пять кадров, а Береславский собирался в Ла-Корунье отдать ее в проявку. – Поближе познакомиться с Еленой Феликсовной – три, – удовлетворенно подвел итоги утреннего планирования рекламист.

Все же Елена Феликсовна, волоокая красавица средних лет, несмотря на ехидные замечания розовокудрой старушки Евстигнеевой, того стоила. Кстати, три утренних часа семинара – может, не так и плохо: ведь в борьбе за женское внимание все средства хороши, тем более такие, как впечатляющий интеллектуальный багаж г-на Береславского.

* * *

И в этот момент в чреве корабля – совсем близко – что-то заскрежетало, загудело и застучало. А потом раздался взрыв!

Ефим мгновенно катапультировался с койки, быстро – в жизни так не одевался – засунул себя в основные предметы одежды и, схватив самое дорогое – кофр с фотоаппаратом, – рванул на выход. Но, не успев закрыть дверь, вернулся.

Еще через минуту выскочил вновь, уже облаченный в пробковый ярко-оранжевый спасжилет. Одной рукой он поддерживал болтающийся на плече кофр, второй – держал огромную швейцарскую шоколадку, купленную им еще в Амстердаме: по книгам и фильмам Береславский точно знал, что при кораблекрушениях и прочих ужасных катаклизмах герои долго – вплоть до самого спасения – жевали последнюю плитку.

С грохотом пронесшись по железному трапу, Береславский коленом открыл незапирающуюся палубную дверь и выскочил на палубу.

– Ефимчик, вы очаровательны! – обернувшись на шум, радостно встретила его бывшая зэчка Евстигнеева. – Ваше отношение к условностям – умиляет! – хихикнула она.

А Лесная Даша даже не хихикнула. Потому что отчаянный хохот, вырвавшийся из девушки, на хихиканье был непохож абсолютно.

Береславский, не ответив, осмотрел себя в затемненном салонном стекле. Отраженное зрелище того стоило: ботинки в отличие от носков были разного цвета и фасона. С носками подобной катавасии не произошло, потому что вторая нога была вообще без носка. Рубашка была недозастегнута и надета наизнанку.

И это не самое страшное, потому что недозастегнутая рубашка куда лучше, чем вовсе не застегнутые брюки. Довершал внешний вид заслуженного очкастого рекламиста большой, кислотного цвета спасательный жилет, делавший его похожим на сильно разъевшегося инопланетянина из знаменитого фильма Спилберга.

– Ефимчик, я поняла, на кого вы похожи! – веселилась Людмила Петровна, аж розовые кудельки тряслись. – На Дени де Вито! Просто вылитый! Только чуток повыше, – смягчилась она в конце фразы.

– Ладно, Ефим, ты выиграл! – Помощь пришла, откуда не ждали: вылезший на общий хохот Агуреев сразу вник в ситуацию и решил отмазать приятеля. – Мы с ним поспорили, – объяснил он зрителям, которых как-то враз стало больше, – хватит ему тридцати секунд на сборы или нет? С меня ящик пива, – великодушно сказал Николай.

– Надо, чтоб все хотя бы раз потренировались, – поддержал их подошедший боцман, в отличие от расхожих представлений – щупленький мужчина лет сорока. Но команду держал как надо. – А то когда учебную тревогу играли, к шлюпкам вышли двенадцать человек. Это из сотни! – укоризненно добавил он. – А вы – молодец, – одобрил боцман подвиг рекламиста.

Ефим потихоньку, незаметно из разряда придурков перешел в разряд героев. Уверенности добавило и то, что на его штанах наконец застегнулась упрямая молния. Благодарно кивнув Агурееву – тот только подмигнул: мол, свои люди, сочтемся, – Береславский пошел к каюте, перед уходом все же спросив боцмана о природе столь паскудных звуков.

Все оказалось проще простого: взрыв – от петарды, сынок одного из пассажиров развлекся, ему уже сделано внушение. А скрежет – стравили якорную цепь: предназначенная «Океанской звезде» причальная стенка пока занята, и придется поболтаться здесь, на подходе к порту.

* * *

Через двадцать минут умытый и по-человечески одетый Ефим уже сидел в столовой. Надо сказать, каждый прием пищи был здесь для Береславского огромным удовольствием.

Во-первых, он сидел у окна. Настоящего окна, а не небольшого круглого иллюминатора, который был в его халявной каюте. И в этом окне имелись постоянно сменяющиеся, но никогда не надоедающие ему картинки.

Он откинул легкую белую занавеску. Сейчас вода была спокойная, с синеватым оттенком – в отличие от ранее наблюдаемых зеленых, – с совсем маленькими пенными белыми гребешками. Их уже предупредили, что штиль здесь – гость нечастый, а впереди, в Бискайском заливе, почти наверняка будет штормить. Но то, что впереди, никогда особо не волновало Ефима, и он вернулся к приятному, хоть и безмолвному, обсуждению прелестей местной гастрономии.

Итак, во-вторых, на судне замечательно кормили. Например, на сегодняшний завтрак Бог послал путешественникам на выбор три вида каш, замечательную телячью отбивную – особо нежную из-за того, что ее предварительно долго вымачивали в пиве, – множество видов чая или кофе и неограниченное количество фруктов. Кроме того, был также «шведский стол», с которого любой желающий мог почерпнуть еще немало вкусных и питательных закусок, напитков, салатиков и овощей.

Ефим каждый раз давал себе слово ограничиваться в еде, но при виде такого изобилия вынужден был переносить реализацию этого решения на завтра. Евстигнеева, попросившаяся за их стол вместо изгнанного Кефира, лишь ехидно ухмылялась, видя растущую вокруг Ефима груду тарелок, тарелочек и блюдец с разнообразной снедью.

– Ефимчик, дорогой, если все будут так питаться, экология не выдержит, – лукаво заметила бабуля. Впрочем, это было сказано не для него, а для княжны, «завести» которую было очень легко.

Ева с сожалением посмотрела на старушку-веселушку, но встревать не стала. Тогда инициативу взял на себя Ефим, который терпеть не мог «гринписцев» и особенно – в силу своего мужского шовинизма, – как он их называл – «гринписек».

То есть к природе он относился хорошо и защищать ее был не прочь, сам даже не раз разражался достаточно острыми статьями по этому поводу. Но его приводили в бешенство две обязательные ипостаси наших «экологических воинов» – да, кстати, и не только наших, – с одной стороны, фанатически агрессивный характер их действий, а с другой – часто демонстрируемая полная безграмотность в научных вопросах, которые они так любили обсуждать. Кроме того, он видел, что «зеленые» настроения слишком многие – от политиков и бизнесменов до сумасшедших и шпионов – начинают активно использовать в личных целях.

– Ева, а можно вам задать вопрос? – спросил Береславский.

– Валяйте, – легко разрешила та. Княжна считала беседы с сильным оппонентом полезными для оттачивания аргументации. Даша тоже обрадовалась повороту, поскольку в результате от злого на язык рекламиста ненавистная Ева могла пострадать. Агуреев, наоборот, укоряюще покачал головой: мол, утром я тебя выручил, а ты теперь снова заводишь эту волынку.

Но Ефим уже продолжал:

– Смотрите, какая штука получается. Ваши коллеги выставляют два главных требования. Первое – борьба с бедностью на всей планете.

– А вы считаете, это справедливо, когда один из десяти – шикует, а остальные девять – голодают?

– Экзактли, – согласился Береславский. – Разумеется, несправедливо. Голодать должны все десять. (Даша мысленно похлопала.) Это будет справедливо. – И, не дав даме возразить, продолжил: – Но не об этом речь. Вторая ваша идея – борьба за чистую окружающую среду.

– Конечно, – согласилась Ева, напряженно ища подвох и здесь.

– О’кей, – снова вбил гвоздь Ефим. – Теперь смотрим вглубь. Хорошая жизнь, в переводе на язык джоулей, – это просто высокий уровень энергопотребления. И стоило десяти процентам населения Земли зажить неплохо, как планета оказалась основательно загаженной. Потому что джоули даром не даются. Чем больше джоулей, тем больше проблем: от загрязнения отходами до загрязнения теплового. Причем второе – глобально.

– Именно об этом мы и кричим, – расслабилась княжна.

– А представляете, как уделают Землю, если оставшиеся девяносто тоже взойдут на тот же потребительский уровень? Это даже без учета роста населения.

Ева не сразу сообразила, что ответить, а потому перешла на личности.

– А как вы сами себя поведете, если все люди вокруг будут жить лучше вас?

– Как и вел, – спокойно пожал плечами рекламист. – Двадцать лет назад я был, по нынешним меркам, нищим. Рецепт пребанальнейший – больше пахать. И никогда ничего ни у кого не просить. А ваши голодающие страны все время чего-то просят. И самое страшное, что им дают.

– Что ж вы такое говорите? – ужаснулась княжна.

– Да вы не пугайтесь, – успокоил ее Ефим. – Я не против кормления и лечения больных и слабых. Но – только больных и слабых. Молодых и крепких подачки развращают. Смотрите сами: в африканских странах, куда поступает бесплатная гуманитарная жратва, фактически уничтожено фермерство. А какой смысл надрывать пупок, производя то, что все равно не купят? И кто купит за деньги то, что можно получить на халяву?

– Вы предлагаете не помогать Африке? – возмутилась Ева. – Пусть дети мрут?

– А может, не надо делать столько детей, если не можешь их прокормить? – спросила Людмила Петровна. Ева метнула на нее уничтожающий взгляд.

– Не то что детей – собак с кошками и то жалко, – объяснил до конца свою позицию Береславский. – На улице кинут голодный взгляд – сердце кровью обливается. Сам на даче двух подкармливаю. Но постройте для них дворцы, дайте им вдоволь еды и питья – и они завалят вас миллионами очаровательных котят и щеночков. Которых тоже придется кормить и поить. А их какашки – не к столу будь сказано – придется вывозить вагонами и складывать в гору до неба.

– Это вы замшелого Мальтуса вспомнили? – съехидничала княжна.

– Не такой уж он, к сожалению, замшелый, – вздохнул Ефим. – Но позвольте, я закончу мысль. В нашем добром и гуманном примере рано или поздно настанет момент, когда еды у вас не хватит. И тогда кошки начнут вас царапать, а собаки – кусать. И будут правы – ведь это вы приручили их и приучили к безответственной жизни. Значит, вам и отвечать.

Покрасневшая от злости княжна уже открыла рот, чтобы ответить, но ее перебил супруг.

– Вот что, народ, – внушительно сказал Агуреев, демонстрируя собравшимся свой огромный, размером с дыньку, кулачище. – Хорош за завтраком – о политике. У меня от нее желудочный сок не выделяется. А тебе, Ефимище, – отдельное спасибо. Старый провокатор!

* * *

Дальше завтракали без политики. Ефим пристыженно молчал – конечно, ему не стоило все время задевать княжну: хоть и дура, но все же жена приятеля. Но в том-то и дело, что не дура! И Береславского бесконечно злили эти борцы за всеобщее счастье, которые всегда хотят «как лучше», а получается – «как всегда».

Ну неужели кому-то еще не ясно, что ориентироваться надо только на себя, на собственные силы? Еще, может, на друзей, если они настоящие. А то ведь доходит до маразма. Друг из Конго приехал, рассказывал: в деревнях могут сдохнуть от жажды, но пока не получат грант от ЮНЕСКО – колодец копать не начинают. А в каждой безумно бедной стране, требующей (!) помощи от сытого Запада, обязательно присутствует некоторое количество безумно богатых граждан. Причем чем больше помощь – тем богаче эти граждане…

Что же касается благотворительности, то «Беор» действовал на этом поприще не так часто, как хотелось бы, и помогал только адресно, конкретно, отдавая тяжело достающиеся деньги на слуховой аппарат, лекарство от гемофилии или протез для солдата-инвалида…

* * *

После завтрака Ефим отправился на лекцию.

На удивление – пришли все. Краем глаза Береславский отметил присутствие Елены Феликсовны, с которой рассчитывал в скором времени пообщаться без отчества. Красивая, высокая, в идущем ей льняном светлом платье, дама была в полной сохранности – зря Людмила Петровна на нее наезжает. Ну и пусть к сорока, а не тридцать три, как было сообщено. Главное не паспорт, а лицо. А с лицом у Лены все в порядке. И с мозгами тоже, что – хорошо: Ефим просто не мог тесно общаться с дурочками. Точнее, мог, но – недолго. А то потом опять придется прятаться, как от доброй официантки. Потому что по три раза на дню общаться физически он не намерен – да и был бы намерен, что бы это изменило?

«Сложная ситуация», – печально думал Ефим. Красивая дурочка – не устраивает. Корявая интеллектуалка – тоже. Да, круг его возможных пассий существенно уже, чем хотелось бы.

* * *

Тема сегодняшней и нескольких последующих лекций была для восприятия довольно непростой. Ефим намеревался дать обзор имеющихся – и используемых в рекламе – методов печати. С одной стороны – чисто «железячные» премудрости. Одно перечисление чего стоит: глубокая, высокая, плоская, трафаретная, цифровая и т. п. виды печати. Причем возможны пересечения: ризография – это цифровая и трафаретная печать одновременно. Дальше – хуже: каждый из подвидов тоже можно подразделить – например, те же принтеры бывают струйными, лазерными, сублимационными, матричными и т. д. А струйные, в свою очередь, делятся на термоструйные, включая устройства с твердыми чернилами, и пьезоструйные, которые, в свою очередь…

Короче, уж очень некруизная тема.

С другой стороны, в рекламной полиграфии крутятся деньги существенно большие, чем в электронных медиа, как бы это ни казалось парадоксальным. Но никакого парадокса здесь нет. Минута прайм-тайма на ТВ действительно может стоить десятки тысяч долларов. Однако количество минут в сетке вещания строго лимитировано. В то же время визитки, буклеты, календари, годовые отчеты – et cetera – заказывают все, от частных предпринимателей до крупнейших банков. И этот рынок в отличие от телевизионного имеет огромные перспективы. Недаром даже в развитых странах с устоявшейся экономикой норма прибыли в полиграфии редко бывает менее пятидесяти процентов годовых.

Поэтому Ефим был убежден в том, что люди, пришедшие в рекламный бизнес, основы полиграфии должны были знать.

А значит, придется сейчас грузить собравшихся по полной программе: от введения начальных терминов до объяснения отличий в технологиях линейного и стохастического растрирования. А еще – отделочные процессы и механизмы. А еще – бумаги и иные носители. А еще…

* * *

Ефим собрался с духом и начал лекцию. К его удивлению, народ – несмотря на заоконные пейзажи – отнесся к теме внимательно и очень старался понять все, что говорил преподаватель. А когда очень стараются, то получается даже невозможное. К концу третьего часа все были в мыле, но у Береславского появилась чувство, что за отведенные им на тему пять встреч его ученики что-то в своих головах оставят. А такое чувство резко повышает настроение любого педагога.

* * *

– Да, – сказала Елена Феликсовна, когда они с Ефимом вышли на прогулочную палубу. – Круто. Особенно с моим высшим филологическим.

– Но с этим все равно надо разобраться, – сказал Береславский, смачивая натруженное горло пивком. – Уж слишком много бабок можно потерять из-за незнания. Я, кстати, приятно удивлен, что все это понимают.

Елена Феликсовна как-то странно хихикнула.

– Вы не согласны? – удивился Ефим.

– О да, – улыбаясь, согласилась женщина. – Народ и в самом деле попался сознательный.

– А что тут смешного? – спросил педагог. – Я, кстати, просил Агуреева в связи со сложностью темы простимулировать учащихся.

– Он и простимулировал, – откровенно захохотала та.

– Давайте без тайн! – разозлился Ефим.

– Хорошо, – согласилась Елена. – Только вы меня никому не заложите?

– Чтоб я сдох! – поклялся рекламист.

Дама взяла Ефима нежной ладонью за кисть его правой руки – «Очень приятные пальчики», – подумал, переключаясь, рекламист – и объяснила механизм агуреевского стимулирования.

Бывший зенитчик сформулировал проблему предельно четко: все, кого Ефим не сочтет лентяем, получают либо ящик пива, либо дорогие французские духи – по выбору. Остальных – то есть вызвавших его преподавательский гнев – по-разному накажут, в зависимости от степени гнева: минимум – высылка из ближайшего аэропорта на Родину, максимум – увольнение с хорошо оплачиваемых должностей; «Четверка» никогда не была жмотской компанией.

– А я-то думал… – разочарованно начал Ефим.

– Да вы нормально рассказывали, – утешила его Елена Феликсовна. – Но, знаете, мне как-то проще отличать ямб от хорея, чем CMYK от RGB. Я ничего не перепутала? – кокетливо улыбнулась она.

– Нет, – подтвердил Ефим. – Вы просто умница. – И краем глаза убедившись, что в пределах видимости никого нет, деликатно приложился губами к теплой щечке Елены Феликсовны. «И кожа такая нежная», – удовлетворенно отметил Береславский, чувствовавший себя сейчас настоящим естествоиспытателем. Он, кстати, и реакцию дамы на поцелуй проанализировал: не отшатнулась, хотя и не активизировалась. А значит – вариант три, то есть деликатно, без спешки, но настойчиво.

Ефим считал себя большим специалистом по женщинам, однако, как любой нормальный ученый, понимал высокую вероятность ошибок в своих оценках. У него уже однажды было, когда субтильная «тургеневская» девушка, с которой отношения развивались по варианту пять – то есть максимально нежно и мельчайшими шагами, – оставшись с ним на пару минут наедине – в соседней комнате гуляла остальная компания, – изнасиловала его резко, умело и недвусмысленно, даже раздеться толком не успел.

А бывало наоборот: казалось бы – легкомысленная вертушка, а такая «динама»…

В общем, он отдавал себе отчет в необъяснимости женского поведения и в его непредсказуемости. Но тем интереснее было с ними общаться.

* * *

– Леночка, а не пора ли нам на ты? – спросил он у собеседницы, осторожно приобнимая ее за упругую талию. Они как раз дошли до кормы и спустились по лесенке в одно из укромных Ефимовых мест, где их никто не должен был засечь. Здесь, правда, солнышко тень не пробивало, но синь волн и неба была видна, а легкий шумок маленьких волн навевал самые романтические ощущения.

– Надо подумать, – сказала девушка. «Нет, ей никак не может быть к сорока, – закончил наконец осмотр Ефим, аккуратно, по сантиметрам опуская вниз обнимающую руку. – Глаза такие яркие, морщинок нет». А с другой стороны, какая ему разница – есть морщинки или нет, если ветерок так весело шевелит длинный подол ее льняного платья и под этим полупрозрачным подолом просвечивают стройные ноги и красивые бедра в темном белье?

– А чего думать? – ухмыльнулся Ефим.

– И в самом деле… – задумчиво протянула дама. – «Вы – привлекательна, я – чертовски привлекателен. Жду в полночь возле амбара».

– Помню, помню, – разочарованно произнес Береславский. – И еще у нее муж волшебник, который умеет превращать в крысу.

– Ну, мужа у меня нет, – усмехнулась Елена Феликсовна. – А в остальном – верно.

«Вариант пять, – печально подумал Ефим. – И то в лучшем случае».

– К тому же вы – мой педагог, – добавила она.

– Ну и что? – спросил Береславский. И тут же догадался. – Вот черт! – выругался он. – Я типа служебное положение использую?

– Я так не сказала, – мягко заметила женщина, но Ефим уже серьезно расстроился. Подлостей он себе никогда не позволял, и даже мысль о подобном раскладе его серьезно задевала. Это даже не вариант пять. А похоже – вообще не вариант.

– Жалко, – искренне сказал он. – Я как-то не сообразил, что от меня что-то может зависеть. – Он даже засопел от расстройства – Елена Феликсовна была ему очень симпатична.

– Да не думаю я так вовсе, – взяла его за руку женщина. – На вас достаточно денек посмотреть, чтобы исключить такие мысли. А мы с вами девятый день плаваем.

«Вариант три», – подумал Ефим, но теперь уже никуда не спешил.

– Меня другое смущает, – вдруг серьезно сказала она. – А что, если я в вас влюблюсь? Оно мне надо?

– Не уверен, – честно сказал Ефим. Менять свою Наталью на даже самую раскрасавицу он никак не собирался: красавиц – много, а Наталья – одна.

– Вот и я не уверена, – со вздохом сказала Елена Феликсовна, выпуская его руку из своей теплой ладони.

– Ну ладно, – тоже вздыхая, сказал Береславский. («Вариант сто, – подумал он. – Зато перед Наташкой совесть мучить не будет».) – А все равно вы очень красивая. Я долго разглядывал.

– Я заметила, – печально улыбаясь, сказала Елена Феликсовна. – Я тоже вас разглядывала.

– Ну и на кого я похож? – подначил Береславский.

– На большого и доброго Карлсона, – честно ответила та.

«Ну вот, – подумал Ефим. – Вчера – Дени де Вито, сегодня – Карлсон. Хорошо хоть не Винни-Пух».

– Что, пойдем к людям? – спросил он.

– Сейчас, – ответила дама. – Мне надо решить один вопрос. – И даже глаза прикрыла от какого-то внутреннего напряжения.

– Какой? – спросил Береславский.

– Уже решила, – вместо ответа, через несколько секунд паузы, сказала она и, тесно прижавшись, обеими руками обняла своего собеседника.

– О Господи! – только и успел прошептать Ефим, потому что очень скоро ему стало не до разговоров. Если бы не одежда, то все бы уже свершилось.

* * *

Первой опомнилась Елена Феликсовна.

– Все же – не здесь, – сказала она. – Пойдемте в каюту.

– У вас – одноместная? – спросил Ефим.

– Уже можно на ты, – как-то невесело улыбнулась Лена. – И лучше – в твою каюту. Я могу прийти через несколько минут, чтоб не слишком все было заметно. Только номер скажи.

Ефим на секунду замешкался, припоминая номер. Лена восприняла заминку по-своему:

– Я не нарушаю твоих планов?

– Нет, конечно! – выпалил он. – Еще как не нарушаешь! – Но для очистки совести все же спросил: – А жалеть не будешь? А то ты так серьезно ко всему подошла.

– Буду, конечно, – держа в зубах заколку и очень женственно поправляя волосы, ответила Лена. Потом освободила рот и мягко, уже без страсти, поцеловала Ефима в губы. – Просто я подумала, что для того, чтобы потерять, сначала надо иметь. Я пошла, – выскальзывая из его рук, сказала она. – Приду через десять минут. Если передумаешь, можешь просто подольше погулять по палубе. – И, не дожидаясь ответа, легкой походкой пошла к трапу, ведущему на прогулочную палубу. Она уже шла по солнышку, и ее классная фигура хорошо просматривалась сквозь тонкий некрашеный лен.

– Попробуй тут передумай, – тихо пробурчал Ефим. Совесть все-таки заковырялась в нем. Но долго грустить рекламист не умел, искренне считая, что сильная половина человечества не очень-то вольна в своем поведении, руководимая не столько лидерами и идеями, сколько – причем гораздо более жестко – еще одним, небольшим, однако иногда довольно твердым предметом.

* * *

Поэтому он честно отстоял в своем закутке еще три минуты, глядя на море и думая о том, чем осчастливит Наташку после своего возвращения. В качестве подарка – кроме него самого – сначала фигурировал «рено-меган», на который супруга уже давно заглядывалась. Потом, вспомнив про цену «мегана», не жадный, но экономный рекламист решил порадовать ее симпатичной и гораздо менее дорогой «нексией». «Но она мечтала о «мегане», – витиевато развивалась мысль Береславского. – Поэтому «нексии» в полной мере не обрадуется. Может, купить советскую? Или вообще не покупать тачку? – разумно подумал он. И сам себе устыдился: – Вот ведь гад!»

В конце концов успокоился на посудомоечной машине, которую жена тоже давно просила.

* * *

Он глянул на часы – пора было идти – и двинулся к трапу, как вдруг сзади раздался негромкий свист. Ефим обернулся и увидел метрах в десяти розовокудрую Евстигнееву. Старушка еще даже пальцы изо рта вынуть не успела. Но улыбалась широко.

«Вот же мисс Марпл!» – вздохнул Ефим. Конечно, она все видела! И винить некого: сам же, идиот, показал ей это укрытие! Но ведь могла же выйти или, скажем, покашлять! Нет, конкретно неделикатная старуха.

– Ефимчик, вы молодец! – зашипела она таким шепотом, что, если б не шум волн, на верхней палубе бы услышали. – Я горжусь вами, Ефимчик! Эх, мне бы лет тридцать скинуть!

– Мы просто беседовали о рекламе, – сделал хорошую мину Ефим и снова развернулся к выходу. Однако сзади вновь раздался свист.

Береславский повернул голову и не поверил глазам: старушка, светясь от счастья и тряся кудрями, показывала ему высоко поднятый средний палец, в среде молодежи именуемый – в такой демонстрации – только конкретным английским термином!

* * *

– Ну, мисс Марпл! – заржал потрясенный Ефим и прыжками поскакал по трапу: до назначенного времени оставалось три минуты, и Береславский был жестко намерен успеть.

16. Десятый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Порт Ла-Корунья, Испания

Из дневника Даши Лесной

«Как ни пыталась себя заставить, однако вернулась к дневнику лишь сегодня. И то только потому, что меня не взяли в город. Просто-таки выставили вон. И сделал это тот самый единственный человек, которого я люблю.

Вместо меня на экскурсию по Ла-Корунье с Агуреевым поехал Береславский. А мне соответственно – отказ. Причем в самой безобразной, я бы даже сказала – извращенной форме: слова о том, что Даше Лесной надлежит остаться на судне, были произнесены по судовому радио. Не смог меня якобы быстро найти и обратился, можно сказать, всенародно.

Но – по порядку.

Сегодня утром умотала на реактивной «метле» моя «любимая» Ева. У нее какие-то очередные заморочки. Глобальные. Точнее – антиглобальные: поскольку она – антиглобалистка. В аэропорт дама поехала на такси, Агуреев ее не провожал. Сей милый факт очень порадовал мое утомленное любовью сердечко. Может, они поссорились?

Хотя – вряд ли. Я выдаю желаемое за действительное. Ну да грех небольшой: чего бы девчонке не помечтать?

Да и что мне остается делать? С Кефиром – все порвато-растоптато. Слава Богу, что «Арбатское» оказалось в нужном месте. Иначе – после его любви – я бы чувствовала себя очень хреново. Все ж таки ребеночек – это еще не все. От Кефира – не хочу. Хочу – от Агуреева. В общем, решила подождать Колю. Тот, правда, пока не в курсе, но я умею добиваться своего. Не мытьем, так катаньем. Главное – не суетиться: какие наши годы?

* * *

Ну вот. Сейчас зареву. Поэтому буду писать про круиз. Береславский говорит, что писание дневников – упорное и ежедневное, с тщательным выписыванием мелких деталей – есть лучшая тренировка для журналиста и писателя. А я ведь журфак закончила! Кефир всегда считал меня бездарью, но Ефиму Аркадьевичу так не кажется: он посмотрел мои опусы и похвалил за стиль и чувство юмора. Правда, назвав его «специфически девичьим».

Так что – буду оттачивать стиль и детали. Прямо сейчас.

* * *

Итак, опишем характерных – с ударением на втором слоге – персонажей.

Коля мой ходит по кораблю в линялых шортах, которыми раньше, наверное, его водитель протирал машину. Майка у него желтая, с темно-синей надписью «I love Dostoevski». Почему Dostoevski – скрывает. Может, думает, что это – пиво?

(Вот ведь я гадина! Ну зачем так? Разве что – от неразделенной любви-с…) Но – продолжим «деталировку». На шее – косынка бандитская, на носу – темные очки китайского производства. Причем, думаю, и среди китайских они не были дорогими.

Вчера он, кстати, майку снял – позагорать решил в укромном месте, где Береславский устроил тайное лежбище. Но я все их точки знаю и пару раз мимо продефилировала. Так что обнажался любимый почти на моих глазах. На спине – огромный шрам, от низа лопатки почти до поясницы. Наверное, с афганской войны, он никогда ничего про войну не рассказывает. Мне стало его так жалко, что чуть слезы не потекли.

Он ведь на самом деле весь больной! Шахтеры да бизнесмены – у нас самые болезнетворные профессии. Наверняка его надо кормить по диетам, наверняка ему нельзя острого, наверняка нужно есть по часам.

Да только кто за ним будет следить, не эта же вертлявая, глобально-озабоченная мымра! Так что Николай Максимович кушает все подряд, причем преимущественно – с градусами. Нет, он, конечно, не пьяница. Но тот, кто его любит, не имеет права пускать все на самотек.

Только вряд ли Ева его любит…

* * *

Поехали дальше.

Ходит мой Коля в основном на пару с Береславским, если тот не на лекциях. Тоже тот еще хлыщ! Одет примерно аналогично, а вчера я наблюдала его вообще в одном носке, разных туфлях и рубашке наизнанку (про незастегнутые брюки – опустим). Мой любимый пока себе такого не позволяет. Но – все впереди: как говорится, с кем поведешься.

Да, Ефим Аркадьич – не пьет. Точнее, не пил, потому что вчера вечером, уже после швартовки, они так нажрались с моим любимым-единственным, что Муса с Алехой тащили их под руки. В честь чего – пока не знаю.

Знаю только, что утром Береславский прочитал нам классную лекцию, в которой самыми приличными словами были «пьезоструйное сопло с изменяемым размером капли». У меня так сразу же ассоциации с насморком проявились.

А потом мисс Марпл – так Береславский припечатал бабку Евстигнееву – застукала его с новой теткой, тоже семинарской (я ее постоянно вижу на лекциях – в общем, ничего, в круизе сгодится). Людмила Петровна по секрету рассказала мне. Она своим Ефимчиком гордится, а я думаю – кобель как кобель. Свалил из дома – и давай куролесить. Все они одинаковые.

* * *

… Перечитала и – ужаснулась. Что же я такая злая? Ведь все совсем не так. На самом деле Береславский – нетухлый дядька. А его амурные подвиги не делают его хуже.

Пошли дальше.

Мисс Марпл. С ней тоже была история. Вчера стоим с Людмилой Петровной на нижней палубе – перед самой швартовкой в Ла-Корунье – и смотрим, как маленький толстый буксир тащит нашу «Океанскую звезду» к причалу. Рядом с нами – Аркадьич с фотоаппаратом, фиксирует исторический момент – в соответствии с моей просьбой.

Вдруг подходит Кефир с девчонкой-горничной. Весь на понтах – уже забыл, как удирал после неудачного утопления Хусейна.

Хусейн был тут же, на руках у Людмилы Петровны. Увидел Кефира – губку верхнюю поднял, зубки маленькие белые обнажил и зарычал, аж носик черный затрясся (интересно, эти детали удовлетворили бы Береславского? По-моему, получилось нормально: зримо и выпукло).

И тут Кефир сделал ошибку. Вместо того чтоб извиниться и загладить позор, он погрозил песику своим идиотским пальцем. Хусейн, не будь дурак, в палец вцепился. Все, конечно, заржали.

У Кефира сделались бешеные глаза: он терпеть не может, когда над ним смеются.

– Убью! – заорал Кефир. А веселая Людмила Петровна вдруг оскалилась почище Хусейна и обложила Никифорова таким матом, какого я в жизни своей не слышала! Даже от мужиков! Тонкий старушечий голосок придавал сцене особый колорит.

И это еще не все! Далее она развернулась и врезала ему сухонькой ручкой. Такая была конкретная затрещина! Голова Кефира аж качнулась!

Я сама все видела, своими глазами. Если б не видела – не поверила бы. Вот тебе и божий одуванчик.

И еще одну вещь заметила наблюдательная Даша. Когда старушка врезала Кефиру, наш добрый толстый препод как-то весь напрягся и поджался. Нет, он не стал худее или мускулистее – пузо по-прежнему нависало над ремнем штанов. Но от него буквально повеяло какой-то ледяной опасностью! К счастью, Кефир это тоже понял и свалил внутрь.

Однако метаморфоза с Аркадьичем меня поразила: неужели все мужики такие? Вроде бы добрый, ручной. Пузатый и домашний. А попадает в соответствующую ситуацию – и вот уже зверь.

* * *

Откровенно говоря, я думаю, что мой Коля – такой же. Столько воевать и никого не убить? Это – вряд ли. Может, потому он такой подавленный? Ведь характер-то у него ласковый. А ласкать ему некого. Не эту же напыщенную куклу…

* * *

Ладно. Летописец не должен зацикливаться на личном. Поэтому пишу и про Еву. Сразу предупреждаю: ничего хорошего о ней не напишу. Даже если она всех голодных пятью хлебами накормит.

НУ НЕ ЛЮБЛЮ Я ЕЕ! НЕ ЛЮБЛЮ! (Так в тексте: большими буквами. – Примеч. изд.)

Хотя такая эффектная стерва!

* * *

Мы гуляли по Амстердаму и вели светскую беседу. А гуляли, кстати, в знаменитом квартале красных фонарей. Это – не метафора: фонари действительно красные. Не фонари даже, а обычные люминесцентные лампы, только малинового цвета. Они сверху или сбоку подсвечивали большое окно без переплета. Вся улица была в таких окнах. И в каждом окне тихо стояла или, наоборот, зазывающе пританцовывала полуодетая нимфа. В основном – в белых трусах и лифчиках, хотя наблюдались и в черных.

Дамочки были всех цветов, возрастов и размеров. От красоток до уродищ. Такие попадались работницы секс-фронта, что просто диву давалась – любой извращенец нашел бы свое. Неудивительно – их здесь только официально зарегистрированных более пяти тысяч. У них есть свой профсоюз и даже собственное радио. Я имею в виду проституток, а не извращенцев.

Все эти познания – от Евы, у нее и в здешнем профсоюзе друзья. И Ева явно гордилась тем, что эти дамы перешли из разряда отбросов общества в разряд полноценных граждан. Аж светилась от счастья, рассказывая, как они добились установки в каждую комнату свиданий кнопки экстренного вызова полиции. Как будто сама здесь работает…

* * *

Опять я не по делу. Ничего плохого нет в том, что девицы стали платить налоги и перестали быть бессловесной жертвой сволочей-сутенеров. Просто все, что исходит от Евы, кажется мне отвратительным.

А между тем в Амстердаме она таки совершила свой очередной подвиг. Причем – на глазах всей нашей честной компании.

* * *

Мы уже шли к порту. Пешком шли – такси решили не брать. И увидели мужика – моряка, судя по всему, – который таскал за волосы чернокожую девчонку. Ну – таскал и таскал. Мы было прошли мимо, но приостановились, потому что приотстала Ева: у нее кончились сигареты, и она заскочила в магазинчик.

Решили подождать, чтоб не растеряться.

А морячок – или кто он там был – перешел тем временем к более жестким методам, нахлестывая даму по пухлым щекам: не знаю уж, чем та девица его обидела. Но все равно избиением это нельзя было назвать – бил не в силу. Хотя издевательством – конечно. Я б даже Коленьке своему не позволила так с собой обращаться.

Эта же негритянка – позволяла. Пыталась лишь что-то ему визгливо объяснить.

И тут из-за угла вышла Ева.

Увидела картину унижения и оскорбления африканских трудящихся – и прямо на глазах конвертировалась в маленькую злобную фурию, кем она на самом деле и является. Крутнулась как волчок, подскочила к матросику и начала его охаживать, причем не только руками, но и ногами.

Девица от такого заступничества аж обомлела. Мои мужички тоже полетели к эпицентру, и я с ужасом ожидала международного конфликта, дай Бог – невооруженного (хотя Ефим Аркадьевич мгновенно подобрал какую-то грязную дубину, интеллигентно пару раз стукнув ею об асфальт. Надо понимать – сбивал грязь, боялся испачкать парня. А может, проверял прочность кола. Мой же Коленька дубин не искал – потому как две дубинищи всегда при нем).

Однако конфликта не случилось: пораженный внезапным налетом морячок позорно ретировался, бросив свою чернокожую «грушу». А Ева по-английски начала выговаривать даме, что, мол, надо уметь себя защищать. На что дама произнесла длинную тираду слов из тридцати, без пробелов. Половину из них занимала концептуальная связка «fuck you». С не менее чем тремя восклицательными знаками на конце.

* * *

Впрочем, это дела не меняет. Морячок свою подружку – может, и любя, но – лупцевал. И защищать ее полезла только Ева – у меня даже и мысли такой не возникло. Возникла другая – побыстрее свалить оттуда, чтоб он и к нам не привязался. Так что, если быть точной, смелой и самоотверженной из нас оказалась только одна княжна. Может, поэтому Колина жена она, а не я?

* * *

Но – не будем о грустном. А будем – про экзотические путешествия и характерные – теперь уже с ударением на третьем слоге – детали, как учил нас великий Береславский.

Из экзотики после Амстердама еще был Лондон. Во-первых, стояли мы не в Тилбери, где обычно останавливаются все туристические суда и откуда в город – только на машине, а прямо в Темзу зашли, зацепившись за якорную бочку напротив их знаменитого Тауэра И здесь соригинальничали: мисс Марпл так вообще заявила, что «Океанская звезда» от кого-то постоянно прячется. Иногда мне тоже так кажется: по-моему, еще ни одна стоянка не совпала с планом, кроме нынешней, в Ла-Корунье.

По Лондону Николай с нами не гулял, как и во всех остальных портах, кроме Амстердама, в котором мы стояли всего шесть часов. И где Николай, похоже, просто сбежал от Мусы с Алехой, утомленный их опекой.

В лондонской же компании была мисс Марпл, ее любимый Ефимчик и девушка Катя со своим бюрократом, который в свободное от коррупции время был очень приятным в общении человеком. Кроме того, Михаил Иванович – так зовут чиновника – скорешился с Береславским на почве любви к пиву и дорогим часам.

Да, чуть не забыла: с нами еще был Хусейн Людмилович, пес Людмилы Петровны, как и я, не любивший Игоря Никифорова. Эти идиоты вынесли его в обычной хозяйственной сумочке, сквозь границу, прямо в столицу Англии.

Граница, правда, была чисто условная: мы сначала по трапу спускались с борта «Звезды» на маленький открытый катерок, который отвозил нас на дебаркадер. Там проходили сквозь железные ворота, которые охраняла никак не вооруженная дама, лишь слегка моложе нашей Евстигнеевой. Она не досматривала никого, и было бы совсем странно, если бы она вдруг кинулась досматривать нашу мисс Марпл. Но все равно я сочла такие выходки рискованными: если бы Хуссейн загавкал, его бы арестовали раз и навсегда.

Когда мы отошли подальше от границы и Хусейн уже успел побрызгать на хилый стволик лондонского деревца, я все-таки спросила бабульку:

– А если бы он загавкал?

– Он что – дурак? – изумилась Евстигнеева. – Он что, не понимает, чем это кончится?

Честно говоря, я сомневалась, что Хусейн это понимает. Тогда бабулька поманила меня пальцем, я нагнулась, и она горячо зашептала прямо мне в ухо:

– У моего парня – пять дипломов.

– А почему шепотом? – в свою очередь, спросила я.

– Чтоб не загордился, – спокойно ответила старая дама и рассказала, что в свободное время – а у нее оно после ухода на пенсию все было свободное – любит образовывать (так и сказала, не дрессировать, а образовывать) своего песика на какой-то специальной кинологической базе. Заведовал ею бывший ученик Людмилы Петровны, в результате чего у зверька и появились упомянутые пять дипломов о высшем собачьем образовании. – ОКД, ЗКС… – Она начала на неведомом языке перечислять ученые степени кобелька, но закончить ей не дали: Ефим Аркадьевич обнародовал очередную, как ему казалось, гениальную идею.

– А пойдем посмотрим лондонское «дно», – заговорщицки предложил он.

– А оно нам надо? – спросила я, вспомнив, как на амстердамском «дне» пьяный моряк стучал чернокожей даме по лицу. – Может, лучше в парадный центр?

Но меня не поддержали. Михаил Иванович тоже захотел на «дно», а девушка Катя, понятное дело, хотела туда, куда и Михаил Иванович. Я было поискала сочувствия у розовокудрой Людмилы Петровны, но та тоже не стремилась с псом в центр: ее кто-то успел напугать, что в Лондоне хозяина собаки, не имеющего с собой совка и мешочка для какашек, может оштрафовать любой английский мент, по-ихнему – бобби.

Короче, мы стремительно, а точнее – быстрым шагом, пошли на «дно». Идти пришлось недолго: грязные оборванные личности стали попадаться уже минут через пятнадцать быстрого хода.

Около одного из них Хусейн моментально присел и как-то странно – один раз – тявкнул. Людмиле Петровне пришлось потрудиться, чтобы оттащить песика от испуганного маргинала.

– Что это было? – спросила я.

– Точно не знаю, – скромно сказала Евстигнеева. – Может, героин. А может, кокаин. На взрывчатку он реагирует по-другому: делает стойку.

– Дипломы? – догадалась я.

– Ага, – с гордостью подтвердила бабулька.

* * *

А еще раньше мы едва не потеряли для общества нашего Береславского – прямо на красивой, ярко освещенной улице, заставленной расцвеченными неоном увеселительными заведениями. Он захотел пить и, сказав, что догонит, зашел в одно из них.

Михаил Иванович закурил сигаретку, Людмила Петровна – папиросину, а девушка Катя, не курившая в присутствии своей матримониальной цели, жевала жвачку. Я же стояла и злилась: опять ввязалась в какую-то совершеннейшую хрень. Наверное, у меня совсем нет силы воли, раз со мной никто не считается.

И тут наша бабка выдала:

– Похоже, пора выручать Ефимчика.

– С чего вы взяли? – усомнилась я.

– Чегой-то из этой двери одни пидоры выходят, – просто объяснила бывшая учительница русской литературы. – Вряд ли Ефимчику там понравится.

Тут и я заметила, что в дверь заведения заходят и выходят исключительно мужики. И – либо очень уж мужественные, либо из тех, кто все время поправляет прическу. Мне даже полегчало, когда я представила себе рожу Ефима Аркадьевича, понявшего, куда он забрел. Совесть при этом меня не мучила: не трахнут же его там – все ж таки центр Европы.

Как оказалось, Людмила Петровна придерживалась обратного мнения: она отдала мне конец хусейновского поводка и поперлась в эту «Голубую устрицу». Но не успела зайти – став, возможно, первой посетительницей данного Содома, – как дверь распахнулась и на улицу выскочил презлющий и весь красный Ефим.

– Рвем когти! – рявкнул он, вырывая у меня поводок с Хусейном на конце и увлекая за собой опешивших «руссо туристо». Мы не заставили себя ждать, а из вновь открывшейся двери вылезло сразу двое педерастов, выкрикивавших нам вслед какие-то проклятия. Причем один стоял прямо, а второй – сильно согнувшись, хотя тоже что-то орал.

– Не обращайте внимания, – произнес, не снижая ходу, Ефим: бедный Хусейн, как шарик, чуть не через голову катился за ним на своих коротких лапках.

Береславский остановился, лишь эвакуировавшись метров на сто. Людмила Петровна тут же схватила на руки запыхавшегося песика.

– Неужто вам там не понравилось, Ефимчик? – отдышавшись, игриво спросила Евстигнеева.

– Ни в малой степени, – учтиво ответил тот. – Там нет ни одного в моем вкусе.

Михаил Иванович покатывался, расспрашивая у Ефима детали его экскурсии. Так, незаметно, мы наконец добрались до «дна».

* * *

Вокруг резко увеличилось количество волосатых, неряшливо одетых людей, а на улицах стало грязно. Впрочем, не грязнее, чем в среднем на наших улицах.

Но самое главное – казалось, сменился воздух. Он стал каким-то сладковатым, временами сгущаясь до перехватывания горла.

– Господи, как давно я этим не дышала! – сладострастно сказала Людмила Петровна.

– Чем? – не поняла я.

– Малой «дурью», – вроде бы как ответила Евстигнеева.

– А где вы, Людмила Петровна, наркоманили? – ехидно спросил Береславский, не забывший ее шуток по поводу «Голубой устрицы». – На большой перемене с завучем?

– Не-а, – скромно улыбнулась старушка, тряхнув кислотными буклями. – В пустом бараке с «вертухаем».

– Почему с «вертухаем»? – смутился Ефим.

– Потому что он меня хотел, – объяснила Людмила Петровна. – С лесоповала снял и «косяками» расплачивался. Добрый был, мог бы и бесплатно, – горько добавила она.

А меня снова взял ужас, как после первого прочтения вырвавшихся из советского подполья зэковских книг. Там я обмирала, потому что в моем не подготовленном к новым знаниям мозгу открывалось страшное. А здесь – потому что эти ужасы вдруг перелезли из книги прямо в мою жизнь. Вот она, рядом идет, полвека назад – такая же девчонка, как и я. Страшно даже подумать – стать бессловесной вещью в подлых руках.

– Так это марихуаной пахнет? – удивилась я, инстинктивно пытаясь уйти от ранящей темы.

– Да, детка, – улыбнулась Евстигнеева. – Если б не она, я б тогда повесилась. Даже веревку припасла. А так – уходишь в кайф, слабая ведь была, и спишь. Проснешься – есть охота, опять не до петли. А там бабы с работ возвращаются. Короче, я к анаше претензий не имею.

– Но это ж вредно! – не выдержала я гимна конопле.

– Смерть вреднее, – объяснила Людмила Петровна. И, уже обращаясь к Береславскому, попросила: – Слушай, Ефимчик, может, купишь мне «косячок», а? А то я по-английски – не очень.

– Это опасно! – заволновался чиновник. – Связываться с наркотиками – сумасшествие.

– А почему нет? – выпендрился Ефим. – Если женщина хочет.

* * *

Вот за это я и люблю Ефима Аркадьевича.

* * *

Короче, через пятнадцать минут мы – чиновник с девушкой Катей нас покинули, не желая влипнуть в историю, – уже сидели на корточках за какой-то помойкой и смолили вонючие сладкие сигареты. Точнее, смолила только старушка Евстигнеева, она же и сидела на корточках, в экономной зэковской позе. Мы же стояли рядом и ждали ее.

Элегантная бабулька, присевшая на корточки с изрядным «косяком» в зубах, смотрелась уморительно: слезы, потекшие по ее морщинистым щекам, были видны только при пристальном рассмотрении.

Мы с Ефимом – рассмотрели. И нам не было смешно.

* * *

Обратно возвращались притихшие.

А перед самой границей наша бабка что-то испугалась: видно, воспоминания ударили по нервам. Она попросила Ефима отвлечь пограничницу, пока сама потащит Хусейна. Перед операцией минут пять на полном серьезе о чем-то договаривалась с псом.

Операцию разыграли как по нотам. Ефим подошел к офицерше и по-английски сообщил ей, что та необычайно красива и ему, Ефиму, чертовски нравится.

Дама только усмехнулась – пьяных через ее КПП проходило гораздо больше, чем трезвых, – и здраво заметила, что ему надо было побеспокоиться лет тридцать пять назад. «Если бы, конечно, вас тогда отпустили из детсада», – ехидно добавила пограничница. Под разговор опасный рубеж пересекла и наша розовая старушка с Хусейном в хозяйственной сумке.

Поскольку песик и впрямь замер, через минуту мы уже чапали по Темзе на катерке.

На катере, кроме нас, никого не было. Тихонько стучал его маленький дизелек, на той стороне, красиво расцвеченный – уже давно стемнело, – навечно ошвартовался какой-то их знаменитый парусник, а мы молча стояли на носу, вглядываясь в оживленную фонариками темноту и думая каждый о своем.

* * *

Ух, кажется, неплохо словесно изобразила! Еще посмотрим, кто из нас бездарь: я или Кефир! Если он пишет быстро, это не значит, что – лучше.

* * *

Перечитала и осталась довольна. По-моему, я заслужила свой обед.

И еще – что-то меня волнует их странная поездка в Ла-Корунью. Скорей бы они уже вернулись».

17. Семь лет десять месяцев и шесть дней до отхода теплохода «Океанская звезда»

Окрестности поселка Сенги-Чу, Чечня

В то, что Семен и в самом деле сумеет завалить Баллона-Панярина, всерьез не верил никто. Кроме, разумеется, самого Мильштейна. Но в то, что удастся разобраться с чеченами и вернуть Ольгерту похищенную дочку, не очень верил даже сам Мильштейн.

Взялся не потому, что план его был хорош. А потому, что другого плана не было.

И еще была одна причина, в которую бывший бухгалтер «Четверки» не желал вникать, но подспудно постоянно ее чувствовал. И причина эта не была уникальна.

Волк, однажды попробовавший вкус крови, не может стать домашним песиком. Даже если гарантировать ему ежедневную мясную похлебку. А бывший мамин сын Сема, грубо вырванный из устоявшегося, тихого, благостного даже мирка и безжалостно провернутый сквозь афганскую мясорубку, уже никогда не сможет спокойно прожить свои дни в уютной квартирке с фортепьянными гаммами из-под пальчиков дочки и с любовно взращенной геранью на подоконниках…

* * *

Сейчас же он находился почти в двух тысячах километров от Москвы, в ужасного вида «жигуленке»-пикапчике, когда-то покрашенном в красно-кирпичный цвет. Мильштейн сидел на заднем сиденье, маленький, черненький, теперь больше похожий на моджахеда, чем на московского еврея с двумя высшими образованиями: его очень сильно меняли борода и очки. Да и одежда была соответствующей.

Два его спутника тоже нормально вписывались в представления о правильно экипированном человеке в молодой Чеченской республике. Алеха был в камуфляже. Между коленей – старый «калаш» калибра 7,62: в лесу не очень популяешь из нового, малокалиберного – пули со смещенным центром тяжести, задевая ветки, меняют направление полета и летят в любую сторону, кроме нужной. На поясе – «ТТ» и две гранаты РГД-5. У Мусы, сидевшего за рулем, автомат лежал между сидений, а кроме гранат, на поясе еще висел серьезный кинжал. Им Муса виртуозно открывал консервы, но достаточно было одного взгляда на его умелые руки, чтобы понять, что возможности применения этого инструмента гораздо шире.

Рядом с маленьким Мильштейном на заднем сиденье лежал его легендарный «карл-густав».

Кое-что имелось и в багажнике. Например, больше килограмма пластита, взрыватели, часовые механизмы, батарейки «Крона» – короче, полный набор взрывотехника под названием «Сделай сам». Сделать мог любой из присутствующих в «жигуленке», но если Муса и Семен просто умели с этим обращаться, то самый молодой из них, Алеха, был настоящим профессором огнедельных наук. Если нужно было отправить кого-то на тот свет не банальным способом, то вряд ли кто-нибудь мог сработать лучше этого юноши. Хорошее знание химии (взрывчатыми веществами являются отнюдь не только пластит или тринитротолуол, именуемый в просторечии тротилом; ее можно сделать из чего угодно: от набора «Юный химик» до содержимого склада сельскохозяйственных удобрений) плюс удивительная интуиция взрывника – там, где другому нужен был килограмм тола, Лехе хватало одной шашки – делали молодого человека очень неприятным для тех, кто сильно не нравился Мильштейну.

И наконец, в багажнике лежал симпатичный импортный чемоданчик с кодовым замочком, точно такой же, какие во множестве носят туристы в аэропортах. Носят или катят. Потому что, кроме ручки, чемоданчик был снабжен и двумя колесиками.

Если бы Нисаметдинов узнал, на что пошли двадцать тонн баксов, запрошенные службой безопасности, долго бы кряхтел и ругался. Потому что ни одна винтовка не должна столько стоить.

Она столько и не стоила. Цену взвинтили накладные расходы плюс куча криминальных посредников. Зато теперь в симпатичном черном чемоданчике, наполненном мягким пенополиуретаном с вырезанными под размер гнездами, аккуратно покоилось изделие с заводской маркировкой «L96А1». Еще она называлась «Covert», и все, кому это было надо, знали, что в чемоданчике находится разборная снайперская бесшумная винтовка. Чтобы изготовить ее к бою, требовалась буквально минута: на ствол устанавливался и закреплялся глушитель, двумя движениями «приторачивалась» опорная сошка, выдвигался в нормальное положение сложенный слева от ствола приклад, вставлялись затвор и десятизарядный магазин. Пристрелка необязательна, так как при транспортировке прицел со ствольной коробки не снимался.

Все, можно убивать людей. Благо стандартный натовский патрон 7,62×51 осечек не дает.

Причем убивать можно практически безнаказанно, так как звук от выстрела даже стандартным патроном очень ослабленный. Если же надо выступить в роли ночного татя, когда вообще никакие звуки недопустимы, то на такой случай в чемоданчике лежит упаковка совершенно специальных патронов с уменьшенным количеством пороха. Пуля полетит с дозвуковой скоростью и абсолютно бесшумно, так как не будет «толкать» перед собой звуковую волну. Конечно, дальность эффективной стрельбы будет пониже, но бесшумные винтовки и не применяются при окопных перестрелках, большей частью киллеры работают с близких расстояний или вообще в упор. А эта винтовка, конечно, предназначена для киллера.

В общем, вместе с боеприпасами вся их амуниция тянула не меньше чем на полцентнера. А то и поболе. Тяжеловато, однако в свободной Ичкерии такая ноша не тянет. Люди ленивые или, не дай Бог, гуманистически воспитанные в молодой республике, как правило, долго не живут. Здесь все пропитано воинственным духом, недаром на гербе народившегося полугосударственного образования – хищная морда волка, а самый популярный народный танец – зирк, когда стар и млад, ритмично подергиваясь, ходят по кругу, настраивая себя на победу над подлыми врагами.

Правда, экономика вместе с пришедшей свободой отнюдь не расцвела: в республике производили только кустарные пистолеты-пулеметы «борз» (тоже, кстати, в переводе – волк) да перегоняли на тысячах самодельных заводиков – насмерть убивающих окрестную экологию – сырую нефть в поганое машинное топливо.

* * *

Впрочем, все эти факты вовсе не демонстрируют хищную сущность чеченского народа. Во-первых, «злые разбойники-чечены» существовали не сами по себе, а в окружении бывших братских народов. И именно их представители скупали у чеченских бандитов награбленное добро, обслуживали их финансовые интересы, заказывали своих врагов, продавали оружие и планы военных антитеррористических операций. А во-вторых, главным пострадавшим от рук чеченских выродков, безусловно, стал сам чеченский народ. Ибо выродков в процентном отношении немного, а бомбы сыплются на всех сразу.

И не только бомбы!

Ведь прежде чем ехать грабить в далекую и все же небезопасную Россию, тати орудуют у себя дома. В первые же годы национальной власти – а точнее, безвластия – криминал полностью подмял Ичкерию под себя. И немногочисленных не успевших убежать русских. И гораздо более многочисленных чеченцев, единственный дефект которых состоял в том, что, воспитанные в нормальных человеческих ориентирах, они не могли дать отпор шакалью, ни в грош не ставящему человеческие жизни!

* * *

Мильштейн в салонное зеркальце заднего обзора хорошо видел лицо Мусы. Глаза, правда, прикрыты темными очками, но Семен видел их и без очков. И вместе с Мусой содрогался от его муки, когда тот – еще с языком – рассказывал о своем знании жизни в освободившейся от имперского гнета республике.

* * *

Всего десять лет назад Муса был другим – Мильштейн видел фотографии. Красивый молодой парень с институтским «ромбиком» на лацкане модного пиджака. Окончил Грозненский политех, здесь же работал на заводе, производящем нефтедобывающее оборудование, – из чеченской среды вышло огромное количество толковых специалистов, работавших в этой области, благо нефть в их краях нашли очень давно. Точнее, работал он в отраслевом НИИ при заводе. И даже собирался – в двадцать пять лет! – защищать диссертацию. Стал бы самым молодым кандидатом в институте.

Планы нарушила вовсе не революция, а удачная женитьба: Таня была городской девушкой, красивой, доброй и по уши влюбленной в Мусу. Дети родились сразу, один за другим, девочка и мальчик.

Счастье пришло в дом. Разве что аспирантуру пришлось отложить на потом: молодой семье нужны были деньги. И собрался Муса на промыслы, за Полярный круг. Работали вахтовым методом, к реактивному самолету привык, как к автобусу. Еще успел застать сладкое время, когда нефтяник-вахтовик был в стране самым приближенным по количеству зарабатываемых денег к мифическим зарубежным миллионерам. Не в том смысле, что догонял их по тоннажу баксов, а в том, что настолько же далеко в материальном плане оторвался от средней советской массы.

За какую-то пятилетку – уж так привыкли считать в советское время – построил себе дом в пригороде Грозного. Не новорусский, но и уж точно не советский: двести квадратов полезной площади на участке в семнадцать соток, дворовые пристройки, водопровод, и уже начали тянуть газ.

Живи и радуйся! Муса и радовался. Даже частые отлучки не омрачали семейной жизни: в верности своей жены он был уверен на сто процентов, а слезы расставаний через две недели сменялись более чем теплыми объятиями.

* * *

Все кончилось с развалом СССР.

Муса был, конечно же, не против роста национального самосознания. И он был, конечно же, за учет национальных особенностей чеченского народа. А то что это такое – не может выйти на улицу с кинжалом деда на поясе! Разве он не чеченец? И еще его безмерно возмущало замалчивание трагедии изгнания Сталиным чеченского народа. В его собственной семье из буранных казахских степей вернулось меньше половины.

То, что попросили потесниться краснорылых коммунистов, прикипевших ж…ми к начальственным креслам, – тоже хорошо. И приходу Дудаева Муса аплодировал, как все: нормальный боевой генерал, не то что прежние казнокрады.

А вот дальше пошли сомнения. Принижать коренную национальность – отвратительно. Но делать героем каждого, у кого в паспорте «правильная» запись, – разве это верно? Можно подумать, мы в день зачатия выбираем, от кого родиться!

Очень не понравился ему и начавшийся отъезд «русскоязычных», постепенно ставший похожим на бегство. Но здесь уже надо было выражаться аккуратно: слишком многие вокруг немало имели, наживаясь на продаваемых за бесценок жилье и имуществе убегающих! А чтоб бежали быстрее и продавали дешевле, их начали понемногу подгонять: сначала – грязными статейками в «патриотических» изданиях, потом и колюще-режущими инструментами: огнестрельные были, как правило, ни к чему – ведь жертвы не имели возможности сопротивляться.

Муса не раз прятал русских – и не только русских – в своем доме, пока несчастные не договаривались о путях относительно безопасной эвакуации. Неделю скрывалась у него престарелая тетка Агуреева, которую звали, как героиню старого произведения, Агафьей Тихоновной. В Грозном родилась она сама, ее отец и ее дети, а теперь бабке пришлось прятаться чуть ли не в погребе, как партизанам при немцах: ее буквально затерроризировал молодой сосед-чеченец, требовавший от нее фамильного золота.

Муса спасал старуху бескорыстно. Ни о каком вознаграждении и речи быть не могло. Но в жизни, как и в сказках, зло и добро возвращаются к их сотворившему. Вопрос только в том, как скоро.

Когда Мусе пришлось спасаться самому, в Москве ему помогал доселе неведомый старухин племянник Николай. Но это было гораздо позже.

А пока события шли своим чередом. Не прошло и пары лет, как из нечеченцев остались только те, кому бежать было некуда и не к кому. А бандитам, оставшимся без легкой добычи, пришлось заняться соотечественниками, благо бандиты – националисты нестойкие: попался свой – за хорошие деньги можно грохнуть и своего.

* * *

Это случилось в конце 93-го. Муса уже давно не летал в Салехард, перебиваясь случайными заработками. В Россию, куда звали многие уехавшие коллеги, так и не выбрался. По ряду соображений. Считал, что в трудные годы надо быть со своей Родиной. Надеялся, что скоро накипь схлынет и свободной Ичкерии понадобятся образованные труженики. Но самое главное – так трудно было срываться в неведомое из своего ухоженного, богатого дома! Тем более что каких-либо страшных разворотов событий Муса не предполагал: в конце концов, он, слава Аллаху, чеченец уже, наверное, в тысячном поколении. И за его спиной – тейп. Ведь в супервыгодные командировки на Север он в свое время попал тоже не только по воле Всевышнего.

* * *

Все получилось гораздо хуже. Нет, не то слово. Гораздо страшнее.

Он бы никогда не поверил, что такое возможно. Ночью пришли люди с автоматами и даже без масок. Открыто сказали, что они – от Арби Тукаева, «слава» о котором уже гремела по всей республике. Этот бывший колхозный счетовод на волне патриотизма стал командиром местного военизированного подразделения. Ему даже оружие выдали в центре, дабы в случае нападения Империи было чем отбивать натиск гяуров. Он оружие принял, после чего начал грабить всех, кто не входил в его тейп. А от грабежей до убийств дорога оказалась совсем короткой. Очень скоро банда получила четкую специализацию: похищение людей. Воровали богатых чеченцев, за которых реально отдавали настоящий миллион настоящей валюты. Но не брезговали и простыми работягами, возвращаемыми за пару сотен баксов. Неоплаченные «головы» превращались в сельскохозяйственных рабов или трупы.

Дудаевская власть вроде как пыталась с ним бороться. Но, во-первых, подобных тукаевых – может, чуть меньшего масштаба – становилось безобразно много, а во-вторых, ичкерийские милиционеры, призванные бороться с этой работорговлей, как-то потихоньку-полегоньку, стали в ней посредничать: надо же людям кушать свой кусок хлеба.

Да и кто будет жаловаться? Освобожденные молчат, потому что боятся. Трупы молчат, потому что – трупы.

* * *

Муса смотрел на ублюдков, деловито снующих по его дому, и сглатывал слезы страха и унижения. За всеми его движениями следил автомат. Абу Кафтаев – так звали его обладателя, – не сводя ствола с хозяина, деловито пересчитывал найденные в комоде деньги.

– Еще давай, – почему-то по-русски сказал он.

– Больше нет, – ответил Муса, желая только одного – чтобы эти люди ушли из его дома до того, как в соседней комнате проснутся дети.

– Плохо, – сказал Кафтаев. – Нужно еще три тысячи долларов.

– Я сейчас не работаю! – ужаснулся Муса. – Где я их возьму?

– Это тебе решать, – равнодушно сказал Абу. – Найдешь – позвони. – Он черканул номер телефона. – Мальчик вернется целый и здоровый.

– Вы что творите?! – охнул Муса. За ним в голос завыла жена.

– Заткни свою! – потребовал Кафтаев. Вряд ли кто-то из соседей пошел бы заступаться за жертв налета – у входа стояли двое в камуфляже, – но лишних проблем и ему не хотелось.

– Вы же чеченцы, – тихо сказал Муса.

– Твой сын вернется целым, – теряя терпение, сказал Абу. – А деньги нужны на оборону. Должен же кто-то вместо тебя воевать за родину, – съязвил он, намекая на интеллигентские дефекты его биографии.

* * *

Муса обнял жену, дождался, пока она затихнет, сдерживая бессильные стоны, и сам, своими руками, одел сонного теплого Руслана. Потом на руках вынес его к машине, ощущая физическую боль от необходимости передать мальчика этим шакалам. Чтобы ребенок не испугался, поцеловал его в мягкие волосы на макушке и сам посадил в машину.

Утром пошел в Министерство шариатской безопасности. Там посочувствовали, но помочь ничем не смогли. У выхода его догнал капитан, предложил приватно посодействовать в освобождении сына.

Муса отказался и начал собирать деньги. Деньги собирались почти неделю. Что-то дали влиятельные родственники – к сожалению, не настолько влиятельные, чтобы добиться наказания выродков и возвращения ребенка без выкупа. Что-то – земляки, бывшие коллеги по работе. Тысячу он занял у московского друга, с которым долго работал «на Северах» – так это было принято называть. В Москву и обратно ехал на поезде, тогда еще ходившем. И на том, и на другом пути поезд грабили местные тукаевы.

Сопровождавший состав милицейский патруль предпочел ничего не заметить. Правда, грабили в основном нечеченцев. Да двух молодых девчонок сняли с поезда, тоже русских, повели куда-то за собой, несмотря на их крики и плач.

Мусе вдруг показалось, что он смотрит старый фильм про бесчинства махновцев. Заступаться за девчонок он не пытался – какой смысл? Если собственного ребенка не смог отстоять…

Вернувшись в Грозный, по телефону, оставленному ночным гостем, связался с посредником. Те работали четко – и в самом деле бизнес. Ровно через три часа после передачи денег сынок был дома, здоровый и невредимый. Из его рассказов Муса понял, что жил он в семье, в обычном доме, где за ним ухаживали не хуже, чем, скажем, за теленком или барашком, – и это правильно, потому что мальчик стоил дороже теленка или барашка.

И еще одно соображение поразило Мусу: мальчик жил среди большой многодетной семьи, в которой наверняка все знали, кто такой Руслан и зачем он у них живет. Просто такой вот бизнес. Не самый страшный вариант, кстати: Русланчик приехал, слава Аллаху, здоровенький и даже посвежевший на сельском воздухе и свежих харчах. Этим никак не могли похвастаться многие другие заложники, для которых в огромных домах, в изобилии растущих в родовом селе Тукаева, были специально предусмотрены зинданы – подземные тюрьмы, наглухо забетонированные и со специально выведенными из стен стальными кольцами для крепления кандалов.

Основательно подходили к делу односельчане Тукаева. Не менее основательно, чем любой другой бизнесмен, собирающийся сделать капитальные вложения в свои средства производства…

* * *

После возвращения сына Муса купил на рынке автомат и три рожка с патронами. Это было так же просто, как прикупить творогу или музыкальный центр. Автомат был гораздо дороже творога, но существенно дешевле музыкального центра. Продавец, пересчитав деньги, пожелал покупателю удачи.

Каждый вечер он караулил дом на пару с соседом, тоже после той истории вооружившимся. Но сына опять украли. Прямо из булочной, куда он пошел за хлебом.

Напомним, что никакой войны с Россией тогда еще не было и Ичкерия была такой свободной, что свободнее просто не бывает.

Заледенев душой, Муса ждал звонка и дождался его. Звонил не Абу, но уже на следующий день Муса знал, что это все та же тукаевская свора. Бизнесмены они были все же неважные: хороший бизнесмен никогда не станет доить корову до полного ее истощения. Но в свободной Ичкерии жаловаться на их плохой маркетинг было некому.

Теперь мальчик стоил десять тысяч долларов. Муса продал дом, украшения жены и все имущество, но в то время десять тысяч долларов за это получить было нельзя. Похитители деньги – семь тысяч двести – взяли, однако на этот раз сына не вернули. В бизнесе недоимок быть не должно.

Муса метался как оглашенный, но собрал еще только полторы. Его опять похвалили, однако твердо сказали, что мальчика без полного выкупа он не получит.

И здесь психика нормального человека не выдержала. Муса, обещав принести недостающее, сбегал домой за автоматом и прямо у места встречи выпустил в поджидавшего «делегата» все тридцать полновесных патронов. Он даже испытывал какое-то ранее неведомое удовлетворение, когда сразу умершее тело прыгало по грязному асфальту под градом выпущенных вплотную пуль.

Его забрали в тюрьму, откуда выпустили через два дня: один из родственников дошел чуть не до Дудаева.

С помощью родных и старых друзей Муса с женой все же засобирались в Россию: по слухам, там влиятельных чеченцев было побольше, чем в Чечне. Оттуда они надеялись вытащить Руслана.

Но уехать не успели: родственники убитого посредника открыли огонь, еще не заходя в дом. Таню убили сразу, она даже не поняла, что случилось. Дочке пуля попала в ножку, однако Муса стрелял хорошо, и нападавшие на штурм не пошли, занявшись тяжело раненным членом семьи. Мусе удалось вырваться из блокированного дома.

Так он и приехал в Москву, с забинтованной дочкой на руках и без копейки денег в карманах. И даже не похоронив жену. Когда он дозвонился до Агафьи Тихоновны, старухи родственницы Агуреева, это была уже третья или четвертая попытка найти ночлег.

Два дня он проспал, потом занялся поиском влиятельных чеченцев.

Их и в самом деле было много, однако никто влиять в пользу Мусы не захотел, и тот с ужасом понял, что может и не увидеть своего сына. Он вообще часто ловил себя на мысли, что порой не верит в происходящее. Вот он – школьник. Вот он – студент. Вот – инженер на северной буровой. А вот – жалкий беженец из собственной страны, вдовец, у которого даже нет возможности обнять собственного сына.

Дополняла картину безумия веселая столичная жизнь, полная неона, лакированных «мерседесов» и песен в ритме «120 ударов в минуту».

* * *

Вот в такой момент и подхватил его Мильштейн, собравшийся в отнюдь не увеселительную прогулку по Ичкерии. Бывший инженер согласился, не дослушав. Единственно интересовавшим его гонораром была помощь при визите в родовое село Тукаева Сенги-Чу, где он надеялся отыскать Руслана. Семен легко согласился: первым на очереди была работа с бандитами, выкравшими Эльзу. А если дело с ней выгорит, то Блоха и Огурец будут спасены. Спасены им, Семеном Мильштейном, бывшим «чмо» из московского призыва. От такой перспективы Семен был готов на десерт заняться даже Тукаевым, тем более что все они были для него на одно лицо.

Третьим был Алеха, который лет триста назад, наверное, стал бы флибустьером. То есть тоже бандитом, но зацикленным не только на кровавой жестокости, а скорее на свободе и вольных морских ветрах. Алеха тоже застал Афган, правда, самый кончик, и искренне жалел, что эта заваруха так быстро кончилась. Люди из «Четверки» ему сразу понравились, они хорошо платили и обещали не бросить, если подранят. Алеха поверил им и начал служить не за страх, а за совесть.

* * *

Вот такая троица продвигалась в сторону села Сенги-Чу, успешно обходя многочисленные проверки документов и блокпосты. Чаще всего помогал чеченский язык Мусы вместе с их общим внешним видом. Иногда срабатывала некая бумажка, полученная еще в Москве от одного из многочисленных приятелей Агуреева. Ее добыл не сам приятель, Ефим Береславский, а его зам по безопасности, бывший подполковник Ивлев. Бумажку следовало показывать, если на посту стояли не ополченцы, а профессиональные менты, и действовала она пока прекрасно.

Но все отдавали себе отчет в том, что в Сенги-Чу им не поможет ни одна бумажка, даже если б ее подписали Ельцин вместе с Дудаевым и Рейганом в придачу. Здесь понимали только один язык – язык силы. Ну и, может быть, еще язык денег.

В Сенги-Чу находились обе цели опасного путешествия. В самом поселке, вотчине Арби Тукаева, в одном из домов жил без папы и без мамы мальчик Руслан. А в двенадцати километрах от села, уже в горах, к которым вела не при любой погоде проезжая дорога, находился, выражаясь по-русски, хутор, в котором, по имеющейся информации, содержалась Эльза.

Информация стоила более восьми тысяч долларов – дороже, чем остаток долга Мусы. Впрочем, с учетом исполосованного автоматными очередями тукаевского родича счет мог существенно увеличиться.

* * *

Начинать решили с Эльзы. Муса, может быть, решил бы иначе, но командиром был Мильштейн, и первым в плане стояло освобождение девочки. Машину бросили за шесть километров, в лощинке, предварительно убедившись, что, скинув зеленую маскировку, смогут быстро выехать на дорогу. Дальше пошли пешком, увешанные оружием и боеприпасами. Пошли не по дороге, а вдоль нее: так меньше шансов натолкнуться на нежелательных свидетелей их похода.

Дважды видели основательно подготовленные засеки с оставленными узкими проходами – даже «Жигуль» пройдет еле-еле. Засеки были оборудованы капитально: по бокам, на склонах – пулеметные гнезда. А к дорожному полотну перед засеками вели – Алеха опытным глазом обнаружил – изолированные электропровода, чуть присыпанные землей. Значит, под дорожным полотном – мощные фугасы.

Тукаевцы наверняка строили укрепления под флагом отпора России. Но, конечно, если бы дудаевская криминальная милиция вздумала разобраться с бандитами, ее бы тоже ожидала встреча у этих засек.

Мильштейн вспоминал все, что поведали ему информаторы. В самом селе Тукаев держал только дешевых или по крайней мере не очень дорогих заложников. За такими не приедет международная комиссия в сопровождении батальона ичкерийской гвардии. Да и вообще мало кто рискнет сюда приехать просить за бедных родственников – слишком велик риск самому стать живым товаром.

Тем не менее для особо дорогих – в прямом смысле слова – гостей имелись удаленные хутора наподобие того, к которому медленно, но верно пробиралась группа Мильштейна. Не реже раза в месяц места дислокации важных заложников менялись, и Семен молил Бога, чтобы в этот раз Тукаев не перебдел и не сменил убежище раньше.

Группа шла медленно, предпочитая идти по лесу, а не по хорошо просматриваемой, хоть и петляющей, дороге. Один раз вышли на отличную утоптанную тропку. Муса приободрился – он не относил себя к лесным охотникам и быстро стер ногу городским ботинком, не приспособленным для подобных туристских упражнений. А Мильштейн, наоборот, напрягся: еще по Афгану он помнил – чем лучше дорога, тем больше мин. Увидев засечки на сосновых стволах, остановился и приказал Лехе осмотреться. И оказался прав: сапер почти сразу обнаружил мины. Правда, Лехина реакция, на взгляд Мильштейна, была не вполне адекватной.

Леха встал на колени и, пронизывая землю внимательным взглядом, ласково зашептал:

– Смотри, командир! ПДМ-6! Видал такую? Хрен найдешь металлоискателем: корпус-то деревянный! А внутри пэдээмки – шашка в двести грамм тола!

Он вынул из своих бесконечных закромов небольшой кусочек проволоки и поковырялся над миной.

– Все, – наконец сказал Леха. – Законтрил милку. Здесь взрыватель МУВ-2 стоит. Ох и сволочь! Достаточно пары кило веса – и привет.

Муса зябко повел плечами, но от сапера не отошел: гордость не позволила. Да и Мильштейн выглядел спокойным.

– Кончай свой мазохизм и пошли дальше, – тихо сказал он.

– Погоди, босс! – Леха явно испытывал эстетическое наслаждение. – Здесь вон ПМН пластмассовая. Вообще-то их не снимают. Подрывают на месте.

– Ну так и не снимай! – разозлился Мильштейн. – Кулибин хренов! Пошли лесом, там этого добра не будет.

– А вон вообще самодел суперский! – откровенно тащился Алеха. – Я такого сто лет не видел! Знаешь, что такое ВПФ?

– Нет, и знать не хочу. – Мильштейн злился. Но понимал, что пока его сдвинутый подчиненный не разрешит, они с Мусой и шагу не смогут сделать.

– Взрыватель полевых фугасов, вот что. А под ним, может, целая тонна пластита! Снять его, командир?

– Давай ноги отсюда уносить, – жестко приказал Мильштейн. – Ты не забыл про наши дела?

– А уже все, – поднялся с колен сапер. – Вперед и с песней, – сказал он, предварительно цепким глазом осмотрев землю впереди группы. – Это называлось – минная засада.

– Ладно, пошли дальше, – подвел черту командир.

Но рисковать больше не хотелось, и они вновь пошли прямо по низкорослому лесу, обдирая руки и лица о колючие ветви густо растущих кустов.

Вот почему плевую дистанцию в шесть километров прошли только к вечеру, больше чем за три часа.

* * *

Хутор стоял в неглубокой лощинке, защищать его было бы неудобно. Но он и не для этого в спокойные советские времена строился: кроме большого одноэтажного дома было два сарая для скотины и еще пара хозяйственных построек. Сразу за хутором по некрутому склону стояло множество ульев. Разбирающийся в этом Муса – у деда в горном селе было не меньше – тут же понял, что пчеловодством здесь больше серьезно не занимаются. Оно и понятно: даже тысяча ульев не принесет и части тех денег, которые можно срубить за одну глупую измученную девчонку. Какой же смысл вкалывать с пчелами?

Все трое залегли на склоне, забравшись немного выше хутора, в высокой траве. Молча наблюдали в дорогие бинокли со специальной антибликовой поверхностью линз.

Народу на хуторе было достаточно: за два часа наблюдения, сведя результаты воедино, насчитали четырех взрослых мужчин и трех женщин – видимо, мамашу с дочерьми, одной из которых было лет шестнадцать, другой – на два-три года меньше.

Они бродили по двору, выполняя обычную для села хозяйственную работу. На огороде, правда, не трудился никто. Пленницу наблюдатели тоже ни разу не увидели.

Потом мужчины уселись прямо во дворе поужинать. Один, постарше, что-то говорил, остальные в основном слушали.

Муса вдруг скрипнул зубами и крепко выругался. На вопрошающий взор Мильштейна сказал тихо:

– Кафтаев.

– Который? – тоже шепотом спросил Семен.

– Самый правый.

Мильштейн вновь приник к биноклю. Ничего особенного, человек как человек. Если не знать, что перед тобой работорговец и убийца, ни за что не догадаешься. Семен рукой дотронулся до плеча Мусы и шепнул:

– Еще встретишь.

Муса только глаза прикрыл, желая заглушить, утопить внутри грозящее взрывом бешенство.

* * *

Мильштейн ждал темноты. В принципе можно было снять все население хутора во время их трапезы: на четыре сотни метров достали бы и «калаши», и «городская» винтовка. Из нее даже сподручнее: не услышав звука, бандиты не сразу разберутся, откуда к ним летит смерть. Но, поразмыслив, Семен решил не торопиться.

Бандиты все время двигались, не сидели спокойно. «Совесть их, что ли, мучает? Ногам покоя не дает», – про себя подумал командир группы. Поэтому был риск, что кто-то уцелевший поднимет по рации тревогу, и тогда им с девчонкой уйти будет гораздо труднее.

Да и девчонку они еще ни разу не видели. Может, не дай Бог, ее уже и нет на хуторе?

Солнце подкатилось к верхушке горы, и понемногу оранжевый диск начал подъедаться снизу. Еще полчаса – и станет темно. Это хорошо. Можно будет подойти вплотную, чтобы пустить в ход ножи. Мин нападавшие не боялись: все трое самым внимательным образом наблюдали, по каким тропкам передвигаются хозяева хутора.

Не успело стемнеть, как дверь в дом вновь открылась и на пороге появилось все население сразу. Трое явно собрались уходить – все в камуфляже и обвешаны оружием не хуже ребят Мильштейна. Мужчина, который постарше, и женщины вышли их проводить.

Обошлись без поцелуев. Мужчина похлопал уходящих по плечам, и те пошли горной тропкой к дороге, ведущей в долину. Впереди – Абу Кафтаев. Шли спокойно, но дистанцию друг от друга держали правильную. Видно – по привычке: здесь, в своей вотчине, они явно никого не боялись.

Оставшиеся зашли в дом. Солнце село окончательно, напоминая о себе только отраженным от облаков красным отсветом. В лесу заухали ночные птицы. А еще через несколько минут в сгустившихся сумерках теплым желтым светом, приглушенным плотными шторами, засветились все три окошка. «Прямо сельская идиллия», – зло усмехнулся Мильштейн. Он-то ни на миг не забывал, что там, в доме, а может, в подвале, уже два месяца томится четырнадцатилетняя девчонка, которой подонки время от времени отрезают пальцы. А что еще они с ней делают, даже и думать о том не хотелось.

* * *

– Пора – шепнул он своим бойцам, и парни, стараясь не издавать шума, двинулись к дому. Однако не успели и двух третей пройти, как дверь открылась. Из нее вышел немолодой хозяин, ведя на поводке огромного ротвейлера.

– Никогда тут таких не было, – прошептал Муса вновь залегшему Мильштейну.

– Тут и долларов раньше не знали, – ухмыльнулся в ответ тот.

Хозяин подвел пса к большой будке и что-то строго ему сказал – в темноте звуки речи разносились далеко. Потом повернулся и ушел в дом. Собака вернулась к двери, даже лапой попыталась поскрести, но, видно, поняв, что спать придется все-таки на улице, вновь пошла к будке.

Не дойдя, остановилась, подняла тупую морду, стала нюхать воздух.

– Эта тварь нас учует! – зашептал Алеха, ненавидевший собак еще с колонии, где побывал в свое время дважды.

– Все равно ее снимать, – согласился Мильштейн, прилаживаясь к бесшумной винтовке. В прицеле морда собаки, подсвеченная из окошек и светом от довольно яркой луны, казалась особенно зловещей.

Проблема состояла не в том, чтобы попасть в собаку: для Семена это было примитивно. Ее надо было убить с одной пули, не дав ей шанса взвыть или залаять. Он навел прицел между злобных глаз пса. Затаил дыхание, но на спуск не нажал: вдруг испугался, что большая девятимиллиметровая пуля, толкаемая довольно слабым патроном, не пробьет толстую лобную кость. Испуг был глупым, необоснованным, но мысль посетила, и Мильштейн счел за лучшее сменить точку прицеливания. Собака тем временем, раз крутанувшись вокруг себя, улеглась прямо на деревянном крыльце.

Семен навел свое грозное оружие на бок пса. Теперь у него было две задачи: точно поразить собачье сердце и сделать это так, чтобы пробившая тело пса пуля не ударила в дерево ступеней, а улетела в ночную даль окружавшего хутор леса.

Мильштейн пополз вперед и вбок, выбирая позицию и стараясь не выпускать собаку из сектора обстрела.

Вдруг пес заворочался и поднял морду. Мильштейн мгновенно замер, слившись с ружьем. Он затаил дыхание, готовясь нажать на скобу. Невидимая нить соединила сердце собаки и срез ствола изделия бирмингемских умельцев. Винтовка пыхнула, и голова собаки неслышно упала на лапы.

– Все, – сказал Семен. – Теперь вперед!

* * *

Хозяин, не ожидавший нападения, был мгновенно скручен и обездвижен. Жена оказалась шустрей, успела схватиться за автомат, стоявший у стены. И – пострадала больше мужа, получив от Алехи два удара кулаком в лицо: после первого упорная женщина приклад не выпустила. Ее тоже связали, благо веревок в доме было сколько хочешь.

Потом привели дочек, в одних ночных рубашках. Старшая – в разорванной: задела за лестницу, когда неделикатный Алеха тащил ее вниз. Отец аж зубами заскрежетал, увидев оголенное тело.

– Вот и все в сборе, – улыбнулся Мильштейн, закуривая сигарету.

– У нас не курят! – зло прошептала хозяйка, поблескивая глазом из-под наливавшегося синяка.

– У вас только детей крадут! – стирая с лица улыбку, произнес Семен. – Где Эльза?

– Не знаю никакую Эльзу, – ответила женщина. Ей было жалко денег, обещанных за пленницу, а опасность своего теперешнего положения она еще не понимала – ведь раньше они долгое время были волками. И никогда – дичью.

– Ты, стерва, – спокойно сказал Семен, – Эльза найдется за полторы минуты, понятно?

Женщина молчала, как и ее муж, силящийся инстинктивно освободить скрученные руки.

– Ты поняла, почему за полторы? – спросил Мойша у женщины.

– Нет. – Похоже, она начала пугаться.

– Потому что через пять минут одну из твоих дочек уже трахнут.

– Сволочи, подонки! – перебивая русскую речь чеченской, взвыла хозяйка. – Вас всех убьют!

– Начинай, Алеха, – сказал Мильштейн.

Алеха встал и, насвистывая, ухватил старшую за оголенное плечо. Та пыталась оттолкнуть его руку, при этом безуспешно закрывая маленькую, явно упругую грудь.

– Не эту, – сказал Мильштейн. – Младшую.

Алеха, спокойно выпустив руку девушки, как заведенный, направился к младшей.

– Стой! Так нельзя! – вскочил Муса. – Это ребенок! – Он угрожающе двинулся к командиру и тут же остановился, напоровшись на мрачный оскал «карла-густава».

– Почему же нельзя, Муса? – нехорошо улыбнулся Мильштейн. – Они Эльзу всей мужской половиной пользуют. И вместе, и поврозь. У меня точные сведения, Муса.

– Все равно нельзя. Мы же люди!

– А Руслан тебе уже не нужен? – мягко спросил Семен. – Без Эльзы я за Русланом не пойду.

Муса, как сбитый пулей, снова упал на стул.

Отец семейства силился что-то сказать через полотенце, пропущенное между его челюстями и завязанное на затылке.

– Он советует отдать Эльзу, – улыбнулся Мильштейн.

– Я не знаю, где девка! – выкрикнула хозяйка. – Вы не тронете моего ребенка! Хотите – берите меня!

– Ты нам не нужна, – задумчиво сказал Семен. – Нам нужна Эльза. Продолжай, Алеха.

Остановившийся было Алеха схватил младшую за руку и потащил за лестницу. Она, даже не упираясь, как зомби, семенила за ним.

– Эта сучка в сарае! – закричала хозяйка. – Забирайте и уходите!

– Пойдем, покажешь, – согласился Мильштейн. – Алеха, отставить!

Вошедший в раж Алеха послушался сразу, но вышел расстроенный из-за сорванного развлечения. Девчонка осталась в закутке. Только глухие всхлипы доносились.

* * *

Через минуту Муса привел Эльзу и хозяйку. Девочка была в каком-то рванье, вся в синяках и выглядела младше своих четырнадцати. Но, как ни странно, забитой не казалось.

– Ну вот, милая, – обнял ее Мильштейн. – Скоро будешь у папы. Держись, осталось немного.

– Папа очень волновался? – неожиданно спросила Эльза. – У него больное сердце.

– Он очень волновался, – ответил Семен. – Но сердце выдержало. А когда тебя увидит, совсем поправится.

– Я молилась за него, – сказала Эльза и заплакала. Когда ее губы скривились в плаче, стало видно, что нескольких зубов у нее нет. На левой руке не было мизинца, культя уже почти зажила. А правая была неряшливо забинтована.

– Как же ты выдержала, дочка? – выдохнув, спросил Мильштейн.

– Я молилась, – повторила девочка. – Они не понимали, что делали.

* * *

Муса сидел, не поднимая головы.

– Ну, мы, пожалуй, пойдем, – сказал Мильштейн хозяевам.

– А их оставим? – удивился Алеха. – Мы и полдороги не пройдем!

Мильштейн задумался.

– Наверное, ты прав, – наконец выдавил он.

– Я вас догоню, – сказал Алеха, явно обрадованный открывшимися перспективами.

– Не трогай мелких, – уходя, напоследок проинструктировал командир. – Кинь их в яму, где была Эльза.

– Ладно, – ухмыльнулся Алеха. Ему явно нравилась такая, полная приключений, жизнь.

* * *

Хозяйка молча стояла у стены, ожидая решения своей участи. После того как привели пленницу, она уже ни на что не надеялась, лишь мучительно соображала, как можно отмолить у этих гяуров своих дочек.

– Не оставляй его здесь! – крикнула она Мильштейну, показав на Алеху. Семен, не отвечая, отвернулся от несчастной. – Гореть тебе в аду! – уже на улице сопроводил командира крик хозяйки.

Муса с Эльзой покинули дом на пять минут раньше.

* * *

Алеха догнал группу километрах в трех от места событий.

– Ты хорошо запер девок? – спросил Мильштейн.

– Не вылезут, – улыбнулся в темноте невидимый боец. – А папаша их сам кончился. Захрипел, засвистел, рожа кровью налилась вся. И кончился.

– Ладно, – постарался прикрыть тему командир. – Теперь надо думать о Сенги-Чу.

– Не понравилось ему, – не мог успокоиться Алеха, – как я его супругу осчастливил.

– Заткнись, – тихо сказал, даже скорее шепнул Мильштейн. И Алеха заткнулся. В беседе с командиром он всегда тонко чувствовал, когда действительно надо заткнуться. Муса шел молча, но Мильштейн все равно решил потщательнее присмотреть за парнем.

* * *

В Сенги-Чу пришли уже под утро, но еще в темноте. Эльзу хотели оставить за селом, в лесу, однако Мильштейн побоялся и взял с собой.

В первом пикете стояли всего двое сельчан – абреки тогда были непуганые и просто не представляли себе ситуацию, когда враг входит в родовое гнездо.

Один бодрствовал, один спал. Подходить на дистанцию ножа было опасно, поэтому Мильштейн пустил в дело бесшумку. Снова пригодилась английская игрушка, правда, тяжелые пули теперь убивали людей, а не собак.

В село практически не зашли: новый огромный дом Абу Кафтаева, построенный им уже в этом году, стоял в ряду таких же, почти что в поле. По сведениям Семена, жили пока только в двух, так что шума можно было особо не опасаться.

Похоже, снова повезло. Но ведь должно же хоть в чем-то везти! Когда гады захватывали Эльзу или Баллон наезжал на «Четверку» – это было невезение. Значит, по закону сохранения, их сегодняшняя фортуна не случайная, а заслуженная.

И оно продолжалось, это удивительное везение. Уже в доме Семен впервые применил старые навыки, подняв на нож молодого парня, не вовремя вышедшего пописать. Он даже не вскрикнул: кровь из рассеченного горла текла громче его писка.

Эльза осталась в коридоре, Алеха – сторожить собранных домочадцев, а Мильштейн и Муса их как раз собирали. В доме оказались четыре человека, не считая трупа возле туалета: трое мужчин – один из них старик – и одна женщина. Остальные, как выяснилось, еще обитали в старом доме, на одной из поселковых улиц.

Повторялась картина, уже происшедшая на хуторе. Только вопросы на этот раз задавал Муса. Да света в отличие от вечернего эпизода не зажигали.

* * *

– Где мой сынок? – спрашивал у Абу Кафтаева Муса. – Где Руслан?

– Ты понимаешь, что тебя ждет? – вопросом на вопрос ответил тот.

– Подумай о себе, – устало сказал Муса. – И о своих близких. Один сегодня уже умер.

– Что ты сказал? – не поверил ему Кафтаев, еще раз оглядев присутствующих – луна светила ярко, и понять, что вместо пятерых здесь только четверо, было возможно. – Ты убил моего сына?

– Это я его убил, – пояснил молчавший до этого Мильштейн. – Горло перерезал. Он возле туалета лежит.

У стены, тихо охнув, прямо на пол осела женщина.

– Шайтан, ты уже мертв! – выдохнул Абу, но с места не сдвинулся: стволы поблескивали холодным отсветом.

– Где Руслан? – повторил Муса. – Мне нужен только Руслан. И вы останетесь живы, клянусь Аллахом. Посадим в подпол, закроем замок. Утром вас освободят. Где Руслан?

Все молчали.

– Где мой сын? – еще раз спросил Муса, уже чувствуя надвижение страшной, неподъемной беды.

– Он дважды убегал, – глухо сказал старик. – Сильно простудился и заболел.

– Он умер? – выдохнул Муса.

– Да, – сказал старик. – Тут плохо с лекарствами.

Муса опустился на колени, обхватив голову руками.

– Пойдем, мужик, – наклонился к нему Алеха. – Надо уходить.

Муса не отвечал. Мильштейн ждал минут пять, потом, посмотрев на свой «брейтлинг» со светящимися стрелками, тихо приказал собираться.

– Муса, пошли, – снова сказал Алеха.

– Сейчас пойдем, – наконец откликнулся тот, вставая. Подошел к молчавшему Абу и старику, видимо, его отцу. Кафтаев спокойно стоял перед Мусой, огромный и непоколебимый. Несмотря на гибель сына, он все никак не мог вжиться в угрозу, ворвавшуюся сквозь толстые стены его дома-крепости. Более молодой парень опасливо жался подальше к стене.

Муса постоял неподвижно – Мильштейн уже хотел снова его окликнуть, – как вдруг молниеносным движением руки протащил лезвие кинжала через два мужских горла. Абу и его отец свалились замертво. Муса сделал еще шаг вперед и шаг в сторону. Кроме пришедших, живых в доме не осталось…

* * *

Теперь замыкающим был Муса, он задержался буквально на две минуты: этого хватило, чтобы выступающие железные пики массивного забора вокруг дома Кафтаева украсили пять страшных предметов. Пять голов смотрели раскрытыми, но невидящими глазами в сторону поселка. Рты, очерченные запекшейся кровью, не могли рассказать односельчанам о событиях прошедшей ночи. Но односельчане и так все понимали.

И хотя все дружно ненавидели Мусу, но в последующие годы была совершена лишь одна попытка покарать его за чудовищный поступок. Не подоспей тогда вовремя Мильштейн, Муса потерял бы не только язык – столь велика была ярость мстящих родичей Кафтаева. Впрочем, спокойное бешенство Мойши было не лучше: именно тогда изумленный криминалитет узрел выросший на российской почве кровавый латиноамериканский «фрукт» – «колумбийский галстук». Мойша просто вытащил языки убитых через прорезанные дыры в их горлах. «Язык за язык», – прозрачно намекнул он возможным последователям нападавших.

И последователей действительно более не нашлось.

* * *

Уже когда подходили к «Четверке» – ехать предстояло только Мусе с Алехой, у Мильштейна с девочкой был совершенно другой, согласованный еще в Москве план эвакуации, – Эльза вдруг заговорила. И сказала она то, что даже Мильштейн не был готов услышать:

– Вы такие же подонки, как и те. Ничем не лучше.

Мильштейн потерял драгоценную минуту, остановившись и обдумывая сказанное.

Потом улыбнулся и погладил Эльзу по голове:

– Ты права, дочка. Мы ничем не лучше. Но мы – свои, а они – чужие. – И легонько приобнял измученного ребенка.

Девочка не отстранилась, хотя ласка спасшего ее человека была ей неприятна. Просто она жалела этих людей. И понимала, что теперь ей придется молиться и за них.

18. Десятый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Порт Ла-Корунья, Испания

План окончательно обсудили вчера вечером. Агуреев только хмыкал, еще раз выслушивая ужасные бредни Береславского. Потом, подумав, повторил ранее сказанное: «Почему бы нет?» А потом как-то – слово за слово – изрядно… набрались, из-за чего по каютам их разводили, если не сказать – разносили, Муса с Алехой.

Пили со спокойной душой – с судна решили сойти уже днем, чтобы «охотники» – если они есть – успели занять исходные позиции. И еще будучи в относительно просветленном состоянии, Ефим успел кое о чем переговорить с бабулей Евстигнеевой.

* * *

Встал Береславский очень рано – аж в девять часов. Как всегда утром, был хмур и сосредоточен. С отвращением побрился – на судне он не часто утруждал себя подобной процедурой, но в данном случае считал это необходимым. Завтракать не пошел, что также было для него нехарактерно. К половине десятого, будучи уже в полной боевой форме – и, в частности, сменив джинсы на неброский, но дорогой костюм, – залез на свой наблюдательный пост на верхней палубе.

Как и положено на наблюдательном посту, он имел с собой оптический инструмент: прикупленную в Лондоне здоровенную черную подзорную трубу. Труба телескопически раздвигалась, обеспечивая наблюдателю высокие степени увеличения при достаточно большом угле обзора. Его, конечно, явно не хватало для слежения за, скажем, самолетом. Но Ефим и не собирался следить за самолетом.

Прикрыв ладонью линзу от солнца – чтоб меньше бликовала, – он увлеченно рассматривал портовый контрольно-пропускной пункт. Видно было не ахти, но через десять минут наблюдения Ефим сумел сделать кое-какие важные выводы.

А именно: магнитометрической рамки на выходе не было. Досматривали туристов редко – может, одного из десяти – и не досконально. И наконец, что более всего обрадовало наблюдателя, женщин досматривали в среднем реже, чем мужчин, белых – реже, чем смуглых, и пожилых – реже, чем молодых.

Итого, с удовлетворением отметил Ефим, на этом посту риск досмотра пожилой белой женщины – минимален. По крайней мере – на выходе. На входе вполне может стоять магнитная рама, но на вход Береславский уже ничего не собирался проносить тайно.

На выход же – собирался. И не что-нибудь, а пистолет, переданный ему Мусой: почти килограммовый вороненый «браунинг хай-пауэр», тринадцатизарядную – под парабеллумовский патрон – игрушку, проверенную более чем полувековой боевой практикой. Его должна была вынести Людмила Петровна Евстигнеева, и это единственное, что сильно смущало и Береславского, и Агуреева.

Они бы никогда не додумались привлечь к столь рискованному делу старуху, если бы не она сама.

Еще позавчера Евстигнеева подошла к Береславскому и огорошила его вопросом:

– А как вы обойдете Ла-Корунью? Мне матросики сказали, что нашему кораблю туда надо заходить обязательно.

– А почему нам надо ее обходить? – с наигранным недоумением спросил Ефим.

– Ефимчик, дорогой, – улыбнулась бабуля, – ты же сам назвал меня мисс Марпл!

Ефим смутился: назвать-то назвал – в ответ на Дени де Вито, – но не думал, что его престарелой подруге известно авторство.

– Я давно поняла, что вы скрываетесь! – нахмурила брови Людмила Петровна. – Точнее – твой Агуреев скрывается. Он только в Амстердаме нос и высунул. Что, не так?

– Без комментариев, – невозмутимо ответил Береславский.

– Слушай, в Ла-Корунье они вас точно достанут. Так что прячьтесь получше, – съязвила старуха.

– А что вы предлагаете? – огрызнулся Ефим.

Старушка раскрыла рот, и Береславский потрясенно услышал свой собственный план ловли гадов на живца.

– У вас же наверняка есть волыны, – с легкостью произнесла устарелое жаргонное словцо бывшая учительница.

– На борту много чего может быть, – задумчиво сказал Ефим. – Но вряд ли гости придут на борт.

– А я вынесу вам стволы, – просто сказала Людмила Петровна.

– Что-о? – взвыл Береславский. – Вы хоть соображаете, что говорите? И чем рискуете?

– Да ничем я уже не рискую, – печально начала бывшая зэчка и осеклась: как будто собиралась что-то рассказать, да передумала. – Я свое уже отрисковала, сынок. И не посадят меня: схватила старуха случайно не ту сумку – я ж не в ридикюле своем понесу. Там ни одной вещи моей не будет, только мужские.

– Нет, – сказал Ефим. – И высуньте свой нос из этой ситуации. Она не… – Береславский замялся, подыскивая слово помягче.

– Не для старух? – усмехнувшись, закончила за него Людмила Петровна. – Ефимчик, милый! У меня целую жизнь украли! Неужели ты думаешь, что страх возьмет за куцый остаток? Да и не рискую я ничем, – еще раз повторила она, убедительно аргументируя свои слова. – Нас на выходе ни в одном порту не шмонали. Да и на входе не часто. В Лондоне собаку туда-сюда носили – и ничего.

– Ствол – не собака, – угрюмо сказал Ефим. – За него не в карантин сажают.

– Во-первых, не факт, что посадят, – упорствовала Евстигнеева. – Во-вторых, я не слишком боюсь испанской посадки. И в-третьих, меня никто не остановит, вы это сами прекрасно понимаете. Я не представляю интереса для пограничников и таможенников. К сожалению, – огорченно добавила она.

Ефим и сам прекрасно понимал, что Людмила Петровна права: риск – минимален. Но не мог переступить некую черту, за которой он будет вынужден взять на себя ответственность за ее дальнейшую судьбу.

– Послушай, Ефимчик! – взывала к логике Евстигнеева. – Ну ничего мне не будет! Даже если ты меня заложишь, – не удержалась от укола она. – Смотри, полпарохода ходит с пакетами «Кодак»! – Это было правдой, все туристы активно фотографировали и носили пленки на обработку. – И у меня такой же! Ну схватила старуха на палубе чужой пакет! Подержат и отпустят. Умысла-то – нет.

* * *

Действительно, в ее словах логика присутствовала. Риск, конечно, был. Но не столь уж и значительный, даже в самом скверном раскладе.

– Нет, – все же сказал он, взвесив все «за» и «против».

– Гад ты, Ефимчик, – спокойно заметила Людмила Петровна. – Иногда нужно уметь не только помогать людям, но и пользоваться их помощью. Тебе этого пока не понять. В силу детского возраста, – едко добавила она.

– Нет, – окончательно ответил Ефим. Хотя отлично понимал, что ощущение нужности другому человеку может сильно скрашивать жизнь в любом возрасте, особенно – в не юном.

* * *

Позже, беседуя с Агуреевым, Береславский узнал, что старуха не успокоилась – атаковала самого Николая и тоже поначалу получила отказ. Но – не столь решительный, поскольку Агуреев, имевший больший оперативный опыт, нежели рекламист, отчетливее понимал, что риска действительно не много. И еще: он не видел иных путей такого же безопасного проноса оружия на берег. А изображать из себя живца без оружия – работа неблагодарная: можно лишь облегчить труд киллера.

Кстати, и «браунинг» не вполне удовлетворял офицера запаса с боевым опытом. Его бы больше устроила – он ведь не знал, с чем пожалуют гости, – штурмовая винтовка, которая, к сожалению, уже никак не влезала в бабкин пакет. Но даже с двадцатисантиметровым «браунингом» лучше, чем с голыми руками…

Короче, после долгого обсуждения ситуации и, главное, совета с юристами «Четверки» решили, что Евстигнеева действительно не пострадает, даже при худшем раскладе. На этот – худший – случай было предусмотрено освобождение ее под залог и либо отсуживание у местного правосудия (за старушкину «слепоту» здесь сильно не наказывают), либо даже вывоз Людмилы Петровны из страны не совсем законным, но вполне надежным методом. На самом деле нет ничего невозможного, если на стороне заказчика – ясная воля и большие деньги.

– Ты по телефону советовался с юристами? – хмуро спросил Ефим, выслушав соображения своего «подельника».

– Не боись, – ухмыльнулся тот. – У меня своя связь, с шифратором. Замучаются разбираться, большие специалисты работали.

– Ладно, посмотрим, – хмыкнул Ефим.

* * *

И посмотрел. В его трубу было замечательно видно, как Людмила Петровна, помахивая пакетом «Кодак», пошла к открытой всем взорам летней проходной. Перед ней в очереди уже было несколько человек – у причалов стояло много круизных пароходов: Ла-Корунья была обязательным пунктом захода почти для всех лайнеров, огибающих Европу. Люди терпеливо ожидали, пока офицер поставит в паспорт штампик либо отметит фамилию туриста в групповой визе.

После пограничника все шли в «зеленый» коридор, ибо «таможить» нормальному туристу, как правило, нечего. Проходили не задерживаясь. Осмотрели сумку только одного парня явно азиатской внешности, и то – мельком.

Зато на Людмилу Петровну накинулись, как орлы на кролика.

У Ефима похолодело сердце, хотя он точно знал, что бояться нечего: в пакете Людмилы Петровны были только нехитрые старушкины принадлежности. В пробный рейс «браунинг» тащить не стали.

Что это, совпадение? Но Ефим своими глазами видел, как чуть позже из потока туристов выдернули для обыска и Мусу с Алехой, вышедших с судна после Людмилы Петровны. А таких совпадений уже не бывает. Значит – даже выговаривать такое не хотелось – предательство? Иначе как они могли узнать, кого тормозить?

И осмотр был серьезный, настоящий. Пакет Евстигнеевой вывернули наизнанку, буквально обнюхав его банальное содержимое. А саму бабулю препроводили в другое, невидимое с судна помещение, где провели сквозь магнитную раму металлоискателя, такую же, какие стоят в аэропортах.

Разумеется, все прошло без эксцессов: слава Богу, что Ефим настоял на проверочном, незаряженном проходе.

Всерьез смутившиеся таможенники галантно извинились перед бабушкой за причиненное беспокойство и разрешили ей следовать дальше. После чего Людмила Петровна сыграла не по плану: обнаружив во время обыска отсутствие в пакете кошелька с деньгами – а свой старомодный ридикюль она специально оставила в каюте, Евстигнеева, в свою очередь извинившись, прошла сквозь контроль обратно на судно.

* * *

– Однако кто-то нас заложил, – спокойно сказала она встречавшему ее Ефиму.

– Не может быть, – неуверенно возразил тот. Если в это поверить, то, значит, либо на судне стояла вражеская прослушка, либо хреново работал агуреевский шифратор. Но в любом случае это значит, что сегодняшнюю операцию придется отменить: враг, похоже, знает их поименно. Таких совпадений действительно не бывает.

* * *

«Поименно», – задумался Ефим. Но его-то имени в списке подозреваемых не было наверняка! По секретному телефону говорили только о Евстигнеевой. А прослушки на «Океанской звезде» все-таки не оказалось: пару минут назад специалисты Агуреева закончили срочную проверку его каюты, о чем сообщил сам Николай.

– Давай я протащу «браунинг», – наконец решился он. – Нельзя отменять задуманное.

– А вдруг и ты у них на заметке? – засомневался Агуреев.

– С какой стати? – резонно заметил Береславский. – У нас с тобой нет ни общего бизнеса, ни общих связей. Да и тебя не станут закладывать: ты им нужен на той стороне КПП.

– Вот именно, – улыбнулся Николай. – Может, мне его и взять?

– Не нужно. Я потащу, – окончательно решился Ефим. – Проскочим. В случае чего – твои юристы вытащат. Я ведь тоже возьму ствол по ошибке.

– В «Кодаке»? – серьезно спросил тот.

– Можно и в «Кодаке», – подумав, ответил Береславский.

* * *

Через полчаса Ефим, снова переодетый в пляжный вариант, шел по направлению к пропускному пункту. На левом его плече был тяжелый кофр с фотоаппаратами, а в правой руке болтался пластиковый пакет с «браунингом» и еще какой-то – не его – мелочью.

Собственный аналогичный пакет Береславского – только набитый пляжными вещами и без «браунинга» – остался лежать у выхода с судна. В любой момент два матросика – люди Агуреева – могли под присягой подтвердить, что Ефим перепутал пакеты. Кто оставил пакет с оружием, они бы точно не сказали: хоть и вахтенные, но за всем не уследишь.

Конечно, отмазка на случай провала не бог весть какая. Но, как утверждал юротдел «Четверки», серьезно наказать несуна даже при его провале будет трудно. Особенно если за его спиной стоят лучшие адвокаты страны, в которой случилось такое досадное происшествие…

* * *

И все равно сердце Береславского трепыхалось как птица, когда он подходил к месту контроля. Протянув паспорт, с трудом дождался, когда офицер сделал отметку в групповой визе.

– Can I go? – на своем корявом английском спросил Ефим, едва сдерживая громогласный стук сердечной мышцы.

– Si, senor, – спокойно ответил офицер. Но не успел Береславский сделать и трех шагов, как ему наперерез вышел еще один.

– Can I see your bag? – спросил тот.

– Of course, – безнадежно ответил Ефим, очень хорошо представляя себе дальнейшее.

Но офицера заинтересовал вовсе не пластиковый пакет, а объемистый фотокофр. Он с интересом и уважением пересмотрел всю технику Береславского, особо – и совершенно правильно – остановившись на неприметной с виду маленькой «лейке».

– I am а camera-men too, – пояснил он свое любопытство. И, показав пальцем на фотобогатства Ефима, добавил: – Fine!

«Срань ты тропическая! – вежливо улыбаясь, подумал Береславский. – Пять лет жизни как минимум! Камера-мен хренов!» А вслух произнес:

– Thank you!

И вышел на припортовую площадь.

* * *

Далее он действовал строго по плану, согласованному еще на борту. Зашел в припортовый бар и передал пакет подошедшему через минуту – тому понадобилось время на контроль «хвоста» – Мусе.

Затем взял такси и поехал в сетевой «рент-э-кар», где оплатил заранее забронированную – по спутниковому телефону, прямо с «Океанской звезды» – серую «Ауди С-6». Машина такого класса вообще-то была большой редкостью в любых прокатных конторах. А тем более – в местных, где клиент, если он не побеспокоился о брони, в разгар сезона радуется любой тачке. Ефим хорошо помнил жалобы своей знакомой, не заказавшей вовремя машину с автоматической трансмиссией и поэтому оставшейся в отпуске совершенно безлошадной: «трехпедальным», как она говорила, автомобилем продвинутая дама пользоваться попросту не умела.

«Эску», конечно, тоже пригнали под заказ, может, даже из Мадрида: мотор был еще теплый, значит, ночью была в дороге.

Заранее припасенным скотчем Ефим сразу же залепил красную метку на задней стороне крышки багажника, указывающую на спортивный темперамент комфортабельного седана: те, с кем он собирался гоняться, не должны были сразу знать, что за движок стоит в моторном отсеке этого серьезного, внешне отнюдь не болидного плана, автомобиля.

Береславский не удержался и, вызвав удивление персонала прокатной конторы – никто из прежних арендаторов этого не делал, – поднял капот. Увидел то, что и ожидал: восемь «горшков» имели общий объем более четырех литров, в умелых руках делая довольно массивный автомобиль хорошо управляемой кометой. За свои руки в этом смысле Ефим всегда был спокоен, поэтому удовлетворенно захлопнул тяжелую, приятно щелкнувшую крышку.

«Говорят, сейчас есть экземпляры и с шестилитровой начинкой, – подумал он, – впрочем, и этого монстра тоже более чем достаточно».

Стоил прокат такого симпатичного авто соответственно: триста пятьдесят евро в сутки – плюс страховка, плюс бензин. Ефима бы жаба задушила кататься за такие бабки, но в данном случае он был спокоен: во-первых, от качества машины вполне могли зависеть их жизни, а во-вторых, он не собирался платить собственные деньги – «Четверка» достаточно большая компания, чтобы финансово не напрягать маленький Ефимов «Беор».

* * *

Ну, вроде все. Он попрощался с клерком, уважительно проводившим клиента до такой шикарной тачки, и выехал с прокатной стоянки.

На городской улице мотор ничем не выдавал своей дьявольской сути, и лишь спидометр, оцифрованный за триста, говорил водителю о его небанальных возможностях.

Впрочем, Береславский ехал тихо и спокойно, вовсе не собираясь привлекать к себе внимание толпы или, не дай Бог, дорожной полиции.

Он достал из кармана маленький, заранее настроенный «уоки-токи», нажал на кнопку вызова.

– Тут мы, тут! – ворчливо отозвался голос Алехи.

– Как дела?

– Как сажа бела, – ухмыльнулся тот. И тут же добавил: – Пятнадцать. – Алехе не нравилось быть в подчинении у штатской «штафирки», однако он не собирался навлекать на свою голову гнев Агуреева.

– Хорошо, – сказал Ефим. – Через двадцать минут проеду мимо.

* * *

Пока и в самом деле все было хорошо. Пятнадцать – лучше, чем десять, и уж, конечно, лучше, чем пять. Потому что пять – не приближайтесь к нам! Вот что такое пять. Десять – все ничего, но пока без машины. А без машины Муса, Алеха и примкнувший к ним спец со «Звезды» – взятый в дело из-за отличного знания испанских реалий – были бы практически бесполезны.

А вот пятнадцать было лучшим вариантом для начала операции. Значит, и машина взята, и аксессуары прикуплены, и люди готовы.

* * *

Ефим подъехал к порту секунда в секунду, что не было слишком сложным делом при наличии радиостанции. Правда, теперь он общался с мужичком, наблюдавшим с борта «Океанской звезды» за перемещением Агуреева.

Береславский посмотрел по сторонам. Стоявших легковушек, в которых сидели люди, перед выходом к причалам было немало. А еще больше людей стояло и сновало вокруг. Любой из них мог оказаться убийцей.

Слегка успокаивало то, что вряд ли начнут стрельбу прямо у проходной, где к тому же полно полиции. Ну да кто же даст гарантию за киллера! Так что о полном спокойствии говорить, понятно, не приходилось.

* * *

Агуреев вышел быстрой, пружинистой походкой. Сейчас он не казался толстым или рыхлым. Большим и сильным – да. И еще – целеустремленным. Но никак не расслабленным круизным обитателем.

«Вот ведь военная косточка», – с завистью подумал Ефим. Сам он, к несчастью, всегда казался толстоватым и рыхловатым, сколь бы ни была опасна выполняемая им миссия.

* * *

И одет Агуреев был прилично, так, как и подобает бизнесмену его класса на отдыхе: дорогие летние брюки, фирменная сорочка с расстегнутой верхней пуговицей, без галстука. Через согнутую руку перекинут легкий плащ – это правильно, атлантическая Испания и средиземноморская Испания – совсем-совсем разные Испании.

Идти ему до Ефима было секунд тридцать, но Береславский на всякий случай сократил этот временной интервал втрое, подскочив Николаю навстречу. Агуреев открыл дверцу и мягким, кошачьим движением – такого Агуреева Ефим еще не знал – устроился на переднем сиденье.

– В Измайлово, шеф! – скомандовал он.

– Как прикажете, – согласился Береславский и, войдя в роль, закончил: – Но деньги – вперед!

Агуреев улыбнулся:

– Будут тебе и деньги, будет и какава с чаем!

Ефим улыбнулся тоже: с Николаем ему было легко. Они росли в одно и то же время, смотрели одни и те же фильмы и понимали друг друга мгновенно.

– Поехали, – сказал Ефим и выехал из порта.

* * *

Рандеву они наметили неподалеку от местной достопримечательности, огромной башни маяка, видимой чуть не со всех концов города. Точнее, не у самой башни, а на прибрежной улице, по одну сторону которой находились гостиницы, а по другую – довольно большая дуга городского пляжа. Несмотря на бодрящую температуру воды – не более 17 градусов – его желтый песок был довольно густо заполнен загорающими телами: воздух как раз был теплый, и солнышко жарило еще по-летнему.

Ефим хоть и изучил тщательно план-карту, но ехал медленно и, чтобы гарантированно не сбиться с курса, все время вдоль моря. Слева – город, справа – вода: попробуй заблудись.

– Ты в зеркальце-то посматривай, – попросил он Николая.

– Не учи ученого, – осклабился бывший зенитчик, вытаскивая из кармана пачку сигарет.

– А вот это – хрена! – объявил окончательное и бесповоротное решение Береславский. Рискнуть жизнью еще можно, но в малом объеме автомобильного салона многократно прокачивать через собственные легкие табачную вонь – уж увольте! Агуреев спорить не стал, с сожалением убирая в карман пачку.

– Здоровеньким помрешь, – пробурчал он в отместку. Ефим не ответил, легкими движениями – у «эски» был отличный, с изменяемым усилием, гидроусилитель руля – направляя машину в довольно плотном железном потоке.

* * *

Быстро миновали припортовый район. Чтоб не заблудиться, не стали срезать угол по материку, а меняли направление движения параллельно изменчивой береговой линии, так что пришлось объехать довольно большой полуостров. Вообще бухта, по берегам которой лежала Ла-Корунья, вдавалась очень глубоко, и между противоположными сторонами образованного ею залива даже ходил специальный паром.

Смотреть на все это – в другой ситуации – было бы интересно: здесь и маленький трамвайчик, словно сошедший с картинок из старых детских книг (столбы, державший трамвайные провода, были интенсивного красного цвета и увенчивались такого же цвета фонарями), и булыжная мостовая, по которой, однако, двигаешься без подпрыгивания и потрескивания – так здорово подогнаны камни друг к другу, время от времени – на очередном повороте – прорезавшаяся башня маяка, красиво «маячившая» – а как еще сказать? – на фоне сине-серых атлантических вод.

А как классно смотрелось море, то и дело вылезавшее из-за кварталов разношерстных, тоже очень симпатичных домов!

Да, в другой ситуации Ефим бы долго и с удовольствием колесил по Ла-Корунье. Но сейчас он уже начинал понемногу опаздывать. А здешние водители по степени любви к ближнему сильно приближались к московским.

– Ну давай же, милый! – по-столичному ругался Ефим на нерасторопного испанского водилу. – Ездить будем или как? Ты что, педалями колеса крутишь?

Очередной «рено» или «пежошка» прижимался к тротуару, когда Ефим бросал вперед тушу «эски», едва не задевая медлительный автомобиль.

* * *

– Они сзади, – спокойно сказал Агуреев.

– Кто? – не понял Ефим.

– Кого мы ждем, – пояснил тот.

Береславский, почувствовав, как заспешило его сердце, уставился в зеркальце заднего обзора. Но ничего подозрительного не заметил.

– Небольшой, зеленый, – подсказал Николай. – На каком-то семейном автомобиле. Посмотри – четвертый от нас. Странно, – добавил Агуреев. – Я думал, они будут на «БМВ» или еще на чем навороченном. – Он никогда особо в машинах не разбирался, искренне считая, что лучше «мерса» пока все равно ничего не придумали. Даже любовь Ефима к «ауди» он рассматривал как проявление блажи творческой интеллигенции.

– Это «субару», – сказал Ефим безрадостно.

– Ну и что?

– Скорей всего там оппозитный движок в две сотни сил.

– Что такое – оппозитный? – поинтересовался Николай.

– Не важно, – отмахнулся собеседник, обходя очередного «халиппойю» на стареньком «фиате»; он уже изучил большинство испанских ругательств и старался все их использовать – не пропадать же словарному запасу. – Важно то, что у него центр тяжести очень низкий, и при самом резком крене перевернуть такую «субару» затруднительно. Поэтому их любят раллисты.

– Ты сможешь от них уйти? – взял быка за рога напарник.

– Мухтар постарается, – снова цитатой из фильма их детства ответил рулевой.

– Ну и ладушки, – расслабился Агуреев. Даже ему, оттрубившему в армии столько лет, было не по себе от мысли, что за спиной вооруженный враг, в то время когда сам ты почти как голый.

– Сюда бы Мойшу, – вслух помечтал он. – Мы бы точно все узнали.

– Ты их сначала поймай, – вернул друга на землю Ефим.

– Он бы и поймал, – невозмутимо парировал тот.

* * *

К месту встречи опоздали на семь минут.

– За вами «хвост», – спокойно сказал после шуршащего сигнала вызова Алехин голос. – Зеленая «субару».

– Как он его вычислил? – удивился Ефим.

– Мойшина школа, – хохотнул Агуреев. Он явно повеселел: не так страшен бой, как его ожидание. – Запускай свои планы.

– Есть, командир, – серьезно ответил рекламист. Как ни странно, мандраж отпустил и его. На самом деле все не так страшно, когда от тебя что-то зависит. А здесь в его руках был легкий руль «эски» и под ногой – все ее 350 лошадиных сил, что немало. Так что от него действительно сейчас зависело многое. Кроме того, драка уже началась. А значит – стало не до мандража.

* * *

А планы были грандиозные, хотя и не столь уж оригинальные. Замыслы строились на нескольких «если».

Если они сумеют вынести оружие.

Состоялось.

Если на них нападут.

Это пока не факт. Хотя, с другой стороны, чего за ними следить? Агуреев с Береславским не кинозвезды, а ребята из «субару» – явно не папарацци.

Далее. Если нападавших удастся вывести в нужное место.

Это в значительной степени зависит от автора плана – Ефима.

Если в столкновении атакующая сторона станет обороняющейся и – проиграет. Здесь поле деятельности Мусы с Алехой.

И наконец, если потерпевшие поражение бандиты в горячей ситуации заложат работодателя.

Лишь сложив вместе все названные «если», можно будет считать битву выигранной.

* * *

Береславский передал рацию Агурееву:

– Нажми на черную кнопку слева и скажи: «Этап два».

– Есть, командир! – передразнил Агуреев Ефима. Вызванные бойцы отозвались сразу и, услышав про «этап два», приступили к делу. По крайней мере уже через три минуты обогнали их «аудюху».

Агуреев охнул, увидев их лимузин: серый «фольксваген-гольф», выпущенный в годы, когда он еще сражался с афганскими «духами». Но ничего не поделаешь: его бойцы в отличие от Береславского не могли брать машину в прокате. Да плюс дополнительные ограничения: чтоб хозяин не хватился своей тачки по крайней мере до вечера и чтобы в ней не было слишком уж современных сигнализаций с иммобилайзерами, с которыми без особого оснащения бороться тяжеловато. Вот и выбирал Алеха, мягко говоря, неновые машины, к тому же обросшие на стоянках изрядной порцией пыли.

Так что – что есть, то есть. Ездит – и это главное. А дать парням фору по времени – уже задача первого экипажа.

Вообще-то дальше им было не по пути: точка следующей встречи была намечена заранее, еще на корабле – Береславский в прошлые годы уже катался здесь на машине и места знал. Он поставил крестик на карте Алехи перед обозначением пятого тоннеля шестисоткилометровой трассы А3, прямиком – через горы – соединяющей северо-запад страны с Мадридом. Если же проехать еще дальше, то выскочишь на берег уже Средиземного моря, где-нибудь в районе Валенсии. «Океанская звезда» тоже потихоньку доберется до тех мест, но не раньше чем через неделю.

Теперь главное, чтоб они не перепутали тоннель. Но до пяти-то эти парни считать умеют!

* * *

Обогнавший «фольксваген» ушел с односторонки на первом же развороте. А Береславский пока что шел вперед, упрямо таща за собой «субару» с преследователями. Он ехал не спеша, но в то же время и не давая приблизиться к себе вплотную. Это было не так уж и сложно, учитывая мощь их двигателя и навыки водителя.

Правда, на исходе первого получаса такой езды Ефим стал беспокоиться, чтобы киллеры ничего не заподозрили, и пару раз ему пришлось подпускать их к себе почти вплотную. Он всей своей немалой спиной ждал выстрела, однако по всему выходило, что стрельба в центре города в планы киллеров не входила.

* * *

Хотят в места потише – пожалуйста: Агуреев надеялся, что его парни уже достаточно ушли вперед. Он скомандовал Ефиму, и они, развернувшись, поехали по той же дороге обратно.

«А в принципе ничего странного, – про себя размышлял Ефим. – Туристы взяли машину и смотрят город. Нормальная ситуация».

Злодеи тоже развернулись и ехали за ними, прикрываясь двумя машинами.

– Сейчас не нападут, – читая мысли Ефима, объяснил Агуреев. – Попробуют на какой-то остановке: у заправки, у кафе, у проката. А если поймут, что мы собираемся за город, – вообще возрадуются.

– Сейчас и возрадуются, – буркнул Береславский, не столь уверенный в мирности текущих бандитских планов. – Мы выезжаем на автотрассу.

Они съехали в соответствии с указателем, коих здесь было великое множество: в принципе карта была не нужна.

Еще три километра – и большие дома отступили, а океан вообще скрылся из глаз, оставшись за спиной. Только башня маяка нет-нет да и прорывала горизонт в зеркале заднего вида.

Трасса была хорошей, но Ефим не злоупотреблял скоростью, помня, сколько лет дружественному «фольксвагену». Если они его ненароком обгонят, биться с бандитами придется в одиночку, причем только острым словом и жестами: «браунинг»-то оставался у Мусы или Алехи.

Так они проехали несколько минут, успели даже поговорить по ненасущным вопросам. Ефим справился, что за антиглобальную тусовку нашла себе Ева, а в ответ услышал, что супруга Агуреева улетела в Москву. И совсем был удивлен, узнав – зачем.

Оказывается, княжна не зря получала высшее экономическое: в последнее время она практически выполняла работу погибшего Болховитинова. И выполняла успешно, по крайней мере в части взаимодействия с нефтетрейдерами.

– Надо же! – поразился Ефим. – А я думал, что она способна только разрушать.

– Знаешь, как я с ней познакомился? – вдруг улыбнулся Агуреев.

– Как?

– В Париже был, по делам. Ближе к вечеру устал от опеки, захотелось пройтись. И вдруг вляпался в какую-то демонстрацию. На проспекте шум, драка, водометы. Ее соратники – в мокрых масках от газа, банки с краской швыряют, камни…

– Бутылки с зажигательной смесью… – продолжил Ефим.

– Нет, этого не было, – миролюбиво запротестовал Николай. – Тогда все было без трупов. Ну, я шум услышал – полез поближе, интересно все-таки. А когда жареным запахло и менты начали охаживать дубинками без разбора, ломанул вместе с толпой в переулки. И вдруг слышу сзади крики и визг. Обернулся – здоровенный мент в шлеме защитном и с оружием молотит хилого пацана-студента. А вокруг него скачет моя жена… будущая, – поправился он, – и охаживает мента дамской сумкой…

– … с гантелями, – снова не выдержал Береславский.

– Да не болтай, – беззлобно отмахнулся Агуреев. – Маленькая, ловкая, бесстрашная. Отбила-таки студентика. Мент переключился на нее. И веришь – мгновенно вдруг решил: это – моя! А тот уже руки ей выламывает, наручники достает.

– Ну, ты ему врезал?

– Было немного, – согласился Агуреев. – Кулаком прямо в стекло шлема. Рука потом долго болела.

– Выдержал шлем?

– Сам удивился. Но парень с катушек слетел, и пока на земле ворочался – на нем же добра два пуда, как на рыцаре тевтонском, – мы с девчонкой свалили в переулки. Я ее потом в подворотне прижал…

– Узнаю брата Колю, – прокомментировал Ефим.

– Дурак ты, – отбоярился Агуреев. – У нее кровь по лицу текла, я хотел убедиться, что глаз цел. А она меня – матом, по-русски. Я так обрадовался.

– Ты всегда так радуешься, когда тебя поливают? Если хочешь, я каждый день могу тебя радовать.

– Ничего ты не понимаешь, Ефимище! Я тебе – о любви, а ты – зубы скалишь. Вот тогда я и понял, что женюсь на ней. И женился.

– Сейчас в тебе столько же энтузиазма? – на этот раз серьезно спросил Береславский.

– Сам не знаю, – как-то потух оживленный было воспоминаниями Агуреев. – Она очень изменилась.

– А может быть, ты просто разглядел ее лучше? – спокойно спросил друг.

– Может быть, – тихо сказал Николай. – Правда, сейчас она мне очень помогает по бизнесу. Тогда, в начале, я на это как-то не рассчитывал.

– Брак вступил в следующую фазу, – невозмутимо объявил Береславский. – Любви меньше, денег больше.

– Дал бы тебе затрещину, – улыбнулся Агуреев. И спохватился: – А как там наши друзья?

– Все под контролем, – ответил Ефим.

* * *

Однако уже через минуту его спокойствие улетучилась. Дорога сильно расширялась: впереди показались кабинки дорожных касс и шлагбаумы, перегораживающие дорожное полотно, разделенное маленькими воротами-проездами.

– Черт! – воскликнул испуганно Береславский. – Сейчас нас грохнут! Мы в ловушке!

– С чего ты взял? – не слишком взволновался бывший офицер.

– Мы встанем у кассы, видишь – везде по одной-две машины. И никуда не деться. Подойдут и грохнут!

– А сами куда денутся? – осведомился Агуреев. – Здесь же полотно одностороннее. А летать они не умеют. И полиция вон, – показал он на желтый микроавтобус с темно-синей надписью «Guardia Civil».

Пожалуй, еще никогда ранее Ефим так не радовался наличию милиционера!

– Да, чего-то я погорячился, – извиняющимся тоном произнес он.

– Не бери в голову, – великодушно закрыл тему друг. – Ты вообще герой: ввязался в такую горячую бучу.

– Ну, герой не герой, – воспрянул духом рекламист. – Но что-то героическое во мне, безусловно, есть.

Оба заржали, чувствуя, как спадает напряжение. Разрядка пришла очень вовремя, голова заработала лучше.

* * *

– Их все же придется прокатить и в сторону, – предположил Ефим. – А то мы так догоним наших.

– Надо прокатить – прокатим, – согласился Агуреев.

Они заплатили положенное симпатичной кассирше в будочке, впереди загорелся зеленый огонек, и шлагбаум, преграждавший путь в их проездике, поднялся.

– С Богом, – сказал Агуреев. Начиналось самое интересное.

* * *

Отъехав с десяток километров, хозяева «субару» вообще перестали церемониться, почти в открытую преследуя «ауди». Дорога была широкая, хоть и вертлявая – горы начались почти сразу. Догнать их на прямом участке было просто невозможно: машина буквально взмывала при нажатии на дроссельную заслонку. Но на виражах «японка» слегка приближалась: Ефим был превосходным водителем-любителем, однако там, чувствуется, за рулем сидел настоящий профи.

Гонки длились с переменным успехом в течение почти часа, здорово измотав Береславского. Подобраться на дистанцию уверенного выстрела злодеи не смогли, да и вообще стрелять по движущейся и маневрирующей машине из пистолета могут только в голливудских фильмах. А более серьезного оружия киллеры, к великому счастью их потенциальных жертв, похоже, все-таки не имели.

Дорога пошла на очередной подъем, и, когда Ефим, поддав газку, со свистом выскочил на гребень, он, к своему ужасу, увидел впереди знакомый «фолькс».

– Ч-черт! – заорал Береславский, сбрасывая газ. И тут же его добавляя: очертания «субару» в заднем зеркале угрожающе приблизились. – Что будем делать, Колян?

– Успокаиваться, – действительно спокойно ответил тот. – А то помрешь от инфаркта.

Пристыженный Ефим сосредоточенно крутил баранку.

– У тебя ж были мысли, – напомнил ему штурман.

– Точно, – вспомнил Береславский. – А вот и развязка.

* * *

Автомагистрали, подобные той, по которой они мчались, в принципе не имели левых поворотов и встречного движения. Куда бы ты ни ехал, уходя с полотна, ты уходишь вправо. Въезжали на трассу, естественно, тоже справа, по специальной – дополнительной – разгонной полосе. Сейчас впереди приближалась одна из таких многочисленных развязок. Направо уходила далеко видимая пустынная дорога – шоссе в воскресный день вообще было практически безлюдным, – а желающим свернуть налево пришлось бы пересечь трассу по мостовой развязке.

Ефим налево не желал. Совсем немного сбавив скорость, он сумел вписаться в правый вираж. Вряд ли это была только его заслуга: сработали автомат курсовой устойчивости и суперподвеска «эски», специально заточенная на такие спортивные дела. «Субару» вписаться не сумела и предпочла резкое торможение. В итоге разрыв увеличился, что весьма порадовало осторожного рекламиста.

Однако скоро «японка» снова села им на «хвост».

– Сворачивай еще раз направо, – посоветовал Агуреев. И правда – направо уходила новая, только что построенная широкая трасса, идущая параллельно А3, только в обратном направлении. И тоже разделенная на две «односторонки». – Где-нибудь с нее есть поворот на А3, – предположил Николай. – Закольцуемся и пойдем дальше. Наши наверняка уже подходят к месту.

«Хорошо бы», – подумал Ефим. Первый тоннель он видел еще на трассе. Да и указатели высоты, стоявшие вдоль всей дороги, показывали, что они уже поднялись на пятьсот метров выше уровня моря.

Он крутанул руль и свернул на новую широкую дорогу.

– Странная какая-то, – вслух сказал Ефим.

– Почему? – не понял напарник.

– Обозначений нет.

Это действительно было странно: указателей на европейских дорогах – и Испания не исключение – всегда более чем достаточно. Столько, что их навороты типа навигации GPS выглядят просто капризом людей, так и не научившихся читать.

Очень скоро друзья поняли, в чем тут дело. Шикарная, только что построенная двухполосная дорога вела… в тупик, если можно назвать тупиком замечательный и размеченный разворотный круг, тоже очень характерный для Испании. Здесь в отличие от России главный тот, кто на кругу. И все, кто въезжает с многочисленных въездов-выездов, должны его пропускать.

В данном случае многочисленные въезды-выезды были, а пропускать было некого: все они кончались в двадцати – тридцати метрах от круга.

– Чертовы испанцы! – прошипел Ефим, уже понявший, в чем дело. В цивилизованном мире, прежде чем строить микрорайон или поселок, к нему протягивают отличную дорогу. Это экономит огромные деньги, когда по ней потом перевозят всю инфраструктуру, и привлекает будущих покупателей квартир и офисов: они могут с комфортом осмотреть местность еще до начала строительства. Так что испанцы как раз чертовыми не были и в опасности, которой подвергались друзья, были виноваты менее всего.

«Ауди» въехала на круг и, пройдя половину окружности, встала.

Бандиты в «субару», быстро въехав в ситуацию, остановились до круга, просто поджидая свою жертву. Теперь было видно их выставленное в открытые окна оружие – короткоствольные пистолеты-пулеметы с длинным, вщелкивающимся в пистолетную ручку многозарядным магазином.

Это была безвыходная ловушка: с круга не съехать, минуя засаду. Бежать некуда: вокруг – чистое поле и ни души. А мчаться на два скорострельных ствола у Ефима не хватало духа.

Он еще помедлил, втайне надеясь, что «субару» тоже въедет на круг и он попытается объехать их с противоположной стороны. Но киллеры явно не торопились облегчать его задачу.

– Ну и что будем делать? – будничным тоном спросил Агуреев. Он действительно не волновался!

– Молиться, – посеревшими губами ответил Ефим.

– Неплохое дело, – согласился Николай. – А может, постреляем?

– Из чего? – Ефим так разозлился, что даже страх стал чувствовать меньше. – Из задницы? Тоже мне Джеймс Бонд!

– Да вы грубиян, Ефим Аркадьевич! – усмехнулся Агуреев. – Да и не умею я – из задницы. Если только вы научите. – Он скинул плащ, который почему-то так и держал всю дорогу на руке, и Береславский увидел странное, ранее не виданное им оружие. Оно имело широченный ствол и рукоятку, как у старинных пистолетов, с которыми сражались дуэлянты позапрошлого века.

– Ты пронес его через проходную? – ужаснулся Ефим.

– Отнести обратно? – заржал Агуреев. – Раз ты сердишься. Но у меня только три гранаты, – сказал он, оборвав смех. Лицо его больше не было добрым и веселым. А взгляд…

Наверное, именно таким взглядом он смотрел в прицел своей «шилки», перед тем как открыть огонь по живым людям.

Агуреев вставил одну из маленьких гранат прямо в ствол диковинного пистолета, открыл окно – Ефим чуть подвинул машину, чтоб врагов было лучше видно, – и выстрелил.

Граната с оглушительным грохотом взорвалась рядом с «субару», подняв тучу пыли. А Николай уже заряжал следующую.

Еще дважды сухой испанский воздух оглашался хлопком-грохотом агуреевских боеприпасов, а мелкая испанская пыль столбом поднималась на месте разрыва. К сожалению, прямого попадания достичь не удалось, да это и не предусматривалось конструкторами странного ручного оружия. Киллеры как залегли после первого взрыва, так и лежали за своей машиной.

– Погнали! – скомандовал Агуреев, и Береславский не заставил себя упрашивать. Выявив всю свою чудовищную мощность и издав не менее чудовищный – несмотря на совершенный глушитель – рык, «эска» прыжками проскакала мимо обескураженного врага, причем краем глаза Ефим успел заметить, что один из киллеров ранен: по его лицу текла кровь.

* * *

Они отъехали уже на пару километров, когда вновь увидели летящую следом, прилично покоцанную осколками «субару». Все же это были профессионалы. К тому же преследователям было ясно: гранат у Агуреева больше нет. Были бы – добил бы их, когда те лежали, обездвиженные первыми взрывами.

– Если они нас еще раз так зажмут – нам конец, – сказал Агуреев. Термин употребил несколько иной, пожестче, но профессиональный лингвист Береславский в этом вопросе был абсолютно солидарен с профессиональным военным.

– Сам сказал – сворачивай, – пробурчал напарник.

– А я и не отрицаю, – ухмыльнулся Агуреев. – Видишь, как мы их пугнули?

– А как меня пугнули! – улыбнулся наконец и Ефим. Теперь, когда впереди виднелась чистая дорога, а под задом была мощная и послушная «эска», он уже мог нефальшиво улыбаться. При этом его даже не очень пугали два урода с автоматами, маячившие сзади. Человек, только что избежавший смерти, не способен всерьез пугаться подступающих неприятностей.

* * *

Они вылетели на шоссе и припустили с нездешней силой – «субару» еле поспевала, несмотря на все свои 217 «лошадей». Сбавляли только перед тоннелями. Хотя могли и не сбавлять: дорожную полицию в Испании редко увидишь, а в такое время и в таком месте – вообще никого нет. Просто здесь могли быть установлены видеокамеры, включающиеся автоматически по сигналу замеряющего скорость радара, и Ефиму с Николаем не хотелось в них попадать. Особенно с учетом предстоящих по их плану событий.

«Правда, предшествующие события показали, что они могут происходить не только по плану», – опасливо подумал автор разработки. Но он уже откровенно повеселел и поверил в благополучный исход дела.

* * *

Они прошли четвертый тоннель. Пейзаж, кстати, полностью сменился: лес исчез, а склоны окружающих гор даже травой были покрыты не везде. И скорость теперь приходилось сбавлять не только из-за видеокамер, но и по причине туманца, время от времени скатывавшегося на трассу. Озирая окрестности, Ефим начал сильно подозревать, что это и не туманец вовсе, а низко плывущие облака. Вообще дорога была классная, особенно с учетом рельефа местности: на каждом шагу попадались мосты через глубокие ущелья, называемые на табличках виадуками и имеющие каждый свое особое имя.

Погода начала портиться; отреагировав на датчик дождя, сами по себе заработали «дворники». Ефим включил фары. Но скорость все равно оставалась очень высокой. Даже Николай не выдержал:

– Может, потише? Помереть от дэтэпэ не лучше, чем от пули.

– Не боись. – Теперь настала очередь ухмыляться Ефиму. – Расслабься и получай удовольствие.

– Понял, – обреченно согласился Агуреев.

– Пятый тоннель! – наконец увидел цель их путешествия Береславский. – Где наши?

– Вон стоят! – оживился Агуреев.

Недалеко от входа, такого же пустынного, как и предыдущие, стояли трое сотрудников дорожной службы в характерных желтых накидках из светоотражающей ткани.

– Это же дорожники! – не выдержал Ефим.

– Не мельтеши, – своеобразно успокоил его напарник.

Один из них поднял светящийся жезл, Ефим сбавил скорость и остановил машину за дорожниками. Проезжая мимо, успел узреть мрачное лицо Мусы и характерную ухмылку Алехи. Третьего он не знал, но готов был поклясться, что уже видел его на «Океанской звезде».

* * *

А дальше пошло не по сценарию. «Дорожники» сразу пошли к «субару», и третий по-испански попросил документы. Водитель полез в карман за правами, успев одновременно по-русски успокоить второго, сильно занервничавшего.

– А почему они к тем не подошли? Почему сразу к нам? – резонно спрашивал второй у шофера.

– Не знаю. Заткнись, – мягко и с улыбкой произносил грубые слова водитель, бывший здесь главным.

«Испанец» протянул руку за документами, но в этот момент второй закричал:

– Я их знаю! – И потянулся за короткоствольным автоматом. – Засада!

Водитель тоже рванулся к оружию, но сделать им не дали ни одного выстрела. Так и не стерший с лица ухмылку Алеха по-ковбойски сдул дымок со ствола дважды гулко бахнувшего «браунинга». На лбу водителя заалело слабо кровившее отверстие, а вместо правого глаза пассажира зияла мокрая и грязная дыра.

– Ну и что ты наваял? – разорался подскочивший Агуреев. – Что они теперь нам расскажут?

– А лучше бы нам самим сдохнуть? – огрызнулся Алеха, правда, тут же тон сбавил. Но Агуреев и сам уже успокоился: с одним пистолетом против двух автоматов не очень-то попрешь.

* * *

В общем – опять мелкая тактическая победа. Снова ничего не ясно в глобальном смысле. Правда, снова – все живы, что тоже немаловажно. Да и то, что на этот раз в Испанию приехали русские киллеры, также интересный и примечательный факт.

– Откуда он тебя знал? – спросил Алеху «испанец».

– Вместе в Чечне воевали. Серега. Как фамилия – не знаю. Он из нашего полка, контрактник.

– Официал?

– Нет. У него контракт еще до меня кончился. Я вот к вам пошел. А он – еще куда-то. – Алеха был нисколько не опечален смертью сослуживца. Ему по-прежнему нравилась такая нескучная жизнь.

– Все, сваливаем, – приказал Агуреев.

* * *

Через три часа все трое были на судне.

Покойники нашли вечный приют в испанской сухой земле.

Видеокамера, которая, возможно, фиксировала часть происходящего, была испорчена и демонтирована.

«Субару» валялась в ущелье, и вряд ли за ней кто-то полезет: сверху было видно, что людей в машине нет.

И даже старый «фолькс» был аккуратно поставлен на место, с тщательно протертыми рулевым колесом, стеклами и дверными ручками.

Впрочем, маловероятно, чтобы на нем искали следы чьих-то пальцев; если владелец вздумает покататься, то вряд ли заметит, что «фольксом» кто-то пользовался: разве мы сами, уезжая в отпуск, засекаем показания одометра поставленного на стоянку автомобиля?

Так что протирали его просто на всякий случай. Из этих же соображений всем мыли руки специальным раствором: если бы вдруг кому-то взбрело в голову делать так называемые пороховые смывы – успеха бы эта операция также не принесла.

* * *

В общем, все закончилось настолько же благополучно, насколько и безрезультатно.

19. Тринадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Внешний рейд лиссабонского порта, Португалия

Пассажиры уже в открытую смеялись, сравнивая график заходов, распечатанный в их путевках, с реальными стоянками «Океанской звезды». Даже пари заключали. Разумеется, выигрывали граждане, поставившие на порты, в путевках не указанные.

Разве что с Ла-Коруньей просчитались, да и то только те, кто заранее не знал, что в этом порту лучше всего бункероваться.

Не смеялся лишь Береславский, который давно знал, в чем тут дело. Ну и, конечно, проницательная мисс Марпл. После инцидента в Ла-Корунье она попыталась было выведать у Ефима подробности, но, наткнувшись на заговор молчания – Николай ей тоже ничего не рассказал, – сделала обиженную гримаску: типа, мол, видала я вас всех с вашими тайнами.

Ефим с Агуреевым рассуждали в этом случае одинаково: хоть и отличная она старуха – надо отдать должное, – но чем меньше знает, тем дольше проживет.

* * *

Агуреев вообще потихоньку «доходил». Столько сидеть статистом, потом наконец выступить – чуть не сыграв в ящик – и… снова в статисты! Последние два дня даже водку не пил, что делало его просто-таки социально опасным. Дашка при первой возможности бегала к своему любимому, о чем-то они тихонько трепались на верхней палубе: за их спинами постоянно торчали то Муса, то Алеха. Ефим при первом Дашкином пришествии думал, что сейчас ее прогонят с треском, но, как выяснилось, ошибался.

Мирно беседовали, мирно расходились. Как рассказала Дарья, обсуждали что-то рекламное. «Вряд ли его сейчас интересует реклама», – подумал про себя Ефим. Просто он относится к ней, как сильный к слабому. Может, даже как к кошке. Какой нормальный мужик пнет маленькую мягкую кошечку, пришедшую к нему за душевной лаской? «Так что девочке не следует обольщаться», – пришел к неутешительному для влюбленной Дарьи выводу посвященный в ее сердечные тайны Береславский.

* * *

«Ладно, разберутся», – отогнал он посторонние мысли, входя в один из конференц-залов, приспособленный на время нынешнего круиза под лекционный.

«Вот, пять минут до начала, а все в сборе», – удовлетворенно отметил Ефим. Его бы студенты так собирались – размечтался Береславский. Но замучаешься спонсировать целый курс так, как это делает Агуреев.

* * *

– Итак, господа, – с порога начал он. – Сегодня мы поговорим о креативе в рекламе. Что такое рекламное творчество, для чего оно нужно и, главное, – выдержал паузу Береславский, – для чего оно не нужно. Или даже вредно.

Несмотря на то что для понимания это гораздо проще, чем, скажем, особенности пьезоструйной печати, ошибки здесь производятся массами. И стоимость ошибок бывает очень высокой.

– А можно примеры? – поинтересовался сидящий на первом ряду пожилой мужчина в роговых очках. Он уже раскрыл толстую общую тетрадь, куда записывал все сказанное преподавателями.

– Можно, – согласился Ефим, испытывая инстинктивное классовое отчуждение и одновременно его стыдясь. Мужчина, который почему-то очень гордился своим калужским происхождением, в детстве наверняка был отличником. Береславский же, наоборот, им никогда не был. И теперь вот неосознанно отыгрывается. – Сколько угодно примеров, – максимально любезно сказал он и включил заранее приготовленный медиапроектор. На экране засветилось яркое пятно с заставкой вьюера. – Начнем, пожалуй, с названий. Итак, для чего фирмам и товарам требуется название?

– Для облегчения их идентификации и дифференциации, или рыночной отстройки, – бойко затараторил пожилой отличник-калужанин, быстро пролистав страницы своего талмуда.

– Красиво сформулировано, – одобрил Ефим. – Только немножко мудрено.

– Вы сами так сказали, – заволновался ботаник. – Еще на первом занятии.

– Я? – удивился Ефим. – Надо же, как красиво излагаю.

Елена Феликсовна, сидевшая за вторым столом, улыбнулась. «Надо бы ей подальше сесть», – недовольно поморщился Береславский. Ее круглая, обтянутая черным тонким чулком коленка, несомненно, отвлекала внимание педагога.

– Давайте посмотрим, какие названия дают своим предприятиям их владельцы. – Он взял «мышку» и с ноутбука стал запускать картинки. – Как вам, например, вот это?

На экране быстрой чередой пронеслись фотографии вывесок и рекламных объявлений. Перед слушателям предстали малое предприятие «Колосс», автошкола «Автопилот», компании «Горгона», «Амба» и «Терминатор». Замыкали серию любимые рекламные шедевры из коллекции Ефима: торговое предприятие из Прибалтики «Анус», японская компания «Накоси» и магазин «горящих» путевок «Большой привет».

Сдержанное хихиканье сопровождало показ.

– А теперь, господа, задайте себе вопрос: хотелось бы вам после просмотра этой рекламы заскочить за покупкой, скажем, в «Анус»?

– Некоторые – не прочь, – задумчиво заметила Елена Феликсовна, разрушив дидактический маневр преподавателя.

Потратив шесть секунд на самоуспокоение, Ефим сделал в сторону Елены Феликсовны укоризненный жест: мол, негоже вам, уважаемая, нарушать в зале общественный порядок. Хотя, с другой стороны, сам виноват: каков вопрос – таков ответ.

– Продолжим работу над ошибками? – спросил Ефим.

– Да, – дружно ответили студенты, настроившись на продолжение.

– Поехали, – согласился Береславский, запуская следующую порцию картинок. В отличие от первой она посвящалась названиям товаров. По экрану радостно поскакали упаковки лекарства «Пропердин», крема «Калодерма», пластыря «Дермопласт», конфет «Радий» (печенье соответственно было – «Уран»). Далее были представлены стеклянная банка с пикантным гарниром «Блян» и – высшее достижение маркетолога-переводчика – французская каша быстрого приготовления «Бледина». – Вот и попробуйте придумать рекламный слоган для этой каши, – пожаловался студентам Береславский.

Жалоба была чисто риторической, Ефим вовсе не собирался «креативить» непристойную еду быстрого приготовления. Однако бывший отличник из Калуги все воспринимал очень буквально.

– «Коль останешься один… – бодро и громко начал он. Но тут же остановился, внезапно потеряв вдохновение.

Зато Елена Феликсовна никогда его не теряла.

– …Закажи себе «Бледин»!» – закончила она рекламную фразу ботаника.

– Калужский мечтатель! – немедленно отреагировал еще один остряк, тоже никогда, видимо, не бывавший отличником. В зале раздались смешки, а учебный процесс явно поворачивал в незапланированную сторону.

– Елена Феликсовна, – нахмурил брови Береславский.

– Если этот не годится, – сказала она, преданно глядя педагогу в глаза, – я могу другой придумать.

– Не надо, Елена Феликсовна, – взмолился преподаватель и отвернулся, чтобы не заржать вслух.

* * *

Придя в форму, он попытался вернуть процесс в пропедевтическое русло.

– Реклама действительно синтезируется на основе всех известных человечеству муз. Но в отличие от них с единственной целью – помочь продать рекламируемый товар. Будь то подгузники, автомобили или политические деятели. Это всем понятно или требует пояснений?

– Требует, – сделал заказ ботан с первой парты.

– О’кей. Что является смыслом работы, скажем, дизайнера? Или художника. Или поэта. Или композитора.

– Гонорар? – предположила сзади Даша Лесная.

– Нет, – обиделся Ефим, сам в свободное от зарабатывания денег время пописывающий лирические стихотворения. – Их цель – коммуницировать собственный внутренний мир с окружающим. Причем, как правило, даже без желания кого-то в чем-то убедить. Скорее – с желанием поделиться.

– Облегчиться! – Сегодня в Елену Феликсовну прямо бес вселился. И еще коленкой сверкает, как назло. Может, специально? Ефиму вдруг сильно захотелось прервать лекцию и заняться личной жизнью.

Но чувство долга победило, и он продолжил:

– А что делает рекламный дизайнер? А также художник, поэт или композитор? Они тоже коммуницируют свой внутренний мир с окружающим, но при этом заранее эту коммуникацию ограничивают. Во-первых, целевой группой своего «мессэджа». А во-вторых – его задачей. И задача эта предельно проста – заработать денег своему рекламодателю, интенсифицируя продажи его товара.

– Так, может, лучше вовсе без креатива? – логично спросил калужанин.

– Лучше, конечно, вовсе без него, – согласился Береславский. – Так по крайней мере ничего не испортишь. Проблемка лишь в том, что в постиндустриальном обществе давно уже продаются не товары, а их имиджи.

– Подробнее, пожалуйста, – попросил бывший отличник, не отрываясь от тетрадки. – И если можно – пример.

– Легко, – не стал задумываться Ефим и привел недавно вычитанный в умном журнале пример. – За Кольцевой дорогой в Москве открыли первый сетевой гипермаркет французской сети «Ашан». В нем вниманию покупателей предлагают примерно сорок тысяч наименований товаров.

– Ну и что? – не понял вопрошавший.

– Да ничего особенного. Просто словарь средней домохозяйки, раз в неделю приезжающей сюда с мужем отовариться, как правило, включает в себя в полтора-два раза меньше слов. Поэтому если какой-то товар в данном гипермаркете лишить рекламной поддержки – он обречен. Вот и все. Таким образом, реклама – единственная возможность выделиться из ряда. А креатив – единственная возможность выделиться из ряда за меньшие деньги. Если без креатива – то только за большие. Правда, без риска.

– Насчет риска все же непонятно, – вступил в беседу кто-то с задних рядов.

– Я потом покажу на примерах, – объяснил Ефим. – Пока просто введем понятийно: лучше хороший рекламный креатив, чем его отсутствие. И лучше его отсутствие, чем креатив плохой.

– А что все-таки вы называете плохим креативом? – требовал ясности студент сзади.

– Плохой креатив, – сформулировал Береславский, – это когда товар оказывается выделен, но позыва к приобретению не происходит. Или даже наоборот – происходит его отторжение…

Тут Ефим строго посмотрел на Елену Феликсовну и Дашу, потому как испугался, что слово «позыв» подвигнет их к очередному приступу творчества. Но Даша молчала, а Елена Феликсовна вроде как задремала, даже коленкой перестала орудовать.

– Короче: если рекламный креатор пришел в этот бизнес только для собственного самовыражения… – грозно начал Береславский.

– То бизнес может этого и не выдержать, – закончила мысль проснувшаяся Елена Феликсовна.

– Точно, – согласился Ефим. И принялся объяснять, как можно реально поверять рекламную гармонию маркетинговой алгеброй. В ход пошли термины из практической социологии, методология проведения фокус-групповых интервью и прочие маленькие и не очень маленькие хитрости, позволяющие заказчикам рекламы не верить копирайтерам на слово.

Все это было уже не так весело, народ с тоской поглядывал в иллюминаторы на приближавшийся Лиссабон, лишь скрипел перьевой авторучкой – наверное, сохранил с седьмого класса – упорный калужанин.

* * *

А в это же самое время почти олигарх Агуреев трепал себе нервы в своей люксовой каюте.

Во-первых, только что по спутниковому телефону пообщался с Москвой, с Мойшей. Испортил настроение напрочь: должность, что ли, мужику мозги свернула? Подозревает уже обоих: и Лерку, и Равиля. А чтоб никому не обидно было, заодно просит санкцию на прослушку Евы, четвертого и последнего на сегодня члена совета директоров. Ожидает, как он сказал, давления на нее.

Может, не так это и глупо. В последнее время Ева становится реальным фактором управления «Четверкой». Если б не она, то после гибели Князя и в отсутствие Агуреева они бы имели гораздо большие трудности.

Чего стоило только одно пробитое ею решение по трубе! Ведь в нефтянке добыть полезное ископаемое – это только полдела. А то и четверть. Потому что из тундры в Европу нефть в бутылках не повезешь. А значит – нужен доступ к трубе. И иногда он оказывается чертовски дорогим. Если вообще оказывается…

Вот такую задачу самостоятельно – по печальным причинам – решила его элегантная жена. Теперь-то всем ясно, что она умеет драться не только с полицейскими и должность получила не по супружескому праву. Но как Ева поведет себя в случае криминального давления – пока непонятно.

* * *

Агуреев сжал внезапно заболевшую голову руками. Черт-те что происходит! Друг погиб. Два других – под подозрением. Жена, завоевавшая его своим субтильно-женственным видом, пашет вместо него как бульдозер. А он сидит посреди моря и пока – без каких-либо перспектив!

Хотя нет, перспективы имеются. Причем до раскрытия заказчиков – весьма мрачные: людей, способных убить за деньги, в этом мире по-прежнему достаточно. Поэтому Мильштейн и слышать не хочет о возвращении Агуреева в Москву. Мойша настаивает на продлении круиза.

Как профессионал – он прав. Но ему-то, Агурееву, каково! Все давно обрыдло на этой чертовой посудине!

Через неделю они должны были уже закруглиться. Последняя, правда, длительная, стоянка – Балеарские острова, Пальма-де-Майорка. Оттуда прямым самолетом – в Москву. Но, похоже, теперь опять все отменится. Причины прежние.

И еще всех достали шутовские дела с расписанием: вместо запланированного Кадиса – Гибралтар, а вместо Пальмы – Аликанте, оттуда тоже ходит чартер в Россию, перенаправить – не проблема. Но что делать дальше? Так и плавать до конца жизни?

* * *

«Нет, этому надо положить конец!» – вдруг твердо решил Николай. Пока непонятно как. Однако решение принято, и сразу стало спокойнее. А что плывут в Аликанте – так это даже хорошо. Именно рядом с Аликанте погиб Сашка. И будь что будет, но Агуреев съездит на место его гибели, почтит память друга.

* * *

… А в лекционном зале уже снова хихикали. Реакция не удивляла: Ефим демонстрировал свою обширную коллекцию рекламных маразмов. Чего тут только не было!

Щит-указатель с дивной надписью «Растамаживание товаров налево». Рекламодатель, понятное дело, просто указывал дорогу к таможне. Но русский язык – вещь обоюдоострая.

Вывеска «Разливная парфюмерия из Парижа». А еще поют, что «Ален Делон не пьет одеколон!».

Магазин «Оружие» слоганов не использовал вовсе. Зато визуализировал свой бренд изображением полуобнаженной дамы в совершенно непристойном ракурсе. Тоже, конечно, оружие. В своем роде.

О женской «обнаженке» – отдельно. Ефим объяснил – да все и так это понимали, – для чего рекламисты ее используют. Конечно же, чтобы остановить внимание реципиента. Тем более что обнаженная женская натура привлекает внимание обоих полов, в отличие от мужской – в этом месте Ефим строго взглянул на Елену Феликсовну, чтобы она опять не развела дискуссию. Но, скажем, голая дама, рекламирующая металлочерепицу и сфотографированная на крутой крыше, – это уже перебор. А ну как грохнется?

Порадовал всех и огромный придорожный щит с изображением веселой буренки и слоганом «Наши коровы – это не только молоко!». Имелись в виду, конечно, ряженка, кефир, йогурт и прочие молочные продукты, мелко-мелко изображенные по краю плаката. Но в голову лезло в лучшем случае мясо. А в худшем – шкуры и навоз.

* * *

– Теперь понятно, почему лучше вовсе без креатива, чем с сомнительным? – спросил он у успокоившихся слушателей. И напоследок прокрутил – благо медиапроектор позволяет – короткий рекламный клип, прославляющий шоколадку: голодный и усталый сибиряк вышел из лесу с бензопилой на плече. Его встречает любимая и вместо ужина кладет на стол… вышеупомянутую шоколадку!

Все заржали, представив, что сделал бы реальный сибирский лесоруб, встреть его жена после сурового дня на морозе подобной хренью! Тем более что при человеке – бензопила…

* * *

Народ встрепенулся и попросил еще – этого добра у Береславского было немерено. Он, довольный успехом, полез за следующим компакт-диском. Да не долез.

Взор его намертво прилип к покачивающейся коленке Елены Феликсовны. Она не сильно изменилась за прошедший час. Но юбка задралась не менее чем на десять сантиметров.

Ефим проследовал глазами снизу вверх, пока не наткнулся на понимающий веселый взгляд жрицы маркетинга. Даже покраснел слегка, сам себе напомнив бычка на веревочке.

Но Береславский не был бы Береславским, если бы долго расстраивался по подобным пустякам. Он взглянул на часы и радостно сообщил:

– На сегодня все, господа! Так и быть, дам вам возможность подготовиться к Лиссабону!

Все дружно загрохотали отодвигаемыми креслами.

* * *

– И вам тоже хорошо подготовиться! – шепнула ему, проходя мимо, шибко умная Даша Лесная. Ефим даже ответить ничего не успел.

Быстро собрался и покинул зал, не сомневаясь, что эффектная Елена Феликсовна через некоторое – обусловленное приличиями – время последует в его сторону.

* * *

Выйдя из зала, Ефим поднялся на свою палубу и по левому борту – хотелось поглазеть на приближающийся Лиссабон – пошел к своей каюте. На полдороге встретил мисс Марпл.

– Привет, Ефимчик! – радостно поздоровалась она. – В Лиссабон собираешься?

– Здравствуйте, Людмила Петровна! – благожелательно, но кратко ответил тот. – Собираюсь. – Вступать в обстоятельный разговор Береславский не намеревался: с минуты на минуту в каюту должна была зайти Елена, и, при всей приязни к прикольной старухе Евстигнеевой, визит прелестной дамы интересовал его куда больше.

– А чтой-то лекция у тебя рановато кончилась? – хитро поинтересовалась розовокудрая провидица.

«Вот ведь КГБ! – диву дался Ефим. – Откуда ей знать, когда у меня должна кончиться лекция?»

А вслух сказал:

– Да вот одну тему завершил, а вторую не стал начинать.

– Ага, – согласилась Людмила Петровна и характерно тряхнула розовыми кудельками. – А сейчас, стало быть, зачет примешь?

Ее глазки хитро блеснули: Ефим уже и сам боковым зрением отметил появление идущей в ту же сторону Елены Феликсовны.

– Не смею больше задерживать, – галантно расшаркалась старуха, едва не сотворив полноценный книксен. – Как говорит народная пословица, большому кораблю – веселого плавания!

* * *

«Нет ни хрена такой народной пословицы!» – уходя, про себя возмутился Береславский. С другой стороны, хорошо хоть средний палец принародно не показала.

А сам уже быстро шел к своему коридору: надо было до подхода Елены Феликсовны успеть отпереть дверь каюты.

* * *

Черт побери, нравилась ему такая жизнь!

20. Двенадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Тель-Авив, Израиль

Назвать хромую девочку именем грациозной антилопы – Джейран – вовсе не было садистски-изощренным издевательством. Она родилась совершенно здоровеньким ребенком в хорошей арабской семье. Ее родители в отличие от многих других, проживающих на территории Израиля, арабов имели настоящие израильские паспорта и жили в пригороде Тель-Авива – Яффе, – в доме, уже лет двести принадлежавшем родственникам отца.

Когда-то он был маленьким и одноэтажным. Теперь – солидным и в три этажа. Так уж у арабов принято: когда мальчик становится юношей, родители надстраивают или расширяют свой дом, чтобы сыну было куда привести невесту. Поэтому нередко в дружном арабском доме живут представители сразу трех, а то и четырех поколений.

К сожалению, в доме Джейран уже восемь лет не было мужчины.

Отец погиб в тот же миг, когда стройные ноги девчонки-подростка превратились в кровавую кашу из порванных мышц, сухожилий и костей.

Джейран и сейчас помнит истошный крик матери, когда их маленькая «тойота», потеряв управление, покатилась прямо под колеса израильского военного грузовика. Надвигающаяся высоченная громада с огромными черными колесами – последнее, что увидела сидящая на переднем сиденье девочка.

* * *

Следующая картинка возникла только через неделю. Склоненное над ней лицо пожилого еврея-травматолога из тель-авивского госпиталя.

– Ну вот, детка, – облегченно сказал тот, увидев открывшиеся глаза. – Напугала ты нас изрядно. Но теперь все позади.

За доктором стояла мама, закутанная по брови в темный платок. Их семья никогда не была слишком религиозной, но без платка мама на улицу не выходила.

– Слава Аллаху! – тихо прошептала женщина, только сейчас начиная верить в то, что Всевышний – на пару с этим носатым доктором, да простит Аллах дерзкую мысль, – только что вернул ей дитя.

– А где папа? – слабым голосом спросила Джейран.

– Папы больше нет, – отводя взгляд, ответила мама. – Мы остались втроем, дочка.

* * *

Девочка на миг окунулась в чудовищную каверну неизбывного горя, но, странное дело, ее собственные физические страдания уменьшили душевную боль.

– Где мои ноги? – вскрикнула она, вдруг поняв, что не чувствует их.

– Успокойся, – улыбнулся доктор. – С тобой твои ноги.

Он явно гордился собой, этот доктор, и впрямь принявший на себя некие функции Всевышнего: когда «скорая» привезла ребенка, по всем показателям ампутация казалась неизбежной. И лишь профессиональное упрямство – и мужество! – бывшего военного хирурга позволило сначала ампутацию оттянуть, а потом и вовсе от нее отказаться.

«Мастерство, техника и я, Аарон Шпигель», – мысленно похвалил тщеславный старик себя и свой действительно классно оснащенный госпиталь – это, кстати, относится ко всей израильской медицине. – И везение», – после секундной паузы смиренно добавил он. Тщеславие – тщеславием, но жуликом старый хирург не был никогда.

– Покажите мне их, – прошептала девочка.

– Пожалуйста, – понимающе улыбнулся доктор и приподнял легкую простынку.

Джейран с ужасом смотрела на сложное инженерное сооружение из алюминия, нейлоновых тросов, трубочек, прогипсованной марли и бинтов.

– Что это? – вырвалось у нее.

– Твои ноги! – гордо сказал доктор. – Ты будешь ходить сама!

– Разве это ноги? – заплакала Джейран. Она воспитывалась, как и большинство арабских девочек, в целомудренной атмосфере, но была уже достаточно взрослой, чтобы по утрам в ванной комнате любоваться своими стройными ножками и мечтать о будущем любимом.

– Ноги, милая, – серьезно ответил врач. – Еще какие замечательные ноги! Просто тебе нужно будет к ним привыкнуть.

– Не гневи Аллаха, дочка, – сказала мама, беря Джейран за тонкую прозрачную руку. – Все у нас будет хорошо. И твой папа там, – показала она вверх, – будет счастлив, что ты живая и ходишь своими ножками.

Джейран понимала, что мама права, но не могла унять слез обиды. Неизвестно на кого. Но известно – на что. Вчера – веселая девчонка-отличница из состоятельной – по местным меркам – семьи. Сегодня – полуинвалид. И папина ладонь никогда уже ласково не проведет по ее длинным шелковистым волосам.

* * *

С деньгами резкого ухудшения не произошло. Папа, всегда ставящий интересы семьи очень высоко, был застрахован на крупную сумму. Его бизнес – магазинчик на первом этаже их дома – умело и четко повела мама. Сестренка, закончив университет, пошла работать в больницу, а хороший доктор в Израиле не бедствует никогда.

Наконец, армия, которой принадлежал грузовик, несмотря на доказанную и никем не оспариваемую ошибку водителя «тойоты», тоже раскошелилась на кругленькую сумму.

Не из доброты душевной, а из высоких политических соображений: начиналось очередное противостояние между Израилем и автономиями, и факт гибели араба под колесами израильского грузовика шел одним из пунктов преступных деяний израильской военщины.

К маме даже приходили некие эмиссары с видеокамерой, заснять ужасные ноги жертвы еврейской медицины – девочка долечивалась уже в домашних условиях. Но мама и подоспевшая на помощь старшая дочь выгнали прочь непрошеных визитеров.

Те, злобно выругавшись, удалились – они никак не могли привыкнуть к неоправданной, по их мнению, свободе нравов, царившей среди израильских арабов. Попробуй на Территориях кто-нибудь пикни – мигом поднимут на ножи. Недаром не любимая палестинской администрацией статистика относит на каждого араба, погибшего от израильской пули, десятки – а то и сотни – погибших от ножа или веревки соплеменников. Основания, как правило, предельно просты – коллаборационизм, пособничество израильским оккупантам. А приговоры подобных «судов» всегда быстры, окончательны и обжалованию не подлежат…

* * *

Так и жила маленькая семья Малик из Яффы.

Мама каждый день крутилась по бизнесу, о новом замужестве даже не помышляя. Старшая дочь, проскочив из-за университетской учебы обычный брачный возраст, так и не смогла устроить свою личную жизнь. Те, кто был согласен на образованную старую деву, – это не в каждых мужских глазах плюс, – абсолютно не привлекали Гюзель. А те, кто в свое время нравился ей, уже давно обзавелись собственными семьями.

Хуже того, по очень достоверным слухам, Гюзель закрутила любовь с доктором-евреем! И это тяжело угнетало даже не слишком правоверную маму.

– Ну и кто будут ваши дети? – со вздохом спрашивала она дочку. Мама ничего не имела против Лейба Зивертмана, молодого талантливого ортопеда. Еще бы иметь что-то против Лейба Зивертмана, который фактически и поставил Джейран на собственные ноги! Именно он принял медицинскую эстафету после того, как хирурги пробежали свой участок.

– Я не собираюсь иметь детей! – нервно отвечала старшая дочь, не хуже мамы понимавшая всю нелепость складывающихся отношений. Но с Лейбом, похоже, не порывала. Впрочем, как и он, тоже выдержавший немалые битвы в своей семье.

С поляризацией и ожесточением, пришедшими со второй «интифадой», жизнь еще более усложнилась. Лейб и ранее старался не показываться в арабской части Яффы. Теперь же это стало просто опасно.

А доктор Гюзель, вылечившая уже не один десяток пациентов – в том числе и из своего микрорайона, – вдруг начала получать послания, в которых ей объясняли всю неправильность ее поведения и всю тяжесть возможных последствий. Послания приходили в виде позорной надписи, сделанной из баллончика прямо на двери их магазина, с бумагами, брошенными в почтовый ящик, и даже вполне современно – по Интернету.

Мама ходила все более печальная, уже и не пытаясь воздействовать на своенравную дочку.

Она опечалилась бы еще больше, если бы узнала, что письма в ящик подкладывает ее младшая дочь Джейран.

* * *

С отличием окончив среднюю школу, девочка не нажила себе ни друзей, ни кавалеров: видно, их распугала ее глубокая хромота. В университет Джейран не пошла: в еврейский – не хотела, а в арабский – с длительным отъездом из дома – не пускала мама.

Последние три года прошли для девушки особенно тяжело. Все общение сводилось к разговорам с постоянными покупателями в их магазинчике.

В общем, плохая стала жизнь у Джейран с того мига, как их «тойота» оказалась под гигантскими колесами еврейского военного грузовика. И все чаще в голову девушки приходила мысль, что за это кто-то должен ответить.

* * *

Однако, разумеется, сами по себе подобные мысли рождаются редко. Всегда должен найтись некий Данко, который вырванным из собственной груди сердцем озарит людям дорогу, ведущую к светлому будущему. Правда, почему-то, как правило, подобные данко предпочитают озарять дорогу сердцем, вырванным из чужой груди.

* * *

В случае Джейран наставником, уверенной рукой ведшим ее к духовному спасению, был Абу-Файад, героический парень, бывший для ее одноклассниц тем, кем в свое время для русских образованных и свободолюбивых барышень были Байрон или Кропоткин. Этот уже не молоденький – прилично за тридцать – хлопец абсолютно никого не боялся. Ходил на антиизраильские демонстрации, открыто давал интервью Палестинскому телевидению, в которых очень дельно объяснял, за что он, Абу-Файад, ненавидит евреев.

Его трижды задерживали живодеры из израильской тайной полиции, и он трижды с триумфом возвращался из застенков: прямых улик на причастность Файада к актам национального протеста – так правильно было называть взрывы бомб в автобусах и на дискотеках – не было. А без улик даже израильские живодеры на территории самого Израиля сделать ничего не могли.

Вот если бы Абу оперировал в автономии – вполне мог бы получить ракету с военного вертолета прямо в окно своего дома. Хотя и там свои плюсы: автономия полностью контролировалась бойцами Арафата, и за исключением дней израильских танковых вторжений там можно было делать все, что заблагорассудится. Здесь же приходилось заботиться об отсутствии улик.

* * *

Впрочем, дружба с Джейран, которой в скором времени предстояло стать очередным – точнее, очередной – ассистенткой благоразумного данко, уликой служить уж точно бы не смогла. Даже израильская МОССАД не смогла бы засадить человека за любовь к девушке-инвалиду.

Файад до сих пор с омерзением вспоминает миг, когда он воочию увидел ноги Джейран. Все, что было выше колен, в принципе не вызывало его раздражения, и служебный долг был даже довольно приятным. Но, взглянув однажды на круговерть шрамов, впадин и выпуклостей нижней части ног девицы, он едва не потерял эрекцию. Вот уж действительно, к чему ни прикоснутся злосчастные еврейские руки, все вмиг становится ужасающим.

Правда, по замыслу Файада, девушке предстояла вовсе не карьера на конкурсе «Мисс Палестина», если бы даже такой конкурс существовал. Точно учуяв ее одиночество и духовную беззащитность, любовник-наставник не торопясь привел девушку в состояние полной зависимости.

И лишь убедившись в полноте этой зависимости, объявил ей, что намерен в самом скором времени стать шахидом. Джейран не нужно было объяснять, что это такое: несмотря на то что девчонка жила не на Территориях, а рядом с самым еврейским городом Израиля, она, конечно, и раньше делила людей на «своих», арабов, и «чужих», евреев. Так было, так есть и так, возможно, будет всегда.

Но такое деление – еще не значит ненависть. Скажем, ей сложно ненавидеть того же Зивертмана, столько сделавшего для того, чтобы она смогла ходить. И вообще – абстрактная нелюбовь становилась совсем призрачной при встречах с реальными людьми. Одних конкретных евреев ей действительно следовало не любить – правда, за их конкретные дела, а не за паспортные данные, – другие иудеи были, при ближайшем рассмотрении, не столь уж и ужасны. Впрочем, то же самое можно было бы сказать и про ее знакомых арабов.

Джейран была девушкой умной и понимала это. Так что она оказалась морально не готова услышать от любимого человека подобные откровения.

Осознавать свое место в социуме – да. Бороться за свои, как ей казалось, попранные права – безусловно. Но чтобы желать незнакомому человеку смерти! Да еще приблизить ее собственными руками!

Да еще и ценой собственной жизни…

* * *

Много передумала Джейран, много проплакала ночей. Однако почуявшей неладное матери так и не открылась. Не говоря уже о сестре, вовсю крутившей любовь с евреем и ставшей мишенью злых пересудов всего их квартала. Слава Аллаху, они живут в Яффе. На Территориях несчастную сестренку уже давно бы ждал нож или удавка.

Поначалу Джейран пыталась отговорить Файада от рокового шага. Не удалось. Да и не могло удаться: этот «администратор» среднего звена получал серьезные деньги за каждого нового добровольца. И кстати, не такое уж это было легкое дело: искать людей, готовых расстаться с жизнью за 25 тысяч американских долларов – столько выплачивал арабским героям, точнее, их родственникам, иракский лидер Саддам Хусейн – и за никем не гарантированное обещание остаток вечности провести в раю, в окружении изрядного количества прелестных девственниц. В последнем вопросе теоретики джихада серьезно расходились, обещая убийцам-самоубийцам от семи до тридцати шести юных красавиц. «Кстати, а как будет с Джейран? – пришла Файаду забавная мысль. – Ей-то девственницы вряд ли понадобятся».

* * *

Джейран тщетно убеждала парня в необходимости поиска других путей борьбы. Он же в ответ приводил ей все новые и новые примеры израильских преступлений, и нельзя сказать, что это на нее не действовало. Даже очень толковые люди порой не представляют себе, насколько легко затуманить сознание не только отдельной человеческой особи, но и целого народа. На то есть давно отлаженные технологии, не менее технологические, чем, скажем, производство ракетных двигателей или перегонка нефти на легкие фракции…

А еще Джейран боялась остаться совсем одна. Это чудо, что красавец Файад, далеко не последний парень в квартале, полюбил инвалидку. А чудо на то и чудо, что уже никогда не повторится.

И что останется? Ненавистная жизнь в этом ненавистном теле да омерзительное каждодневное служение в их убогом магазине, который скоро совсем загнется, потому что многие покупатели из-за поведения ее старшей сестры его бойкотируют.

Маму, конечно, жалко. Может, это и заставляло ее так отчаянно сопротивляться планам единственного друга. Страшно было представить, как ее мама, полжизни положившая, чтобы вытащить дочку с того света, узнает о ее гибели.

А потом придут израильские военные бульдозеры и снесут их дом, дом, в котором взрастили шахида. И где будет жить мама? Она ведь не возьмет иракских денег, это Джейран понимала отлично.

* * *

В общем, все стало плохо в жизни Джейран. И когда Абу-Файад сказал: «Пора!» – ей просто не хватило духу отказаться.

* * *

…Огромный, почти двухметровый капитан израильской военной контрразведки Моше Кацнель в последнее время практически не имел отпусков. Арабы словно с цепи сорвались: теракты следовали один за другим, становясь все более ожесточенными и кровавыми.

От последнего он до сих пор не мог отойти: эти сраные ублюдки взорвали молодежную дискотеку. Моше приехал одним из первых и, окинув опытным глазом место происшествия, сразу понял, что ему здесь делать нечего. Тот, кто это сделал, мелкими кусочками разлетелся по всей дискотеке. А те, кто это задумал, по большей части недоступны для его мести.

Моше стоял посреди площадки, густо усеянной осколками стекла, одежды, обрывками бумаги и грязными кровавыми шматками человеческой плоти. Если бы их было можно собрать и с помощью сказочной «мертвой» воды привести тела в первоначальный вид, то, не считая ублюдка-взрывника, получилось бы восемнадцать мальчишек и девчонок. Самому старшему было двадцать два года, а самой младшей – тринадцать: в Израиле в ночную дискотеку ходят с младых ногтей, преступности в российском ее понимании здесь нет, и ребенок может беспечно ходить по городу хоть всю ночь. Если, конечно, на его пути не встанет очередной зомбированный борец за освобождение Палестины…

Однако «мертвая» вода бывает только в сказках, к тому же она бесполезна без еще более волшебной воды – «живой». Так что матери своих деток больше не увидят.

Да и хоронить во многих гробах будут не тело любимого сынка или дочки, а лишь его руку или ногу. Те, кому совсем не повезет, понесут на кладбище просто горсть безымянного праха.

«Надо же, – горько усмехнувшись, остановил себя Моше, – слово подобрал какое: “повезет”». Но в реальности так и было: родители, потерявшие в терактах своих взорванных в мелкие клочья деток, завидовали таким же несчастным, чьи тоже мертвые дети были все-таки идентифицированы.

* * *

Моше облокотился на спинку удобной зеленой скамьи. По улице Дизенгоф, окутанной как всегда неожиданно упавшими сумерками, гуляли праздные горожане. Человек, впервые приехавший в Тель-Авив, мог бы даже удивиться: все говорят про ужасы «интифады», а здесь довольно много нарядных гуляющих. Но если кто-то бывал здесь раньше, то понимал сразу: и гуляющих – много меньше, и практически отсутствует в толпе иная речь, кроме иврита и русского. А раньше чуть ли не на каждого израильтянина приходился иностранный турист.

Горожане изо всех сил старались доказать себе и другим, что их не сломить бомбами и пулями. Они так же заполняли бесчисленные тель-авивские ресторанчики и кофейни, так же отплясывали в дансингах, так же потягивали пиво в барах, которых здесь на душу населения гораздо больше, чем во многих других столицах.

Все – так же. Да только – по-другому. Над городом и над страной нависла тень террора. Не так уж много людей – в статистическом смысле – гибло в терактах. Гораздо меньше, чем, скажем, за неделю войны Судного дня, когда израильская армия ценой больших потерь наголову разгромила вторгшиеся объединенные войска арабов.

Но даже тогда, когда тучи египетских танков пересекли Суэц и над самим существованием Государства Израиль нависла реальная угроза, в некотором смысле было легче. Любой израильтянин, включив радио, мог услышать, что обещали ему арабские лидеры: много-много средиземноморской воды в глотку каждому еврею. Была поставлена задача полностью уничтожить страну и ее обитателей. И эта задача выполнялась, с одной стороны, миллионами арабских воинов, – тут постаралась, как говорит Ясир Арафат, «утроба арабской матери, главное оружие борьбы с сионизмом»; с другой – тысячами танков и самолетов – тут уже постарался социалистический лагерь, искренне ненавидевший в лице маленького Израиля большую и высокомерную Америку.

* * *

И все же тогда было легче! Сам Моше, естественно, той войны не застал, но все, кто застал, утверждали: тогда было легче! Может быть, потому, что была предельная ясность: либо мы их, либо они – нас. На фронт шли все: студенты и рабочие прямо из аудиторий и цехов, на специально выделенных автобусах, резервисты – на своих машинах, благо оружие у многих постоянно хранилось дома.

А те, кто остался, не испытывали обычного стыда тыловика, ведь если бы фронт не удалось удержать, то погибли бы все вместе.

Сейчас все было иначе. Войны никто не объявлял: «интифада» – не война. Более того, Ясир Арафат, ее вдохновитель, – действительный лауреат Нобелевской премии мира. Хотя люди гибнут, гибнут каждый день, и никто не знает, кто – следующий!

* * *

Не знают и ждут. После очередного взрыва мобильные телефонные сети захлебываются: каждый желает убедиться, что его дети – живы. Ведь Израиль очень маленькая страна, и в ней по-прежнему нет тыла.

И еще: нет врага, против которого можно было бы, как два десятилетия назад, всенародно ополчиться. Потому что выживший из ума, со слюнявыми губами и выпученными глазами, руководитель «Интифады» – законно избранный палестинский лидер. И его нельзя, скажем, посадить в тюрьму за смерть тех же восемнадцати детей. Иначе весь цивилизованный мир взвоет от ужаса и сочувствия. И пришлет престарелому убийце еще больше денег, часть из которых украдет сам раис и его многочисленная родня, а часть пойдет на закупку взрывчатки для очередных зомби-патриотов.

* * *

Моше вздохнул. Знал бы он, куда ехал в 90-м! Впрочем, все равно, наверное, поехал бы. Уж очень приятно иметь собственную страну, в которой никто не считает тебя исторически виноватым. Но ехал бы без иллюзий, с которыми так тяжело потом расставаться!

А главной иллюзией Моше – в Новосибирске, кстати, он был Мишей – была полная безопасность для двух его малых детей, ради которой и был этот мучительный переезд затеян.

Страшно было новосибирцу Мише за детей. Пугали пустые полки магазинов, даже консервы отсутствовали. Пугали открыто тиражируемые СМИ вопли всяких баркашомакашовцев, из которых следовало, что Миша перед Россией был виноват в чем-то ужасном. Хотя он вроде ни в чем виноват не был. Даже просто потому, что не успел: институт, армия, три года в проектном НИИ.

Короче, собрал Миша манатки, подхватил в левую руку пацана пяти лет, в правую – девчонку-трехлетку и пошел к самолету, благо билет правительство Израиля предоставляло бесплатно. Жена не возражала: ей казалось, что хуже уже не будет.

* * *

По приезде действительно многое вдохновляло. Прежде всего то, что жратвы здесь для его детей хватит на тысячу лет, дай Бог им здоровья! Помощь кое-какую оказали. Да и местные встретили радушно, поддерживали морально, а частенько – и материально: вся их первая кухонная утварь была от соседей. Укоренившись, сам отдал ее новеньким «олимам».

В общем, обосновался без особых проблем. Правда, уже очень скоро Моше понял, что он не только приобрел, но и потерял. Оказалось, что слово «Родина», как и слово «ностальгия», имеет совершенно конкретный, физически осязаемый смысл. Но дело было сделано.

* * *

А еще через полгода американцы подняли свою «Бурю в пустыне», и на Израиль посыпались иракские «скады». По иронии судьбы, они имели прямое отношение к тому НИИ, в котором успел чуток поработать Моше и которому отдал всю свою инженерную душу его покойный отец. По счастью, эти устаревшие ракеты мало кого задели, но Моше на всю жизнь запомнил, как он повязывал своим крохотулям батистовые косыночки, чтобы резина противогаза не натирала нежную кожу.

А без противогазов никак нельзя: мир давно убедился, что нет такого преступления, которого бы не совершили борцы за глобальную идею, выпади им такая возможность. Хорошо хоть, что, наплевав на все мировое сообщество, Израиль еще в 80-х раздолбал иракский ядерный центр. Мировая пресса тогда аж визжала от ярости. И не только советская: вся Европа негодовала! Хорош бы сегодня был Саддам, имея с десяток – или более – ядерных бомб!

Вот после тех событий и подался Моше в военные. Брать его поначалу не хотели – к советским в армии относились как-то настороженно, – но теперь уже десятый год служит, на днях станет майором. И хоть Моше настоящий патриот своей новой маленькой Родины, но не дай Бог такой службы никому. Потому что увидеть столько взорванных детей, сколько навидался за последние два года он, и не свихнуться при этом, смог бы не всякий.

* * *

Вот и сегодня отдыхает вроде как Моше, не на работе, а сам беспрестанно осматривает прохожих, провожает сразу непонятых долгим внимательным взглядом. И в кармане его штатского пиджака всегда лежит маленькая плоская «беретта». Ее крошечные – 22-го калибра – пульки не пробьют даже самого слабого бронежилета, поэтому Моше с двадцати метров в состоянии попасть из этого пистолетика преступнику в глаз.

* * *

Однажды он так и сделал.

* * *

Убил наповал худенького пятнадцатилетнего мальчика-палестинца. За три секунды, что ушло на решение, постарел лет на двадцать. Потом с ним случилась истерика, его рвало. Командование дало двадцать дней отпуска, из которых десять он провел в обществе военного психолога.

Но даже в самые тяжелые минуты Моше не жалел о своем выстреле: на пацане было четыре кило взрывчатки и почти килограмм металлических шариков от подшипника. А на остановке, к которой он шел, стайка подростков его же возраста ждала школьный автобус.

* * *

Улица Дизенгоф – одно из любимых израильтянами мест для вечерних прогулок. Здесь тоже полно кафешек и кофеен. Одна из примечательных точек маршрута – огромный, ярко освещенный каньон на перекрестке – так в Израиле называют гипермаркеты, – с киношками и местами, где можно посидеть. Для тех, кому по душе чуть больше покоя – полного уединения здесь не найти, хоть всю улицу прочешите, – годится, например, площадь с фонтаном. Сделана она очень забавно: на ней перекрещиваются несколько улиц, и Дизенгоф-стрит… пропускает их под собой! Но не мостом-эстакадой, а круглым огромным куполом с плоской вершиной, лестницы на которую идут с нескольких направлений, и в центре купола – большой, красиво подсвеченный фонтан. На множестве скамеек беседуют старики, пока светло – режутся в домино, как на Гоголевском бульваре. Иные из них, кстати, несколько лет назад вполне могли резаться в домино и на Гоголевском – русская речь здесь слышна повсеместно.

Вокруг крутятся дети: помладше – просто гуляют, жуя какую-нибудь вкусную, здесь же купленную снедь, постарше – носятся на роликах, чудом не задевая друг друга.

Галдеж, конечно, приличный – израильтяне по определению шумный народец, – но все же не такой, как у неподалеку расположенного молодежного кафе.

Моше Кацнеля шум не напрягал. Он поудобнее откинулся на спинку и расслабился, лишь машинально продолжая перебирать встречные лица. Было ему хорошо и спокойно, как уже давно не было.

Звонко орали птицы, шумели, перебираемые ветерком, ветви высоких платанов, совсем рядом хныкал пацан, вцепившись в мамину руку и что-то на иврите у родительницы выклянчивая. (Интересно, что Моше, уже отлично освоивший язык, должен был как бы сознательно «включать» его, в противном случае ивритская речь в отличие от впитанной с материнским молоком русской текла мимо него, как будто без перевода.) Вторая рука женщины была занята открытой коляской, из которой прямо в лицо Моше улыбался щекастый, наверное – полуторагодовалый, второй пацан.

Моше тоже улыбнулся ему и звонко щелкнул пальцами. Пацан рассмеялся, обнажив отдельно стоящие – ущербным заборчиком – зубки.

Моше прикрыл глаза и пару минут провел с большим кайфом.

* * *

… Их смерть любимый назначил на 12 августа, в будний вечер: так больше шансов проскочить кордоны, которые день ото дня становились все более придирчивыми. Сначала решили прорваться в каньон на улице Дизенгоф, а если не удастся – на каждом входе в крупные израильские магазины уже давно стоят охранники с металлоискателями, – взорвать бомбу прямо у его входа.

Джейран с Файадом приехали в Тель-Авив пустые – взрывчатку в город втолкнули совсем другие люди. «Пояс смерти» Джейран надевала в чужой квартире, с помощью Файада. Себе такой же он не надел, объяснив, что у него будет пистолет и граната: после подрыва любимой он откроет стрельбу по подъехавшим полицейским.

В карман ее накидки вывели спусковую кнопку: Джейран категорически отказалась умирать с помощью часового механизма.

– Ты точно сможешь сделать это сама? – настороженно спросил Файад.

– Да, – спокойно ответила Джейран. Страха уже не было. Ей действительно нечего было делать на этом свете после смерти Файада.

* * *

В каньон проникнуть не удалось: охранник пристально смотрел на нее уже на подходе. А взрывать этого старика – других военных рядом не было – не имело особого смысла.

Джейран, не останавливаясь, прошла дальше, а потом, уже по другой улице, возвратилась к Дизенгоф, на площадь с фонтаном. Такой маневр был предусмотрен заранее.

* * *

Вот и ступеньки. Джейран обернулась: любимый остановился метрах в семидесяти позади, достал сотовый телефон. Правильно, он и не должен подходить ближе, иначе ему не удастся выполнить свою роль.

Горло ее перехватил спазм. Как же ей хочется в его объятия! И – тут до нее дошло окончательно – ей совсем не хочется умирать.

Но теперь назад дороги нет. Да и таблетки действуют, которые дал ей выпить третий из их группы, пожилой седой мужчина – он сейчас тоже должен быть где-то неподалеку.

* * *

Девушка, тяжело опираясь на палки, прошла последние ступени. Все. Теперь точно все.

* * *

Здесь еще кипела жизнь, но многие из присутствующих были обречены. Джейран категорически отказалась надеть пакетики с железными шариками, но и без них убойная сила ее бомбы была огромной. Сейчас она будет убивать этих людей.

Может, вот этот спящий на скамейке мужчина тоже умрет. Его не жалко, он скорее всего военный. И те старики тоже, наверное, немало убили ее соплеменников в последних войнах.

Женщины… Вот это нехорошо. Она не хотела убивать женщин.

И тут взгляд Джейран упал на пацана с матерью и малыша в коляске. Нет, этих она точно не хочет убивать! Надо отойти от них хоть на несколько шагов!

* * *

И тут зазвонил сотовый.

– Да! – ответила Джейран. Если это мама, она вообще не станет никого взрывать. Уйдет домой, и будь что будет!

Но это была не мама.

– Ну что же ты! – Голос Файада осип от волнения. – Давай! Аллах смотрит на тебя!

– Сейчас, – сказала Джейран и бросила сотовый в урну. Он ей больше не понадобится. Только отойдет от ребенка. Последние десять шагов.

* * *

…Когда капитан Кацнель открыл глаза – мгновенно насторожился. Сначала даже не понял – почему. Потом понял и насторожился еще больше.

Очень красивая девушка-арабка – а в этом он тоже научился разбираться четко – в черном брючном костюме и легкой темной накидке, опираясь сразу на две палки, поднялась по лестнице, ведущей со стороны каньона, на плоскую вершину купола.

Вряд ли бы кто-то нашел в ней что-либо особо примечательное. Ну не повезло девчонке с ногами.

Однако Моше видел гораздо больше, недаром к его врожденной наблюдательности много чего добавили специально подготовленные психологи. Он видел, например, то, что девушка очень взволнована. И что она не хотела сюда идти. И даже то, что она уже дважды почти машинально оглянулась назад, как бы ища у кого-то душевной поддержки.

И еще – больные ноги девчонки даже под брюками казались тоненькими. Руки и лицо тоже не были полными, щеки чуть не ввалившиеся. А вот тело было совсем не худое.

* * *

Все это пронеслось в мозгу Моше буквально за две секунды, пересказывать гораздо дольше. Он вскочил, выхватывая из кармана пистолет. Девушка, увидев его движение, вдруг – даже как-то обрадованно, с облегчением! – качнула головой. Моше буквально нутром понял смысл ее жеста.

Да, она террористка. Да, у нее бомба. Но не нужно стрелять, она ее не взорвет. Даже, выпустив палки, руки в локтях согнула и пальцы сцепила – нет в них спусковой кнопки.

Поэтому Моше не выстрелил. Не опуская пистолета, сделал шаг в ее сторону. И увидел метрах в пятидесяти от нее – внизу, на улице Дизенгоф – ее напарника, молодого араба в легкой курточке. Почему догадался – неизвестно, в этом и кроется секрет профессиональной интуиции, основанной на годах потогонных тренировок.

У напарника явно не было взрывчатки: куртка расстегнута, под ней ничего не спрячешь, а сумки в руках или рюкзачка за спиной нет.

* * *

Еще секунда ушла на обдумывание ситуации.

* * *

А то, что он увидел в следующий миг, тоже никогда уже не покинет его память.

Тело девушки-инвалида вдруг мгновенно вспухло, прорезалось огнем и черным дымом, одновременно ушей достиг гром, а лиц и тел – взрывная волна.

Что-то ударило Моше прямо по лицу, больно, но он уже понял, что это не железо. Упал, сбитый ударной волной, пацан, рядом заголосила его мама, закричали другие, находившиеся на куполе.

Мгновенно умершего малыша из коляски выкинуло, а сама она, отброшенная невидимым ударом, громыхая и набирая скорость, покатила вниз по каменным ступенькам противоположной лестницы.

«Я видел это в кино», – пронеслось в мозгу ошеломленного капитана. Но он не был бы профессионалом, если бы ошеломленность длилась более пары секунд. Убедившись, что цел, смахнул со щеки волокна чьей-то вырванной плоти – скорее всего той самой несчастной девчонки-террористки – и рванул за ее напарником, огромными скачками убегавшим вниз по Дизенгоф.

* * *

Догнать парня подготовленному двухметроворостому Моше не составило никаких проблем. Правда, уже не на Дизенгоф, а на перпендикулярной, темной и тихой, улочке.

Гораздо труднее оказалось сдержаться и не раздавить, как гнилой орех, его паскудную башку. А этот пидор, убедившись, что капитан справился с эмоциями, вызывающе заулыбался.

И в самом деле, улик – никаких. Ну и что, что побежал? Взрыв же был, вот и побежал. Пульт дистанционного управления наверняка уже валялся в кустах, и даже когда его найдут, следствию это вряд ли поможет: отпечатков с него не снять. Пороховые смывы и пробы на взрывчатку тоже скорее всего мало что дадут.

Так что Файад, имевший уже опыт трех задержаний, не зря повеселел. В израильской тюрьме не так уж плохо, тем более что все равно потом отпустят.

* * *

И тогда Моше под влиянием эмоций сделал то, чего в демократическом государстве делать ни в коем случае не следовало: если бы информация о его поступке дошла до начальства или, не дай Бог, прессы – в лучшем случае закончилась бы карьера. Но о карьере Моше сейчас не очень думалось: в глазах все еще мелькала скатывающаяся по ступеням пустая коляска.

Поэтому капитан, не дожидаясь приезда своих коллег, схватил пойманного в охапку, посадил его в свою личную машину и повез на службу.

* * *

Правда, с одной промежуточной остановкой.

* * *

И на этот раз Абу-Файад понял все. Выбора ему эта русская сволочь вовсе не оставила. Либо Абу колется – немедленно и до донышка, – либо остается навсегда на заброшенной, очень уж подешевели цитрусовые, апельсиновой плантации.

А в том, что его смерть будет потяжелее, чем у этой чертовой ублюдочной инвалидки, Файад не сомневался: достаточно было взглянуть на сумасшедшие глаза огромного капитана.

– Ну вот, – почему-то по-русски сказал капитан. – У тебя две минуты.

При этом Моше смотрел не в глаза парню, а на его шею.

Абу по-русски не понимал ни слова. Зато очень четко понял, что теперь его жизнь зависит только от темпа его речи.

И если б не диктофон, Моше и половины бы не успел запомнить. Файад сдал всех, кого знал, раскололся дочиста, до капли. Оно и понятно, своя жизнь – не чужая. Теперь не на одну неделю хватит разборов и арестов.

* * *

И еще он сказал одну вещь, которая заставила призадуматься не одного Моше, но и гораздо более высокопоставленных офицеров. «В Газу идет корабль с оружием», – сказал Файад. Откуда, когда и с каким оружием – сам не знает.

И, похоже, не врет.

Очень сложно врать, будучи до такой степени напуганным.

* * *

А значит, ведомству Моше еще предстоят веселые деньки.

21. Пятнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Измайлово, Москва

… Сверху пригревало ласковое июньское солнце. Снизу – мягкая зеленая травка приятно холодила и щекотала пятки.

А впереди – на большой белой ромашке – сидела, плавно шевеля огромными шоколадными крыльями, бабочка. Такая красивая, что даже дух захватывало.

До нее было-то всего пять шагов, но Семен боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть редкостное чудо.

И надо же было выскочить из дома без сачка! Хотя, с другой стороны, кто же ходит утром в туалет с сачком…

* * *

Наконец он решился и бросился вперед. Но бабочка, как в замедленном кино, вяловато пошевелила крылышками и… оказалась высоко над головой маленького Семена! Стало так обидно, что даже плакать захотелось! Теперь никто не поверит. Упустил!

Да, обидно. Но – одновременно – и радостно от того, что бабочка улетела, а не украсила собой обтянутый зеленой бархатной бумагой лист его маленькой коллекции…

* * *

– Семочка, – ласково проговорил мамин голос. – Все будет хорошо, Семочка. – И ее рука легла Семену на лоб.

– Что, мам? – вскинулся, просыпаясь, Мильштейн, с сожалением покидая разноцветный мир детства.

– Пора вставать, мой мальчик, – сказала пожилая женщина и, тяжело развернувшись, пошла на кухню.

Семен неохотно встал с постели и, умывшись, тоже пришел на крохотную кухоньку родительской «хрущобы». «Четверка» платила своему охранителю совсем не малые деньги, и он не раз предлагал – еще отец был жив – купить своим более удобное жилье. Но пожилые родители очень долго раскачивались с решением, а после того, как мама осталась одна, вопрос о переезде отпал как-то сам собой.

Может, это и к лучшему. Изредка появляясь у мамы – звонил-то он ей ежедневно и продукты всегда привозил, сам или водителя посылал, – Семен оказывался в мирке, где ему был ведом не то что всякий уголок, но даже каждая полоска на давно не обновляемых обоях или трещинка на невысоком – два пятьдесят – потолке.

А когда оставался ночевать, то нередко видел сны из своего тихого – а как мечталось о бурях! – и, лишь теперь ясно, счастливого детства. Без катаклизмов и приключений, будь они все неладны.

Может, потому и любил здесь спать…

* * *

На кухне все было как обычно. Тот же маленький, торцом приставленный к стенке стол, за которым еле-еле умещались три человека, – теперь, к несчастью, стало не так тесно, как прежде. Та же газовая плита, выпущенная трестом «Росгазпром» во времена, когда Сенечку еще даже бабочки не интересовали. Мама и ее отказалась менять: объяснила, что любая хозяйка привыкает к своей духовке. Смени духовку – и сменишь пироги.

А вот этого Семен вовсе бы не хотел: мамины пирожки смены явно не заслуживали, и сейчас он, едва поднявшись, уже учуял их оптимистичный запах.

Пирожки и впрямь стоили отдельного описания. Такие маленькие, что даже «детка Сенечка» съедал их за два-три укуса. Взрослому они вообще были на один зуб. Корочка из чуть подслащенного теста – тоненькая-тоненькая. А внутри всего-то ничего – яичко с зеленым луком.

Откуда же появляется это божественное ощущение? Никто не знает. Разве можно сказать, откуда появляется поэзия? Взяли тридцать три буквы, перемешали между собой, а дальше – одно из двух: либо – очень редко – Поэзия, либо – почти всегда – тридцать три перемешанные буквы.

* * *

Семен со вздохом уселся за столик. Даже ему, человеку откровенно небольшому, пришлось для этого подогнуть ноги.

– Ну, сыночка, как дела? – повернулась от плиты мама.

– Неплохо, – откровенно солгал сынок. Дела как раз были вопиюще неприятны. Но какой смысл пугать маму?

– Я тебе цибелэ приготовила.

– Замечательно! – честно обрадовался Семен. Цибелэ-мит-шмалце – была такая простая и вкусная еда, которой когда-то он мог съесть сколько угодно. Но сколько угодно не давали, потому как для нее требовались яйцо, свежая нефабричная курица, из которой можно было доморощенным образом вытопить жир, и лук, желательно – не горький. В эпоху тотального дефицита вдосталь было только последнего, и только лишь потому, что у Мильштейна-старшего был еще со студенческих времен друг-узбек. Он и присылал из далекой Ферганы связки огромного фиолетово-красного лука, от которого при желании можно было откусывать, как от яблока.

Мильштейн-младший это лакомство – цибелэ – и сейчас любил, особенно с вышеописанными пирожками, которые – может быть, в силу сходства ингредиентов – удивительно приятно дополняли его. Так тонкие колористы используют в своей картине множество нюансов одного и того же цвета, добиваясь гармоничности и в то же время – бесконечной вариативности изображаемого.

* * *

Семен принялся за еду, а мама приняла свою обычную «кухонную» позу: присела напротив, локтями опершись о стол и уткнув подбородок в сжатые кулаки. Ей всегда нравилось смотреть, как ее мужчины едят то, что она им наготовила.

Теперь мужчина остался один. А смотреть нравилось даже больше. Может, потому, что удовольствие это стало довольно редким.

– И когда же ты наконец… – начала мама, но продолжить не успела.

– Женишься? – закончил за нее Семен улыбаясь. Сначала сердился. По молодости злился даже. Сейчас – только улыбался. – Не нашел я еще, мама. Душа, видно, не готова.

– А к чему она у тебя готова, сынок? – неожиданно серьезно спросила пожилая женщина.

– Ты что имеешь в виду? – вопросом ответил сын.

– Сам знаешь, – печально поджала губы она. – Долго ты еще будешь… – мама запнулась, подбирая слово, – …мафией?

– Ну, мам, ты дала, – улыбнулся, невесело, впрочем, Семен. – Вот почитай, что на визитке написано. – Он и в самом деле протянул ей свою визитную карточку.

Мама взяла визитку – очки даже надела с тяжелыми выпуклыми стеклами.

– «Заместитель генерального директора по экономическим вопросам», – медленно прочитала она.

– Вот видишь, – укорил ее сын. – А ты говоришь – мафия!

– Ох, сыночек, – тяжело вздохнула мама. – Ох, мой сынуля…

– Мам, ну что ты все охаешь? – не выдержал Мильштейн. – Я же не тать ночной! Работаю в крупной фирме, со своими старыми друзьями. Мы делаем свое дело и не даем его разграбить. Ну и что здесь неправильного?

– Санечку Болховитинова убили, – как будто не слыша сына, горестно сказала мама. – Коля где-то прячется.

– Не прячется! – снова не выдержал Семен. – Он отдыхает в круизе. От-ды-ха-ет, понимаешь?

– Понимаю, сынок, – печально подытожила мама. – Мамы хоть и старые, а кое-что понимают. – И неожиданно, как под дых: – Сыночек, ты людей убивал?

– Ну, мам! – не сразу нашелся Семен. Подумав, ответил, тщательно подбирая слова: – Я воевал, мама. В разведвзводе. Ты же знаешь.

– Я не про войну, – сказала мама.

– А с чего такой вопрос?

– Ты такой худой стал, – пожаловалась она.

– Мам, я видел таких жирных убийц! – взорвался Мильштейн. Опомнившись, замолчал.

Протянул руку к лицу мамы. Пальцами снял слезы.

– Не волнуйся ты так, – тихо сказал он. – Просто надо немного потерпеть. Сейчас у нас тяжелый период. Потом станет легче.

– Для меня, сынок, «потом» – понятие абстрактное, – ответила она. – У меня его просто нет.

– Ну, так-то уж не надо! – преувеличенно бодро возразил сын. – Слава Богу, все живы-здоровы. Все и сейчас не слишком ужасно, а в будущем станет лучше.

– Я не вижу твоего будущего, сынуля, – почти спокойно сказала мать. – Всегда видела, а теперь нет. Мне не нужны ни твои «мерседесы», ни твои акции. Мне нужен мой сынок и его дети, понимаешь?

– Понимаю, мам, – опустив глаза, сказал Семен. – Но все уже крутится – не остановить. Понимаешь?

– Понимаю, – сказала мама.

* * *

Водитель приехал, как всегда, точно, минута в минуту. Вышел из машины, осмотрел улицу. Потом заглянул в подъезд. И только после этого набрал телефон Мильштейна.

Семен быстро вышел, обернувшись, помахал маме, смотревшей на него из окна. Затем сел на место шофера – а тот соответственно рядом – и медленно вырулил со двора.

Мама в машинах разбиралась не очень, это был вовсе не «мерседес», а «мицубиси-галант». Машина редкостная – ну где еще найдешь бронированный «мицубиси»? Это и прельстило Семена, его по случаю купившего. Если он о таком не слыхивал, то и другие, возможно, тоже.

* * *

И был, как всегда, прав.

* * *

Потому что на выезде из двора прямо на их машину полетел темно-красный мотоцикл «хонда» с двумя парнями в черных кожаных куртках и черных же шерстяных шапочках! Семен инстинктивно затормозил, «галант» развернуло на мокрой после дождя дорожке – пассажирским боком к «хонде».

«Два молодца из ларца» мгновенно соскочили с мотоцикла и, не тратя времени на предисловия, открыли стрельбу сразу из двух «ТТ» с глушителями. Видимо, у них не было сомнений в том, что остроносые 7,62-миллиметровые пули, покидая стволы со скоростью 420 метров в секунду – быстрее звука! – прошьют насквозь эту японскую таратайку вместе с ее человечьим содержимым.

* * *

В этом и был расчет предусмотрительного Мильштейна. Этой противопульной броне не страшен даже новый «калаш»!

* * *

Стрелки палили в пассажира, не видя лиц за затемненными бронестеклами. Выстрелов почти не было слышно, лишь отскакивали с отвратительным шварканьем смертоносные кусочки металла. Один из них рикошетом даже слегка зацепил стрелка, по щеке которого потекла заметная красная струйка.

Нападавшие с изумлением наблюдали свою огневую импотенцию. И хоть явно были профессионалами, не смогли сразу остановиться – выпалили-таки по обойме. Правда, последние пару выстрелов предусмотрительно – профессионалы, едренть! – сделали по колесам, обезопасив себя от возможной погони.

Впрочем, это не помешало Мильштейну, потерявшему на испуг не более двух секунд, мгновенно продернуть машину вперед и превратить дорогой мотоцикл злодеев в кучу железного хлама.

Киллеры, отстрелявшись и потеряв свою двухколесную тачанку, бросились назад, к дороге, где скорее всего их страховали сообщники. По повадкам было видно, что такая работа для молодых мужчин не в новинку. Видно, не раз они оставляли за собой бездыханное тело и бьющихся в истерике близких.

* * *

Но в этот день звезды явно были против. Потому что очередной жертвой оказался маленький сутулый человечек со старомодным именем Семен.

* * *

Он даже из машины не вылез. Открыл кнопкой окно с противоположной стороны и перед самым носом остолбеневшего водителя – («А в Афгане какой четкий парень был! – успел подумать Мильштейн. – Разлагает все же мирная житуха!») – тщательно выцелил убегавшие фигуры.

Дурная чоповская игрушка «Иж-71» в умелых руках вполне способна убивать. И Мильштейн, безусловно, мог завалить обоих уродов, если бы это входило в его планы. Однако трупы вряд ли бы чего ему рассказали, и он спокойно и точно выстрелил им по ногам. Это и был высший класс огневой подготовки: из курносого пистолета четырьмя выстрелами добиться двух попаданий в ноги бегущих людей.

Они свалились как подкошенные, а салон «галанта» заволокла вонючая пороховая гарь. Аллергик Мильштейн потерял еще пять секунд, чтобы пару раз чихнуть. Но теперь он уже не спешил – куда они, безногие, денутся?

И тем самым еще раз подтвердил старую народную мудрость: человек предполагает, а Бог – располагает.

* * *

Откуда взялся этот лихой экипаж патрульной машины, не понял никто. В милицию не звонили – просто потому, что не успели. Стрельбы сами милиционеры тоже не слышали. Просто заехали по своим делам во двор – у одного из сержантов здесь жила подружка – и увидели такое…

Едва ли не с криком «ура!» самый молодой, выхватив табельный «ПМ», рванул к раненым бандитам. Один из них – видимо, тоже инстинктивно – поднял неперезаряженный пистолет. В ответ сержант поступил совершенно по инструкции, мгновенно выпустив в несдавшихся злодеев все восемь жирненьких пээмовских пуль.

Мильштейн только выругаться успел матерно, как все закончилось. Киллеры лежали уже неживые, а отчаянный стрелок-сержант стоял рядом, с цветом лица хуже, чем у тех двоих.

* * *

Семен, кряхтя, вылез из машины, подошел к остолбенело стоявшему парню.

– Ладно, не переживай. Он бы тебя точно уложил, – из лучших побуждений соврал Мильштейн.

Парень благодарно кивнул головой и тихо спросил:

– А что теперь будет?

– Ничего, – коротко ответил Семен и протянул ему визитку. – Поможем, не дергайся. В конце концов, ты мне жизнь спас, – еще раз соврал он, так ему вдруг стало жалко несчастного сержанта, которому на вид и двадцати-то не исполнилось.

«Потому и полез», – с усмешкой подумал Семен. Многоопытный напарник юнца вылез из ободранного «уазика», только когда убедился, что все кончилось хорошо и все, кому надо, уже умерли.

* * *

По сотовому тут же был вызван старший юрист «Четверки» и сделаны все необходимые звонки друзьям из соответствующих ведомств. Если трупы что-то и скажут, то Мильштейну о том будет известно.

– Ладно, брат, – на прощание хлопнул маленький Семен рослого сержанта по плечу. – Сейчас подъедет Михаил Григорьевич, наш специалист, поговори с ним. И не ссы. Тебя скорее наградят, чем посадят.

– Вы думаете? – преданно глядя ему в глаза, спросил парнишка, полностью убитый собственным геройством.

– Уверен, – улыбнулся Мильштейн. – Если что – звони.

* * *

И, не обращая внимания на окрик второго патрульного, двинулся, бросив ментам на разбор своего ослабевшего телохранителя, к дороге, ловить попутку.

Вдруг – остановился. Посмотрел на свое окно.

В окне стояла мама. Правую руку держала у лица.

* * *

Семен чуть постоял, потом резко развернулся и быстрым шагом пошел прочь.

* * *

В кабинете заказал себе кофе с коньяком. Ни с кем из растревоженных сослуживцев общаться не стал. И звонок Николаю тоже отложил. Хотя было о чем сказать.

Ему вдруг захотелось посидеть в одиночестве и немного подумать.

А если честно, он просто не был готов сказать своему другу и начальнику, что его подставляют те, кто давно стал частью его жизни.

* * *

Итак, Вилька ведет переговоры с «Глобал», на которых конкретно обсуждает цену своей части акций. Зафиксированы и его неоднократные звонки княжне, которая сейчас реально решает самые напряженные проблемы «Четверки». (Мильштейн, кстати, был приятно удивлен ее хваткой и настойчивостью. Если бы не она, в отсутствие Агуреева все могло бы стать гораздо хуже.) Во время этих разговоров Нисаметдинов трижды пытался объяснить ей бесперспективность столь опасного бизнеса – у Семена «все ходы записаны».

Княжна каждый раз слушала внимательно, но, к счастью, давить на Николая насчет продажи акций категорически отказалась. Хотя Равиль ставил вопрос очень грамотно: что лучше, действительно хорошие деньги за акции – компания «Глобал» и в самом деле делала довольно щедрое предложение – или очередные стрельбы с очередными трупами? (Нисаметдинов уже успел кое-что вынюхать про инцидент в аэропорту.)

* * *

Это – насчет агуреевского друга детства Равиля.

* * *

Насчет боевой подруги Валерии – еще хуже. Хотя, казалось бы, куда уж хуже-то?

Боевая подруга Валерия тоже вела переговоры с «Глобал». Более того, она обсуждала проблемы компании со своим партийным боссом, который, разумеется, радея о партийной – а может, и собственной – мошне, всячески советовал ей соскочить с тонущего корабля, пока это еще возможно.

Лерка, наверное, опасаясь прослушки, делала всякие сочувственные заявления типа как же она бросит товарищей. Но переговоры с исполнительным директором «Глобал кэпитал» тем не менее не прекращала. И Еву дважды в гости к себе зазывала, тоже ведя при этом подрывные беседы.

* * *

И все это – Мильштейн тяжко вздохнул – были еще цветочки.

Настоящие ягодки шли дальше.

Вот она, эта чертова кассета! Семен, так и не привыкший к новым терминам, угрюмо посмотрел на мини-диск с записями слухачей, но ставить не стал. Сто раз уже слышал, в мозг въелось.

Два странных звонка. Один – перед взлетом злополучного рейса, на который этот толстяк рекламист едва не прихватил смертоносную посылочку. Звонил товарищ с ярко выраженным чеченским акцентом.

Второй – перед эпизодом в Ла-Корунье, о котором у Мильштейна имелась полнейшая информация. И – странное дело! – звонивший обратился к даме на русском, хотя звонок был оттуда – из Коруньи!

В обоих случаях милейшая Валерия объяснила звонившим, что они не туда попали и тех, кого звонившие спрашивали, по данному телефону нет и не было.

* * *

Может, совпадения? Вряд ли. Скорее, если Лерка не замешана, это подстава. Но кто будет подставлять безмозглую куклу? И зачем?

* * *

И еще один момент. Может быть, самый неприятный.

О том, что он едет к маме, он предупредил только Валерию Ивановну. Потому и в «галант» бронированный сел, и ствол взял, который, как правило, с собой не таскал.

Вот такие дела…

* * *

«Нет, так нельзя! – вдруг сжал виски сразу постаревший Семен. – Не может быть такого, потому что не может быть никогда!»

У нее для этого просто не хватило бы мозгов! В конце концов, установить, где он сегодня ночует, можно тысячью методами, безо всякой Леркиной помощи! Скорее подобное коварство ожидаемо от хитрожопого Вильки, но никак не от любвеобильной Валерии Ивановны.

А может, он так себя уговаривает, потому что член совета директоров Валерия Ивановна Сергеева ему все же не совсем безразлична? И тогда, в Афгане, да и сейчас, изредка. Когда становится уж слишком одиноко.

Становилось… Сейчас он бы к ней в постель не пошел. Не класть же под подушку «Иж-71», если она ночью вдруг решит его замочить…

* * *

– Ах как все плохо… – вслух простонал Мильштейн.

– А ты уже в курсе? – удивился неслышно вошедший Игорь Диваков, в отсутствие Мусы и Алехи – его правая рука. «О черт! Эти бывшие грушники ходят как кошки!» – встрепенулся Семен.

– В курсе – чего? – стараясь подавить сердцебиение, спросил он.

– Включи тэвэ, – не вдаваясь в детали, ответил тот. – Московский канал. Я потому и зашел.

– Что, мой сюжет уже в эфире? – усмехнулся Мильштейн и щелкнул пультом.

– Нет, – ответил Диваков.

* * *

Холодея от дурных предчувствий, маленький Мильштейн совсем вжался в мягкое кресло.

– …именно поэтому… – с полуфразы начал корреспондент криминальной программы – …и не удалось сразу опознать труп.

Мильштейн не слышал начала, но все и так было понятно. Труп не удалось опознать сразу, потому что его не было. Точнее, он был – но в очень разобранном состоянии.

На шикарном цветном экране престижного телевизора «Леве» тихо дымились останки некогда роскошного «мерседеса», деловито сновали люди в куртках с крупной надписью «ФСБ». Иногда в кадр попадали милиционеры и толпившиеся за лентой ограждения зеваки.

– Это и сейчас не вполне достоверные сведения, – продолжал рассказ корреспондент. – Предварительное опознание произведено лишь по сохранившимся в одежде убитого обрывкам документов и по регистрационной карте взорванного «мерседеса». Точный ответ дадут только судмедэксперты.

* * *

Последнее было неправдой. Точный ответ мог дать и Мильштейн. Причем – немедленно.

Похоже, Равиль Нисаметдинов не был предателем. Он просто был добрым и слабым человеком, не прошедшим в отличие от своих друзей суровую школу жизни. И он так не хотел рисковать, что для уменьшения риска готов был сыграть против этих самых друзей.

* * *

Умный был Вилька и хитрый. Может, самый умный и хитрый из всех них. Но, видно, чего-то все-таки недодумал…

– Прости меня, Вилька, – тихо прошептал Мильштейн.

* * *

Ему вдруг нестерпимо захотелось обратно, в свой утренний сон. Туда, где летают бабочки, утешает мама, а друзей сначала не подозревают в предательстве, а потом, терзаясь совестью, не провожают на элитарное кладбище в дорогом закрытом гробу…

22. Семнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Порт Аликанте, Испания

Из дневника Даши Лесной

«… Итак, начнем очередное писательское упражнение – кстати, литературный босс Береславский называет это мое занятие фонетически созвучно, но гораздо более неприлично. Впрочем, если бы не он, я бы писала гораздо меньше. Или вообще не писала. А так, когда есть преданные читатели – пусть даже один и очень ехидный, – писать значительно интереснее.

* * *

Показываю ему, конечно, не все. Любовную лирику застенчиво прикрываю узкой девичьей ладошкой (черт, насчет узкой – это я конкретно преувеличиваю. Точнее – преуменьшаю). Зато строчки, посвященные лично литературному вождю и учителю, подчеркиваю и демонстрирую полностью, он только крякает в самых едреных местах. И грозится в отместку сделать меня лирической героиней нравоучительной басни. Или – когда особо зол – мультсериала из жизни блондинок. Намекает, что я типа безмозглая, если кто не понял.

А еще он отрывается, критикуя мной написанное. Язвит прямо в душу. Но за одно я ему уже благодарна: он (а не журфак, который закончила на «отлично») подвигнул меня на плетение словес, и очень похоже, что это занятие я уже никогда не брошу.

* * *

Ну ладно. Начнем с Лиссабона. Лиссабон – это столица Португалии, ежели кто не в курсе. Ефим ее не любит, так как в прошлый приезд его здесь дважды – и по-крупному – штрафовали дорожные менты. Я считаю эту реакцию неадекватной, потому что, насколько мне известно, нет такой страны в Европе, где дорожные менты его бы не штрафовали.

О Португалии.

Эта страна прилеплена к левому боку Европы, и от нее до России сильно далеко. Реактивный лайнер летит почти шесть часов. Мы обходим Европу вокруг – откуда и название круиза, – и получается довольно забавно: Франция, потом Испания, потом Португалия, а потом – опять Испания и Франция. Но это уже будут их теплые берега, чего я, вкупе с прочими теплолюбивыми туристами, с нетерпением ожидаю.

* * *

Лиссабон – город забавный. Он стоит на берегу реки с ужасным названием – то ли Тежа, то ли Тужа. А может, Жута. Рекой ее называют только люди, никогда эту «реку» не видевшие. Здоровенная, как море, и, как океан, дышащая приливами и отливами. Отличает ее от указанных водоемов только то, что над морями и океанами, как правило, не строят мостов. Здесь же их – целых два, и когда Ефим Аркадьевич провез нас по одному из них, я чуть не описалась, с ударением на втором слоге. Потому как боюсь высоты и глубины, а здесь оба моих страха были преподнесены мне в одном флаконе.

* * *

Еще в Лиссабоне куча музеев, театров и картинных галерей, а также античных и прочих развалин. Я страшно боялась длинных экскурсий и культурных мероприятий, поэтому уцепилась за Аркадьича, который их тоже не любит, но в отличие от меня не стесняется в том признаться.

«Я сам – создатель высоких культурных ценностей», – гордо объявил он, променяв в Амстердаме всемирно известный Музей живописи на экскурсию по каналам (а если уж совсем точно – на забег по кабакам и вдумчивое изучение обширной коллекции Музея эротики; знаю, потому что сама с ним ходила). В тот раз Людмила Петровна ласково назвала его юным придурком и изо всей нашей компании отправилась повышать свой интеллектуальной уровень одна.

* * *

Но вернемся к Лиссабону. С одной стороны его прямоугольник ограничен этой странной рекой-океаном, с другой, примыкающей – настоящим океаном. Ефим нас туда возил.

Мне там показалось – отвратительно, хотя ему, как обладателю извращенных вкусов, понравилось. Дело в том, что в океане в отличие от морей приливы настоящие: прильет – так прильет. Метров на триста гуляет вода, если не больше.

Мы же приехали с Ефимом и Людмилой Петровной днем, в отлив. И когда этим двум живчикам вздумалось купаться, то до воды нам пришлось добираться чуть не полчаса. Причем по сплошному ковру тихо тухших водорослей. (Отметим в скобках, что тухли-то они тихо, а вот воняли – на двести децибел.) Я шла, зажав нос и тщательно глядя под ноги: в этом мокро-зеленом болоте мне все время чудились какие-то морские гады, способные испортить красоты нижней части моего высокоэстетичного тела.

Когда же наконец дошли до воды, она оказалась такой холодной, что омовение по полной программе совершила только несгибаемая старушка Евстигнеева. Впрочем, что нам с ней равняться – она ссорилась с самим товарищем Сталиным, причем после ссоры сумела его пережить.

* * *

Кстати, именно в славном городе Лиссабоне я впервые увидела взбешенного Ефима Аркадьевича. Ему вообще там все не нравилось, пока не попали в океанариум. Но это – позже, ближе к вечеру. А сначала, когда я, мисс Марпл и Ефим Аркадьевич только вышли гулять, наш мужчина решил взять авто напрокат. И поскольку сильно развитое чувство пижонства не позволяло ему довольствоваться нормальным автомобилем, он взял длиннющий бирюзовый «пассат-универсал» с турбодизелем.

* * *

(Господи, до чего дошла! С кем поведешься – от того и наберешься. Я ведь знать не знаю, что такое «турбодизель», но Аркадьич так носится со всеми этими мужскими игрушками, что поневоле запомнила.)

* * *

«Пассатина» был огроменный, и я скромно заметила, что вряд ли это понравится водителю на узких и вертлявых лиссабонских улочках.

– Детка, не учи меня жить, – мягко поправил девушку наш лидер. – Лучше расслабься и получай удовольствие.

Что, собственно, мы с Людмилой Петровной и делали.

* * *

И чего никак нельзя было сказать о водителе нашего «пассата»! Улочки в центре португальской столицы не просто вертлявые, а супервертлявые. К тому же не очень похожие на обрыв или скальный подъем среди них попадаются очень редко (прости меня, Господи и Аркадьич, за два «очень» в одной фразе). Короче, наш вождь на очередном девяностоградусном повороте – да еще на почти вертикальном склоне – чуть не изгибался вместе со своим длинножопым (еще раз – пардон!) «пассатом», ожесточенно орудуя при этом рукояткой переключения передач.

* * *

(Про автомат я ему тоже говорила, но он и слушать не захотел: не любит, видите ли, когда бездушная железка думает за него, одушевленного гуманоида! Он, кстати, вообще подо все подводит капитальную идеологическую базу – именно это позволило ему все детство увиливать от мытья посуды, сам хвастался.)

* * *

И все бы ничего, но пристроился за нами один местный полудурок на старом «форде». И на каждом затруднении Ефима Аркадьевича начинал сзади дудеть в сигнал. Там на самом деле все такие, но Береславскому этот почему-то показался особенно неприятным.

В итоге, заглохнув на очередном подъемоповороте, наш водила получил в свой адрес еще порцию гудков.

Ефим Аркадьич изменился в лице, дернул за ручник и выскочил на улицу. За ним, элегантно приподняв длинную юбку, выпорхнула Людмила Петровна. Я, каюсь, осталась сидеть на месте, только стекло опустила и голову повернула. Может, это и неправильно – бросать своих в драке, но, во-первых, я – женщина, а во-вторых, наш предводитель сам во всем разберется и нигде не пропадет. Вот если бы Коленьку кто обидел – тут бы я, наверное, не усидела.

* * *

Ну ладно, вернемся к изложению событий. А они меж тем развивались драматически: Береславский трусцой – которая в экстремальных условиях заменяет ему бег – направился к «форду», чтобы – лично я так думала – дать в морду гудящему португалу. Однако Ефим Аркадьевич оказался гораздо более садистски настроенным. Остановившись перед открытым окошком водителя, он вежливо снял кепку, приложил толстую ладошку к сердцу и, нагнувшись к тому, учтиво спросил:

– Can I help you, my dear friend?

Это привело водителя «форда» – за которым на крутизне столпилось еще несколько машин – сначала в изумление, граничащее со ступором, а потом – когда он понял, что его «имеют», причем в максимально извращенной форме, – в дикое бешенство.

Португалец выскочил из машины и начал ругаться на своем противном свистяще-шипящем языке. Наш же Ефим, как закоренелый лингвист, не стал ограничивать себя рамками только романской языковой группы, выдав такие тирады, что даже у меня волосы встали дыбом.

Из задних машин уже повыскакивали болельщики, похоже, судорожно ставящие пари. Здесь же в боевом запале прыгала, потрясая розовыми сединами, Людмила Петровна, ожидая подходящего момента, чтобы смачно заехать врагу предусмотрительно прихваченным зонтиком. Она, кстати, тоже не молчала, и много словосочетаний я опять-таки услышала впервые, хотя все отдельные составляющие ранее вроде бы были мне известны.

Так они орали минуты три, после чего… водила «форда» вдруг улыбнулся, а потом и вовсе заржал, демонстрируя пальцами Ефиму международно понятный знак «Ok!».

Людмила Петровна, вызвав взрыв хохота у присутствующих, в ответ продемонстрировала на пальцах – точнее, одном, среднем, пальце – другой международный знак, но быстро поняла, что попала «не в кассу», и даже слегка смутилась. Уже потом я выяснила, что старая дама считала вышеуказанный жест принятым у молодежи знаком глобального одобрения и использовала его во всех, на ее взгляд, подходящих случаях.

* * *

В общем, все кончилось замечательно.

* * *

А теперь то, что я наверняка закрою ладошкой перед любопытным Ефимом Аркадьевичем.

Мой любимый – грустный-прегрустный. Все бы дала, чтобы его развеселить. Поэтому начала с малого. Вчера сидели, как обычно, на корме. И когда уже пора было уходить, я его обняла так, чтобы он меня почувствовал.

* * *

И он – почувствовал!

* * *

Опыта у меня, к сожалению, маловато. Но и того, что был – точнее, моих представлений об этом опыте, – оказалось достаточно. Смущен был мой милый! Конкретно смущен!

Я поняла это по верным признакам, описанным в любом учебнике по детскому половому воспитанию. И была счастлива.

Он, конечно, сказал что-то типа «не надо, детка». Но мне плевать. Я теперь точно знаю, что мне надо, и поведу правильную осаду этой сексуальной крепости. Карфаген должен пасть!

Хотя нет, в первоисточнике говорилось о том, что он должен быть разрушен. Но милого Коленьку рушить мы сами не будем и другим не дадим. Разрушим только их чертову семью. И совесть меня при этом не замучит: любимый мужчина должен принадлежать любимой женщине, а вовсе не навороченному суперкомпьютеру, которому проказник Создатель зачем-то пришпилил женские гениталии.

Однако это так, к слову. Злобное лирическое отступление…

* * *

А вообще Коленька в плохом состоянии. Сейчас мы подходим к Аликанте, и он вроде бы чуть успокоился. Здесь погиб его Болховитинов, и Коля уже настроился на посещение места гибели. А вот три дня назад, когда мы подходили к Гибралтару – через три дня после Ла-Коруньи, где у них вместе с Береславским точно что-то произошло, и через день после Лиссабона, – Агуреев был явно не в себе.

Сначала пришло известие о гибели Нисаметдинова. От меня сначала скрывали. И, наверное, правильно делали. Когда узнала, я была в шоке. Что уж говорить про Николая?

Он совсем потерял свою выдержку. При мне материл по спутниковому телефону дядю Семена, с которым обычно разговаривает крайне выдержанно.

Николай забыл про прежнюю осторожность и даже не прервался, когда я вошла в его каюту. Наверное, считает, что ничего не понимаю.

Ошибается мой любимый. Я много чего стала понимать. Даже сон испортился.

Главное, что я поняла: их отстреливают. Я имею в виду руководителей «Четверки». Сначала – Сашку Болховитинова, потом – Равиля, теперь охота идет на моего Колю. И весь наш круиз – это попытка дяди Семена спрятать Коленьку от пули.

А самое страшное, что я сумела понять, – дядя Семен подозревает… Леру! Я не могу в это поверить. Но мне и сложно представить, чтобы ошибся Мильштейн.

* * *

Короче, голова идет кругом. Ужас такой, аж в животе порой сводит.

* * *

Так вот, когда я зашла в каюту, они ругались с дядей Семеном по поводу дальнейшего путешествия. Мильштейн, видимо, требовал его продления и не разрешал Агурееву возвращаться в Москву. А тот – не соглашался. Потом сдался, налил – прямо при мне, не стесняясь – стакан коньяка и выпил.

Потом перезвонил по спутниковому своей выдре – тоже прямо при мне – и сказал ей, что круиз продлен до Порт-Саида. А уже потом выгнал меня из каюты.

Я пошла к себе, глотая слезы. Посмотрела справочник. Порт-Саид – это Египет. Так что наше «Похищение Европы» теперь закончится у самых берегов Африки.

* * *

Вчера, за день до швартовки в Аликанте, всех туристов оповестили о продлении маршрута. Всем, кто хотел, его продлевали бесплатно, компенсируя путаницу в расписании. Кстати, Аликанте в судовом расписании вообще не значится.

Почти все чужие – не говоря уж о своих, из «Четверки» – остались, в Аликанте сойдут только человек двадцать. Так что плавать нам теперь еще долго.

* * *

…Что-то не очень по-дневниковски получается. Дневник – это спокойное описание, путевые заметки. А здесь – сплошной сумбур.

Ладно, попробуем формализовать изложение. Мы остановились на Лиссабоне.

Более там ничего особо интересного не было. Разве что – посещение океанариума.

Представь себе, мой неведомый читатель, стеклянный цилиндр высотой с десятиэтажный дом. А может, и поболее. Внутри цилиндр заполнен водой, а крыши нет, так что солнце заливает его свободно. В середине цилиндра – тоже высоченный, идущий с самого дна, утес из каменных и бетонных глыб. А уж вокруг него – между камнем и стеклянными стенами, под льющимися сверху солнечными лучами – по всей водяной толще плавают рыбы. Получился такой своеобразный аквариум, в котором даже аквалангисты – а они постоянно там толкутся, по своим научным делам – кажутся крохотными фитюльками. Даже акулы громадные кажутся маленькими.

Но самый прикол в том, что вокруг цилиндра сверху вниз идет спиральная дорожка, по которой ходят все желающие посмотреть на подводное царство. Так что ты можешь уткнуться носом в подводный мир на глубине и двух метров, и двадцати, и пятидесяти.

Что Ефим и делал ежеминутно. Он прямо застывал, наблюдая за остромордыми, рассекающими глубину акулами, огромными серыми рыбинами с застывшим на зубастых мордах удивленным выражением, гигантскими, но грациозными, волнообразно перемещающимися скатами. Нет, конечно, мы все тащились от этих картинок, включая мисс Марпл. Но, пожалуй, только наш Ефим был ими столь очарован.

Он спускался вдоль этого цилиндра часа четыре – мы чуть на корабль с ним не опоздали: без нас, конечно бы, не ушли, но я очень не люблю опаздывать, – просто какой-то подводный человек!

С трудом дотащив его до низа, к выходу, мы снова чуть было не потеряли мужика. Сел на какую-то низенькую скамейку и опять уставился на этот гигантский водяной столб.

– О чем вы так задумались? – попыталась я разрядить обстановку. И конечно же, нарвалась.

– Вот если стекло лопнет, что будет? – задумчиво спросил Ефим Аркадьич.

Поскольку мы были в самом низу, ничего хорошего нас в этом случае не ожидало. Мне, чертовски боящейся воды, стало страшно, и я поняла, что это маленькая месть Ефима за порушенное мной удовольствие.

* * *

Зато я отыгралась на нем в Гибралтаре. Понятное дело, останавливаться там мы были не должны: плановая стоянка была в последнем атлантическом городе – Кадисе. Но «Океанская звезда» проскочила Кадис, как до этого проскакивала многие другие запланированные порты. И – опять-таки как обычно – остановилась в порту незапланированном, прямо в проливе, ведущем из Атлантического океана в закрытое Средиземное море.

Весь город – это одна черная скала, давшая ему название. Хозяева здесь непонятные: теоретически это кусок Испании, но ведает землей Англия. А живут, как мне показалось, одни индусы. По крайней мере магазинчики здесь все принадлежат им.

* * *

На самом верху – древняя крепость. Там – удивительный вид на гавань, обилие пыльной зелени и еще… чертовски много диких обезьян! Это не шутка: настоящие дикие обезьяны, не имеющие никаких проблем со жратвой по причине обилия туристов. Они ничего не боятся, лезут прямо к рукам с бананом, а к назойливым зевакам лениво поворачиваются ярко-красной задницей.

В принципе довольно забавное зрелище: Ефим долго снимал одну обезьянью мамашу, лениво жующую банан, в то время как ее пацаненок намертво вцепился ей в шерсть своими крохотными коричневыми пальчиками. Береславский так увлекся, что не заметил другую темно-коричневую даму, которая ловко сорвала у него с плеча маленькую сумку с его обожаемой «лейкой». Сорвала – и мгновенно запрыгнула на дерево, не очень высокое. Но с земли не достать.

Ефим аж обалдел: он так гордился своим маленьким фотоаппаратиком! В ярости схватил с земли камень, но не швырнул: полицейский, сам давясь от смеха, молча погрозил ему пальцем – закон здесь явно охранял вороватых приматов. Та, зная это, бежать вовсе не торопилась: просто тупо сидела на ветке – если, конечно, так можно сказать про позу, когда ветка обхватывается ногами и хвостом (в руках была зажата сумка), причем голова находится много ниже попы – и смотрела на беснующегося внизу Ефима Аркадьевича.

Людмила Петровна еле сдерживалась, чтобы не заржать в голос. Я предпочитала не давиться и хохотать в открытую, за что получила пару-тройку яростных взглядов своего творческого наставника.

Но, как выяснилось, мы с мисс Марпл недооценили нашего верного кавалера. Он решительно отобрал у нас все подаренные им же бананы и начал корчить воровке страшные рожи. Обезьяна внимательно смотрела на заслуженного рекламиста, опустив еще ниже свою бесстыдную башку.

И когда ее голова оказалась полностью открытой от веток, Ефим мгновенно и точно обстрелял ее реквизированными у нас бананами. Твердые зеленые фрукты звонко стукали о черепную кость криминального животного, и в бешенство теперь уже пришло оно. И пульнуло в Ефима тем, что на данный момент имело, – его сумкой.

Береславский ловко ее поймал, успев сказать при этом что-то типа «оп-па!», как будто полжизни только и занимался тем, что ловил предметы, бросаемые в него обезьянами, и победоносно посмотрел на явно подсуживающего приматам мента. Тот аж покраснел от злости, но, не придумав ничего оригинального, повернулся и ушел с места ристалища.

Мы тоже не стали здесь оставаться: хоть обезьяны и были ростом со среднюю собаку, но связываться со стаей не хотелось.

Ефим шел первым, ласково ощупывая вновь обретенную «лейку».

* * *

Больше, пожалуй, до Аликанте, уже показавшегося на горизонте, ничего интересного и не было. Разве что морская перегрузка, уже здесь, в Средиземном: к нам подошел прямо в море корабль, и морячки, под присмотром наших зевак, став борт к борту, перегрузили на «Океанскую звезду» три огромных ящика.

Кстати, это очень разозлило Береславского, так как ящики поставили на нос теплохода, прямо на то место, которое он облюбовал для своего очередного гнездышка. Но и он быстро успокоился, устроив там вскоре нечто вроде шалаша, роль стен которого исполняли вышеуказанные ящики.

* * *

Вот вроде и все.

В нынешнем нашем море гораздо теплее и лучше, несмотря на то что прибрежный вид изменился в нежелательную сторону: зеленый цвет сменился желто-бурым и сильно смахивает на пустыню. Зато теперь мы купаемся и в бассейне, и в море. А температура воды уже не пятнадцать градусов, а все двадцать четыре.

* * *

Ладно, мы уже потихоньку втягиваемся в порт – без бинокля можно разглядеть их знаменитую Санта-Барбару, крепость на верхушке нависающей над городом горы. Сейчас поедем на экскурсию.

Но без Ефима и Николая, они едут на пляж, где погиб Саша Болховитинов. Меня вновь не берут.

* * *

Ну и пусть. Лишь бы с ними ничего не случилось. А я теперь уже ни в чем не уверена».

23. Семнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Порт Аликанте, Испания

Вечер

К причалу теплоход подходил, когда уже стемнело. До швартовки еще оставалось время, и вся туристская публика была на воздухе, наблюдала за действиями буксира и матросов.

Вообще эта картина никого не оставляет равнодушной. Равно как, например, посадка самолета. Сколько бы пассажир часов ни налетал – все равно, когда лайнер начинает снижаться, идет особый отсчет времени. Сначала приближаются облака, потом, когда аэроплан рассечет их молочный кисель, оказываются в прямой видимости крупные дома. Еще немного – и можно разглядеть отдельно стоящие домики и крохотули машины. И наконец, когда становятся видны ветви деревьев и задирающие вверх голову люди – редко кто не обернется на низко летящий лайнер, – приходит уверенность, что полет сейчас завершится благополучно. Как завершающий аккорд – глухой стук колес о бетонную ВПП.

* * *

С кораблем, конечно, все иначе. Медленно, неторопливо, вальяжно. И, понятное дело, без опасения сверзиться на грешную землю.

На это можно возразить, что утонуть вряд ли приятнее, чем разбиться. Так оно и есть. Но для нервных людей плавать, безусловно, менее страшно, чем летать. Да, под ногами пара километров соленой воды. Однако если, не дай Бог, теплоход вздумает «нырнуть» – надежда все равно остается: на катер, на шлюпки, на пробковый жилет, наконец.

В самолете же пробковый жилет выглядит насмешкой…

* * *

Впрочем – не будем о грустном.

Вхождение теплохода в порт – зрелище всегда привлекательное. Сначала берег просто приближается. Если дело происходит ночью, как сейчас, то далекие, невнятные вначале, огоньки как бы расшифровываются, превращаясь то в освещенные окна зданий, то в рекламу, то в уличные фонари. Черная вода порта подсвечена сполохами огней, а звезды и луна, наоборот, тускнеют или даже почти исчезают в рукотворном электрическом зареве.

Теплоход идет медленно, спокойно, дизеля поставлены на «самый малый», а рядом с тушей лайнера примостился маленький, но мускулистый буксир.

* * *

Вот причальная стенка уже рядом.

«Океанская звезда» тяжело разворачивается, становясь к причалу, как и положено, боком. Черная щель между бетонной, уходящей под воду, вертикалью и бортом с каждой секундой уменьшается. Наконец матросы бросают на берег швартовые концы, береговые обвязывают толстые канаты вокруг мощных кнехтов, и лебедки подтягивают корабль вплотную к причалу.

Далее – дело техники. Спускается трап, на судно поднимаются офицер таможни и сотрудники паспортного контроля.

Все. Через полчаса желающие могут прогуляться по Испании.

* * *

Желающих, несмотря на позднее время, в этот вечер оказалось довольно много. Паспортный контроль прошли пятьдесят три туриста, не считая членов команды. Чуть позже, часа через полтора, на КПП отметили еще четырех человек: Агуреева, Береславского и Мусу с Алехой.

Ефим не одобрял эту позднюю гулянку, так как всей своей негеройской душой помнил острые события в Ла-Корунье. Мильштейн в предыдущем спутниковом разговоре также был категорически против подобных вылазок. Однако оба понимали, что Николай – обязательно и непременно – поедет на место гибели друга.

Так оно и получилось.

* * *

Припортовая площадь, несмотря на поздний час, была более чем многолюдна и оживленна. Это – тоже испанская традиция: вечером, когда чинная бюргерская Европа уже отходит ко сну, средиземноморская Испания только начинает свой вечерне-ночной гудеж.

Праздник жизни, как правило, происходит рядом с морем. Конкретно в Аликанте – на знаменитой Эспланаде, прибрежном бульваре, широком, вымощенном стилизованной под морские волны цветной плиткой. Края бульвара заняты цветущими, остро пахнущими кустами и огромными деревьями, чье название Береславский не знал, но всякий раз, увидев, поражался: их мощные узловатые корни… свисали прямо с ветвей, постепенно дорастая до земли и за эту землю цепляясь!

Середину бульвара занимали соответственно люди. Всех возрастов, полов, рас и наций. Гуляющие – и местные и туристы – ходили плотными толпами, полной грудью вбирая в себя теплый морской, с соленым привкусом, воздух, насыщенный терпкими запахами южной растительности и аппетитными ароматами местной кухни.

К услугам вышедших отдохнуть трудящихся (и вечно отдыхающих богатых тунеядцев) были бесчисленные павильончики с деликатесами, кафешки, солидные рестораны, а также – марокканцы с расстеленными прямо на земле одеялами, на которых рядами выложены очки из Франции, игрушки из Америки и часы из Швейцарии. Причем никому не нужно объяснять, что все это великолепие – «made in China».

Разумеется, тут же трудились представители творческой интеллигенции, точнее – самых ее низов. Уличные художники деловито клепали картины с ликами присевших на стульчик граждан, молодые «актеры», вымазав себя белилами и обмотав простынкой, взгромождались на подходящие возвышенности и изображали статуи – Ефим хорошо помнил, как не на шутку струхнул, когда ему, в первый его приезд, внезапно подмигнула статуя Девы Марии.

Тут же ребята в пончо – обычно из Боливии – поют что-то латиноамериканское, вызывая в памяти русскоязычных чисто испанскую фамилию Agutin.

Для любителей высокого искусства – тоже прямо на Эспланаде – построена гигантская, стилизованная под морскую ракушку эстрада. На ней выступают уже совсем серьезные оркестры с одетыми в пингвиньи фраки классическими дирижерами.

Конечно, присутствуют и народные умельцы. Активно, например, предлагаются наручные «фенечки» с любыми именами. Их скручивают прямо здесь, из обычных ниток мулине, быстрыми и ловкими движениями «выписывая» на белой картонной подложке требуемые буквы.

* * *

Вот около одного из таких умельцев и остановился Агуреев.

– Сколько? – спросил Николай у узкоглазого смуглого азиата. Ефим только собрался перевести, но оказалось, парень насчет денег понимает без перевода.

– Three euro, – мгновенно ответил умелец.

– It is very expensive, – неизвестно зачем сказал Ефим. Для Агуреева, что three euro, что three hundred euro – все было едино.

– O’ key, – мгновенно среагировал парень. – One euro. What is your name? – спросил он Николая.

Но Ефим уже все понял.

– Саша? – предположил он.

– Санька, – ответил Агуреев. – Саня.

«Sania», – крупными буквами написал на блокнотном листе Береславский. Азиат взял кусочек картона, подцепил нитку и быстро-быстро закрутил пальцами. Прямо на глазах у зрителей, не более чем за минуту, на фоне темного – непонятного в электрическом освещении цвета мулине – возникло неведомое здесь имя Sania.

– Готово, – тихо сказал Агуреев, принимая из рук ремесленника законченную «феньку». Потом порылся в бумажнике, но, кроме двух карточек «Visa» – обе, кстати, «платиновые», – не нашел ни цента. Пришлось представителю маленького «Беора» субсидировать большую «Четверку».

– Ну, пошли к авто, – кладя покупку в карман, сказал Николай. Береславский, подозрительно оглядываясь на многочисленных – непривычно черных для европейского глаза – марокканцев, быстро зашагал к стоянке.

* * *

Контора проката в порту была уже закрыта – пассажирский порт Аликанте вообще размерами не выделяется, – но Ефим не был бы Ефимом, если бы у него в этом заштатном испанском городке не оказалось пары-тройки друганов. Вот почему минут через пять после приобретения «фенечки» он уже расцеловывался с мужиком и дамой интеллигентной наружности. Завершив множественные рукопожатия и дружеские похлопывания, местные интеллигенты вручили Береславскому ключ от… крутой южнокорейской тачки с французским названием «атос», после чего удалились в неизвестном направлении.

Николай только хмыкнул, разглядывая мелкое восточное чудо и, видимо, мысленно прикидывая, сможет ли в нее втиснуться.

– Ладно тебе выделываться, – укорил друга Ефим. – Давно ли «Запорожец» счастьем казался?

– Да нет, не так уж и давно, – честно признался Агуреев, но тем не менее решение принял жесткое: оставил в городе и Мусу, и Алеху. Те, поворчав, вынуждены были подчиниться.

Нельзя сказать, чтобы Береславскому такой расклад понравился. Все же в компании подготовленных мужиков как-то спокойнее. Особенно когда знаешь, что по твоим следам идет банда безжалостных убийц.

С другой стороны, стоянка в Аликанте вновь была внеплановая, и даже собственные внеочередные планы были целенаправленно нарушены: заход был согласован с утра, но причальная стенка оказалась свободной и «Океанская звезда» ошвартовалась сразу.

Так что не должны были их здесь ждать. Пока – не должны.

* * *

Ефим сел за руль, Агуреев – справа. Все как в Корунье. Ефим поежился: дай Бог, чтоб не было похожего продолжения.

Он завел мотор, и корейское чудо неожиданно резво побежало в темноту. Береславский дорогу в принципе знал, по этим местам не раз катался и не сомневался в том, что, несмотря на темноту, по карте быстро найдет место последнего старта Болховитинова.

* * *

Так оно и произошло.

Они без приключений выехали на приморское 332-е шоссе и резво рванули по нему в сторону Валенсии. Движение было небольшое, доставали с непривычки лишь разворотные круги: здесь тоже практически не было стандартных перекрестков – все они оформлялись круговым движением. Старательно напоминая себе, что у испанцев все не как у людей – не правый бок надо беречь, а уступать тому, кто уже на круге, – Ефим избежал пары неприятных ситуаций. Через двадцать минут они покинули Аликанте и пригороды, а еще через четверть часа подъехали к тоннелю, пробитому в толще спускающегося к морю хребта.

Перед тоннелем – на отстойной площадочке – притулилась большая машина, слабо выделенная лишь габаритными огнями.

Сердце Ефима екнуло. Он покосился на Агуреева, но тот был, как всегда, спокоен.

Впрочем, Ефим и сам уже понял, что это не по их душу: водитель непонятного в темноте авто был занят совершенно незлодейским делом – активно целовался со своей спутницей, ради чего, собственно, и остановился.

* * *

За тоннелем сразу стало темно: исчезла городская электроподсветка. Вести машину это не мешало – яркая разметка дороги отлично отражалась в свете неплохой оптики «атоса», – но чувство опасности, слегка притупившееся при езде по цивильному городу, вновь обострилось.

Береславский уже неоднократно оглядывался, пытаясь выявить возможных преследователей, однако ничего тревожного пока не обнаружил. И, если верить карте, проехав еще один курортный городишко, уже можно было поворачивать направо, к маленькому, затерянному между скал пляжику.

* * *

А вот городишко с ходу проскочить не удалось: единственный въезд в него был перекрыт полицейским автомобилем с мощной сине-красной мигалкой. Два высоких «гражданских гвардейца» в форме недвусмысленным жестом тормозили все, редкие в этот час, авто. Некоторых, после живой беседы, все же пропускали – видимо, местных жителей.

– Зар-раза! – выругался Ефим. Ему очень не хотелось терять время – увеличивая шансы преследователям их вычислить. Агуреев же, наоборот, заинтересовался происходящим, даже окошко открыл. Как выяснилось – не зря: в раскрытое окно долетели звуки настоящего духового оркестра.

– Фестиваль! – догадался Береславский.

– Что это такое? – живо спросил Николай.

– У них каждый городок имеет свой фестиваль. Называется – «Христиане и мавры». Народ наряжается в одну из колонн – от первобытных до средневековых – и вперед. Довольно забавно.

– Посмотрим? – неожиданно предложил Агуреев. Ефим, обрадованный, что его печальный друг слегка повеселел, не стал возражать. Тем более что ехать дальше им все равно не дал бы полицейский.

Правда, теперь ему предстояло дельце, которое он ненавидел более всего: парковка в тесном пространстве. Можно, конечно, было передать руль Агурееву, но – гордость не позволяла. Значит, мучиться придется самому.

* * *

Вообще парковка в Испании – это отдельная песня. Ефим и в России умудрялся мять машину при въезде в гараж (а приобретя тяжелую «ауди», помял уже сам жестяной гараж). Здесь же, на загнивающем в прошлом Западе, где автомобилей было как грязи, процесс парковки вообще представлялся ему крайне мучительным. Мало того, что найти свободное место было чертовски сложно, так еще и найденные «дырки» оказывались, во-первых, очень маленькими, а во-вторых, располагались на самых крутых склонах. Хотя, с другой стороны, почти вся средиземноморская Испания – это и есть крутые склоны.

Ефим даже потратил некоторое количество тогда еще песет – теперь-то у них везде евро – и с огромным трудом овладел техникой заезда задним ходом. Во время тренировок инструктор печально качал головой и не отказался от ученика, видимо, только из присущего всем испанцам гипертрофированного чувства гордости.

Отблагодарил же его за науку Береславский очень своеобразно. Ефим повез учителя в дорогой ресторанчик «На скале». Там, конечно, тоже скопилось большое количество дорогих авто, зато был свой парковщик, которому отдаешь ключи – и голова не болит.

Разумеется, по закону подлости, парковщика в этот вечер не оказалось.

«Оно и к лучшему», – подумал Ефим, потому что заметил непривычно большой разрыв между машинами. Заметил, правда, поздно – в зеркальце заднего вида, – уже почему-то его проскочив.

Но это – ерунда: его ведь научили парковаться задом! А поскольку промежуток действительно был большим – Ефим еще раз пристально посмотрел в заднее зеркало, – он решил показать класс своему учителю.

И под жалобный стон бедного парня, хорошенечко газанув, лихо въехал в запланированное место, эффектно затормозив в конце. Испанец аж взвыл от испуга.

Зато второй испанец, наблюдавший парковку с улицы, в восхищении показал знак «Окей!».

Береславский, самодовольно усмехнувшись, вылез из авто и… похолодел от ужаса! Задок взятого им на один вечер у друга – и соответственно незастрахованного – новенького «пассата» остановился в двух сантиметрах от невысокого бетонного вазона с цветами! Конечно, его не было видно в зеркальце, зато хорошо было видно инструктору в заднее стекло…

* * *

К счастью, парковка в захваченном фестивалем городке оказалась несложной. Место нашли почти сразу, дырка была не самой крошечной, а главное – «атос» не «пассат» и тем более не «А-6».

Дальше пошли пешком, на звуки оркестра. Ефим сначала подозрительно оглядывался, но потом и он успокоился, неожиданно захваченный атмосферой всеобщего праздника.

Все же молодцы эти испанцы! Народ сам, абсолютно добровольно – в отличие от советских демонстраций – собирался до кучи, шил или заказывал себе карнавальные костюмы, усердно тренировался в самодеятельных духовых оркестрах – их здесь оказался не один, а минимум двадцать! Как объяснил местный доброхот – по числу кондоминиумов, этаких крошечных микрорайонов местного розлива.

Толпа веселилась уже с вечера. Но кульминация начиналась у местного собора. Там выстраивалась стройными рядами очередная колонна, каждая – с собственной музыкой. Первобытных и мавров Ефим с Николаем уже не застали, а вот на великолепных крестоносцев успели посмотреть. Мужчины сверкали латами, мечами и стальными шлемами с развевающимися поверху плюмажами. Женщины были в изысканных средневековых нарядах, фасон которых создавался в годы, когда Испания правила половиной мира.

Несмотря на тяжелые платья, дамы умудрялись – строго в такт громкоголосой музыке – исключительно сексуально пританцовывать и покачивать всеми наиболее для этого приспособленными частями тела.

* * *

Общее настроение можно было определить как легкую эйфорию, хотя никаких следов присутствия химических стимуляторов Ефим не наблюдал.

От собора отошла очередная колонна, не менее колоритная, чем прежде. Трубачи дудели, барабанщики барабанили, женщины пританцовывали. Вокруг бегали пацаны и девчонки, собирая во множестве разбрасываемые конфеты в разноцветных фантиках.

– Молодцы, – сказал Агуреев, как-то сразу повеселевший.

– Молодцы, – совершенно искренне согласился Береславский.

* * *

Даже воздух, напоенный южными запахами и сочной волнующей музыкой, казался особенно вкусным.

Но все хорошее кончается быстро. Примерно через полчаса прошла последняя колонна, аборигены толпами отправились догуливать по бесчисленным ресторациям, а туристы с «Океанской звезды» осторожно загрузились в сразу осевший под их весом автомобильчик.

* * *

Полицейские уже убрали свои сверкающие преграды, музыка затихала вдалеке, и от фиесты остались лишь конфетти на асфальте да чувство легкой щемящей печали в душе.

* * *

Еще через двадцать минут они осторожно заезжали на абсолютно пустынный пляж. Кроме них, здесь не было никого. Даже фонарей не видно, потому что ближайшая вилла скрывалась за последними поворотами вертлявой горной дороги.

Они захлопнули дверцы машинки, отошли, пробираясь – пока глаза не привыкли – буквально на ощупь, метров за пятьдесят и сели прямо на не успевший остыть песок. Осторожный Ефим, правда, все-таки подложил под зад вынутый из кармана свежий носовой платок. Он – имеется в виду платок – был такой величины, что места хватило не только немалому заду заслуженного рекламиста, но и его с толстыми стеклами очкам: все равно в почти полной темноте они помогали мало, а сливаться с природой как-то лучше без них.

* * *

Николай молчал, сочувствующий Ефим – сам он Болховитинова знал плохо, хотя и всегда относился к нему с симпатией – не хотел мешать ощущениям друга.

Агуреев закурил сигарету: ее алый тлеющий – и совсем размытый, если смотреть без очков – контур стал самым ярким пятном на всем видимом побережье.

Николай еще пару раз глубоко затянулся – алый отсвет мгновенно становился ярче, уменьшая интенсивность свечения уже через пару секунд после затяжки, – но в разговор не вступал, видно – не хотелось.

«Докурит – и поедем», – решил про себя Ефим. Сидеть на песке было неудобно – мешал живот, а спину не на что было облокотить.

* * *

Но все получилось по-другому. Внезапно из-за поворота сверкнули два острых электрических луча, и послышался рык мощного дизеля.

Ефим подскочил как ужаленный. Агуреев тоже поднялся, хотя сразу пробормотал, что вряд ли это по их душу.

Однако колесный трактор – а это был именно трактор – резво спускался к пляжу, прямо в их сторону. Агуреев схватил «безглазого» Ефима за руку и потащил в край, противоположный их машине.

– Давай за камни! – на ходу шепнул он. Береславского в таких ситуациях не было нужды упрашивать. Когда надо, он умел бегать быстро.

– Может, наверх рванем? – на ходу спросил он. – Наверняка есть тропки.

– Может, и рванем, – согласился не особенно взволнованный Николай, когда они спрятались за большим – высотой в пару метров – валуном, наверняка когда-то скатившимся к берегу с горы. – Сначала надо понять, чего им надо.

Ефим печально вздохнул. В его представлении ничего хорошего от ночных гостей ждать не приходилось.

А трактор тем временем выполз на пляж и остановился «мордой» к морю, прямо перед тем местом, на котором они только что сидели. В мощном свете его фар высунувшийся из-за валуна Ефим даже без очков разглядел свой отсверкивавший белым пятном платок.

Тракторист, наверное, тоже его разглядел, потому на пару секунд и остановился. Затем, сочтя предмет недостойным внимания, он опустил вниз специальное навесное приспособление и…

– Стой, черт! – изо всех сил заорал Береславский. Он уже все понял и, поскольку терпеть не мог, когда трактористы зарывали в землю его очки – уж черт с ним, с платком! – пулей рванул вперед. – Стой, гнида! – орал он. Но трактор уже неспешно пошел вперед. Его рабочий орган делал свое дело, рыхля слежавшийся песок и переворачивая песчаные пласты, чтобы на завтрашнее утро купальщикам не досаждали сигаретные «бычки», бумажки и косточки от персиков.

Ефим догнал-таки железный аппарат, тракторист остановился, тем более что его фары высветили стоявшую в углу пляжа машинку. Он тут же понял проблему и, доброжелательный, как большинство испанцев, кинулся исправлять ситуацию: развернул трактор фарами к месту происшествия и достал большой фонарик для облегчения более детального исследования.

Последующие четверть часа прошли в совместных поисках, которые в итоге увенчались успехом. Точнее – увенчались бы, если бы цель состояла только в том, чтобы предмет найти. Однако в найденном платке оказалось не менее трех огромных дыр. А в найденных очках присутствовало не менее десяти переломов оправы и – что для очков немаловажно – напрочь отсутствовали стекла.

* * *

Ефим пару минут в неплохом темпе произносил слова, совершенно непонятные трактористу, но сильно заинтересовавшие Агуреева.

– Литератор! – одобрил он выданный связный текст.

Печальный и, в общем, совершенно не виноватый тракторист молча стоял рядом.

– Ладно, – наконец хлопнул его по плечу Береславский. – Чего уж тут! Все в порядке, не расстраивайся.

Но чувствительный испанец все равно расстроился, даже не стал дочищать пляж: развернулся и уехал.

* * *

– Кстати, ключ от машины, видно, тоже закопан, – вдруг сказал, хлопая себя по карманам, Береславский.

– Ты серьезно? – аж подскочил Агуреев.

– Куда уж серьезнее, – ответил Ефим, выворачивая пустые карманы брюк. – Наверное, выпал, когда я платок вынимал.

– Вот жопа, – прокомментировал Николай.

– Это ты мне? – осведомился Береславский.

– А ты еще кого-нибудь здесь видишь? – спросил Агуреев. И неожиданно заржал.

Ефиму тоже стало почему-то смешно. Потом, отсмеявшись, понял почему: вроде серьезная неприятность – оказаться ночью, в чужой стране, на пустынном пляже, без машины.

Но – только на первый взгляд. Потому что это, как и огромное количество иного, столь же серьезно нами воспринимаемого, на самом деле мелочи.

Ни от кого не убудет. Через час рассосется. А через неделю будет веселить воспоминаниями.

Этим и отличаются ненастоящие неприятности от настоящих бед. Последние никогда уже никого не развеселят, даже тогда, когда все давно будет позади.

* * *

Вдвоем они перерыли еще пару кубометров пляжного песка. Сдались не сразу, а лишь поняв, что проще пешком допереть в гору до шоссе.

– Слушай, а может, ты ее без ключа заведешь? – вдруг спросил Ефим. – Инженер как-никак!

– Ты тоже инженер, – беззлобно огрызнулся Агуреев и мстительно добавил: – Как-никак.

Однако на всякий случай к машине подошел. Открыл водительскую дверцу и стал на ощупь лазить под приборным щитком, пытаясь разобраться с системой зажигания. Наружу торчала только его толстая задница – в плане фигуры оба приятеля были схожи.

Ефим, довольный, что лазить вниз головой приходится не ему, смотрел близорукими глазами на море. Все было, прямо скажем, расплывчато, но от этого – не менее красиво.

* * *

– …Жо-о-опа! – вдруг разнесся над тихим пляжем агуреевский вопль.

– Прищемил, что ли? – разозлился Ефим.

– Ключ – в замке! – объяснил Агуреев, и Береславский, в силу врожденного чувства справедливости, вынужден был на этот раз согласиться с критикой.

Машину тут же завели, развернули фарами к морю, и берег, по-прежнему пустынный, но теперь освещаемый мощным неестественным светом, сразу же стал другим.

– Ладно, сейчас поедем, – докуривая очередную сигарету, сказал Агуреев.

– А «фенечка»? – напомнил ему Ефим.

– Кому она нужна, эта «фенечка»? – со вздохом проговорил Николай. Он подошел к урезу воды – волн почти не было – и бросил картонку в море. Она некоторое время не тонула – ее местонахождение выдавала рябь, видная в отраженном лунном свете. Потом исчезла.

Канула, как сам Саня.

24. Семнадцать лет один месяц и три дня до отхода теплохода «Океанская звезда»

Авиабаза советских ВВС, Афганистан

Князь пришел к Агурееву поздно вечером, и старлей сразу понял, что у них – проблемы.

Точнее, он даже знал, что у них за проблемы. И хоть вовсе не считал нужным их решать, но снова, как бычок на веревочке, шел за другом. Потому что по-другому – не мог.

В прошлый раз поперся прямо за пазуху к «духам», сбивать чертову «шерпу». Впрочем, тот эпизод не обсуждается: он офицер, а на «шерпе» летали злейшие враги его страны. По крайней мере так считало его начальство – самому Агурееву америкосы были до фонаря. Чего уж тут обсуждать? Да и орденок на парадном мундире тоже глаз радовал.

* * *

Но то, что происходит весь последний месяц, не могло радовать ничьего глаза. А также уха, мозга и других частей тела.

Дело в том, что вот уже месяц, как Блоха и Огурец являются злейшими врагами главного аэродромного чекиста майора Зеленцова. А это нехорошо. Очень даже нехорошо.

И очень даже опасно.

Виной всему – что больше всего злит прагматичного Агуреева – женщина. То есть поначалу дело было совершенно банальным. Поддатый майор захотел поиметь Лерку. Прямо после встречи Нового года. Непосредственно в его «УАЗе». А Лерка, повинуясь неведомой Агурееву женской логике, не захотела. Отказала, как говорится, резко и недвусмысленно.

Майор не поверил своим ушам, так как ранее неоднократно пользовался ее благорасположением. Кроме того, должность приучила его к тому, что ему, как правило, не отказывают.

А посему он затащил Лерку в машину, выгнал солдатика-водителя, парой затрещин обездвижил даму и взялся за свое дело. И все бы ничего, если б мимо не проходил Блоха. Услышав дамские вопли, благородный рыцарь не смог пройти мимо, вытащил из машины бесштанного майора и пару раз от души ему врезал. А может, даже не пару, а чуть больше.

Майор, разумеется, не помер, ограничился первой медицинской помощью. В Леркином, кстати, санбате. То есть после пары дней отлежки снова стал живее всех живых.

И вот это уже попахивало опасностью. Смертельной опасностью. Нет, не трибуналом – для майора это было бы обоюдоостро: Лерку-то он успел оприходовать, да и факты на ее лице тоже были не в его пользу. Опасность исходила именно из занимаемой майором должности. Блоха уже испытал это на собственной шкуре: после удара по очередному – одиннадцатому в его военной биографии – каравану их не забрала с точки отхода «вертушка», и они семьдесят километров пилили по опасным горам на своих двоих, неся с собой захваченные вражеские документы, одного своего «двухсотого» и одного раненого.

Официально претензии предъявлять было некому: майор лично приказа отменить вылет не отдавал. Но только полный идиот отдал бы такой приказ «под стенограмму». А майор идиотом не был. Подонок – да, причем уверенный в своей безнаказанности. Но не идиот.

Блоха вышел из той передряги, но никто не гарантировал ему в будущем отсутствие подобных смертельно опасных неприятностей. Кроме того, ненависть майора перекинулась и на друзей Князя, в том числе – на старлея. Агуреев вполне уже мог стать капитаном – особенно после столь удачного снятия с небес «шерпы», – но уже два представления гнобились департаментом майора. И пойди с чекистом поспорь!

Стоит только начать, как сам рад не будешь: даже на солнце, как известно, есть пятна. Что уж говорить об обычном старшем лейтенанте, второй год воюющем в жарком и грязном Афгане? Если начнут копать с пристрастием, пятна, конечно, найдутся. А у нас ведь страна особая: не помогут никакие боевые заслуги. В командиры дивизиона его тоже не утвердили. Якобы из-за несоответствия должности и звания. Но ведь если звание будут постоянно задерживать, то когда же они придут в соответствие? К пенсии?

* * *

В общем, все было плохо. Однако то, что рассказал ему Блоха, в корне меняло ситуацию. Причем непонятно, в какую сторону. Могло – в лучшую. А могло и «вышкой» кончиться, особенно в условиях военного времени, когда разбираются быстро и жестоко.

Короче, их общий «друг» майор Зеленцов вчера вечером исчез. Это никого не удивило, так как кобелистый майор пользовал не только аэродромных девок, но и до Кабула доезжал. Причем, по слухам, особо тащился от местных, которых ему организовывали его афганские коллеги. Все, конечно, по слухам: данные никем не проверялись. Но Агуреев давно понял, что слухи сами по себе не возникают.

Впрочем, им бы не было никакого дела до майорских секс-утех, если бы не одно «но». Сегодня ранним утром бронепатруль обнаружил в арыке тело майора Зеленцова. В обезображенном, покрытом кровоподтеками трупе сложно было узнать вчерашнего хозяина жизни. Но – можно.

Блоха тоже видел тело и чувства испытал противоречивые. С одной стороны, мог бы – сам бы убил. На совести Зеленцова – боец его группы, который наверняка остался бы жив, прилети «вертушка» вовремя. Но когда Болховитинов увидел, что сотворили с несчастным майором, содрогнулся. Его не просто били, кололи и резали. Над ним гнусно издевались, как это обычно проделывали самые свирепые душманы.

* * *

Погибни он в одной из своих командировок, старлей и Блоха вздохнули бы с облегчением. Но он был убит в шести километрах от авиабазы, и слишком много народу знало – как пишут в милицейских протоколах – о неприязненных отношениях между покойным и десантниками из разведвзвода. Слишком много, чтобы коллеги погибшего не заинтересовались этими отношениями.

Вот об этом и зашел предупредить друга Блоха.

* * *

– А в принципе все довольно неплохо, – пережив первый испуг, размышлял старлей. – Смотри, грохнули его вчера вечером, так?

– Так, – подтвердил сержант.

– Я в это время был на боевом дежурстве, меня человека три постоянно наблюдали. И еще человек двадцать – периодически.

– Это хорошо, – одобрил Болховитинов.

– Теперь ты, – по порядку шел старлей. – Вы весь день были на полигоне. И ночи кусок прихватили.

– Да, – сказал Блоха, но как-то без энтузиазма.

– Значит, отобьемся! – весело подытожил зенитчик. – Пусть душманы за него и отвечают. Очень удачно.

– Что – удачно? – не понял друг.

– Смотри, – благодушно пояснил старлей. – Если б его мы грохнули, надо бы было «легенду» сочинять, допросов бояться – чтоб не забыть, что в прошлый раз говорил. А здесь говори правду – и порядок.

– Мойша ему угрожал, – сказал Блоха. – При свидетелях.

– Вот дурак! – хлопнул себя по толстой ляжке старлей. – Что он сказал?

– Что Вовкина душа придет за его, майорской.

– Вовка – это ваш «двухсотый»? – тихо спросил Николай.

– Да. Володя Семенов. Из Пензы парнишка.

– А кто слышал?

– Кто только не слышал! – махнул рукой десантник. – Его же клинит! Он тогда ничего не соображает.

– Это хуже, – согласился Агуреев. – Но – опять не так страшно. Мойша ведь был с тобой на стрельбах?

– Да, конечно.

– Вы спали в казарме?

– Нет, там остались, в палатках.

– Но он вернулся с вами в палатку?

– Да.

– Ну и о чем базар?

– Он уезжал ночью часа на три, – понизил голос сержант.

– Куда? – похолодел старлей.

– Спроси у него, – разозлился Блоха. – Вылез тихо, отвел, видно, мотоцикл подальше, не включая двигатель, и уехал.

Старлей знал, что у разведчиков был свой неучтенный мотоцикл, на котором они, как правило, решали личные дела. Мотоцикл был любовно ухожен и даже дооснащен особым устройством, делавшим выхлоп гораздо менее слышным.

Злые языки говорили, что эта доработка была произведена специально для Блохи, частенько подкатывавшего на нем к стенам санбата: как известно, рядом с медучреждениями необходимо соблюдать тишину.

– А караул его видел?

– С караулом я договорился. Это мои бойцы.

– Кто-то еще видел? – почему-то перешел на шепот зенитчик.

– Надеюсь – нет. Ребята выматываются и спят как мертвые. Кстати, он форму в палатке оставил.

– Голый, что ли, уехал?

– В местной робе. Ты что, не знаешь, сколько у него тут корешей? – усмехнулся сержант.

– Да уж, – содрогнулся старлей, вспомнив парочку Мойшиных друганов, Самума и Рашида. – Так ты думаешь, майора Мойша уделал?

– Короче, – сказал Блоха, – Мойша спал в палатке. По крайней мере я так думаю.

– И я, – торопливо согласился Агуреев.

– Но если кто-нибудь видел его на мотоцикле – подтвердишь, что он приезжал к тебе и был долго. О’кей?

– Это – зона, – невесело улыбнулся зенитчик.

– Если докажут, – невозмутимо сказал Блоха. – И если доживем, – добавил он.

– Типун тебе на язык! – махнул рукой суеверный старлей. – Все, договорились. Хоп!

* * *

Война – штука быстрая. Не прошло и четырех часов, как ушел Князь, а по авиабазе уже вовсю ползали параши – дурные слухи. В соответствии с ними, в двенадцати километрах отсюда шел настоящий бой. В том месте, где все с военной точки зрения казалось стерильно чистым и душманов не видали чуть ли не с начала кампании.

Агуреев, узнав о бое от дежурного, принялся разнюхивать ситуацию. Выяснил немного: получалось, что враги зажали какую-то тыловую автоколонну в «Чертовых тисках» – единственном пригодном для засады месте в этом районе. Но именно потому, что оно – единственное, «тиски» всегда были окружены плотным заслоном из целой роты десантуры. Правда, неделю назад спокойное место сдали местным частям.

Вот они и поработали, надо думать. Если не сами, то пропустили кого-то из полевых командиров. Может, за деньги, а может – по-родственному. Или готовя почву под дальнейшее существование без русских – все к тому и шло.

Старлей принялся названивать по полевому телефону начальству: двенадцать километров для его «шилок» – это двенадцать минут, дорога была хорошая, с твердым покрытием, что для Афгана явление нечастое.

Телефонная связь не работала. Связался по рации. Несмотря на плохую слышимость, сумел понять, что работу не по специальности ему категорически запретили. Не потому, что «шилки» бы не справились. А потому, что начальство у Агуреева и у попавшей в беду автоколонны было совершенно разное. И агуреевское вовсе не хотело отвечать за весьма возможные боевые потери. Тем более что по боевому уставу зенитчикам отнюдь не предписано гоняться за наземными моджахедами.

Сцепив зубы, Агуреев подчинился: он никогда не был революционером или бунтовщиком.

* * *

А еще через пять минут к нему вбежал солдатик, посланный за новыми слухами, и сказал, что в «Чертовых тисках» зажали колонну с их же авиабазы: пустые наливники шли за керосином. Авиаподдержка ввиду полной безопасности маршрута предусмотрена не была. Значит, охраняла колонну только их же, базовская, десантура. То есть – с высокой вероятностью – его лучший друг Саня Болховитинов был сейчас там.

* * *

Старлей до хруста сжал пудовые кулаки. Он отлично представлял себе «Чертовы тиски» – проезжал их раз сто, а то и больше. По непонятной игре природы ровная в общем-то окрестность – настоящие горы начинались гораздо дальше – имела лишь одно рельефное место. Дорога по-прежнему шла горизонтально, но с обеих сторон, почти отвесно, над ней нависало несколько скальных гор – каких-то странных выходов твердых пород. Зажатый горами участок был недлинным – не более полутора километров, – однако имел на своем протяжении два крутых поворота и был просто идеален для скрытых засад.

Это понимали обе стороны, из-за чего серьезные потери шурави понесли здесь лишь однажды, в самом начале войны: моджахеды, дав длинной, тоже тыловой, колонне втянуться во внутренний участок, сожгли из гранатометов головной и замыкающий танки конвоя, после чего уничтожили почти всех.

Солдаты в том конвое были не слишком опытными – большая война только начиналась. Впрочем, здесь и опыт не особо бы помог: «духи» практически сидели в природных каменных дотах – они пробивали сзади, из защищенного скальной стенкой места, амбразуру и стреляли оттуда, как из-под брони. Индивидуальные пещерки-бронеячейки не всегда становились могилкой для их обитателей даже при прямом попадании снаряда. Правда, не ушедшие вовремя душманы погибали стопроцентно – скрыться незамеченными по равнине нельзя. Но в Афганистане цена жизни никогда не была очень высокой.

* * *

После того разгрома «Чертовы тиски» были под жесточайшим контролем, и подобного более не повторялось. «До сегодняшнего дня», – вздохнул старлей, мучимый самыми страшными предчувствиями.

– Есть связь! – выкрикнул оператор за его спиной. Он уже минут десять лазил по всем диапазонам, ловя хоть что-то о свершавшейся на их глазах трагедии.

– Давай сюда! – крикнул старлей. Солдатик сорвал с головы наушники и передал их командиру.

Это был радиотелефон. Сквозь треск помех доносился чей-то повторяющийся крик.

– На помощь! – звал его неведомый обладатель. – Помогите! Мы все погибнем! – И непонятно у кого спрашивал: – Где же вертолеты?

Агуреев вдруг понял, что треск в наушниках – не от эфирных помех. Это сливались в одну симфонию боя автоматные и пулеметные очереди.

Голос на мгновение замолчал. Но потом прорезался с новой силой:

– Все, кто нас слышит! Мы не сдались! Седьмой взвод не сдается! Отомстите за нас!

* * *

– Все, – поднимаясь, спокойно сказал старлей. – По машинам!

Команды ждали: у палатки стояли командиры экипажей. Надев шлемофон, уже на бегу, Агуреев уточнил приказ:

– Первой, второй, третьей и пятой – за мной. Остальные охраняют базу.

Его выбор был прост и ни для кого не обиден: в бой пойдут первые по номерам машины. «Четверка» останется на базе, потому что у нее от рождения неважный дизель, а им придется двигаться быстро.

Экипажи мгновенно заняли свои места. Взревели мощные барнаульские дизеля, и машины выползли задним ходом из специально отрытых неглубоких окопов-капониров. Первая батарея, почти в полном составе – за исключением медленной «четверки», – рванула по шоссе к месту боя.

* * *

А в ущелье хозяйкой была смерть. Все происходило по сценарию многолетней давности. Точно так же колонне дали зайти внутрь огневого мешка, точно так же на головы не подготовленных к отпору солдат после уничтожения переднего танка обрушился свинцовый град. Только танк разбили не с помощью древнего «РПГ» – новые боевые машины уже давно имели динамическую защиту и многослойную броню, – а радиоуправляемым мощным фугасом. Замыкающий «Т-80» уцелел, но уханье его орудия оказывало, скорее, психологическую поддержку: даже максимальный угол возвышения не позволял стрелять прицельно по амбразурам. Гораздо более полезен был его крупнокалиберный зенитный пулемет, управляемый из башни. Однако и его огневых возможностей не хватало для достойного отпора.

На дороге был сущий ад. Горели черным дымом – Агуреев чуть позже увидит эти столбы за несколько километров – порожние наливники, взрывались топливные баки разбитых машин. Обезумевшие солдатики батальона аэродромного обеспечения, никогда ранее не бывавшие в боях, метались вдоль отвесных скальных стен, ища укрытие. Но находили только смерть.

Бойцы разведвзвода пытались оказать сопротивление, и от их пуль несколько душманов нашли-таки свою погибель. Мойша своими глазами видел – сам Семен так бы никогда не сумел, – как его командир, выпустив короткую, в три патрона, очередь из своего «калаша», подавил одну из огневых точек на склоне горы. Правда, ненадолго. Двадцати секунд хватило второму «духу», чтоб оттащить убитого или тяжелораненого от амбразуры и самому начать поливать пулями беззащитных, чуявших смертную тоску людей.

Даже в этой каше не потерявший спокойствия Болховитинов нашел-таки более безопасное место: с левой по ходу движения стороны дороги горная стенка поднималась с отрицательным углом, образуя маленькое естественное укрытие. Туда немедленно оттащили трех раненых. К несчастью, полупещерка была небольшой и не могла вместить всех нуждавшихся в укрытии.

Сам Блоха распластался неподалеку, прямо на земле, плотно прижавшись спиной к скале. Он высматривал, откуда стреляли душманы, и выпускал туда короткую очередь. Это была игра со смертью: в кромешном хаосе, который происходил внизу, его жизнь длилась только до того момента, пока «духи» не засекут его «голос».

Правда, сержант делал все, чтобы это произошло как можно позже. В частности, были задействованы все имеющиеся в наличии дымовые шашки. Но все равно их гибель была только вопросом времени: его бойцы не могли уничтожить атакующих, вырваться из ущелья – тоже. А патронов у нападавших, видимо, было более чем достаточно: огневой шквал не ослабевал. И уходить от наверняка предстоявшей погони моджахеды тоже, похоже, не торопились.

* * *

То, что произошло дальше, Мойша видел своими глазами и запомнил на всю жизнь. Сквозь прорехи в рассеивающемся химическом дыму они увидели огромную фигуру в национальном халате. Мужик стоял почти на гребне, примерно на сорокаметровой высоте, и поливал сверху вниз из устаревшего, но не переставшего быть смертоносным «РПД» – ручного пулемета конструкции Дегтярева. Его во множестве производили в Китае, откуда он поступал в Афган. Пулемет весом более семи килограммов казался игрушкой в руках этого азиатского богатыря, стрелявшего очень прицельно.

Пули скосили бежавшего с безумным лицом солдатика из хозвзвода, потом девчонку из баннопрачки. А потом Блоха вскочил на ноги, отбежал на несколько шагов в сторону – чтоб дым не заслонял цель, – поднял свой «калаш» и нажал на спуск.

Гигант видел перемещения комвзвода и тоже выцелил его. Пули понеслись на встречных курсах, выпущенные практически одновременно. И все нашли свою цель. Тело Болховитинова – от левого плеча до правого колена – прошила кровавая строчка. Он вскрикнул и упал, неестественно подогнув правую ногу: сквозь порванную штанину была видна белая кость.

Афганский батыр тоже получил свое: пули сержанта пробили могучее тело, и оно, потеряв опору, сначала медленно, а потом все быстрее заскользило вниз, на последнем участке сорвавшись в отвесное падение.

Мильштейн бросился к другу, уже понимая, что это – конец. Сашка еще дышал, но на него было больно смотреть. Мойша пытался оттащить его ближе к относительному укрытию, но командир бессильно махнул рукой – чтоб зря не мучил себя и его. Тогда он сел на землю рядом с Болховитиновым и отключился от всей этой какофонии. Мойша сжимал свой «карл-густав», бесполезный на серьезной дистанции, и ожидал момента, когда моджахеды спустятся за трофеями и пленными. Вот здесь он еще успеет сказать свое слово.

* * *

Однако – не сказал. Потому что моджахеды не спустились. Потому что из-за поворота с ужасным рычанием, усиленным скальными стенками, выползли одна за другой четыре «шилки». Эти чудища могли стрелять под любым углом. А их экипажи просто жаждали команды открыть огонь. И настал миг, когда она поступила.

Каждая «шилка» нашла себе цель и изрыгнула четыре струи раскаленного железа. Эффект был устрашающим: снаряды, шедшие вплотную, один за другим, буквально прогрызали горную породу, находя за ней теплые человеческие тела, ставшие вмиг такими же беззащитными, как и те, что лежали, сидели или бегали внизу.

«Тт-рррр-ррр-шшш!» – грохотала очередь, и одна огневая точка мгновенно переставала существовать. А один, два или даже пять человек навсегда вычеркивались из списка живых. На месте природного дота оставалась лишь дыра с неровными оплавленными краями. И куча слегка орошенного кровью битого камня – вперемешку с человечьим мясом, обломками костей да обрывками одежды… Если бы родственники решили похоронить убитых, это были бы очень условные похороны.

– Сашка, наши пришли! – вытирая с глаз слезы, тормошил Болховитинова Мойша. – Слышишь? Наши пришли!

Но тому уже все было безразлично…

* * *

За тот бой Агурееву ордена не дали. Ограничились медалью, припомнив самоуправство. Орден получил его начальник.

Счастливчик Мойша не поимел в этом эпизоде даже царапины, а еще через три месяца, выслужив срок, демобилизовался.

Расстрелянный душманом Блоха попал в госпиталь, где над ним колдовали действительно талантливые хирурги, лечили его действительно эффективными лекарствами, а ухаживали – действительно заботливые медсестры. Если б хоть один компонент отсутствовал – прилетел бы Блоха к маме в цинковом гробу. А так – приехал в инвалидном кресле.

Понадобилось еще несколько лет – и безумных усилий мамы с Леркой, и серьезных денег Равиля, и полных боли ночей, которые надо было во что бы то ни стало пережить, – чтобы Александр Болховитинов снова встал на ноги – во всех смыслах.

* * *

И понадобилось еще две с половиной секунды – на три выстрела, – которые свели на нет усилия всех, кто поднимал Сашку. И разбили души тех, кто его любил.

25. Четырнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Средиземное море, широта Ларнаки, Кипр

Международные воды, 27 морских миль от берега

Облака с темным низом и белесыми, подсвеченными луной, боками быстро скользили по ночному небосклону. А черную, совершенно спокойную и тоже чуть отсвечивающую в лунных отблесках водную гладь неспешно, но уверенно раздвигало небольшое транспортное судно.

Широкий, внешне коротковатый корпус и характерные обводы сразу указывали опытному глазу, что этот кораблик – несмотря на невпечатляющие размеры – добротно построенный океанский «ходок». Хотя, конечно, полторы тысячи тонн дейдвейта – маловато только на море, где встречаются мастодонты-танкеры с водоизмещением более миллиона тонн! Если же переходить на абсолютные величины, то груза, лежащего в трюмах и палубных контейнерах, тоже было в общем-то немало. Особенно с учетом характера товара перевозимого старенькой, но вполне еще крепкой «Луизой».

Кстати, имя это сухогруз получил недавно, ранее судно ходило под японским флагом. Прежний владелец продал его в порту Нагасаки всего за сто семьдесят тысяч американских долларов. Цена вполне пристойная с учетом непенсионного возраста корабля и высокой степени автоматизации механизмов: собственно судовая команда состояла всего из семи моряков. Касательно нынешнего флага много говорить не стоило: флаг теперь был таков, что все понимали бессмысленность поиска следов корабля в порту приписки – речь могла идти только о налоговых интересах судовладельца.

* * *

Конечно, это не криминал – тысячи судов, суденышек и даже упомянутых выше мастодонтов-нефтевозов плавают под флагами стран, образующих так называемый интернациональный налоговый рай.

И вовсе не поэтому нервничали капитан «Луизы» и – в еще большей степени – человек, не занимавший никакой морской должности и записанный в судовой роли как «пассажир, бизнесмен».

Абдул Раззак и в самом деле был в какой-то степени бизнесменом, ибо достаточно ответственная должность в палестинской администрации – а он был одним из руководителей Управления морских перевозок – всегда влечет за собой некий бизнес. И до тех пор, пока эту администрацию возглавляет лауреат Нобелевский премии мира Ясир Арафат, данный бизнес будет всегда завязан с очень серьезными вещами.

Имеются в виду вовсе не детские забавы типа организованных краж автомобилей на территории Израиля или контрабанды сигарет в автономию – эти «мелочи» могли стать опасными для жизни, если только какой-нибудь отмороженный придурок забудет поделиться с руководством или его многочисленной родней.

Речь идет о совершенно другом бизнесе, гораздо более прибыльном, но и несравнимо более чреватом – терроре. Ибо именно в этой отрасли крутятся настоящие миллионы. И здесь же – максимальна вероятность получить в виде невыгодного коммерческого результата свою собственную безвременную кончину.

* * *

Раззак никогда не относился к числу людей, получавших кайф от игры в «русскую рулетку». Даже в юности, когда каждый бывает немножко революционером, его не тянуло на приключения. Скорее наоборот: он хотел лишь достатка и покоя для своей многочисленной фамилии, с незапамятных времен проживающей в Газа. Семеро детей не рекорд для палестинской семьи, но не всякий плодовитый араб может похвастать семью сыновьями! И для Абдула Раззака любой из них был единственным и самым любимым.

Любящий отец жестко следил за тем, чтобы эмиссары многочисленных джихадов не сумели сделать из его подраставших детей очередных зомби: пока, хвала Аллаху, несмотря на все перипетии бесконечно-кровавого конфликта, ни один из его деток не погиб.

Как же удалось прожить годы противостояния и даже рук кровью не замарать? Рецепт Раззака был прост: сначала он прилежно учился, потом – не соблазнившись войной и политикой – тяжело работал, став, безусловно, одним из наиболее грамотных специалистов по морскому транспорту в нарождающейся государственной единице.

Конечно, ему не удалось бы прожить двадцать рабочих лет в белых перчатках: приходилось и морскую переброску контрабанды прикрывать, и возить помаленьку наркотики для Европы – впрочем, не в таких количествах, чтобы в случае провала испортить с ней отношения.

Бывало, спускались с его судов – прямо в воду – молчаливые серьезные люди в гидрокостюмах. Далеко не все из них возвращались домой: израильтянам по понятным причинам не нравилось, когда ночные гости минировали их дома и детские сады. (Здесь Раззак должен был признать, что, по его сведениям, невернувшихся диверсантов было гораздо больше, чем вернувшихся. Разведка врага была весьма коварной, активно используя тот же инструмент убеждения, что и их противники, – деньги. В итоге гостей часто – слишком часто для того, чтобы быть простым совпадением, – прямо на месте высадки уже ждали специалисты, стреляющие из своих малокалиберных «беретт» так, что, как правило, хватало всего одного выстрела…)

* * *

Да, по большому счету жизнь Раззака совсем безрисковой не назовешь. Но риск, как правило, был все же относительным: сам Абдул, будучи талантливым менеджером и администратором, моряком не являлся и на борту своих судов жизнью и свободой не рисковал.

И, откровенно говоря, так и рассчитывал прожить свою трудовую жизнь на хорошей должности. Здесь его знания и навыки ценили, легко прощая некоторую аполитичность, или, другими словами, некоторый недостаток ненависти к проклятому Израилю вообще и евреям в частности.

* * *

Ан не удалось. Он помнил, как предательски дрогнули колени, когда его вызвали к всесильному шефу исламской контрразведки. Как по-настоящему называлась его должность, не знал никто. Зато не было ни одного жителя Газа, достигшего приличного общественного положения, который бы не знал о полномочиях этого человека. Ведь здесь тебе не проклятый Израиль: принять решение о физическом устранении предателя могли в течение пяти минут. И безо всякого суда – раз, и нет шпиона. (Или, например, конкурента. Или мужа понравившейся женщины. Или мало еще кого, кто каким-либо образом мешает власть имущему, – шпионом и коллаборационистом в автономии может стать каждый).

Кто-то назовет такой подход недемократичным – возможно. Зато он очень эффективен. В эпоху «интифад» нашли свою смерть тысячи арабов. Причины – разные: один, штрейкбрехер, открыл лавку во время всеобщей забастовки. Другой позволил поганые слова про любимого председателя. Третий… Да разве можно перечислить все причины! В итоге единодушие народных масс стало поистине удивительным. А также их послушание и готовность к любому исходу событий.

Поэтому в карательных акциях стреляли редко – не было нужды тратить патроны. Не сопротивлялся практически никто, безропотно позволяя себя зарезать или удавить на глазах несчастных близких.

* * *

Вот к такому «парню» предстояло идти – по вызову, добровольно в жизни бы не напросился! – хорошему специалисту и добропорядочному семьянину Абдулу Раззаку.

* * *

Всю аудиенцию с морского администратора, несмотря на включенные кондиционеры, градом катился пот. Как ни странно, боссу такая картина показалась приятной: ему нравилось, когда его боялись. Он даже счел возможным успокоить беднягу Раззака, заверив его в своем уважении и приязни. В другой момент подобное заявление окрылило бы чиновника: иметь такого покровителя в тяжелой и переменчивой палестинской жизни совсем не плохо. Но перед одобрительными словами босс успел выдать задание. И вот оно-то лишило Раззака сна и покоя.

* * *

…«Луиза» шла не быстро, однако практически не снижая хода. В итоге она проходила за сутки вполне приличное расстояние в 360 морских миль. А это значит, что еще сутки-двое – и судно войдет в родной порт Газа. Или не войдет, если произойдут какие-либо подозрительные накладки. В этом случае «Луиза» продефилирует мимо, направляясь вниз, к Суэцкому каналу, а перегруз будет осуществляться порциями, прямо на ходу. Мелкие суденышки перевезут все в тот же Газа.

В любом случае максимальная опасность рейса проявится именно на конечном участке. Так что сейчас еще можно расслабиться.

Но как же тут расслабишься, если агенты МОССАД мерещатся повсюду! Кто даст гарантию, что моряки уже не донесли, какой груз достался им в Атлантике? Хотя грузились, несмотря на заметное волнение, в открытом море.

В принципе не должны продать: все они палестинцы. Но доллары – и в Палестине доллары. И желание хорошо заработать может перевесить страх смерти, несмотря на постоянно бродящего по судну Али.

Должность этого человека также не была отражена в судовой роли. Зато все на борту знали, что в кобуре угрюмого парня, ни разу за время плавания не сошедшего на берег, лежит большой пистолет. А на боку – граната. Никто не сомневался, что случись проблема – и Али во имя Аллаха не пожалеет никого, в том числе самого себя.

* * *

«Ладно», – остановил печальные мысли Абдул. Если все время бояться, то и свихнуться недолго. В любом случае пока опасности нет. Они идут в международных водах, под нейтральным флагом. А в судовых документах груз обозначен как «механические части электроагрегатов».

И никто никогда не узнает, что это за «механические части». Не должен узнать. Потому что в порту Газа верные люди разгрузят судно, после чего большинство «деталей» уедет через израильские блокпосты в другие города автономии. Пройти контроль не так уж и сложно: по норвежским мирным соглашениям административные чины автономии не подвергаются обыску на границах. А административных чинов, слава Аллаху, в нарождающемся Палестинском государстве более чем достаточно.

* * *

«Разгрузится «Луиза», – размечтался Раззак, – уедем в отпуск. Уедем по-настоящему – на Кипр или еще дальше». Денег хватит: перед отлетом в Японию, на другой конец света, занес домой аванс – двадцать тысяч американских долларов. Еще столько же должен получить после выгрузки «запчастей». Так что хватит и останется.

А следующего рейса, может, и не будет вовсе: хитрый и изворотливый босс, как правило, не повторяется в своих «изобретениях».

* * *

Абдул вытер вспотевший, несмотря на свежий ночной ветерок, лоб. Зашел в каюту к капитану: тот должен был заступать на вахту через несколько минут.

– Ну что, Махмуд, похоже, подплываем? – спросил он моряка.

– Подплывает дерьмо, – проворчал тот. – Судно подходит, – и улыбнулся. Оба относились друг к другу хорошо. Да и чего б не относиться хорошо? Работали вместе почти два десятилетия.

– Наверху тихо, – сказал Абдул.

– Лучше бы штормило, – ответил Махмуд.

Оба замолчали. Да, пожалуй, лучше бы штормило. Израиль не имеет большого флота, а катера и вертолеты в сильный шторм не выходят из укрытий.

– Да ладно, – успокаивая больше себя, чем капитана, сказал чиновник. – Мы в международных водах. У нас легальный груз.

– Тебе виднее, – согласился моряк. Он сам заварил по чашечке кофе себе и сослуживцу: в таком маленьком экипаже стюарда не полагалось. По каюте поплыл ароматный парок элитного кофе.

Мужчины взяли по крохотной чашечке и синхронно поднесли их к губам. Но насладиться тонким вкусом не успели…

* * *

– Капитана срочно в рубку, – по громкой связи передал вахтенный матрос-рулевой. И еще раз повторил: – Очень срочно!

– Ну что там еще? – пробурчал Махмуд, одним глотком допив крепчайший кофе.

А Абдул вдруг почувствовал, как сосущая пустота начала разливаться по низу его живота. «Ничего не может быть, – уговаривал он себя. – Мы в международных водах!» Но страх, принявший его в свои холодные объятия, уже не отпускал.

* * *

Капитан быстро прошел в рубку, а Раззак выбрался на палубу. С одного борта было тихо – он уже подумал, что, может быть, проблемы внутрикорабельные, это было бы просто славно, – но, перейдя к другому борту, чиновник понял все. Схватился за сердце. Потом, быстро найдя в кармане металлический цилиндр с сердечными, бросил одну пилюлю в рот.

Нет, сдаваться нельзя! Ему надо что-то придумать! Его сыновьям нужен отец, и значит, он что-нибудь придумает.

* * *

А к борту «Луизы», сигналя мощным фонарем, на полном ходу летели три патрульных катера. Уже слышался грозный рокот их турбин. Флаги в темноте были не видны, но Раззак и без того прекрасно знал национальную принадлежность приближавшегося врага.

Три израильских патрульных катера совместным залпом противокорабельных ракет «гарпун» могли разнести вдрызг судно и гораздо большего размера, чем их «Луиза».

А можно было и без ракет обойтись: на каждом катере в носовой части стояла башенная установка с 30-миллиметровой шестиствольной пушкой «вулкан-фаланкс». Абдул Раззак не знал ее точных технических характеристик, но хорошо представлял, какое действие произведет с корпусом старого сухогруза вылетевшая из этой пушки огненная струя.

– Стоп, машина! – услышал он команду Махмуда. И через некоторое время: – Полный назад!

Значит, капитан решил обойтись без войнушки. Теплоход дернулся, осаженный мощью двух дизелей, и с легким уходом влево стал сбрасывать скорость.

«Правильно», – решил Раззак. Свое решение он тоже уже принял. Он не собирается быть героем и взрывать судно. Скажет все, что знает. В обмен на анонимность и вывоз семьи – израильтяне свои обещания выполнять умеют.

Чиновник вытащил из кармана сотовый телефон – только уж очень специально запрограммированный – и швырнул его за борт. Тонна тринитротолуола в трюме, снабженная хитрым радиовзрывателем, так и останется невинным веществом, похожим на обычное хозяйственное мыло.

* * *

Махмуд вышел из рубки и прошел к приятелю.

– Где Али? – спросил он.

«Где Али?» – молнией теперь сверкнуло и в его мозгу.

На палубе уже собралась почти вся команда, кроме двух мотористов, которые не могли отойти от механизмов. А катера тем временем швартовались по левому борту. Точнее, швартовались два катера. Третий, отойдя на кабельтов, держал «Луизу» под прицелом.

– Сбросьте им трап! – приказал капитан. Два матроса сбросили веревочный трап, и по нему один за другим ловко вскарабкались пятеро: четверо бойцов-командос и один, огромный, в обычной полевой форме, без хитрых «марсианских» приспособлений – офицер.

– Что везем? – на иврите спросил он Раззака, безошибочно угадав в нем главного.

– Запчасти какие-то, – еще не потеряв надежду, ответил тот. – Следуем в Порт-Саид. Мы, кстати, в международных водах, – вежливо напомнил он.

– Запчасти – так запчасти, – дружелюбно ответил офицер. – Можете по рации сообщить об инциденте. Мы не возражаем против широкой огласки. – И, окончательно обрезая возникшую было надежду, добавил: – Сейчас посмотрим, что тут у вас за запчасти!

«Все. Конец», – понял Раззак. Но ни на миг не пожалел, что избавился от псевдомобильника. Взорвись они все вместе – лучше бы не стало никому: про девственниц, на небесах поджидавших шахидов, чиновник не верил – образование мешало. Да и не нужны были ему девственницы: он любил свою единственную жену и не нуждался в дополнительных развлечениях.

– Давайте, смотрите, – устало произнес он. Было ясно, что израильтяне пришли сюда не просто так. Значит, кто-то продал. И этим кем-то мог быть кто угодно, хоть сам босс!

Раззак на секунду испугался собственной смелости, но тут же вспомнил, что этих неприятных парней его босс боится не меньше, чем он сам – босса. Так что – квиты.

«Сколько ж мне дадут? – печально думал чиновник. – Хотя, с другой стороны, им надо доказать, что я знал о грузе. Это не автономия. Здесь будет суд и будут адвокаты. А еще можно договориться со следствием, здесь такое широко практикуется. А еще у них есть «Программа защиты свидетелей». Нет, надо взять себя в руки и думать о будущем». Он нужен детям и жене.

* * *

И тут по трапу поднялся заспанный Али. Выйдя на палубу, мгновенно понял, в чем дело. Подскочив к Раззаку, схватил его за одежду:

– Дай телефон, сволочь! Дай телефон!

– Я выбросил его в море! – силясь оторвать от себя руки фанатика, произнес Раззак. В потасовке они развернулись так, что Али оказался прижатым спиной к леерам.

Большой офицер дал знак командос не вмешиваться, внимательно вслушиваясь в реплики – похоже, он и по-арабски понимал.

Наконец Али понял, что подрывной пульт и в самом деле на дне.

– Да проклянет тебя Аллах! – отпустив Раззака – тот сразу отпрыгнул в сторону, – торжественно произнес шахид и полез рукой под длинную кофту.

– У него граната! – закричали одновременно капитан и Раззак. Но их крик опередили грохочущие дымные очереди, вылетевшие из четырех «узи» сразу.

Свинцовые струи буквально вымели фанатика за леера. Даже крови на палубе почти не осталось.

Тело глухо бухнуло в воду и, задержавшись на пару секунд – солдаты и моряки вместе рванулись к борту, – медленно ушло под темные волны.

Все. Нет Али.

– Ладно, пошли смотреть «запчасти», – спокойно скомандовал офицер.

* * *

Больше героев не нашлось, и после очень короткого осмотра – израильтяне, видно, и в самом деле имели подробнейшую информацию – «Луиза» сменила курс. Плыть ей теперь оставалось лишь до Хайфы. А к приходу судна там уже была подготовлена солидная пресс-конференция: нечасто удавалось столь доказательно предъявить мировому сообществу «миротворческие усилия» палестинской администрации.

* * *

Моше Кацнель немного расслабился. Чертов корабль, о котором ходило столько слухов, в их руках, а его адское содержимое уже никогда не будет убивать израильских детей. Особенно приятно посадить в лужу этого старого убийцу из Рамаллы, столь любимого европейскими демократиями.

Но что-то мешало хоть на десять минут спокойно попочивать на лаврах.

* * *

Он посидел, подумал. Солдаты уважительно сели поодаль. Чтобы не мешать.

Наконец понял. Не было внутреннего ощущения завершенности эпизода. Почему – не ясно. Но не было.

26. Восемнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Средиземное море, 16 миль от берега Италии

Когда «Океанская звезда» прошла Гибралтар, все как-то расслабились. Этому способствовало и ощущение того, что круиз идет к завершению, и очень даже греющее – но уже не сжигающее – солнце Медитеррании.

Стоянки по-прежнему не совпадали с расписанием, «компенсационные» экскурсии по-прежнему были бесплатными, однако автобусы теперь уходили заполненными наполовину, а то и на треть. Люди предпочитали пляжи и шезлонги роскошным античным развалинам, во множестве аккумулированным на древних берегах.

А уж про морские переходы и говорить нечего: все лежаче-сидячие места на открытых палубах были постоянно заняты, и если турист отходил от своего шезлонга или пластмассового топчана, то непременно оставлял на нем книжку, кепку или солнцезащитные очки – вместо таблички «Занято».

На самом деле мест было достаточно, просто у каждого появились собственные особо любимые уголки полного релакса.

* * *

Для Ефима таким уголком по-прежнему оставался заповедный для туристов нос судна, рядом с грузовой лебедкой и появившимися недавно в ходе морской перегрузки контейнерами. Точнее – просто большими, в рост человека, ящиками: до двадцати– или тем более сорокафутовых морских контейнеров эта, хоть и добротно сделанная, «тара» явно не дотягивала.

Ефим сначала был чрезвычайно раздражен их появлением. Он на секунду забыл, что свой шалаш из парусины и алюминиевых трубок, молчаливо «не замечаемый» палубной командой, сам соорудил в запретной, рабочей зоне. Но потом успокоился, убедившись, что, покрашенные в ярко-синий цвет, ящики играли роль естественного укрытия, защищая его сибаритствующее высочество от ветра и брызг, взметавшихся при столкновении острого форштевня «Океанской звезды» со свежей волной.

Кроме того, его сильно примиряло с присутствием ящиков знание того факта – им поделился Агуреев, – что их «проезд» был оплачен кругленькой суммой в 17 000 наличных американских долларов. Узнав про подобные «расценки», Ефим был готов взять пару ящиков поменьше даже в свою каюту.

Но высокая цена, как выяснилось, определялась только обстоятельствами. Сдавший груз кораблик, плававший под панамским флагом с украинско-молдавским экипажем, получил выгоднейший заказ на работу в Западной Африке. И ему было совсем не с руки чапать аж в Санкт-Петербург из-за пары тонн навигационных приборов для торгового пароходства. Как раз тот случай, когда проще заплатить.

Николай же сразу разрешил капитану «Звезды» подобрать попутный груз, тем более что убытков рейс принес достаточно, а срок поставки приборов был вполне приемлемым. На обратном пути завезут.

Некоторые проблемы вызвала лишь перегрузка в открытом море – мешала свежая волна. Однако палубная команда в очередной раз подтвердила свое мастерство, и ящики встали там, где им определил место стивидор.

* * *

Сейчас на море был полный штиль, и упаковка от навигационных приборов защищала Береславского не от ветра и брызг, а только от солнца.

Он возлежал в теплой тени, в патрицианской позе, с выражением ленивого благодушия на, деликатно выражаясь, неосунувшемся лице.

Читать не хотелось, работать – тоже: включенный ноутбук стоял рядом, но к трудовой деятельности не стимулировал.

Есть пока тоже не хотелось.

Оставалось лишь тихо дремать, с удовольствием дыша сладким морским воздухом и время от времени открывая глаза, чтобы по-хозяйски осмотреть бескрайние голубые окрестности.

* * *

Короче, он не был особенно занят. И поэтому нисколько не разозлился, услышав сначала шаркающие, но быстрые шаги, а потом и ехидный старушечий голосок:

– Ефи-имчик! Вы здесь? Я не нарушу вас покой?

– Нет, – отозвался, стряхивая дрему, Береславский. – Не нарушите.

– Вы один? – выпытывала Евстигнеева.

– Вдвоем, – ответил Ефим. – С ноутбуком. – Он слегка повернул голову и увидел знакомые розовые кудри. – Проходите, Людмила Петровна, – хлебосольным жестом предложил рекламист.

– Спасибо, дорогой, – сказала дама, аккуратно присаживаясь на предусмотрительно прихваченную тряпочку-подстилку. Даже максимально закрытый купальник не скрывал худобу ее подсохшего тела. – Умеете же вы выбирать места, – наконец одобрила она. – С таким чутьем и в тюрьме не пропадешь.

– Спасибо на добром слове, – улыбнулся Ефим. – А где же Хусейн?

– Сейчас придет, – пообещала Евстигнеева. – Что-нибудь разнюхивает по дороге.

* * *

Как будто услыхав слова хозяйки, через три минуты появился Хусейн. Он уже знал на пароходе всех и в общем-то ко всем относился доброжелательно: Хусейн в отличие от знаменитого тезки был собакой дружелюбной и незлобивой. Разве что «дружка» своего, Никифорова, терпеть не мог. Но и это трудно поставить ему в вину: вряд ли кто-либо другой остался бы довольным, доведись ему не по своей воле пролететь три этажа между теплой, солнечной палубой, полной веселых, доброжелательных людей, и холодной водой Атлантики, которая еще долго отзывалась в нежном желудке песика соленым рвотным позывом.

Ну и еще на господина Береславского Хусейн однажды обнажил свои мелкие зубки. Гуманный рекламист, упаси Бог, не пытался поддать нежной твари ногой или еще каким-то образом нанести ему физическое оскорбление. Более того, Береславский очень даже симпатизировал этому представителю городской фауны. Но что взять с журналюг-литераторов? Ради красного словца они и солидного человека не пожалеют, не то что беспородного кобелька. Короче, Ефим попытался как-то ласково назвать зверька мистером Ху, на что тот и совершил вышеуказанный политический демарш.

Береславский был изумлен реакцией. Ее неслучайность тут же проверил, повторив фразу.

– Он что, действительно все понимает? – изумился рекламист.

– А ты, Ефимчик, только что это понял? – с долей презрения ухмыльнулась Людмила Петровна.

Но пес и на самом деле был с высшим собачьим образованием. Причем Ефима поражали не столько многочисленные Хусейновы дипломы – в этих школах не один Хусейн обучался, – сколько его чисто бытовые, однако чертовски удивительные навыки.

Например, известно довольно большое количество домашних тварей, которые приучены гадить в унитаз. Но найдите хоть одну, которая после этого спустит за собой воду!

* * *

Недоразумение между Береславским и Хусейном было довольно быстро улажено, и теперь песик частенько уделял внимание рекламисту, дозволяя усаживать себя, теплого и пушистого, ему на руки.

Вот и сейчас Хусейн шариком подкатил к Ефиму, выражая дружеское участие помахиванием своего мохнатенького обрубленного хвоста и фирменным похрюкиванием. Маленький черный нос выразительно подергивался, демонстрируя тонкую нервную организацию этого животного. А умные внимательные глазки лишь усиливали впечатление.

– Здравствуйте, Хусейн! – вежливо поздоровался Береславский, стараясь не давать тому повода усомниться в своем искреннем уважении. Но тот и не сомневался: стоило рекламисту подставить свои ладони, как песик ловко на них заскочил.

Ефим прижал теплый, сразу засопевший шарик к обширному животу и приготовился к неспешной – хотя, как правило, острой – беседе с его хозяйкой.

– Чего-то вы невеселая последние пару дней, – заметил он.

– Выпала из роли? – весело ухмыльнулась Людмила Петровна.

– Какой роли? – довольно фальшиво удивился рекламист.

– Старушки-веселушки. Термин не перепутала? – Наклонив розововласую головку, Евстигнеева хитро смотрела на слегка смутившегося Ефима. – Да ладно, Ефимчик, не смущайтесь, – отпустила она его грехи. – К тому же это гораздо благозвучней, чем мистер Ху.

Ефим благоразумно промолчал.

Закончив перечисление его грехов, бабулька приступила к делу:

– Мне нужно с тобой очень серьезно поговорить, Ефимчик.

– Я готов, – не выказывая удивления, хотя на самом деле удивился, ответил Береславский. Даже пса спустил с рук. Слегка обиженный Хусейн сразу подбежал к боку синего ящика и задрал маленькую мохнатую лапку.

– Хусейн! – негромко сказала бабка. Пес мгновенно прекратил приготовления и виновато посмотрел на хозяйку.

«Все же он – супер», – подумал Ефим. По его мнению, прыгнуть с гранатой под танк любой собаке легче, чем отказаться от диктуемого инстинктом желания традиционным способом пометить территорию.

– Так вот, Ефимчик, – продолжила Евстигнеева. – Грущу я от того, что все хорошее – кончается.

– Это вы про круиз? – успокоился Береславский. А то ему уже почудилось что-то неважное.

– И про круиз тоже, – мягко улыбнулась Людмила Петровна. Хорошая у нее была улыбка. Так улыбаются люди, действительно умеющие ценить радости.

– А что еще кончается? – снова насторожился рекламист.

– Сейчас скажу, – пообещала Евстигнеева, но вместо ответа достала папиросину и с помощью Береславского, который, несмотря на то что сам не курил, всегда носил зажигалку, ее раскурила. – Кстати, Ефимчик, – спросила она, затянувшись всей грудью и выпустив изрядную порцию вонючего дыма, – а зачем вам зажигалка?

– Если «Звезда» потонет и мы окажемся на острове, – неожиданно честно ответил Ефим, – пригодится.

– Я так и думала, – удовлетворенно сказала Евстигнеева. – Это из вас так и прет. – В общении с Береславским она почему-то частенько перебивалась с «ты» на «вы» и обратно.

– Что – прет? – теперь уже удивился собеседник. – Что из меня прет, Людмила Петровна?

– Ты основательно страхуешься от невероятных проблем и легко лезешь в вероятные.

– Ладно вам, – даже с некоторой обидой отреагировал рекламист. – Мне тут один психолог уже вкатил характеристику – «склонен к риску и самоуничтожению». Это я-то склонен? С моей-то мнительностью и осторожностью? На самолетах летать боюсь. В море сплю в обнимку со спасжилетом.

– Ну, не только со спасжилетом… – ехидно заметила Евстигнеева.

Пристыженный Береславский потупил взор.

– Так вот, – как бы не замечая его смущения, продолжила, враз посерьезнев, Людмила Петровна. И замолчала.

– Что – так вот? – не выдержал наконец Ефим.

– Вот это фо-о-кус! – чуть не присвистнула старушка. Ефим, проследив за ее взглядом, увидел Хусейна, сидевшего рядом с синим ящиком в странноватой позе: прямо на маленькой квадратной заднице, поджав хвостик и сложив передние ручки-лапки. Ни дать ни взять – суслик.

– Забавно, – сказал Береславский, не особо удивившись. По его мнению, многие маленькие собачки с примесью терьерных кровей были способны на подобную акробатику.

– Более чем, – согласилась бабуля. – Надо звать Агуреева.

– Вы думаете, его это развлечет? – лениво поинтересовался рекламист, уже испытывавший некоторое желание подремать.

– Думаю, да, – согласилась Евстигнеева. – В ящиках – взрывчатка.

– Что-о?! – подскочил как ужаленный Береславский. Может, он и был склонен к самоуничтожению, но только – «само». А в то, что розовокудрая Евстигнеева не шутит, Ефим Аркадьевич поверил как-то сразу.

* * *

Она и не шутила.

– Хусейн, мальчик мой, – сказала бабуля нежно. – Подойди к другому ящичку.

Хусейн стоял – точнее, сидел – неподвижно, в той же позе, посматривая на людей черненькими поблескивающими глазками. Он был, безусловно, доволен собой и ожидал полагающуюся в таких случаях награду. По крайней мере на Высших собачьих курсах его в аналогичных ситуациях никогда не обделяли.

– Ну, подойди, заинька, вон туда. – Людмила Петровна рукой показала направление.

Хусейн нехотя встал на четыре лапы и подошел к другому ящику. Понюхав стенку, он немедленно занял прежнее, сусличье, положение.

– Точно, взрывчатка, – злорадно сказала бабушка.

– Какая? – задал глуповатый вопрос Ефим. Но ответ получил адекватный:

– А хрен его знает! Хусейна натаскивали на тротил, тетрил, аммонит, гексоген, пластит и в меньшей степени – на метательные и инициирующие ВВ.

– Какие ВВ? – переспросил ошалевший рекламист.

– Метательные и инициирующие, – важно пояснила бабка.

Видно, и в самом деле неплохо готовили в собачьей школе, возглавляемой ее бывшим ученичком. Причем не только собак, но и их хозяев.

– Метательные – это пороха. А инициирующие – это те, которые легко взрываются и приводят в действие основную взрывчатку. – Она так легко выговаривала профессиональные термины, как будто сама была инструктором в школе подрывников. – Слышал что-нибудь про детонаторы и запалы?

– Нет, – упавшим голосом сказал Ефим. Стараясь не выглядеть слишком испуганным, он тем не менее пытался хоть на шажок, но отодвинуться от взрывоопасных ящиков.

– А надо бы знать, – укорила бывшая учительница. – Например, гремучую смесь и азид свинца очень легко взорвать, а уже они приводят в действие основное ВВ. Потому как тот же тротил без детонатора горит в костре как обычное полено, только копоти побольше.

– А гремучая ртуть в костре?.. – пытаясь преодолеть испуг, поинтересовался Береславский.

– Не советую, – строго сказала Людмила Петровна. – А также тенерес и тетразен. Они очень чувствительны к лучу пламени.

– Хорошо, – быстро согласился Ефим. Ему все больше хотелось уйти куда-нибудь в другое место. – Пошли за Агуреевым, – предложил он.

– Уже не надо, – обрубила Евстигнеева его надежды на нестыдную эвакуацию, заложила в рот сразу четыре пальца и залихватски свистнула.

Агуреев, которого востроокая бабка заметила на носовой галерее второй палубы, их тоже видел, но вовсе не собирался к ним спускаться. Однако, услышав призывный свист и разглядев беспокойную жестикуляцию, немедленно подошел к новоявленным саперам.

– Что за шум? – доброжелательно спросил он. Эти люди были Николаю крайне симпатичны, и он не прочь был с ними поболтать.

Евстигнеева быстро объяснила ситуацию. Ефима слегка удивила реакция рязанца: он как-то сразу подобрался, мгновенно утратив отпускной вид, и… явно обрадовался! Уже потом Береславский понял почему: видно, уж очень давила на агуреевскую душу неопределенность. А здесь – весьма конкретная информация, не оставляющая сомнений: подонки, убившие его друзей, в самом скором времени дадут о себе знать. Не в Петербург же они собираются везти взрывчатку?

Или все-таки в Петербург?

Агуреев достал «уоки-токи»:

– Алеху ко мне, быстро!

* * *

Через три минуты Алексей был на носу судна. А еще через пять – вернулся во второй раз. Отлучка была необходима для того, чтобы принести инструмент. Действующих лиц стало четверо, не считая обиженного Хусейна, так и не получившего пока заслуженную награду: Евстигнеева, категорически отказавшаяся уйти, Алеха, Агуреев и Ефим, который мгновенно бы смотался, не будь ему так неловко оставлять поле возможного боя.

Алеха поколдовал над узкой и невысокой дверцей, ведущей в первый ящик-контейнер.

– Сюрпризов вроде нет, – наконец доложил он.

– Открывай, – приказал Агуреев.

– Есть, командир! – отрапортовал тот и, сорвав пломбы, пощелкал в замке тонким жалом универсальной отмычки. Дверца, заскрипев отсыревшими петлями, неспешно отворилась. Агуреев заглянул первым.

– Да-а, – сказал он, вглядевшись в полумрак после яркого солнца. – Солидно.

– Сколько ж их тут? – спросил потрясенный картиной Береславский. Внутри контейнера стояли десятки коробок, ящичков и боксов, содержимое которых можно было установить, не раскрывая тару: на боках виднелись надписи на украинском, английском и арабском языках.

Под видом навигационных приборов «Океанская звезда» везла патроны 7,62×39 для старого «калаша», 5,45×39 – для нового, уменьшенного калибра, мощные патроны 7,62×54 для снайперки-«драгуновки», две модификации ручных гранат, ящики со светло-желтыми двухсотграммовыми тротиловыми шашками – их скорее всего и унюхал Хусейн.

Леха по приказу Агуреева осторожно вскрыл один цинковый бокс с патронами. Агуреев высыпал три штуки на свою могучую ладонь. Лакированные стальные гильзы зажимали своим горлышком остроконечные, злого вида, пули.

– Пуля обыкновенная, семь эн шесть, – пробормотал Николай вполголоса. – Масса три и четыре десятых грамма, стальной сердечник в свинцовой рубашке. Внутри – полость в четыре миллиметра.

– Надо же, запомнил, – улыбнулся Ефим.

– Запомнишь тут, – улыбнулся в ответ Агуреев. – Меня из-за этого зачета не пустили в увольнение. Неделю был без боевой подруги. Так что во второй раз вызубрил назубок… Закрывай, – приказал он Лехе, и «группа досмотра» передвинулась ко второму ящику.

В нем тоже оказались патроны всех видов и тротил.

– В каждом ящике – двадцать пять кило, – объяснил Николай. – Шашки бывают большие, малые и буровые. Правильно, Людмила Петровна? – подколол он ничуть не испуганную бабушку.

– Верно, Коленька, – легко согласилась она. – Стандарт – пятьсот, двести и семьдесят пять грамм.

У Агуреева аж рот раскрылся от удивления.

– Вот так-то! – язвительно заметил Ефим. Типа – знай наших!

– А знаете, для чего на ящике крышечка? – спросил Людмилу Петровну задетый за живое офицер запаса.

– Не интересовалась, – фыркнула Евстигнеева.

– Каждый транспортный ящик не только тара, но и готовая бомба. Убери крышку, вставь детонатор – и привет. Ладно, пойдем к последнему.

* * *

Последний ящик-контейнер превзошел все самые смелые ожидания. Агуреев аж присвистнул, вновь оказавшись среди привычных в молодости штучек.

– ПТУР «малютка», – объявил он после вскрытия ящиков. – Сколько ж мы их в Афгане сожгли! Они уже тогда были устаревшими.

– Но у душманов же не было танков! – удивился Ефим.

– Зато они любили из щелей палить, – объяснил Николай. – Смотри, – показал он, достав из ящика довольно увесистую – полуметровую – серебристую тушку ракеты с большими стабилизаторами и тупо обрезанной головой.

– Ты полегче, – попытался отодвинуться Ефим.

– Не боись. Это только двигатель, – успокоил бывший зенитчик. – А голова – вот. – Он вытащил из очередного ящика боевую часть с выкрашенным в красное остроносым окончанием. – Кумулятивная. Перед выстрелом части соединяют. Управление – по проводам.

– По проводам? – поразился рекламист. – По каким проводам?

– По собственным, – улыбнулся Агуреев штатскому непониманию. – Она летит и за собой их раскатывает. На заднице – яркий трассер, даже днем видно. По нему наводишь. Азартно – ужас. Очень любили попалить. Под конец с километра загоняли в полуметровую щель.

– В полуметровую? – усомнился Береславский.

– Ну, может, побольше. Кто мерил? – обиделся Агуреев. – Потом новые системы пришли. «Фагот», «метис» – я еще застал. А «корнеты» опытные поступили прямо перед моим увольнением. Те уже лазером наводились. И по вертолетам можно было работать. А эти – как говорится, по зрачку.

– Ладно, хорош ностальгировать, – перебил его Ефим. – Что будем с ними делать?

– Надо подумать, – ответил Агуреев, доставая тем временем еще один агрегат, сильно похожий на пушку из каких-нибудь «Звездных войн». – А вот это уже совсем экзотика, – любовно поглаживая два чудовищно больших, расположенных друг над другом, ствола, сказал он. – Я такие только на картинке видел. «Непрядва-64».

– На слонов, что ли? – передернул плечами миролюбивый Береславский.

– На подводных, – объяснил офицер. – Калибр сорок пять миллиметров. Заряжаешь гранату, ставишь глубину и пуляешь в воду. Она разорвется где заказано, а в радиусе, если правильно помню, шестнадцати метров останутся только трупы.

– Мечта аквалангиста, – пробормотал Ефим.

* * *

– Ладно, закрывай лавочку, – принял решение Агуреев. – Все, расходимся по-тихому. Никто ничего не знает. Решение приму позже.

– Если можно – до захода в Ларнаку, – вежливо попросил Ефим. – А то присядешь лет на пятнадцать.

– Пожалуй, – согласился Николай. – По крайней мере в ящиках держать это добро не будем. И кому же эта посылочка, интересно? – качая головой, повернулся на выход Агуреев.

* * *

На палубе, у вновь закрытых контейнеров остались Ефим, Людмила Петровна и насмерть обиженный черной людской неблагодарностью Хусейн.

– Так что вы мне собирались сказать? – вдруг вспомнил Ефим начало разговора. – Что-то важное.

– Думаю, это… – Евстигнеева показала на синие ящики, – сейчас важнее.

– И все-таки, – настаивал Береславский.

– Я хотела сказать, Ефимчик… – стала вдруг абсолютно серьезной Людмила Петровна. – Даже не сказать, а попросить.

– Ну так просите, – обрадовался Ефим. Он с удовольствием сделает веселой старухе Евстигнеевой приятное.

– Возьми себе моего Хусейна, – с трудом выговорила она.

– Вы что, – испугался Береславский, – с ума сошли?

– Наоборот, – горько улыбнулась всегда веселая бабулька. – Очень даже трезво соображаю. У меня ведь не только круиз кончается, Ефимчик.

– А… что? – с замиранием сердца спросил рекламист.

– Я вообще-то помирать собралась, – улыбнулась та.

– Да вы что, – замахал руками суеверный Ефим. – Да на вас еще воду возить можно!

– Успокойся, милый, – тихо произнесла Евстигнеева, верно поняв, что юноша просто напуган, ненароком столкнувшись со смертью. – Я все просчитала. Жить мне полгода. Верочка Грибулина сказала, эта девочка у меня с первого класса никого не обманывала.

– Да кто она такая? – запротестовал Ефим. – Да вы знаете, какая сейчас медицина? Да в Москве…

– Помолчи ты, – снова улыбнулась Людмила Петровна. – Я уже в хоспис устроилась. Недавно организовали. Знаешь, где безнадежные умирают по-человечески. Нет, нет, не умирающей, – поправилась она, увидев протестующие жесты Ефима. – Санитаркой. А время придет – сама там лягу. Я до круиза уже неделю отработала. Всем хорошо. – И, не давая Ефиму себя перебить, объяснила: – И больным, они же знают мой диагноз, и мне. Я теперь знаю, что умру как люди. А не как кошка, в одиночку.

* * *

Ефим молчал, не в силах переварить услышанное. Как же так, самый веселый человек в круизе – и безнадежно больна? А притворялась счастливой!

– Успокойся, Ефим, – как будто прочитав его мысли, ласково сказала Людмила Петровна. – Я действительно счастлива. Умирают, рано или поздно, все. Но не каждый выживает в лагере. Не каждого любят столько детей. Не каждый, наконец, обогнул Европу на этом чертовом судне, – притопнула ногой Евстигнеева, аж розовые кудельки затряслись. – Так что у меня все хорошо. – И без передышки: – Так возьмешь Хусейна, Ефимчик?

– Возьму, – преодолевая спазм, выговорил Береславский.

– Спасибо тебе, милый, – как-то сразу успокоенно сказала старая дама. – Вот уж спасибо. Прямо камень с души.

Она подошла к Береславскому, привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Эх, лет бы тридцать назад! – сверкнула глазами Людмила Петровна, на мгновение став прежней веселушкой.

* * *

Она попрощалась с Ефимом и ушла в музыкальный салон: там начинался концерт самодеятельности судовой команды.

А ошеломленный Ефим остался на палубе, глядя на бесконечную воду и тщетно пытаясь обрести напрочь утраченное душевное равновесие. Сначала – тонны взрывчатки. Теперь вот – близкий уход человека, к которому только успел привыкнуть. Слишком много для его нежной психики.

* * *

Хотя можно подумать, от него что-то зависит.

«Господи, спаси меня и моих близких!» – вдруг попросил Бога мало во что верящий Ефим Аркадьевич Береславский…

27. Двадцать второй день плавания теплохода «Океанская звезда»

Порт Ларнака, Кипр

Из дневника Даши Лесной

«Опять пишу ночью, опять – после большого пропуска.

Что-то неладно в нашем королевстве. Напряжение растет, хотя внешне все тихо-спокойно. Народ расслабился, на экскурсии ездит вяло – все больше на пляж, а школа маркетинга, исчерпав программу, и вовсе прекратила свою деятельность. Чему, похоже, Ефим Аркадьевич рад чрезвычайно.

Во всяком случае, он постоянно нежит свое тело на свежем воздухе, а на лице его написано бескрайнее физическое удовлетворение. Физическое удовлетворение на бескрайнем лице.

Тьфу, черт! Опять язвлю хорошего мужика. У моего любимого лицо точно не меньше. А живот – так даже больше. С этим, кстати, мне – я очень на это надеюсь – придется побороться, чтоб с сердцем проблем не было.

Достаточно моих «сердечных» проблем.

* * *

Так на чем я остановилась в прошлый раз? По-моему, на океанариуме в Лиссабоне и обезьянах в Гибралтаре.

Дальше тоже было забавно: в Аликанте пошли гулять в их крепость на горе, Санта-Барбара называется, одна наша немолодая туристка даже решила, что название – в честь «мыльной оперы». Ей и в голову не пришло, что шестьсот лет назад телевидения еще не было.

Так вот, там, наверху, я впервые узнала, что такое тропический ливень (кстати, тропики ли Аликанте?) – вода текла, как из перевернутого моря. Мы не то что промокли под дождем, а просто были мгновенно затоплены мощными потоками.

Меня поразило, что изо всех укрытий нам начали яростно махать руками, приглашая в сухое место. Все-таки они очень доброжелательные, эти испанцы. Когда мы заскочили – правда, уже насквозь мокрые – в какой-то мрачный подвальчик, нас не только приютили, но даже принесли полотенца! И что меня более всего тронуло – большое зеркало, поправить косметику.

Вот это я понимаю! В Москве, к сожалению, сложно представить, чтобы промокшему человеку вынесли из дома полотенце. Хотя зеркало, может, и вынесут: полюбуйся, какое чучело!

Наверное, и в Мадриде не лучше: просто в старинной крепости Санта-Барбара все было как-то по-домашнему.

А еще испанцы – народ деликатный: я купаться в тот день не собиралась, поэтому под легкий сарафан купальник надевать не стала, надела обычные маленькие трусики, а лифчиком вовсе пренебрегла. После тропического полива мой сарафан стал невидимым, как известное платье короля. Кефир, сволочь такая, все глаза проглядел. В открытую.

А испанцы – застенчиво отводили взгляд. Если, конечно, видели, что я заметила их интерес.

Если не видели – вели себя по-кефирски. Что показывает на полное равенство всех народов и абсолютную глупость национальных и расовых предрассудков…

* * *

Коленька на той стоянке выходил с судна лишь раз, опять с Береславским. Вернулись поздно ночью. Я, пока не дождалась, спать не могла.

Я почти уверена, что сейчас – не знаю где: в Москве или в ином месте – решается Колина судьба. И очень боюсь, что решение может быть для меня неприемлемым.

Когда вспоминаю об этом – меня просто трясет от страха.

Он, слава Богу, ведет себя осторожно: ни в Барселоне, ни в Вильфранше (это уже Франция), ни на Сицилии с теплохода не сходил. Лишь бы у него хватило терпения…

* * *

Да, надо рассказать о Барселоне и Вильфранше. Чтоб не нарушать жанра путевых заметок.

Барселона – это сказка. Я даже перестала на время думать об опасности для моего единственного – настолько этот город красив. Все за неделю вперед говорили – Гауди, Гауди… Я ожидала чего-то необыкновенного. И не обманулась: величественная и в то же время летящая церковь Саграда Фамилия, его знаменитые дома и загородный парк. Все впечатляло, и Гауди, конечно, гений.

Но меня поразило другое. Я раньше никогда не бывала в городах, где можно пройти десять улиц подряд и не встретить ни одного некрасивого, точнее – банального, дома! В этом и кроется вся соль. Гениальные творения есть везде. Однако лично меня потрясла именно высоко поднятая общая планка городской архитектуры.

Может, будь по-другому, и фантастический, ни во что не вписывающийся Гауди смотрелся бы менее достойно – ведь те же импрессионисты отметились в уже сформированном и наполненном талантами – от античности до Возрождения – художественном мире.

Итак, я любовалась красотами Барселоны, а Ефим Аркадьевич дрался с таксистом.

Ну, не совсем чтобы дрался, потому что один из участников потасовки позорно сбежал. И – поскольку я, безусловно, патриотка – с гордостью сообщу, что дезертиром был не наш человек.

А происходило это так. На третий за день выход в город попутчиков я не нашла. И соблазнила только Береславского, и то пообещав ему зайти в фотомагазин – он не пропускает ни одного – и, дополнительно, в кафе, потому что заслуженный рекламист умудрился проспать ужин, а это уже – личная трагедия.

От причала до памятника Колумбу мы доехали на такси. Потом побродили по городу, плотно поели, в фотомагазин не зашли, так как он уже был закрыт. В маленьких же фотолавочках ассортимент был не тот – Ефиму требовалась какая-то дополнительная хренюшка к его крутой «лейке». В каждой лавчонке он демонстрировал «лейку» и называл требуемую хренюшку, а продавцы, уважительно глядя на аппарат, сочувствующе разводили руками. После третьего опыта я решила, что он ходит по лавкам только для того, чтобы продемонстрировать свою «лейку»…

Нет, я его не осуждаю. Я же тоже надела такую коротенькую юбку не для какой-то конкретной цели – у меня любимый уже имеется, – а просто так. Показать, что и мы кое-чем располагаем.

* * *

Классно погуляв по городу, мы вернулись к берегу, где покормили прямо с причала больших серых рыб – Ефиму так понравилось, что он оторвал почти всю сладкую мякоть от им самим поедаемой огромной булки. Я такого даже не ожидала: для него это – крайне самоотверженный поступок. (Черт, я все-таки – язва!)

Потом мы вернулись к памятнику Колумбу, сели в такси и поехали к причалу. В пути таксист – немолодой дядька в белой рубашечке с галстуком и в дорогих очках – стал жалостливо хвататься за голову и стенать, что забыл включить счетчик. А без включенного счетчика, я так поняла, если б его поймали в порту, то сильно оштрафовали.

Аркадьич махнул рукой – мол, типа я знаю, сколько это стоит, так что включай сейчас. Таксист включил, и мы подъехали к судну, когда в окошечке набило какие-то сущие копейки.

– Сколько по-настоящему? – спросил Ефим.

Ответ мужика мы сначала просто не поняли. Тогда он написал нам цифирками, на листке. Примерно втрое больше того, что мы заплатили на пути туда.

Ефим машинально ответил чисто по-русски и смущенно посмотрел на меня. Я успокоила нашего педагога, объяснив, что где-то уже слышала подобные междометия ранее.

Береславский назвал цифру нашего прошлого платежа. Таксист возмущенно замотал головой и быстро-быстро залопотал по-своему. Понятно было только одно слово – «полисия».

– Хрен с тобой, – сказал Ефим. – Гони в полицию.

* * *

Вот тут я, честно говоря, слегка испугалась. А нужна нам их полиция? Но Береславский уже завелся, и в этом он был очень похож на Колю: упрется – танком не сдвинешь.

Короче, поехали в полицию. Заехали вообще в какую-то припортовую глухомань. Подъехали к довольно ветхому зданию без вывесок и охраны.

Внутрь дома он нас почему-то не повел, зашел один, а вышел – с дамой, действительно – в форме.

Она выслушала визг таксиста и сурово потребовала с Ефима расплатиться. А он в ответ потребовал у дамы… документы!

* * *

Тут надо сделать ремарочку. Про свою юбчонку я уже сказала. Уже потом я сообразила, что ее длина, а также фасон блузки вполне могли неверно характеризовать род моих занятий. Дяденька Береславский был еще более своеобразен: в немножко драных джинсиках, в не очень чистой рубашонке, сквозь отсутствующую пуговицу которой проглядывал волосатый живот, и слегка – с тех пор как прекратились занятия в нашей школе – небритый. Правда, в чудовищно дорогих очках и часах.

Я уже теперь понимаю, что именно наш своеобразный прикид подтолкнул таксиста к столь изощренному вымогательству.

* * *

Итак, дама потребовала платы, а Ефим на английском потребовал у нее документы. И немедленного общения с начальником дамы.

Она изменилась в лице, прямо позеленела вся, и, сославшись на какое-то дело, умотала в дом.

– Это не ментовка! – объяснил гордый победитель. – Я сразу вник. Не вышел у них разгон.

Обескураженный таксист что-то гневно залопотал, а потом показал Ефиму Аркадьевичу кулак и сделал жест вдоль шеи, более приличествующий чеченскому террористу, чем таксисту из развитой европейской страны. Даже Ефим умолк, слегка потрясенный: слишком разительно отличались внешний вид и жесты нашего таксиста.

Но тот не остановился на достигнутом, а рукой и специфическими движениями таза доходчиво показал, какой процесс он над нами с Ефимом производит. При этом он все время упоминал Россию.

– Подержи! – кратко сказал профессор Береславский, передавая мне свою драгоценную «лейку» и дорогие очки.

– Не надо, Ефим Аркадьевич, – взмолилась я, представив, чем это может кончиться в чужой стране.

– Не за себя, – мрачно произнес мой спутник. – За державу обидно!

После чего на чисто русском задал испанцу странный вопрос:

– Тебя когда-нибудь серпом по яйцам били?

Тот даже умолк, естественно, вопроса не поняв.

– Правильно, – счел молчание за согласие профессор. – Серпов нынче мало. Но ощущения ты сейчас получишь.

И шагнул вперед, к оппоненту.

* * *

А вот дальше даже я была удивлена. Немолодой таксист с такой скоростью запрыгнул в свое «рено», как будто мы смотрели мультфильм, а не «real video». И так дал по газам, что аж дым пошел из-под колес.

А мы, упоенные победой, остались черт-те где, без такси и без телефона.

* * *

Потом мы перлись еще не менее получаса до более оживленных мест. А потом ехали к пароходу, причем заплатили примерно столько, сколько с нас просил жулик. Но чувство победы нас уже не покидало…

* * *

В Вильфранше все было тихо-мирно, съездили в Канны и Ниццу, а на второй день стоянки – в Монако. Там меня потрясли две вещи: море цветов на улицах – живых цветов, даже через улицу растущих, как лианы, вдоль проволоки – и сортир в их главном казино.

По обилию электронных примочек этот клозет здорово напоминал звездолет. Все делалось само, по приказу фотоэлементов: выползала гигиеническая салфетка на сиденье, включалась вода или дезодорирование. Я даже подумала, что еще немного – и тужиться за тебя тоже станет электроника.

Кстати, в их казино я продула тридцать пять долларов.

Но это так, к слову.

* * *

После Сицилии мы уже нигде не останавливались, хотя разговоры шли про Константинополь, то есть Стамбул.

А вот в Ларнаке – на Кипре – остановились. Опять-таки вместо ранее обещанного Лимасола.

Про сегодняшний ларнакский денек стоит написать подробнее, ибо здесь у моей «любимой» Евы произошли мелкие неприятности.

Начнем с того, что Ева прилетела в Ларнаку сегодня утром и тут же была доставлена на борт, благо киприотский главный аэропорт располагается рядом с городом.

Все утро она прозагорала в шезлонге, и ничто не предвещало бурного вечера.

Скандал начался на ужине. За столом, как обычно, сидели Коля, Ефим, я и старушка Евстигнеева, которую я дополнительно люблю за то, что она тоже терпеть не может княжну. Еще был Миша Кацнель, здоровенный бывший сибиряк, ныне израильтянин. Он приехал по каким-то бизнес-делам к Агурееву. Мне показалось, что Коленька не очень доволен его обществом, однако за свой стол пригласил.

Ева пришла чуть попозже, могла бы и вообще не приходить.

Ефим как раз рассказывал о событиях 93-го года. Разговор шел не о политике, просто он говорил про какие-то личные мелкие наблюдения.

В тот вечер он был на Тверской дважды. Сначала поехал встретить у театра детей приятеля: тот позвонил из командировки, в полном ужасе, услышав по радио, что в Москве бои и что банды баркашовцев идут к Моссовету. А его жена и дети как раз пошли туда на спектакль.

Вот и пришлось Береславскому поработать эвакуатором.

Во второй раз – уже вечером, по тимуровскому призыву, а точнее, гайдаровскому. Ефим рассказывал с живописными деталями, и картина действительно представала живая: тихая, вечерняя и полупустая Москва, над покрытой сиреневыми сумерками площадью перед метро – печальные звуки одинокой трубы. Уличный музыкант работал уже не за деньги, а для души.

По дороге к Моссовету навстречу прошло несколько идущих не в ногу колонн. Все не просто в штатском, а именно – штатские, сплошь – интеллигенция, а не «образованщина», как ругался Солженицин.

Перед Моссоветом – горстка людей, вооруженных – человек пять милиционеров, остальные – гражданские. И постоянно ползущие параши-слухи об уже едущих сюда грузовиках с пьяными погромщиками-автоматчиками.

Чтоб не было так страшно, Береславский пошел брать интервью. На задах Моссовета нашел «боевой дозор», состоявший из боевой тетки Новодворской и ее пятерых бойцов. Четверо – бабки того же возраста и комплекции, пятый – старичок, умело жаривший на крошечном костерке картошку.

– Я вообще-то не поклонник Новодворской, – признался Ефим. – Но в тот вечер проникся. Она басила, как умудренный жизнью маршал, объясняя, почему заговорщики непременно обгадятся. И пожалуй, была самым убедительным политиком на тот момент, несмотря на крайне немногочисленную аудиторию.

Ефим быстро записывал обнадеживающие сентенции в блокнотик, когда бабушки привели пойманного ими «шпиона». Они поймали его на подступах к Моссовету. «Шпион» был невооружен и возрастом не намного моложе их, но чем-то вредоносным уже свое шпионское и антидемократическое нутро выдал. И бабки дружно решали, что с ним теперь делать.

Сдать в милицию – где она, эта милиция? Связать, чтоб не убежал – не держать же его целый вечер за руки? – так веревки нет, да и не умеет никто связывать. А поскольку дискутировали люди демократических убеждений, то никто ни с кем согласиться не мог по определению.

И только старичок спокойно покручивал над огоньком очередную картофелину.

Наконец бабки обратились к нему. В конце концов, он был здесь единственным, не считая находящегося при исполнении журналиста Береславского, мужиком.

– Что делать? – спрашивали демократические бабки, мало чем, по мнению Ефима, отличающиеся от политически активных бабок любой другой ориентации.

– Я бы, – сказал старичок, не прекращая своих кулинарных упражнений, – его повесил.

Наступила напряженная тишина. С ужасом убедившись, что старичок не шутит, бабки закричали, замахали руками и накинулись на него с негодованием: как же так можно, в правовом-то государстве, без суда… Этим они, пожалуй, все же резко отличались от бабок иной политической ориентации, вынужден был признать Ефим.

А старичок, переждав гвалт и попробовав изготовленный им продукт, подвел итог:

– А я бы его все равно повесил.

Чем вызвал новый взрыв негодования. При этом никто не заметил ни исчезновения Ефима, ни исчезновения «шпиона»…

* * *

– Вот такие добрые люди и расстреляли парламент, – вступила в застольную беседу княжна. – А потом построили волчий капитализм в отдельно взятой стране. И развязали в ней же пару-тройку войнушек.

– От волчьего капиталиста слышу, – не очень вежливо ответил Ефим. – И войны вряд ли развязали такие, как Новодворская.

Ева улыбнулась:

– Я работаю в бизнесе не для бизнеса. Просто без денег я не смогу защищать свои политические убеждения. А насчет войн – здесь все ясно. Когда одни хотят держать в ярме других, то в ответ получают войну.

– Это вы про Чечню? – спросил, явно напрягаясь, Ефим.

– И про нее тоже, – с вызовом сказала княжна. – Русские хотели иметь колонию, а получили войну.

– Ребят, не заводитесь, – попросил Николай. Тема явно была ему неприятна.

– А как же с девяносто шестым годом? – спросил Береславский. – Де-факто они уже были свободны. Много они за четыре года построили? А имели море свободы и море нефти! У них даже волчьего капитализма не получилось. Сплошное волчье логово.

– Вы не любите чеченцев? – усмехнулась Ева.

– Упаси Бог! – искренне ужаснулся Ефим. – Если в какой-то момент я начну не любить людей за графу в паспорте – мне, как личности, конец. Но меня, мягко говоря, удручают… – здесь он замешкался, подыскивая слово, – …недальновидные люди, готовые отдать разбойнику все: свой дом, свою жену, своих детей – лишь бы избежать обвинения в неполиткорректности. Последние десять лет Чечня криминально напрягала всю Россию. Кстати, более всего от этого пострадали не русские, а нормальные чеченцы. И в ней все равно рано или поздно пришлось бы наводить порядок.

– «Зачистками» и пытками? – спросила княжна.

– Любой беспредел ужасен, – искренне сказал Береславский. – Хоть федеральный, хоть моджахедский. Первое – от слабости и продажности власти.

– Вот! – удовлетворенно вставила Ева. – Хоть слово правды!

– Однако в любой войне – две стороны. Почему вы стесняетесь признать, что для фанатика все «чужие» – не люди? Это неполиткорректно? Но такова его вера! И если для исполнения догмата его веры ему нужно взорвать автобус с пассажирами, то для меня он – просто убийца. Бешеная собака, для отстрела которой не нужна лицензия.

– Вы против мусульман, Ефим Аркадьевич? – понимающе усмехнулась княжна.

– Они такие же мусульмане, как я – балерина, – разозлился Ефим. Это было убедительно: вряд ли кто из присутствующих напоминал балерину меньше, чем Береславский. – Я внимательно прочитал весь Коран. Нет в Священной книге суры, которая призывала бы взрывать дома в Москве.

– Никто и не говорит, что это нормальный метод борьбы. – Княжна раскраснелась, глаза заблестели, она тоже явно полезла на рожон. – Но война есть война. И первую чеченскую остановил именно Басаев. Захватом Буденновска.

– Хорошо, что вы об этом помните, – очень зло сказал Ефим. – А то многие иностранцы быстро забывают о наших бедах. И получается интересное разночтение: когда взрывали метро в Париже или дома в Нью-Йорке – это было делом рук убийц-террористов. А когда в Москве – актом отчаяния борцов за национальную независимость.

Ева хотела что-то возразить, но пришедший в полное бешенство Ефим уже не мог остановиться:

– Разницу чувствуете? Что бы сделали во Франции с каким-нибудь психом-алжирцем, если бы он решил отомстить за предков, расстреляв с десяток прохожих? Молчите? А ублюдок взял штурмом родильный дом в Буденновске и оказался борцом за мир! Ублюдки, взрывающие себя в детских садах, – Моше при этих словах Береславского вздрогнул, – считаются шахидами. И очень образованные люди объясняют другим, менее образованным, что это единственный метод разговора с «оккупантами». Вы ведь тоже очень образованный человек, правда? – неожиданно спросил он у княжны.

– Ребята, кончайте! – всерьез разозлился Агуреев. – Мы сели ужинать!

– Я все-таки отвечу, – уже спокойно сказала Ева. – Вы правы в одном. Иногда цель оправдывает средства. Но для этого должна быть очень высокая цель. Свобода – годится.

– Чем выше цель, тем больше крови, – тоже успокаиваясь, сказал Ефим. – Революции делают фанатики, а их плоды пожинают подонки.

– Молодец, Ефимчик, – одобрила Людмила Петровна, азартно тряхнув кудельками. – Хорошо сказал.

– Это не я сказал, – с сожалением отказался от похвалы рекламист. – Это Бисмарк.

– Мне кажется, нам больше не о чем разговаривать, – заявила, поднимаясь, княжна. Ее еда осталась нетронутой. – Пока политику будут определять такие, как вы, в огне будут и Чечня, и Палестина, и Северная Ирландия.

– А если политику станут определять такие, как вы, – ответил, тоже вставая, Ефим, – то бородатые борцы за свободу станут трахать княжон прямо на Монмартре. Причем безо всякого их согласия.

– Все! – шарахнул кулачищем по столу Агуреев. На соседних, довольно удаленных, столиках оглянулись сразу несколько человек.

Но общего обеда уже, конечно, не получилось.

* * *

– Слушай, Дашка, – спросил меня вечером Береславский, – я что, действительно такой кровожадный?

– Вроде нет, – честно сказала я. Кровожадным Ефим Аркадьевич мне не казался.

– Ты знаешь, – вдруг сознался он, – когда при мне защищают ублюдка, убившего детей из-за идеи, мне хочется повесить защитника.

– Вы княжну имеете в виду? – уточнила я.

– И ее тоже, – сказал он.

– А мне всегда хочется ее повесить, – легко согласилась я. – Я б ее каждый день раз по пять вешала. И еще раза два вечером.

– Ну тебя, – улыбнулся он. – Вы, тетки, вообще страшные люди.

* * *

Княжна, кстати, после ужина впала в натуральное сумасшествие. Я решила, что это – назло Коле. В танцевальном салоне она так сплясала с Кефиром, что можно было подумать – у них начался секс. Причем пригласила этого придурка она сама.

Мне даже показалось, что Кефиру не очень-то и хотелось к ней прижиматься – он все же трусоват и знал, чья она жена. Но Ева проявила исключительную активность, и ни для кого не было тайной, что это – провокация.

Я бы только была рада ее б…м проявлениям, если бы Коля так не расстроился. Он сидел в танцевальном салоне совершенно убитый. Я даже побоялась к нему подходить.

Тем же вечером Ева улетела с острова.

* * *

И еще: я видела, как вечером на палубе израильтянин Миша в чем-то долго пытался убедить Колю. Но потом тот все-таки ему отказал. По крайней мере гость покинул теплоход явно расстроенным.

* * *

Теперь вроде все. Кончаю писать. До новой встречи, мой дневничок!»

28. Двадцать второй день плавания теплохода «Океанская звезда»

Кипр, 26 морских миль от побережья близ Ларнаки

Раннее утро

Рассвет занялся внезапно, и солнце заскользило вверх, по задранной в безоблачное небо наклонной линии, высветив спокойное море с редкими пенными гребешками. Вода из темно-серой прямо на глазах приобрела сине-бирюзовый оттенок.

– Часов через шесть шторм начнется, – сказал четвертый, стоявший у штурвала-руля моряк из команды «Океанской звезды».

– Переживем, – беспечно откликнулся третий, Алеха. Его шторм не очень волновал.

Остальные двое промолчали: Агуреев – потому что не хотелось разговаривать. Муса – потому что было нечем.

* * *

Агуреев стоял в небольшой рубке, глядя вперед через прочное лобовое стекло. Он был зол на весь мир. На жену, которая ведет себя непонятно и отвратительно. На Береславского, которому обязательно нужно было вчера завести всех. И, конечно, на Мойшу.

Именно по его милости четверка мореходов поднялась в такую рань. А некоторые – имелись в виду Муса с Алехой – и вовсе не ложились.

Для них поход к затонувшему итальянскому эсминцу был уже вторым.

* * *

Мойша позвонил три дня назад, по «секретному» телефону с шифратором, и устроил маленький словесный погром. По его словам – а они, Николай признавал это, немалого стоили – Лерка их всех сдала оптом. И именно она выступает в качестве организатора охоты на руководителей «Четверки».

Мысль-то, в общем, очевидная.

Князя убили.

Равиля убили.

На Агуреева покушались неоднократно.

Мойша хоть и не хозяин компании, но также побывал под пулями.

И только Валерия Ивановна Сергеева никак не интересовала неведомых врагов.

К тому же, кроме этих умозрительных заключений, было еще немало неприятнейшего компромата. Причем беседы со скупщиком из «Глобал кэпитал» были не самым страшным моментом, хотя торговалась Валерия Ивановна конкретно, используя даже не рыночные, а базарные слова.

Между прочим, в качестве группы поддержки привела серьезного партийного товарища. Ничего не сказав, кстати, о переговорах партнерам по бизнесу.

* * *

Материальный мотив – налицо: по уставу ей перепадали доли всех «вышедших» из дела компаньонов. Это – миллионы долларов. Так чего бы не помочь им выйти?

Но именно в этом моменте рассуждений у перегретого агуреевского мозга начинался неисправимый сбой.

Он не мог представить себе Лерку, их безотказную фронтовую подругу, спокойной и безжалостной убийцей.

Испугаться и начать продавать акции – да. Поддаться корыстному влиянию ее «партайгеноссе» – пожалуй. Но хладнокровно спланировать и жестко осуществить все эти убийства и покушения – да мыслимо ли такое? Прямо бен Ладен в юбке. Международный террорист!

* * *

Но если не она – то кто? Кто знал столько же, сколько Лера?

Ответ получался печальный.

Никто.

* * *

Мильштейн предложил план, столь же простой, сколь и эффективный. Он спустил подозреваемому совладельцу «Четверки» «дезу», очень побуждающую к действию. Согласно ей, Агуреев в круизе стал дайвером-неофитом и был намерен предаться вновь полюбившемуся занятию по полной форме.

Рядом с Ларнакой – в двух с лишним десятках миль от берега – был излюбленный объект дайвингистов: старый затонувший эсминец. Утопили его лет шестьдесят – или около того – назад, британские соколы постарались.

С тех пор он весь оброс ракушками и заилился, но в последние годы – после начала дайвинг-бума – стал настоящей подводной достопримечательностью. Средиземное море – это вам не тропики, где на каждом шагу разноцветные рыбы и космического вида кораллы. Здесь все проще и серее. Так что на эсминец плавали все, кто считал себя реальным дайвером. Первая группа туристов-аквалангистов прибывала, как правило, к одиннадцати – раньше народ вставать не любил.

Агуреев же должен был опередить всех и приплыть поплавать к восьми утра. Там в это время – ни души, и убить его будет – одно удовольствие.

* * *

Все это Мильштейн иезуитски расчетливо – через «неверно» посланный мэйл с полной «диалоговой» перепиской и еще много чем для отвода глаз – довел до Лерки. С картой расположения затонувшего корабля, заказом-счетом на катер с легким водолазным оборудованием, расчетом времени прибытия к месту погружения, а также грозной руганью Мойши по поводу опасных забав и жестким неприятием Агуреевым вмешательства в его личную спортивную жизнь.

«Ошибка» произошла по «вине» предупрежденного связиста «Четверки», старого кагэбэшника, умевшего держать рот на замке.

Файл абсолютно точно дошел до Леркиного компьютера. По крайней мере с ее почтового ящика он был снят ее же паролем, кстати – довольно замысловатым.

И вина женщины уже получила первое косвенное подтверждение. Когда связист позвонил Сергеевой извиниться за ошибочное электронное письмо, дама, не слишком разбирающаяся в подобных вещах, почему-то соврала, что никаких ненужных посланий не получала.

* * *

Вот почему Агуреев сейчас был почти готов поверить, что на глубине 27 метров, рядом со вчерашней братской могилой и сегодняшним раскрученным турэкспонатом, уже вполне может находиться некто, искренне желающий его безвременной кончины.

Интересно, во сколько оценена его смерть?

* * *

Он сделал все, как задумал Мойша.

Алеха, мастер на все руки, ночью с Мусой уже сплавал к эсминцу. И теперь дно вокруг бренных остатков бывшего боевого корабля было в определенном порядке нашпиговано почти десятком хитрых датчиков. Еще двадцать лет назад они были большим секретом. Их аналоги денно и нощно дежурили в океанах, подслушивая за вражескими субмаринами.

А сегодня их можно недорого – в масштабе цен хозяина крупной компании – купить в специализированном морском магазине. С помощью такого «сторожа» вполне можно выследить косяк рыбы или здоровенную акулу. А некоторые закупают их для поиска Несси и прочих ужасных чудищ.

Впрочем, поправил себя Агуреев, если кто-нибудь сегодня приплывет по его душу, то это чудище будет поопаснее шотландского динозаврика.

– Давай быстрее, – приказал он моряку у штурвала. Тот двинул сектор газа, два двухсотсильных японских мотора взревели, и легкий катер, мгновенно выскочив на редан, помчался вперед, раздвигая море.

– Рано приедем, – предположил Алеха.

– Нормально, – буркнул Агуреев. На двадцать – двадцать пять минут раньше намеченного. Но если убийцы настоящие, они-то прибудут заблаговременно. Интересно, как они будут его убивать?

* * *

Катер несся по волнам ровно и достаточно устойчиво: лишь изредка слегка долбали по днищу появившиеся в открытом море волны.

– До шторма успеем! – вошел в азарт моряк. Он не был посвящен в детали операции, но ее реальный боевой привкус, конечно, чувствовал.

Еще полчаса «полета» – стоило высунуть голову из-за лобового стекла, как налетавший поток, насыщенный мириадами мелких соленых брызг, мокрой ладонью наотмашь бил в незащищенное лицо, – и катер точно подошел к указанному в лоциях месту. В этом не было особых заслуг судоводителя: GPS – Global Position System – новомодное изобретение, тоже выросшее из ракетчины и вросшее в каждый второй европейский автомобиль (не говоря уж о морских катерах) – позволяло любому соображающему человеку почувствовать себя Колумбом. Только если раньше говорили – путеводная звезда, то сейчас это будет путеводный навигационный спутник.

* * *

Вот и два буя – красный и желтый. Они обозначали место последнего успокоения бедняг итальянцев, влезших по дурости тогдашних своих предводителей в чужую драку.

А еще были неправильным овалом окружившие акваторию совсем крохотные – даже буйками не назовешь – поплавки с тоненькими штырьками-антенками. Их можно было заметить, если сильно всматриваться, и то только по идущей от них мелкой ряби. Это и были информационные выходы от датчиков-шпионов, своего рода – акустической паутины, старательно сплетенной Алехой.

– Однако – пусто, – расстроенно отметил он, не отрываясь от дисплея обычного ноутбука. Необычно в нем было только программное обеспечение да отдельно стоящий блок ресивера – специального радиоприемника, снимающего сигналы с датчиков и передающего их на обработку в компьютер.

Сейчас экран был девственно-чист в пассивном режиме и заполнялся неискаженными регулярными картинками в активном, когда по приказу Алехи датчики «обстреливали» пространство короткими импульсами.

– Пока – никого, – вынужден был констатировать разочарованный охотник.

– Ну и слава Богу, – вздохнул с облегчением Агуреев. Он вдруг только сейчас почувствовал, как ему не хотелось, чтобы их Лерка оказалась убийцей.

Пусть – дура. Пусть – жадная. Но – своя. Он прекрасно помнил ее сладкое тело, которое в Афгане хоть ненадолго, но выводило старлея из злобной действительности. Да и потом, уже в Москве, он тоже, откровенно говоря, не брезговал девушкиной компанией.

– Еще десять минут ждем – и обратно. А то ветер поднимается, – принял решение Николай.

– Давайте хоть полчаса, – попросил азартный моряк, тоже через плечо поглядывающий на монитор.

– Делать как я сказал, – спокойно бросил Агуреев и спустился в крохотную каютку, где тем не менее помещались столик, две намертво принайтованные табуретки и совсем маленький шкафчик. В нем находилась цель визита Николая – большая бутылка «Джонни Уокера». В самом деле – грех не отметить реабилитацию боевой подруги. Полную, заметим, реабилитацию, ибо нет ничего проще, чем грохнуть начинающего дайвера Николая в этом замечательно подходящем для злодейских замыслов месте. Шарах каким-нибудь гарпуном из подводного ружья – и русский офицер разбавит военную итальянскую компанию.

Ан нет. Лерка – просто жулик, испугавшаяся малообразованная дурочка, которую всего-то надо по возвращении успокоить. Можно даже самым привычным для нее способом.

* * *

Агуреев достал бутылку, открыл крышку. Долго высматривал в малюсеньком шкафчике стакан. Наконец решил закрыть проблему старым приемом из горла – ударение в последнем слове в этом случае почему-то ставится на второй слог.

* * *

– Командир! – раздался сверху сдавленный крик Алехи.

* * *

Еще ничего не было сказано, а Агуреев уже все понял.

Спокойно навернул на бутылку крышку.

Спокойно поставил бутылку на место.

Спокойно закрыл дверцу.

* * *

Похоже, за здравие пить не придется. Значит, выпьем за упокой.

* * *

А на экране уже был полный бардак.

– Один есть точно, – почему-то зашептал Алеха. Как будто разговор можно услышать через двадцать семь метров воды.

– Двое, – вмешался моряк. – Смотри, двое! Переходи на активный режим.

– Не учи ученого, – пробормотал Алеха, быстро стуча по кнопкам ноутбука; он поразительно легко приспосабливался к любой, даже самой сложной технике. – Четверо! – восторженно зашептал Алеха. Обрабатывающая программа нарисовала на жидкокристаллическом ярком дисплее вытянутые тела аквалангистов-убийц.

– Что это? Опять двое? – засомневался моряк. – А те что делают? Они же прямо на дно легли!

– Это не они легли, – хмуро отозвался Агуреев. Он не был, конечно, дайвером. Но умным человеком с высшим военным образованием был безусловно. – Это они свои скутера положили. Им же плыть километров десять. Вокруг, кроме нашего, ни одного катера.

– Точно! – восхитился моряк. – Подводные тачки! Круто!

– Очень круто, – грустно согласился Николай.

– Замочим их, командир? – возбудился в предвкушении боя Алеха.

– А вдруг это туристы? – цеплялся за последнюю дурацкую соломинку Агуреев.

– Ага! – радостно согласился подчиненный. – Без катера, приплыли ночью. Наверняка туристы. – Он уже крутил в руках заранее припасенную «непрядву». – Ну, раззудись рука!

* * *

Граната «ФГ-45» – страшная штука. Человек ведь мало отличается от рыбы, сразу всплывающей вверх брюхом после того, как браконьер бросит в воду динамитную шашку. А здесь – будет посильнее динамитной шашки.

Алексей установил глубину срабатывания, зарядил оба ствола и сориентировался сначала по дисплею. Потом – по притопленным поплавкам антенн.

После чего прицелился и нажал на спуск. Пламя и грохот вырвались сначала из одного ствола, потом – из другого. Гранаты пробуравили воду и взорвались на глубине. Грохота слышно не было, зато над водой взметнулся и рассыпался на брызги изрядный фонтан.

Датчики в пассивном режиме показывали что-то невообразимое. Алеха перезарядил гранатомет и выстрелил еще дважды. Выждав, чтобы «картинка» успокоилась, включил активный режим.

Живого в воде не было ничего. По крайней мере до тех пор, пока сюда не приплывут новые люди и новые рыбы. Старые же рыбы начали честно всплывать рядом с катером.

И не только рыбы. На поверхности воды показались какие-то обрывки и то ли жировые, то ли нефтяные пятна: возможно, из развороченных электроскутеров просочилось масло.

* * *

– Все, пошли домой, – приказал враз обессилевший Агуреев.

– Нельзя, командир, – осторожно возразил Алеха. – Убрать надо за собой.

– Делай, как считаешь нужным, – тихо сказал Николай и поплелся в каюту.

* * *

Алеха же считал, что следов не надо оставлять нигде, даже в открытом море. Поэтому он не только заставил Мусу обрезать поплавки антенн датчиков – без них проводки сразу утонули, – но и, переодевшись в гидрокостюм, сам лично спустился на дно.

– Вы только это, не палите тут больше, – пошутил он перед тем, как спиной вперед покинуть катер.

С катушки, установленной на корме катера, ему спустили тонкий, но очень крепкий тросик с разветвлением на конце. Каждая довольно длинная «веточка» кончалась прочным захватом-карабином.

К полдевятому Леха всплыл и, не залезая в катер, указал направление движения. И снова нырнул.

Моторы на самой малой скорости потащили катер и привязанный к тросам груз. Меньше чем через кабельтов суденышко, почувствовав изрядное облегчение, рвануло вперед. Морячок заглушил моторы: нужно было дождаться Леху.

* * *

Он вновь выполз на свет божий довольно скоро: декомпрессия на таких глубинах недолгая.

– Аминь, – совсем не мрачно сказал веселый боец, снимая маску. В руках он держал что-то, отсверкивающее металлом. – И скутера, и трупаки – очень глубоко.

Сообщение не удивило. Так и планировали: эсминец лежал на небольшой банке-мели, вокруг глубины были куда серьезнее. Тем и объяснялся интерес дайверов к легкодоступной подводной достопримечательности.

Стоило оттащить «улики» чуть в сторону – и они навсегда ушли на «дальнее» дно, куда без спецоборудования уже не опустишься. Да и кому это надо?

– Что за юноши? – спросил слегка принявший Агуреев.

– Они без паспорта, командир! – ухмыльнулся боец.

Агуреев нахмурился: ему вовсе не хотелось шутить.

– Один вроде араб, – сразу посерьезнел подчиненный: Алеха знал своего шефа в разных настроениях.

– А второй? – спросил Агуреев.

– А второй… – замялся дайвер-любитель.

– Ну? – поторопил Николай.

– Вторая, – поправился боец.

– Баба? – упавшим голосом спросил Агуреев.

– А вам бы легче было, если бы она вас пристрелила? – неожиданно окрысился Леха и протянул свой более чем полуметровый трофей.

– Вот это хрень! – присвистнул морячок, даже от штурвала отошел, благо катер не двигался. – Русская штука! – поразился он еще больше, разобравшись с маркировкой.

– Симоновский подводный автомат, – сказал бывший зенитчик, имевший в своем активе месяц тренировок в спецназе морской пехоты. После Афгана ему явно не хватало впечатлений, и старлей подался туда. Правда, не взяли, после повторного медосмотра, из-за подцепленной в Афганистане тропической лихорадки, которую по первости Агуреев скрыл.

* * *

Он даже не подержал трофей в руках – его занимали совсем другие переживания. Зато остальные парни на все лады обсуждали находку. Особенно поразили пули – диаметром миллиметров в пять-шесть, в длину они были более десяти сантиметров, чтобы преодолевать сопротивление воды.

– Грохнули бы нас за милую душу, – наконец выразил общее мнение морячок.

– Все, закрыто собрание, – оборвал их Агуреев. – Пошли домой.

* * *

Катер набрал скорость, и, когда буи, отмечавшие место последнего боя многострадального итальянского эсминца, скрылись из глаз, Агуреев, под жалобный Лехин стон, вышвырнул за борт «АПС» – автомат специальный многоцелевой мгновенно исчез под водой.

Вслед за ним канула в бездну «непрядва» и оставшиеся боевые и сигнальные гранаты.

– Надо было сигнальной шарахнуть! – совсем расстроился Леха. – Вот был бы фейерверк! – И тут же перестроился на другую тему: – Командир, а это наши к нам приплыли или местные?

– Что ж ты у них не спросил? – разозлился Агуреев. Но тут же устыдился: если б не Алеха, неизвестно, как бы развивались события дальше. – Вряд ли наши, – отходя, заметил он. – Сам же сказал – один был араб. А эти автоматы продавались в десятки стран. Вон нам на борт погрузили железа откуда? Никто теперь не скажет. Может, из Украины, может, из Молдавии. А может – из Анголы или с Кубы.

– В любом случае привет-то – из России, – заметил погрустневший Алеха.

– Ладно, давай сюда телефон, – приказал Агуреев.

Алексей мгновенно принес и настроил спутниковый телефон.

* * *

Мильштейн снял трубку сразу, он, конечно, ждал этого звонка.

– Приплыли? – не выдержал паузы Мойша.

– Нет! – резко ответил Агуреев. И, прикрыв микрофон от Алехиных ушей – их обладатель деликатно отсел подальше, насколько позволяли размеры катера, – добавил: – Никто не приплывал. С Леркой – ошибка.

* * *

Минутное молчание на том конце «провода» сменилось спокойными словами:

– Сам ты – ошибка. Забили двух твоих друзей. Жди, пока грохнут меня и тебя.

– Мойша, этого быть не может! – вполголоса торопливо зашептал Агуреев. – Ну подумай же сам! Ты же ее знаешь!

– Значит, приплыли, – тихо прозвучал спокойный голос Мильштейна.

– Я запрещаю тебе ее трогать, понял?! – заорал, забыв обо всем, Агуреев. – Запрещаю!

– Хорошо, – бесцветно согласился Мойша. – Если тебя убьют после меня, организуй мои похороны. – И положил трубку.

* * *

Весь обратный путь Агуреев просидел в каюте, обхватив голову руками.

К бутылке больше не притрагивался. Никакой алкоголь не был способен вытащить из его мозга одну и ту же, бесконечно прокручиваемую и совершенно невыносимую, мысль…

29. Шестнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Сектор Газа, деревня Бейт-Лееб, Палестинская автономия

Пожилой бородатый палестинец вел свой потрепанный пикапчик-«пежо» медленно и осторожно: дорога была хоть и асфальтовая, но здорово разбитая. Налетев на очередную выбоину, местные жители обычно проклинали израильтян: на щербатом покрытии действительно были отчетливо видны следы танковых траков – время от времени войска навещали неспокойный район. Впрочем, Асаф – так звали мужчину – склонен был обвинять в дорожной неустроенности не израильскую военщину, а свое родное городское управление. Понятное дело, что все хорошие должности занимали выходцы из десятка семей. Расходы у них большие, денег надо много. Но разве нельзя хотя бы часть обильно присылаемых в автономию средств пускать на прямые нужды жителей?

Эх, если бы родные власти можно было обвинить только в этом грехе! Асаф горестно вздохнул: на сердце еще не улеглось – да теперь и никогда уже не уляжется – тоскливое ощущение того, что его младшего сына больше нет.

Формально его убил израильский танк: наехал, сдав задним ходом, прямо на подростка. Но Асаф считал, что ребенка убили Арафат и его бешеные псы. Именно они сделали метание камней в глазах несмышленых подростков героическим делом: дети потом с гордостью показывали друг другу забинтованные кисти рук – так старались. Именно они клепали плакаты с фотографиями взрывников-самоубийц, перед которыми детей учили любви к Родине и самопожертвованию. И именно они посылали собственных мальчиков в Америку и Европу, получать добротное образование подальше от войны. Пройдет юношеский запал, и новая элита вернется домой организовывать новое пушечное мясо и подливать бензин в костер, если он вдруг начнет затухать.

А зачем это делается – Асафу было предельно ясно: сам в свое время поварился на этой кухне. Все дело в том, что террористы никогда не становятся бывшими. Даже если они – лауреаты Нобелевской премии. А поскольку прибыльнее террора бизнеса не существует, то причина для него найдется всегда. Благо среди израильтян тоже имеется достаточно упертых, не мыслящих себя в иной категории, кроме как «свой – чужой».

* * *

Его мальчика привезли, накрытого одеялом. В их скромный дом понаехали чины из администрации, привезли французов с телекамерами. Асафу обещали денег и помощь в его крохотном авторемонтном бизнесе.

Асаф не мог принять кровавые деньги, но упираться было смертельно опасно, поэтому он сказался больным, что в общем-то было абсолютной правдой.

Похороны мальчика вылились в очередную школу ненависти. Юноши с пустыми глазами в черных полумасках палили в небо из «калашниковых», выли женщины и потрясали кулаками мальчишки. А Асаф вспоминал, как его долгожданный малыш сидел у него на коленях и еще никого не ненавидел…

* * *

Ему все-таки удалось отказаться от денег, подкрашенных кровью сына: передал их в детскую больницу, что не могло расцениваться как демарш. Он вообще не хотел денег, замешенных на ненависти. Поэтому, уже восемь лет работая на МОССАД, ни разу не взял у работодателей деньги.

После всех этих событий Моше, курирующий Механика – таков был псевдоним разведчика, – предложил ему отпуск: он знал, что мальчик Асафа погиб под израильским танком, хотя танкист его не видел и наезд произошел ненароком. Знал он и другое: мальчик карабкался на броню не с букетом гвоздик, а с бутылкой, наполненной бензином и замедлителем горения. И если б не свалился под гусеницы, то, может быть, хоронили бы других.

Ситуация была явно щекотливой, но разрешил ее сам Асаф. Он напомнил работодателю – встреча происходила в Тель-Авиве, куда палестинцев пускали достаточно свободно, – что работает не на Израиль, а против убийц. Против целой машины убийств, запущенной первым в мире государством, основанным профессиональным террористом. И, будучи чистокровным арабом-палестинцем, тем самым снимает незаслуженную грязь с облика своего древнего народа.

* * *

Это было правдой – донесения Асафа всегда касались только реально жестоких планов и позволили спасти немало человеческих жизней. В частности, именно его информация предотвратила теракт на городской нефтебазе, который мог превратить целый район в пепел. В рукотворном крематории погибло бы не менее половины арабов – их районы начинались прямо с южной окраины базы. Но у террора своя, извращенная логика, в которой, кроме власти и денег, нет ни одного значащего параметра…

* * *

Асаф медленно крутил рулем, объезжая колдобины. По этой улице он обычно не ездил – до работы так было дальше. Но сегодня поездка по здешним местам была просто необходима.

Вот и нужный ему двухэтажный дом. Он хоть и на улице стоит, но – особняком. Дом не бедный, хотя его жители явно стараются не выделяться на окружающем фоне.

Снаружи ничего установить не удалось. Зато мельком взглянув на ворота, Асаф мгновенно узнал то, ради чего месил эту разбитую улицу. В щель хорошо был виден бежевый «ML-320», стоявший в гараже-навесе.

Асаф трудился всю свою жизнь, но не смог бы купить даже двигатель от этой машины. Впрочем, его счеты с хозяином дорогого авто крутились вовсе не в сфере его благосостояния. Пусть хоть самолет бы себе купил. Лишь бы детей не трогал.

* * *

Меджид Лахарни был идеологом-практиком. Это значит, что он не только учил молодежь ненависти, но и лично неоднократно провожал ребят, обвязанных взрывчаткой, в их последний путь. А некоторым из них, у кого не хватило духу, даже помог, нажав с безопасного расстояния сдублированную радиокнопку.

Именно он был третьим, когда, вырванная из тела взрывом, отлетела в неведомые дали душа девушки Джейран. Кнопку нажал другой, но Меджид свою руку приложил тоже.

Хотя вряд ли помнил этот малозначащий эпизод – пострадавших было лишь трое: кроме Джейран, взрывом оторвало голову ребенку, и сошла с ума его мать.

Сейчас он заехал домой, отдохнуть после многотрудной работы, и чувствовал себя в полной безопасности. Так оно бы и было, если бы Асаф, у которого со старых времен имелись полезные контакты, не установил, что этот гражданин имеет некие интересующие израильскую разведку данные.

И здесь Асафу пришлось принимать сложные решения. Дело в том, что, предотвратив уже более десятка терактов, он ни разу – ни единого раза! – не помог израильтянам в их деятельности по физическому устранению соплеменников-террористов. Уменьшить потоки крови – да. Увеличивать – нет. Куратор Кацнель, отлично понимая тонкий нерв данной проблемы, даже не пытался давить на столь ценного агента.

Тем не менее Меджида евреям Асаф предложил сам. Асаф не собирался прощать этому уроду гибель сына. Если бы не Лахарни, мальчик был бы дома. Но Лахарни искренне проникся нетривиальными данными пацана и применил все свое отточенное на десятках героев мастерство. И Асаф не смог противостоять его влиянию, что уж говорить о неокрепшей душе мальчика!

* * *

И еще – сама мысль об этом была ужасна, – может быть, мальчик ушел вовремя. Вряд ли он попал бы в рай, если бы унес с собой кучу неповинных душ там, за блокпостами. Или, еще хуже, почувствовав пьянящий вкус обладания чужими жизнями, стал бы таким же, как Лахарни: поводырем ослепленных им же пацанов и девчонок на пути от маминой юбки до уничтожающего всех взрыва.

* * *

Асаф уже выехал с разбитой улицы – правда, на не менее разбитую – и достал сотовый телефон. Он позвонил туда, куда звонил несколько раз каждый месяц. Любая проверка показала бы, что тут – все чисто: автомеханик заказывал детали для ремонта. Отличие сегодняшнего звонка заключалось лишь в том, что Асаф не делал новый заказ, а отказывался от ранее сделанного. Мотив – заказчик, в свою очередь, отказался от ремонта.

На том конце все поймут. Меджид Лахарни – дома. И делайте с ним что хотите.

Может, хоть это чуть смягчит боль Асафа…

* * *

Четыре километра от блокпоста на границе сектора Газа

– Ну что, братцы, вперед? – спросил Моше.

– Всегда готовы! – отсалютовал по-пионерски Серега Михеев, тоже выходец из России, которых в Израиле, вне зависимости от национальности, дружно именовали русскими. Кроме «русского» Кацнеля и русского, без кавычек, Михеева – он приехал в страну с женой-еврейкой и двумя детьми промежуточной национальности, – в группе были друз-христианин Агджи, два парня-сабра (так именовали евреев, родившихся в Израиле) и палестинец Илиа.

Агджи сел за руль, Илиа – рядом, в кабину, а остальные – в обшарпанный металлический кузов белого грузовичка-фургона «спринтер». Теоретически это был развозной фургончик, которых бегает по Израилю и автономии неисчислимое множество. Применительно к конкретному экземпляру имелись некоторые оригинальные доделки. Например, стенки фургона было невозможно прострелить даже из штурмовой винтовки, а движок «спринтера» был такой, что полностью оправдывал название автомобиля. Догнать его на ровном шоссе мог разве что спорткар.

Нелишним также был оптический визир-перископ, позволявший обозревать окрестности вкруговую, да еще и ночью, а также радиоэлектронная система, сильно облегчавшая разведчикам жизнь.

Был и еще ряд штуковин, которые, безусловно, понравились бы даже Джеймсу Бонду. Впрочем, Бонд вряд ли сумел бы чего-либо добиться в реальных условиях. Ну разве что соблазнить даму, влюбленную в кинематограф. На этих же парней по жизни пришлось столько крови и грязи, что киношные детективы казались им ненаучной фантастикой.

Старший в группе был Агджи – арабы-друзы вообще хорошо росли в армии. Замещал его Михеев, и на Родине служивший в спецназе.

Группа специализировалась на силовых захватах, и проводить их приходилось отнюдь не только на территории еврейского государства: щупальца сети террора раскинулись по всему миру.

Моше в состав боевой группы не входил, он был прикомандированный. А если точнее – заказчик. Именно его агент передал информацию о наличии объекта их интереса. Да и сам объект проходил по ведомству Моше – Меджид Лахарни стал слишком опасен: очень уж хорошо у него получалось готовить убийц. С ним надо было кончать.

Законным методом – через администрацию автономии – не получилось и получиться не могло. Наверняка Лахарни предъявляли израильские требования. И еще смеялись над ними. Не станет же рука указующая наказывать руку исполняющую!

Так что придется Израилю побеспокоиться о себе самому.

Но убийственная – в прямом смысле слова – деятельность Меджида по воспитанию подрастающего поколения не единственная цель диалога с этим парнем.

Кацнеля интересовал корабль. Корабль с оружием. Что-то подсказывало ему, что речь идет не о «Луизе». Конечно, администрация Палестины – сама по себе террористическая организация и покрывает другие террористические организации. Но в том-то и дело, что подобных организаций на Святой земле много! «Хамас», «Хесболла», «Мученики бригады Аль-Акса», «ФАТХ», «Исламский джихад» – вряд ли есть смысл перечислять дальше, бумаги не хватит.

И если «Луиза» везла «подарок» израильтянам с ведома официалов, то, похоже, существует некий корабль с оружием, который ведут оголтелые неформалы.

Найти неизвестный корабль, в неизвестное время и в неизвестном месте – вот это задачка! И в ее решении Моше очень рассчитывал на ублюдка Лахарни.

* * *

Блокпост прошли без проблем: один солдат проверил документы водителя, второй, офицер – и давний сослуживец Моше, – приоткрыл заднюю дверцу фургона.

– Тут никого нет! – крикнул он старшему наряда, нагло улыбнулся в лицо Кацнелю и захлопнул дверцу.

– Вот засранец! – прошептал никогда не унывающий Михеев. – А мы уже не люди!

«Спринтер», пофыркивая мотором – глушитель тоже был нестандартный, – проехал разделительную линию.

* * *

Пока добрались до цели, уже стемнело.

В пути никаких приключений не было. Да и быть не должно: документы у водителей были в полном порядке.

Первый раз проехались по нужной улице без остановки. Ехали медленно, что вполне объяснялось качеством дорожного покрытия. За две минуты много чего сумели выяснить. Во-первых, не имелось средств электронного наблюдения. Даже камера наружного обзора перед воротами не работала.

Охраны дом тоже, похоже, не имел. И это не удивляло: нужно было быть уж совсем отмороженным, чтобы лезть к такому опасному человеку.

Короче – серьезный господин заехал домой отдохнуть от трудов праведных.

А чего ему бояться? Вертолет ракетой не саданет, даже если отследят: после подобного устранения одного из главарей боевиков – авиационная ракета прилетела к нему прямо в окно служебной квартиры – «ликвидаторов» поливали грязью СМИ всего мира. И, как констатировали сами же израильские военачальники, правильно делали. Потому что во время взрыва погибли два малолетних сына террориста.

Подобное недопустимо даже применительно к самым опасным ублюдкам, на чьей совести горы детских трупов. Пришлось военным, которые, безусловно, не знали о присутствии ребят, каяться – и перед своими, и перед чужими. Наверное, это справедливо: даже уничтожая бешеную собаку, нельзя подвергать риску случайных прохожих.

* * *

Лахарни после того эпизода здорово осмелел. Вот и сейчас его окошко открыто и светится желтым светом. Но людей высмотреть во время проезда не удалось.

«Спринтер» съехал на безлюдный пустырь – место заранее присмотрели на аэрофотосъемке, – и по спущенной аппарели из фургона выкатились два мощных мотоцикла, тоже с палестинскими номерами.

На один сели Илиа и Серега, на другой – один Агджи. Все трое были одеты в униформу элитарного «отряда 17», личной гвардии Арафата.

Мотоциклы, не скрываясь, с ревом пронеслись по улице и остановились перед домом Лахарни.

Агджи позвонил в электрический звонок и продублировал сигнал ударом кулака. В соседних домах сдвинулись и тут же вернулись в исходное положение занавески: обращать на себя внимание головорезов из «отряда 17» никому не хотелось.

Дверь открыл, предварительно осмотрев визитеров в «глазок», лично Меджид.

– Что случилось? – растерянно спросил он. Лахарни был сам немалой птицей, но людские судьбы в автономии могли тасоваться очень быстро.

– Пока ничего, – ухмыльнулся Илиа. – Тебя хочет видеть сам… – И он пальцем показал вверх.

– Раис? – восторженно ужаснулся Меджид.

– А кроме Арафата, уже и начальства нет? – посуровел Илиа и назвал фамилию, внушающую трепет многим жителям Газа. Сам большой Ясир начинал всерьез опасаться быстро растущего конкурента.

– Я готов, – быстро сказал Лахарни. Ничего плохого он не ждал. Хотя он работал на неофициальную организацию, а названный гостями господин представлял официальную власть, все они были как патроны в одной обойме.

– Садись, – сказал до этого молчавший Агджи и показал на сиденье мотоцикла.

– На этом? – удивился Лахарни. – Может, лучше на моем «мерсе»?

– Качества истинного мусульманина не определяются его достатком, – важно сказал Илия.

– Конечно, конечно, – торопливо согласился Меджид. Вот чего ему было совсем не надо, так это дразнить дуболомов из «отряда 17». Лахарни неловко – давненько ему не приходилось передвигаться на двухколесном транспорте – уселся сзади Агджи и, повинуясь приказу, обхватил его за бока. Илиа и Серега уселись на второй «кавасаки».

– Аллах акбар! – сказал Илиа, вкручивая газ. Он вовсе не кощунствовал, искренне веря в правоту и силу Всевышнего. А если Аллах чего не доглядит за множеством своих дел – например, деяний этой подлой сволочи, примостившейся сзади Агджи, – то неплохо ему и помочь. Наверняка Всемилостивейший это когда-нибудь ему, Илие, зачтет.

* * *

Лахарни заподозрил неладное, лишь когда мотоциклы свернули к пустырю. А когда, мгновенно остановившись у «спринтера», его обыскали и отняли «вальтер», он совсем запаниковал.

– Я ни в чем не виноват, – запричитал он, еще считая, что имеет дело с соплеменниками. Но когда его втолкнули в фургон, в котором сразу зажегся свет, Лахарни раскис сразу: фотографии Моше Кацнеля ему уже приходилось видеть раньше. А совсем недавно он опознал майора вживую. Правда, после этого не рассчитывая уже его когда-либо увидеть…

– Рассказывай, как дошел до жизни такой? – почему-то по-русски сказал Моше.

– Что? – не понял задержанный.

– Мне нужно знать про судно с оружием, – перешел на иврит майор.

– Вы имеете в виду «Луизу»? – взял себя в руки Лахарни. Он слегка приободрился: инструкция, запрещавшая без крайней необходимости убивать пленных, ему была известна. Кроме того, его вряд ли убьют, предварительно не выпотрошив.

* * *

Они потратили двадцать минут на бесплодные переговоры. Припертый к стенке Лахарни не стал скрывать, что слышал от своего шефа про предстоящий приход оружия морским путем. Но деталей не знал. Вспомнил лишь, что речь шла о русском корабле. Ни названия, ни даты.

Все ответы Лахарни майор проверял на полиграфе, и, к сожалению, данные прибора соответствовали его интуитивным соображениям: террорист не врет.

Надо было что-то решать: они и так задержались здесь слишком долго.

* * *

– Ладно, – наконец принял решение Кацнель. – Поехали.

В фургон мгновенно затащили мотоциклы, и «спринтер» двинулся в путь.

– Вы увезете меня в Израиль? – спросил Лахарни.

По идее так и следовало поступать. Но – не хотелось. В Израиле его будут долго судить, мучительно воюя с дорогими адвокатами – он же свои «подвиги» не документировал, да к тому же сам никогда не стрелял. Так что вполне мог отделаться чем-нибудь незначительным.

Тем не менее майор поступил бы по закону.

Если бы Лахарни не поторопился и не произнес следующее:

– А я вас видел на улице Дизенгоф. Я прошел там незадолго до того, как эта сумасшедшая взорвала себя. Вы отдыхали на скамейке. Если б я остановился съесть мороженое – наверняка бы погиб.

– Да? – улыбнулся майор. – Значит, нам обоим повезло.

– Да, – согласился Меджид. – Смерть не разбирает национальности.

– Это точно, – теперь уже согласился Кацнель.

* * *

Со стороны – ни дать ни взять два приятеля. Обсуждают жизненные вопросы на уровне философского обобщения.

Лахарни так хотелось сказать что-нибудь объединяющее. Тем более что это действительно не он нажимал на кнопку. А тот, кто нажимал, по слухам, тогда же и погиб. Значит, эпизод точно не может быть поставлен ему в вину. Зато вместе пережитая опасность – не пустой звук для любого, хоть раз перешедшего Рубикон.

* * *

Майор же испытал совершенно другие чувства. Например, он вспомнил фотографию обезглавленного взрывом ребенка. Какое счастье, что не увидел эту картину прямо там, на месте! Иначе бы не получил ценной информации, потому что просто пристрелил бы Абу-Файада.

* * *

Решение стало бесповоротным. Он повернулся и через переговорку по-русски заговорил с Михеевым, управлявшим на этот раз фургоном.

– Понял, – тоже по-русски ответил Серега. Остальные парни не обижались: они знали Кацнеля не первый день и доверяли ему полностью.

* * *

Фургон ускорил движение и не менее получаса быстро ехал по изобилующей поворотами довольно неплохой дороге.

– Что вы со мной сделаете? – не выдержал наконец Лахарни. – Увезете в Израиль?

– Нет, – односложно ответил майор.

– А что? – всерьез испугался задержанный террорист. – Убьете? – По его глазам и, главное, неконтролируемым движениям майор точно определил, что сейчас начнется истерика. А это уже опасно.

– Мы вас отпустим, – сказал он.

– Отпустите? – не поверил Лахарни. – С какой стати?

– Но вы же лично не убивали?

– Не убивал! – истово подтвердил мужчина.

– Значит, отпустим, – спокойно подтвердил майор.

– Поклянитесь детьми! – выдохнул Лахарни.

– Клянусь, – презрительно улыбнулся Кацнель.

* * *

Лахарни успокоился. Для того чтобы его ликвидировать, вовсе не нужно было таких серьезных по восточным меркам клятв. Илиа удивленно посмотрел на майора, но ничего не сказал: в хорошей армии не принято оспаривать слова командира.

* * *

«Спринтер» замедлил ход, потом вообще перешел на заднюю передачу, то есть явно начал парковочные маневры.

– Мы отъехали подальше от ваших, – сказал Кацнель. – Теперь делайте что хотите.

– Я никому ничего не скажу! – истово поклялся Лахарни.

– Это ваше дело, – отрезал майор.

Щелкнул электромагнитный замок задних дверей.

– Вы свободны, – с нажимом сказал Кацнель.

Лахарни осторожно подошел к двери и нажал кнопку замка. Дверь подалась. Он наконец понял, что это не жестокая шутка и его, по каким-то неведомым соображениям – да здравствует израильская демократия! – действительно отпускают. Террорист рывком открыл дверь и буквально выбросил свое тело в обступившую его темноту.

– Чао, – теперь уже по-итальянски попрощался с Лахарни майор.

Никто даже не улыбнулся. Чего уж тут смешного: человек упал с высоты примерно двадцатиэтажного дома, на дно заброшенного карьера, в котором когда-то добывали известняк.

Лахарни даже не закричал – видно, сердце перехватило еще в полете.

* * *

– Все, поехали, – скомандовал Кацнель.

* * *

– А если бы он не прыгнул? – тихо спросил Илиа, когда фургон отмахал добрых тридцать километров.

– Поехал бы в тюрьму, – устало ответил майор. Он уже думал о другом: им предстояло возвращение.

Еще через семь минут израильские танки начали вторжение в районе их предполагаемого выхода. Официально причиной удара был очередной теракт, который действительно имел место. Неофициально – встречали группу Кацнеля, столь большое значение придавали их рейду в самых верхах – пример «Луизы» был у всех на слуху.

* * *

Линию «фронта» прошли вообще без проблем.

Несмотря на чистую победу, в фургоне не было большой радости. Они расшторили окна и наблюдали длинные очереди трассеров: танкисты отвечали на автоматы палестинцев.

– Похоже, это надолго, – грустно сказал всегда веселый Михеев: за рулем его вновь сменил Агджи.

– Похоже… – грустно ответил Кацнель.

30. Двадцать четвертый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Тель-Авив, Иерусалим, Израиль

«Океанская звезда» зашла в порт ночью, неспешно преодолев расстояние от Хайфы, где была запланирована (и, конечно же, не состоялась) очередная стоянка, до Тель-Авива.

Порт здесь небольшой, но место для теплохода нашлось, на рейде болтаться не понадобилось.

Несмотря на удивительную красоту набережной, сверкающей в ночи электрической гигантской дугой, никто из туристов сон на зрелище не променял. Похоже, бойцы турфронта устали.

Даже пьянство в баре «Лидо», расположенном на защищенной от ветра корме прямо на свежем воздухе, поначалу не прекращавшееся и в холодных широтах, теперь тихо сошло на нет. Россиянам явно хотелось домой, отчего многие уже тайком считали дни затянувшегося круиза.

Потом они с тоской будут вспоминать и море, и вечерние закаты солнца, и сочный воздух юга. Но сейчас это все изрядно поднадоело.

* * *

Народ проснулся только утром, и то – не ранним. Завтрак по просьбам трудящихся даже сдвинули на полчаса позже. Сдвинули бы и больше, но мешала экскурсия в Иерусалим, запланированная на весь день и, разумеется, снова бесплатная: «Четверка» по мере сил пыталась компенсировать своим клиентам доставленные неудобства.

В Иерусалим, несмотря на пресыщенность впечатлениями, собрались все до единого. Безо всякой игры слов – святое дело. Глупо побывать в Израиле и не посетить святых мест.

Все – это два огромных автобуса. Они уже стояли «под парами», ожидая только парочку запоздалых пассажиров и не занятых на вахте членов экипажа, которым разрешили подсесть на свободные места.

А парочкой запоздалых пассажиров были Агуреев, неспешно куривший рядом с натянутыми швартовыми канатами, и Ефим, которого поздно разбудили, но от этого он все равно не стал ущемлять себя в еде.

Николай ждал Ефима с целью замирения. После вспышки в Ларнаке они слегка разошлись: хоть Ева и говорила неприятные вещи и вела себя, мягко говоря, странно, но все же она была агуреевской полноценной женой. Так что здесь был недоволен Николай.

Затем, все в той же Ларнаке, состоялась утренняя экскурсия к затопленному итальянскому эсминцу, куда Ефим тоже просился, но получил грубый отказ. Это обидело Береславского.

* * *

Вот Николай и решил замириться. А то можно подумать, что у него осталось полно друзей, готовых на пару с ним бескорыстно рисковать головой.

* * *

Наконец Ефим начал спускаться по трапу, дожевывая на ходу что-то вкусное. Агуреева он пока не видел.

– Здорово, толстый, – услышал Береславский, ступив на твердую землю.

– Тоже мне… – улыбнулся Ефим. – «Хочешь похудеть – спроси меня как», – процитировал он расхожую фразу из лексикона продавцов «Гербалайфа». Широкая рожа рязанца расплылась в улыбке: его точно не стали бы расспрашивать на эту тему – уж больно далеко вытарчивало пузо над низко сидящими джинсами.

Он, кстати, вообще в шортах собирался поехать, но потом передумал. Хоть и не считал себя верующим, а пиетет ощущал перед местом, которое собирался посетить.

– Миру – мир? – утвердительно спросил Агуреев.

– Да чего нам делить, – согласился Береславский.

– Ты вообще-то ничего чувак, – сделал комплимент Агуреев.

– Вообще-то ничего, – принял комплимент Береславский.

– Главное, жену мою не обижай, – попросил собеседник. – Одна все-таки.

– Ладно, не буду, – смиренно согласился Ефим. – Хотя…

– Опять? – смиренно укорил Николай. – Ну что – «хотя»?

– Я бы ее повесил, – улыбнулся рекламист.

– Свою вешай, – улыбнулся олигарх. – Согласовывать ни с кем не надо.

* * *

Мир был восстановлен.

* * *

Экскурсоводы – бесцветная дама средних лет и подтянутый худощавый мужчина в черной кожаной шляпе с загнутыми кверху полями – болтали у открытой двери первого автобуса. Увидев приближающихся пассажиров, дама полезла в салон, а ковбой пошел ко второму «Неоплану».

Николай с Ефимом сначала тоже направлялись к первому автобусу, но из окна второго высунулась розовая голова Евстигнеевой и раздался призывной посвист. Отказаться было невозможно, и опоздавшие под смех пассажиров направили свои стопы туда.

Ефим уселся рядом с Людмилой Петровной, а Николай – на свободное место возле Даши Лесной. Береславский обратил внимание на то, что Агуреев не стал садиться рядом с только что прилетевшим из Москвы Мильштейном, хотя место было. И что Мильштейна это сильно задело.

Зато Даша была в нескрываемом восторге.

«Вот уж счастье подвалило», – порадовался за пораженную любовной болезнью девушку Береславский. Впрочем, ее любви в ближайшие пару часов явно предстояло серьезное испытание: тело любимого занимало процентов восемьдесят от общей площади спаренного сиденья.

* * *

Автобус тронулся, и за окном поплыли городские кварталы зеленого Тель-Авива. Погода этим утром была явно нетипичной для этих мест: моросил мелкий дождик, а задувавший ветерок не был особо теплым.

– Нам повезло, господа, – приятным баритоном начал экскурсовод. – Когда камни раскаляются от солнца и температура в тени доходит до сорока, вникать даже в самое сокровенное знание становится сложновато. А вникнуть – стоит.

Потому что мы с вами едем в удивительное место, равного которому нет. Это место – священно для представителей трех религий, то есть для каждого второго землянина.

И сегодня вы все прикоснетесь к таинству.

* * *

Ефим слушал вполуха – традиционный треп гида, ничего нового. Но следующие слова заставили и его прислушаться.

– Мне сорок лет, меня зовут Алек Раппопорт, и в первый раз я смотрел на этот город через оптический прицел винтовки «галил».

Шумок в автобусе – многие между делом переговаривались с соседом или соседкой – сразу стих.

– Да, господа, – улыбнулся экскурсовод. – Моя любовь к этому городу прошла несколько этапов. Сначала – нулевой. Когда я жил в Киеве и каждый раз бабушка, молясь, произносила: «Новый год – в Иерушалаиме», – для меня это был пустой звук. Потом я приехал на эту землю и горел желанием защитить ее от захватчиков…

– А теперь – не горите? – спросил пожилой турист со «Звезды».

– А теперь – все сложнее, – печально сказал Алек. – Вы почувствуете это на пустынных улочках Старого города. Пожалуйста, постарайтесь почувствовать это.

Потом он на некоторое время замолчал, после чего стал рассказывать о пейзажах за окном – они ехали по древнему пути паломников, и каждая крыша, каждый камень вокруг были пропитаны многовековыми историями.

А потом опять заговорил о том, что, видимо, волновало его сильнее всего.

– Этот город, – сказал он, – собрал святость. Не иудейскую, не христианскую, не мусульманскую. Он собрал всю святость мира. И он очень действует на людей.

Я – человек маленький. Но он изменил и мою жизнь. Сначала я был военным и смотрел на него сквозь прицел. Мне еще воздастся за это.

Потом хотел стать бизнесменом. Но стал историком и четырнадцать лет провел в иерусалимских раскопах. А теперь – гид. И мне надо говорить с людьми ежедневно, чтобы они хоть чуточку понимали, куда и зачем едут.

– А там сейчас не опасно? – озабоченно спросила полная туристка с третьего ряда.

– В Старом городе не стреляют, – улыбнулся Алек. – В Старом городе стрелять нельзя. Вы все увидите сами.

* * *

Экскурсия была интересной – бывший историк знал очень много и рассказывать умел. Красной нитью его рассказов была особая – вненациональная и даже внерелигиозная – святость Иерусалима. Себя он называл «человеком мира».

И похоже, это действительно было так. Его знали и уважали в Абу-Гоше – где автобусы остановились на плановую стоянку и перекус, – огромной, шикарно отстроенной арабской деревне под Иерусалимом, в которой никогда не стреляли и которая из века в век только богатела. Алек был известной фигурой и в Старом городе, сегодня почти пустом, без туристов и жителей.

* * *

Оно и понятно: основным занятием здесь всегда была торговля: целые улицы представляли собой череду ворот, за которыми скрывался типичный арабский магазинчик величиной в одну большую комнату. Пряности, еда, золото, кроссовки, сувениры – восточный базар во всем его блеске.

Сейчас крытые «улицы» были пусты, а магазинчики наглухо прикрыты толстыми ставнями-воротцами.

Их группа была единственной во всем городе. Еще им удалось встретить только двух или трех туристов-индивидуалов, ходивших со своими личными экскурсоводами.

На людей начала действовать эта угнетающая тишина. На остановках, когда Алек рассказывал о месте, в котором они в данный момент находились, народ старался сбиваться потеснее. Когда ощущаешь друг друга – спокойнее.

* * *

Туристы прошли мимо Стены Плача – главной святыни иудеев. Назвали так потому, что завоеватели сначала раз в год пускали побежденных поплакать над обломками своего храма. Потом даже такое «благородство» среди сильных стало немодным. И тысячи последующих лет изгнания иудеям оставалось только мечтать о возвращении к своему храму, говоря об этом в главных молитвах: «В следующем году – в Иерушалаиме…»

Вернулись только в 1967-м, обнаружив взорванные иорданцами останки двадцати семи древних синагог и кучи мусора на местах святилищ. А вот Стена уцелела и на этот раз.

* * *

На пустынной площади молилось несколько евреев, слева – мужчины, справа, за низеньким заборчиком, – женщины. В трещины между кладкой люди подкладывали записочки с самыми сокровенными своими желаниями.

– Это – исторически новая традиция, – объяснил Алек. – В Святых книгах ничего об этом не сказано. Но люди – верят и оставляют их десятками тысяч. Оставляли… – печально поправился он.

– А не евреям можно? – спросила пожилая женщина, отдыхавшая в круизе с почти взрослой внучкой.

– Конечно, – улыбнулся Алек. – В этом городе мало что зависит от национальности. Просто не все это понимают.

* * *

Туристы быстро обменялись ручками и бумагой, написали записочки, аккуратно свернули и оставили свои просьбы к иудейскому Богу в трещинах между древними камнями.

* * *

– Я сейчас выскажу ужасную мысль, – улыбнулся Алек на очередной остановке. – В этом городе нет национальных святынь. Этот город смеется над теми, кто провозглашает себя единственным и неповторимым.

Смотрите, Харам эс Шариф, Благородное святилище на горе Мориах, третье место по святости для мусульман после Мекки и Медины. Но оно свято и для евреев – здесь Божий Ангел не дал Абраму принести в жертву сына Исаака, и здесь же был построен легендарный храм Соломона. В нем хранилась Арка Братства, символ единства еврейского народа. А уже в ней находились те самые знаменитые «Десять заповедей».

Так чья это святость? Евреев? Арабов? А разве русские или англичане не считают «Заповеди» и своей святостью?

* * *

Сами названия действовали на путешественников гипнотически: Гефсиманский сад, Святая гробница, улица Скорби. Вдоль последней и провел группу Алек, от крепости Антония, где Христос предстал перед Пилатом, до Голгофы, места казни, тогда находившегося за городскими стенами.

Девять остановок – по числу остановок Иисуса на пути к смерти и вознесению – сопровождались кратким и точным рассказом.

Неизвестно, что действовало больше: пустынность древних узких улиц, спокойный, с деталями «очевидца», рассказ их талантливого экскурсовода, погода, грустная и печальная, под стать рассказу, – а может, все, вместе взятое. Однако группа сумела проникнуться не только «фабулой» происходивших здесь две тысячи лет назад событий, но и их духом, высоким смыслом.

* * *

Перекусили в маленьком арабском кафе. Даже и не кафе – все вокруг было закрыто, – а просто в крошечном закутке-переулке, в который арабы, дружески поздоровавшиеся с Алеком, мгновенно принесли ободранные раскладные столики и такие же стулья.

Через четверть часа проулок был заполнен ароматами хорошо приготовленного мяса, восточных приправ и острого, на любителя, горохового хамуса. Подуставшие туристы с удовольствием ели, а Алек обменивался тихими фразами на арабском с хозяевами «кафе».

– Что они говорят? – спросила пожилая туристка с внучкой.

– Что все плохо, – вздохнул Алек. – Нет туристов, нет денег. Нечем кормить детей. Вернее, кормить пока есть чем, но обучать в институтах уже не на что. А если война продолжится, то и еды не будет.

– А не отравят они нас? – вдруг заподозрил «культурный» чиновник, сидевший за одним столиком с не отходящей от него Катей. – Бусурманы все-таки.

– Не отравят, – с жалостью посмотрел на него Алек. – Мусульмане и террористы – это совсем разные понятия.

– Не знаю, не знаю, – недоверчиво пожал плечами чиновник, но есть не перестал, с удовольствием вгрызаясь в замечательно приготовленную баранину.

– А как они так быстро сумели все подготовить? – спросил Ефим экскурсовода. – Особенно – баранину.

– Я позвонил по сотовому, предупредил, – улыбнулся Алек. И, угадав мысли собеседника, тут же ответил на незаданный вопрос: – Комиссионных мне не платят. Просто им сейчас трудно, и я, как могу, помогаю.

– А вы не боитесь… – замялся Ефим.

– Что их братья сейчас где-то закладывают мину? – улыбнулся бывший израильский десантник. И сам же ответил: – Их братья – не закладывают. Но если нищета здесь усилится, то никто ни за что не сможет поручиться.

* * *

Под конец люди пошли в храм, освятить приобретенные здесь или привезенные с собой крестики и свечки.

Ефим положил купленные для своих друзей серебряные и деревянные крестики на невысокий постамент Камня помазания, известковую плиту изначально розового цвета, чтимую как место, где тело снятого с креста Иисуса было окроплено «смесью мирры и алоэ». Именно здесь его оплакала Богородица, прежде чем тело ее сына-Бога унесли в гробницу.

Потом прошел к самой гробнице, точнее, красивой ротонде – подарку российского царя, – ее укрывавшей. Здесь, от вечно горящей лампады, зажег сборные свечи, свитые из маленьких тоненьких. Тут же погасил их и положил в сумку: в трудный час они помогут его друзьям.

Сам Ефим верующим не был, поэтому, прежде чем совершать эти действия, спросил у местного монаха, имеет ли на то право. Монах ответил, что если с чистым сердцем, то – имеет.

Береславский обладал огромным количеством недостатков и немалым – пороков. Но к друзьям относился всегда правильно, а потому решил, что освятит подарки по праву.

Закончив процесс, отошел на двадцать шагов в сторону, к выходу из храма, ведущему на одну из улиц Старого города. Там, прямо у входа, сел на маленькую каменную скамейку и стал смотреть то внутрь храма, то на серое, нетипичное для Иерусалима небо, то на разноцветные древние камни, усеянные мельчайшими трещинками и прожилками.

* * *

Из глубины храма в зал вышла Людмила Петровна. Остановилась подле Камня помазания, встала на колени, перекрестилась и прикоснулась к нему губами. Потом положила на теплый камень руку, минуты две провела молча, недвижно. Потом встала и ушла.

Затем туда же вышла Даша. На колени она не вставала и не крестилась. Но, судя по тому, как шевелились ее губы, Даша тоже о чем-то просила Бога. И Ефим догадывался – о чем.

Свои крестики положил на Камень и вышедший чуть позже Агуреев. Он был спокоен и печален.

Да почти все пассажиры «Океанской звезды» неуловимо изменялись, подходя к очередной святыне. Они как будто становились светлее и духовно чище.

* * *

В этот момент раздалась музыка. Негромкая и такая светлая, что Ефим даже не сразу понял ее природу. Потом сообразил: он же сам видел, как пожилые монахи-армяне поднимались в свой придел для начала молитвы.

* * *

Ощущение было ирреальное, словно ты вдруг выпал из времени, из хода событий. И остался один на один – с вечным. Ефим буквально плыл в покое и каком-то ясном мысленном просторе.

* * *

Он не знал, сколько минут провел в таком состоянии; Алек, чувствуя настрой людей, никого не торопил – ведь он именно этого и добивался.

К действительности вернул не экскурсовод и не приближающееся время отъезда, а громкий резкий хлопок, раздавшийся где-то за стенами Старого города, но совсем неподалеку, метрах в трехстах.

Везде задребезжали стекла, а еще через мгновение по всему городу завыли, растревоженные ударной волной, сирены автомобильных сигнализаций. У немногочисленных израильтян мгновенно затрезвонили мобильники: после каждого теракта – а это был, без сомнения, очередной теракт – вся маленькая страна мгновенно обзванивала своих близких и друзей, вышибая коммуникационную сеть из нормального режима работы. Оно и понятно: в этой стране, не имеющей тыла, никто не мог чувствовать себя в полной безопасности. А главное – не мог освободиться от постоянной, гнетущей тревоги за жизнь своих детей и родителей.

* * *

– Взорвался очередной урод, – здесь же, во дворе храма, нехотя и негромко ответил на вопрос Ефима немолодой араб, которому только что позвонили на мобильный телефон. – На автобусной остановке. Убил себя и женщину.

Потом они проехали в автобусе прямо мимо места происшествия. Улица была оцеплена, полиция отгоняла журналистов: в отличие от палестинцев, художественно ставящих сцены похорон и плача матерей, израильтяне не разрешали снимать человеческое горе. Ефим сидел у окна и за пять секунд, что медленно проезжали перекресток, успел разглядеть все: стоявшие белые кареты «скорой помощи» с синими сверкающими «мигалками», желто-красные ленты, опоясывающие место взрыва, и на черном мокром асфальте – два прикрытых простынями трупа. Все раненые уже были в салонах микроавтобусов, и им, видимо, оказывалась помощь.

* * *

На протяжении следующих десяти километров сменялись другие, тоже типичные картинки: из легковушек и микроавтобусов высаживали арабов-палестинцев. Обыскивали. Проверяли документы.

Они стояли под дождиком, дожидаясь своей очереди к офицеру, напряженные и испуганно-злые. Обычная картина…

* * *

Их экскурсовод больше не произнес ни слова. Он сидел впереди, и если немного выгнуть шею, Ефим мог видеть его уставшее и печальное лицо.

Алек Раппопорт, человек мира, явно опередил свое время. Он пришел в этот мир слишком рано.

* * *

На обратном пути остановку сделали снова в Абу-Гоше. Ресторан почему-то весь был посвящен памяти Элвиса Пресли. Здесь были плакаты с его изображением, театральные афиши, кружки, майки. Продавалось все, на что можно было нанести его характерный портрет.

Но туристов более интересовали кофе и бутерброды.

* * *

За столиком сидели Агуреев и Ефим. Мильштейн сел отдельно.

Неожиданно дверь отворилась, хотя больше автобусов не подъезжало. И в стеклянном проходе показался Моше Кацнель. Его характерная фигура заняла весь проем.

Он огляделся и сразу направился к Агурееву. Без разрешения, лишь улыбнувшись, присел за их столик.

– Привет, мужики, – поздоровался он.

– Здорово, коли не шутишь, – и в самом деле по-мужицки ответил Агуреев.

– Не передумали? – не стал тратить время на вводные майор.

– Нет, – коротко ответил Николай.

– Боюсь, вы недооцениваете опасность, – сухо сказал Кацнель. – Это – бешеные собаки. Я не знаю, в чем тут дело, но уверен, что вы в опасности. Вокруг вас поднята волна, говорю точно. Подумайте, ребята.

– Миш, какие опасности на туристском пароходе? – миролюбиво произнес Агуреев. – Это у вас вот опасности, – вздохнул он: по радио хоть и на непонятном языке, но явно передавали про теракт. Даже если б не было отдельных англоязычных оборотов, то тема была бы ясна по напряжению в голосе диктора.

Кацнель помрачнел:

– «У вас» – не то слово. Правильно говорить – «у нас». Скоро это поймут все. Ни СПИД, ни терроризм границ соблюдать не станут. Очень жаль, что вы отказываетесь от помощи.

– Сядь, Миш, – остановил Агуреев начавшего вставать майора. – Выпьем за упокой ваших. Не забыл традицию?

– Давай, – дрогнувшим голосом сказал Кацнель. Теперь было видно, что он чертовски устал. И наверняка уже побывал на месте подрыва, в очередной раз наблюдая работу этой адской мясорубки, которую всеми силами пытался остановить, а она все раскручивалась и раскручивалась.

Агуреев достал из кармана чекушку кристалловской – еще из Москвы – и налил по чуть-чуть каждому.

Выпили, не чокаясь.

* * *

Потом Кацнель еще долго о чем-то говорил с Семеном Евсеевичем и, когда Николай отлучился в туалет, обменялся десятком фраз с Береславским. После чего попрощался и быстро вышел. Ожидавший его неприметный автомобиль, газанув явно форсированным мотором, мгновенно скрылся в серой дождевой пыли.

* * *

Весь путь до Тель-Авива прошел в молчании. Люди устали, некоторые дремали.

Теракт, конечно, испортил настроение всем. Но приобретенное в храме из душ не ушло.

* * *

В порту народ быстро прошел проходную и поднялся по трапу на теплоход. Лишь Агуреев подождал подзадержавшегося Мильштейна.

– Мойша, о чем трепался с их чекистом? – спросил он.

– Он выяснил мне про русский батальон, – ответил Семен.

– Ты это серьезно? – тихо спросил Агуреев.

– Пока не знаю, – ответил тот. – Наверное, да.

– А я? – спросил Агуреев. – Ты у меня один остался.

– Это меня и держит, – улыбнулся Мильштейн. – Ты да мама. Поздно ей уезжать.

– А тебе – не поздно? – мягко спросил Николай.

– Я с Леркой не хочу там оставаться, – вдруг вырвалось у Семена. – Это какая-то подлая война. Здесь – честнее: понятнее, кто враг. Она сломала меня, Коль, – вдруг произнес он.

– В вине Лерки я не уверен, – тихо сказал Агуреев.

Мильштейн нервно дернулся. Николай положил руку ему на плечо.

– Нам с тобой так нельзя, Сем, – сказал он. – Нельзя нам сламываться. За нами чужие души.

– Я понимаю, – так же тихо ответил Мильштейн. – Я ж не вешаюсь.

– Этого только не хватало, – сказал Николай, трижды суеверно сплюнул и взял маленького Семена за руку. Тот покорно подчинился.

* * *

На них сверху смотрела Даша. Ни дать ни взять – огромный мужик уверенно ведет хрупкого подростка. Но что-то подсказывало Даше, что уверенности сейчас не было ни в одной из наблюдаемых ею душ…

31. Двадцать четвертый день плавания теплохода «Океанская звезда»

Международный аэропорт Бен-Гурион, Израиль

Вечер

Мильштейн быстро нашел стойку, где регистрировали его рейс. Людей в аэропорту было откровенно мало, не то что раньше, когда очередь на жесткий контроль-досмотр лентой вилась между специальных стоек, расставленных так, что образовывались длинные и узкие коридорчики.

Необъявленная война била не только по людским телам и нервам. Она, конечно, била и по экономике маленькой страны, что являлось второй главной целью инициаторов террора.

Долго ждать Семену не пришлось: самолет у них предполагался маленький, и тот наверняка будет полупустым. Десять минут – и он уже предстал пред очи русскоговорящей военной «психологини»: все офицеры на предполетном досмотре имели профессиональную психологическую подготовку.

Как всегда, последовали двадцать – тридцать на первый взгляд туповатых вопросов. Потом попросили вывернуть карманы пальто. Затем – вынуть и включить его ноутбук. Мало того – задействовать пару программ.

Все работало хорошо, но неутомимая девушка взяла специальную тряпочку и пару раз провела ею по клавишам. Тряпочка была отправлена в огромный, здесь же стоящий приборный шкаф, и лишь после того, как спектрометрический анализ показал отсутствие следов взрывчатых веществ, Мильштейн был пропущен в зону вылета.

Это, правда, вовсе не означало, что контроль закончен. Но дальше все уже было как в обычном аэропорту.

* * *

Семен на подобные мелочи не обижался. Даже если бы они предотвратили гибель хотя бы одного человека, они были бы оправданы. Однако всему миру известно, что израильские самолеты не захватывают и не угоняют. Так что пусть обыскивают и досматривают на здоровье. Лучше потерять полчаса, чем целую жизнь.

* * *

Он устроился на удобном мягком диванчике, ожидая, когда диктор объявит московский рейс. Пропустить объявление не боялся: здесь слова дублировали не только на иврите и английском, но обязательно и на русском языке.

А на свободное место рядом с ним опустилась массивная фигура Кацнеля.

* * *

Семен наблюдал его уже минут двадцать, но ждал, пока майор начнет разговор сам.

– Улетаете? – спросил тот.

– Да, – односложно ответил Мильштейн.

– Когда вернетесь?

– А почему вы считаете, что я вернусь? – усмехнулся Семен.

– В тактическом или стратегическом плане? – теперь уже усмехнулся Кацнель, почему-то больно задев этим Семена.

– Объяснитесь в обоих, – буркнул он.

– В тактическом – потому что угроза не снята. Вы же не стали сотрудничать с нами! Теплоход под прицелом. Поскольку вы это понимаете, то бросить друзей не сможете. Отход – завтра в ночь. Значит, завтра днем вы сюда вернетесь.

– Это индукция или дедукция? – пробурчал раздраженный Мильштейн. – Я, когда читал Конан Дойла, вечно путался.

– Я тоже, – улыбнулся Кацнель. – Продолжить про стратегические причины?

– Валяйте, – согласился Семен.

– Здесь все проще. И, как ни странно, глубже, – сказал майор и замолчал.

Мильштейн напрягся.

– Вы исчерпали набор причин, которые держали вас там. В ближайшие дни ваша главная на сегодня война закончится. Проблема так или иначе разрешится. С потерями или без – но разрешится. Наступит мирная жизнь.

– Это плохо? – спросил Семен.

– Это замечательно, – ответил Кацнель. – Для всех, кроме вас лично.

– Я типа монстр? – невесело улыбнулся Семен.

– Вы – порождение войны, – вдруг серьезно и печально сказал майор. – Я на своей работе случайно. Я так боялся за своих детей, что не мог жить спокойно под чужой охраной. Мне обязательно надо было участвовать в этом самому. А у вас – другой случай.

– По жизни – убийца? – тихо спросил Мильштейн.

– Упаси Бог, – отмахнулся майор. – Нет, конечно. Вы хороший человек и без причины – серьезной причины – не обидите мухи. Просто вы – жертва военного сознания.

– Вы думаете, «военный синдром» не лечится? – спросил Семен.

– Как правило, нет, – спокойно ответил Моше-Миша. – Единственный дискутируемый вопрос – в какую сторону вы его направите?

* * *

Майор вдруг встал и, не попрощавшись, медленно пошел к выходу. Пройдя уже метра два, обернулся и спросил:

– Может, позвоните нам завтра, когда вернетесь? Риск значительно уменьшится.

Семен отрицательно качнул головой.

Майор торопливо зашагал к выходу.

* * *

Кунцево, Москва

Ночь

Через шесть часов Семен уже был у цели. Операцию он разработал собственноручно и контролировать ее тоже хотел лично.

Его «мицубиси» стоял в двух кварталах от дома Валерии Сергеевой, хотя из аэропорта он приехал на другой машине, а до своего бронированного «галанта» вообще шел пешком, не доехав четырех кварталов.

Водителя в «галанте» пока не было, он появится лишь через полчаса, несмотря на то что машину сюда поставил именно он. Водитель был абсолютно надежный человек, но тем не менее, даже если бы захотел, при таком раскладе не смог бы свидетельствовать против шефа.

Подобные сверхмеры предосторожности означали только одно: Мильштейн отмел все приказы и запреты своего начальника Агуреева и единолично принял очень серьезные решения.

Не о судьбе Лерки, нет. А о прекращении ситуации, когда из непонятно чего возникали постоянные угрозы для существования его последнего друга. При такой постановке проблемы он счел для себя возможным нарушить любые приказы.

* * *

Через десять минут все станет ясно.

Два дня назад Лерка была предупреждена, что Семен придет к ней с исключительно конфиденциальным разговором. Он будет один, и информация о его приходе не должна достигнуть ничьих ушей. Лерка даже обиделась слегка – кому она, мол, может об этом докладывать?

Вот очень скоро и узнаем – может ли она докладывать. И если да, то – кому.

Семен нажал кнопку на дорогущей рации – цена определялась наличием встроенного скремблера, с помощью которого разговор могли разобрать только двое: говорящий и слушающий. Теоретически – могли бы разобраться и спецслужбы, но Мильштейн был абсолютно убежден, что попал в водоворот криминальных, а не политических разборок.

* * *

– Пятый, как слышишь? – спросил Семен в микрофон.

– Слышу, – немедленно отозвался Пятый.

На самом деле их было не пятеро, а только двое. И таких высокооплачиваемых, что на пятерых подобных у княжны, пожалуй, и денег бы не хватило. Мильштейн и так удивил ее запрашиваемой суммой. Если бы не жесткий приказ Агуреева выдавать Семену любые деньги по его первому требованию, Ева наверняка задробила бы эту трату. Что-что, а директором она была хорошим. Даже Мильштейн, искренне не любивший агуреевскую жену, вынужден был это признать.

А тут – только неприязненно поморщилась и подозрительно посмотрела на просителя. После чего – выдала. «Зелеными», без расписок, как и просил.

* * *

Треть суммы уже была отдана. Два этих парня работали так давно, что пережили всех, с кем начинали. На них охотились и друзья жертв, и многие заказчики – кому понравится, когда свидетели твоих преступлений гуляют по белу свету?

С Мильштейном их свел общий знакомый. Задачу Семен поставил следующую: зайти за десять минут до него самого в неохраняемый подъезд Леркиного дома и убедиться в отсутствии там неприятных людей. Семен был уверен, что если Лерка предаст, то ждать его будут именно в подъезде, а не в квартире. И именно на входе, а не на выходе.

Сначала он хотел все сделать сам. Но потом решил, что если его убьют, то это будет несправедливо по отношению к Агурееву: без Мойши его деньки тоже будут сочтены – убрать Лерку у Коли не хватит мужества. Опять будет искать ей оправдания до самой собственной смерти.

* * *

Так вот, треть суммы была отдана специалистам безвозвратно. Если подъезд – чист, то они получат деньги только за то, что Валерия Сергеева не убийца. К ней останутся, конечно, более чем серьезные вопросы – и про «Глобал кэпитал», и – самое неприятное – про дайверскую экскурсию к затонувшему итальянскому эсминцу. Но, может, как-нибудь выкрутится, она дама ловкая.

А вот если в подъезде, в назначенный час, Семена будут ожидать киллеры – здесь ей вряд ли удастся отвертеться.

В этом, собственно, и был весь план Мильштейна.

Соответственно две трети денег уйдут к спецам только в том случае, если им удастся обнаружить и нейтрализовать киллеров.

* * *

Пятый отозвался и ничего тревожного не сказал. Значит, Третий рядом с ним и они готовы к работе.

– Пятый, действуйте, – приказал Мильштейн.

– Ладно, – по-цивильному ответил исполнитель. Семен нажал кнопку отбоя.

* * *

Странно, но семь последующих минут он думал вовсе не о деле. Перед глазами во всей красе почему-то предстала Ира – девушка, «отправившая» его на войну и до сих пор не ушедшая из сердца. Хоть и без прежней остроты, но все равно щемило при воспоминании. «Может, позвонить?» – вяло подумал Мойша. Через пятнадцать лет после юности взгляды меняются.

Но нет, не позвонит. Он же понимает, что его сердце щемит от той, отвергнувшей его Ирочки. А как он относится к сегодняшней – он просто не знает.

Потом о маме подумал.

Потом о себе. Если все закончится хорошо и они с Агуреевым останутся живы, что ему делать в «Четверке»? Получать заслуженную пенсию?

Вряд ли будут еще подобные ситуации. Кроме того, ему вовсе не улыбалось получать деньги из рук княжны. А то, что она умелый и талантливый администратор, было очевидно. И в отсутствие Князя и Вильки наверняка станет одним из первых лиц холдинга.

Нет, это не вариант. Так, может, русский батальон? Эта мысль все чаще приходила в голову Мойши и все неохотнее ее покидала. Уж слишком приятна – и сладка! – прекрасная простота диспозиции: здесь – ты, здесь – враг. За его спиной – деньги, за твоей – дети. При такой диспозиции, во-первых, не страшно умереть, а во-вторых – приятно жить. Потому что жизнь становится осмысленной и оправданной, а это по большому счету и есть счастье.

* * *

– Седьмой, – возник из рации синтезированный демодулятором голос. – Два «серых» на месте, один в машине. Что дальше?

– Мягкий вариант, – после короткой – очень короткой – паузы сказал Семен.

Нанятые им люди полностью отработали затребованные деньги.

* * *

Все прояснилось.

Его ждут. Ждут по максимуму.

Мягкий вариант – это вовсе не всепрощение. Просто киллеров не будут пытать. Пристрелят, не допрашивая. И отвезут подальше от места событий.

А какой смысл в допросах? Заказчик опять окажется из какой-нибудь Боливии. Да и вживую брать этих подонков гораздо опаснее, чем сделать два быстрых бесшумных выстрела. Вряд ли возникнут трудности: они же Мильштейна ждали, а не своей смерти.

* * *

Очередное донесение поступило через четыре минуты двенадцать секунд – теперь Мильштейн думал не о смысле жизни, а только о движении секундной стрелки своего «брейтлинга».

Донесение было коротким.

– Все чисто, – сказал голос. И отключился.

* * *

Мильштейн вылез из машины. Свои деньги наемники получат завтра. А сегодня у Мойши осталась работа, на которую не наймешь ни за какие деньги. Ее придется выполнять самому.

* * *

Лерка открыла дверь сразу, даже не спросив «Кто там?». На дорогом, из мягкой ткани, цветастом халате были расстегнуты две верхние перламутровые пуговицы. До сих пор красивая грудь выглядывала откровенно-волнующе.

– Ждешь, что ли, кого? – подозрительно спросил Мильштейн, почему-то подумав о ее жирном партайгеноссе. Его визит никак не входил в планы Семена.

– Тебя-а… – удивленно и даже обиженно протянула Лерка. – Я двум мужчинам сразу не назначаю, – игриво добавила она.

* * *

«Лопухнулся», – подумал про себя Мильштейн. Конечно, она ждала его. Она и двое умников в подъезде.

* * *

Они прошли в комнату, полугостиную-полуспальню. Кровать, застеленная роскошным шелковым бельем и покрывалами, была эротично «недоприбрана», намекая на открывающиеся возможности. А на столе, слишком большом для спальной комнаты и маленьком – для гостиной, стояла початая бутылка «Хеннеси».

– Хочешь? – спросила Лерка.

– Нет, – качнул головой Мильштейн.

– А я хочу, – сказала женщина и одним движением налила себе половину довольно большой рюмки.

«Да она уже здорово набралась», – только сейчас догадался Семен. Это плохо. С пьяной беседы может и не получиться.

Но он недооценил боевую подругу. Выпила Валерия Ивановна, конечно, немало, однако голова работала четко.

– С чем пришел, Сенечка? – ласково спросила она, присев на кровать так, что не только грудь, но и стройные ноги – наименее атакуемая временем часть женского тела – оказались в пределах досягаемости Мойшиного взора.

* * *

Мильштейну вдруг нестерпимо захотелось присесть рядом с Леркой. И даже – не только присесть.

Она была его первой женщиной, а такое мужчины не забывают.

Но – не присел. Наоборот, отодвинулся. Потому что цели его сегодняшнего визита были совершенно иными. И от их достижения зависела не только его жизнь.

– Тут меня убить хотели, – пожаловался он Лерке.

– Да что ты! – ужаснулась та. Даже рюмку недопитую на стол поставила. Правда, аккуратно. Нервы хорошие. – Когда? – испуганно спросила она.

– Да минут десять назад, – беспечно махнул рукой Семен. – В подъезде твоем.

– О Господи! – охнула Лерка и почему-то прикрыла обнаженные ноги. – В моем подъезде?

– Ага, – подтвердил Мильштейн. – В твоем.

– А они сюда не придут? – испуганно спросила женщина.

– Нет, – успокоил он.

– Откуда ты знаешь?

– Они уже мертвые, – отмахнулся он. Она аж голову в плечи втянула.

– Надо же, в моем подъезде! – прошептала пришибленная новостью женщина.

– Вот именно, – с готовностью подтвердил Семен. – В твоем. Как раз перед моим приходом. О котором знала только ты.

Лерка на мгновение замерла.

– Ты что говоришь, Мойша? – полушепотом сказала она. – Это я, что ли, тебя заказала?

– Ты никому не говорила о моем приходе? – спросил Семен.

– Нет, – твердо ответила Лерка. – Ты же меня предупредил.

– Вот видишь, – печально сказал Мильштейн. – А звонил я тебе из автомата. Может, твой телефон на прослушке? – подбросил он ей спасительную нить.

Но та не стала за нее цепляться:

– Смеешься? Кому я нужна со своими процентами?

– Проценты-то теперь немалые, – горько подытожил Мильштейн. – Правда, уже проданы «Глобалу». Ты бумаги-то подписала?

Лерка мгновенно побелела от стыда и страха.

– А что мне оставалось делать? – вдруг визгливо закричала она. – Ждать, пока вас всех перестреляют? Вы все такие крутые! А что я потом буду делать, нищая? – Она заплакала. – Лучше б и не было этих денег! – горько жаловалась она. – Жила же раньше! Жила бы себе и жила. Но попробуй после этого, – она рукой обвела дорого и со вкусом обставленную комнату, – попробуй-ка опять в общагу! Попробуй в медсестры! С нянькинской подработкой! Уколы да горшки! Ты смог бы так жить?

– Не знаю, – задумчиво ответил Мильштейн.

Ситуация постепенно прояснялась, но это нисколько его не радовало.

– А с дайвингом как получилось? – вкрадчиво спросил он.

– С каким дайвингом? – непонимающе спросила Лерка. И тут же добавила: – Да я и слова такого не знаю.

– Не знаешь, значит? Четыре занятия прошла, а слова не знаешь.

– Что ты меня путаешь, Мойша? – заплакала Лерка. – Я на занятия ходила из-за Леньки. Он моложе меня на семнадцать лет, вот и хотела удержать.

– Удержала? – зачем-то спросил Мильштейн.

– Нет, – ответила та. И вновь закричала: – А тебе какое дело? Что ты мне в душу лезешь, Мойша? – Уже не думая о макияже, она провела рукой по лицу.

– Это важно, – спокойно ответил тот. – Значит, слово «дайвинг» все-таки знаешь.

Лерка не ответила.

– А про итальянский эсминец затонувший – не знаешь?

– Нет, – твердо ответила женщина. – Не знаю.

– И мэйл с координатами не получала?

– Не получала, – сказала Лерка, налила полную рюмку «Хеннеси» и одним махом опрокинула себе в рот.

Ее прическа разметалась, тени съехали из-за слез, помада размазалась: теперь она вызывала у Мильштейна гораздо меньше нескромных желаний. И главное – стало очевидным, что врать Лерка будет до самого конца.

А значит – не надо его оттягивать.

* * *

Мильштейн бросил на стол пачку бумаг.

– Что это? – равнодушно спросила успокоившаяся Валерия Ивановна.

– Распечатки твоих переговоров, – ответил Семен.

– Наплевать, – сказала она, рукой отодвинув бумаги. – Что еще?

– Еще Князь. Еще Равиль.

– Их тоже я убила? – спросила Сергеева.

– Ты наняла, – ответил Мильштейн. – Меня интересует – с кем? Сомневаюсь, что ты все сделала сама.

– Вы всегда во мне сомневались, – пьяно усмехнулась Лерка. – Вы всегда меня недооценивали. Видели только тело. – Она распахнула халат, что в нынешних обстоятельствах уже не казалось сексуальным. – А вот теперь, оказывается, я – коварная заговорщица. Так, Мойша?

– Выходит, так, – нехотя откликнулся Мильштейн. – И с Испанией ты общалась. И мэйлы с твоего компьютера уходили странные. А ты вот ни о чем не знаешь.

– Ты пришел убить меня, Мойша? – устало спросила Лерка. – Так убивай.

– Нет, – ответил Семен. И выложил на стол маленький черный «браунинг-компакт».

– Зачем это? – Сергеева отшатнулась от оружия, как от паука или жабы.

– Не смотри, что он маленький, – спокойно объяснил Мильштейн. – Пули – девять миллиметров. Смерть сразу.

– Мне не страшно, – сказала женщина. – Я уже устала бояться.

– В нем один патрон, – монотонно продолжил Семен. – Можешь взять и пальнуть. Хочешь – в себя. Хочешь – в меня. Эффект – гарантирован.

Лерка взяла пистолет в руки.

– Не боишься, Мойша? – Она, пьяно улыбаясь, прицелилась ему в лицо.

– Есть немного, – сказал он, не отводя глаз. – Но мне тоже надоела эта история.

– Я в тебя пальну, – рассмеялась женщина, – патрон холостой, зато докажу свою вину, так? Ты всегда был хитрым, Мойша.

– Патрон не холостой, – сказал Мильштейн.

* * *

Женщина, не выпуская из руки оружия, пристально всмотрелась Семену в глаза.

– Значит, раз – и все? – спросила она.

– Именно так, – подтвердил он.

– Ты меня убедил. – Она налила рюмку до краев и опрокинула ее себе в рот. Потом навела ствол прямо в голову Мильштейну.

Он не выдержал и закрыл глаза. В любом случае Агуреев будет спасен.

* * *

– Прощай, Семочка, – нетвердым голосом произнесла Лерка. – Встретимся наверху.

* * *

Выстрел прозвучал не слишком громко.

* * *

Через минуту – не меньше – Мильштейн понял, что жив.

Он открыл глаза.

Лерка лежала на кровати, свесившиеся ноги по-прежнему доставали пол. Глаза, видно, как и Мильштейн, закрыла перед выстрелом. Рот полуоткрыт.

«Браунинг» так и оставался в ее начавшей коченеть руке. Из-под левой груди по простреленному халату медленно стекала кровь.

* * *

Семен поднялся со стула. Пересилив себя, сделал шаг к Лерке. Дотронулся тыльной стороной пальцев до ее шеи. Пульса не было.

Он аккуратно, как заведенная кукла, собрал выложенные на стол бумаги, протер платком места, за которые мог случайно схватиться. И, не оглядываясь, покинул квартиру.

* * *

На улице все было спокойно. С пришедшими по его душу киллерами расправились профессионально, практически не оставив следов. Выстрел из Леркиной квартиры тоже вряд ли кто-то услышал.

Все опасности остались позади.

* * *

У «мицубиси» уже ждал водитель.

– Куда поедем, Семен Евсеевич?

Мильштейн молча махнул рукой – уходи. Водитель не обиделся, своего шефа он не просто уважал – почти боготворил. Вылез из-за руля, попрощался и пошел к метро.

* * *

Семен сел в машину, завел, но ехать сразу не смог, хотя стоять здесь уже не следовало. Однако сосредоточиться он не сумел. Слезы застилали глаза, а на душе было так черно, как никогда до этого.

* * *

Еще через четыре часа Семен Мильштейн уже регистрировал билет на утренний рейс в Тель-Авив: запущенная машина со смертью Лерки вряд ли остановится сразу…

32. Двадцать шестой день плавания теплохода «Океанская звезда»

Траверз границы сектора Газа и Египта, 20 миль от берега

Ярко освещенная и заливаемая музыкой, звучащей из многочисленных громкоговорителей, «Океанская звезда» казалась «Титаником», неторопливо идущим к месту собственной гибели. Даже не «Титаником», а «Летучим голландцем»: палубы теплохода были совершенно пусты, равно как и многочисленные бары, салоны, залы.

Из туристов на борту остались лишь Даша с Людмилой Петровной, категорически отказавшиеся покидать «Океанскую звезду», да еще Ефим Аркадьевич, считавший себя вправе присутствовать при развязке драмы, в постановке которой принимал участие.

А ожидалась именно драма.

Три ящика-контейнера по-прежнему торчали на баке судна, правда, уже без своего смертоносного содержимого, давно упокоившегося на дне морском, – так по крайней мере объяснил Ефиму Агуреев. Да и всем остальным посвященным было ясно, что за «посылкой» наверняка придут.

А непосвященных на борту не осталось: чтобы не рисковать жизнями туристов, им было предложено двухдневное путешествие по Израилю. Разумеется, снова за счет «Четверки».

На этот раз компания-организатор реально тряхнула мошной. Комфортабельные автобусы повезли путешественников через всю страну: сначала на Мертвое море, потом – в Эйлат. Там им предстояло омовение в субтропическом Красном море, после чего, уже утром – ночевка была заказана в пятизвездной эйлатской гостинице «Царь Давид», – их должны были доставить в Порт-Саид, на последнюю стоянку «Океанской звезды» в этом явно затянувшемся рейсе. Уже не на автобусах, а на небольших двухмоторных «Де хэвилендах», двумя рейсами, – в Эйлате имелся собственный маленький аэропорт, чья ВПП проходила параллельно главной улице города.

* * *

Все оставшиеся были уверены, что ближайшей или следующей ночью что-то произойдет. Ну не в Питер же собирались везти устаревшее оружие неведомые злоумышленники?

Николай был убежден, что это – вброс втемную: ничего не подозревающий экипаж провозил в «горячую» зону запретный груз, а здесь его каким-то образом – скорее всего силовым – с судна собирались снять.

Береславский в своих предположениях пошел еще дальше. Он связал с грузом покушения на директоров «Четверки». По его мнению, на них охотились отнюдь не террористы. Хотя и, безусловно, близкие им люди. Они просто использовали боевиков в своих целях. Ефим считал, что оружие – плата террористам-исполнителям за смерть Агуреева и его друзей. Так что если на борту появятся незваные гости, то их целью могла оказаться не только перегрузка контейнеров…

Агуреев выслушал друга молча, хмыкнул и задумался. Результатом его раздумий и явилась вышеописанная акция по дополнительному развлечению отдыхающих на «Океанской звезде». На разумные доводы Ефима о привлечении наших спецслужб или израильского сибиряка Михаила Агуреев ответил категорическим отказом.

Бывший офицер, на своей шкуре испытавший развал армии, не верил в оперативность сегодняшних «своих» и не желал обращаться за помощью к «своим» вчерашним. Кроме того, он очень хотел лично рассчитаться с подонками, став наконец охотником, а не дичью. За команду теплохода Николай особо не беспокоился: мужики здесь были весьма тертые и много повидавшие. А женщины получили строжайший приказ носа из каюты после 23.00 не высовывать: от причала же тель-авивского порта «Океанская звезда» отошла в девять часов вечера.

* * *

Лайнер уверенно разрезал море. Берега давно не было видно, разве что иногда отблеск далекого мощного маяка доставал глаз наблюдателя.

Ефима била нервная дрожь. Все же в отличие от Агуреева он был обычным мирным «шпаком», цивильным, и его храбрость, как правило, обосновывалась либо сильным гневом, либо сильным испугом. Но никак не постоянной тренировкой: от полевых занятий в военном училище, где надо было и под танком полежать, и на учениях, приближенных к боевым, побегать, до множества «горячих точек», где убить «обучаемого» пытались уже по-настоящему.

Поэтому Ефим Аркадьевич Береславский откровенно трусил.

Места себе не находил: то пытался читать, то мерил шагами длинные пустые коридоры теплохода. Но это потустороннее зрелище действовало на морально нестойкого Береславского еще хуже.

Самое же неприятное, что налет мог состояться и в следующую ночь. А где же на столько часов набрать нелопнувших нервов?

Несмотря на страх, Ефим не жалел, что остался: оставь он судно вместе с туристами, потом бы не смог спать спокойно не одну ночь, а весь остаток жизни. Особенно после того, как покинуть «Океанскую звезду» категорически отказались и Даша, и бабулька Евстигнеева. Так что здесь у него просто не было выбора.

Но и успокоиться не мог. Хотел даже съесть успокоительных таблеток, однако в последний момент передумал: если все-таки придется действовать, то возможность быстро соображать будет дорогого стоить.

* * *

Он зашел в каюту, сел на диван. Чертовы сволочи! И не так уж хорош план Агуреева. Он считает, что «те» вблизи израильского или египетского берега побоятся применять грубую силу: экипаж может вызвать подмогу, а им еще надо лебедками перегружать контейнеры.

Похоже на правду, потому что – логично. Но, к сожалению, логика террора очень часто оказывается иррациональной. И кроме того, по версии самого Ефима, им еще надо отработать груз, убив Агуреева. В простое совпадение охоты на «Четверку» и контрабанды устаревших ракет он не верил абсолютно.

* * *

Ефим потер виски, решая, что делать дальше: то ли бродить привидением по судну-призраку, то ли все-таки чуток поспать. Решив прилечь, взглянул на часы. Местное время подходило к двум ночи.

Он прилег, не снимая брюк и даже ботинок. Но не успела голова коснуться подушки, как, зашипев, ожил динамик внутренней корабельной трансляции.

Абсолютно спокойный голос Агуреева произнес:

– Внимание экипажу. Муса, Алеха, Иван – по местам. Несущим вахту с мест не отходить. Остальным – запереть каюты и ждать дальнейших распоряжений.

Произнесено все это было безо всякой аффектации, но приказ повторялся трижды. Себя при этом Агуреев не называл.

* * *

«Ну вот, – подумал, вскакивая, Ефим. – Началось». Еще он подумал о том, что хоть и противно ждать опасность, но умирать все же лучше попозже.

Зато – куда-то исчез страх. Настолько исчез, что Береславский брезгливо отпихнул ногой спасательный жилет, к которому обычно относился гораздо более уважительно. Он был уверен, что под дулами вражеских автоматов тонуть ему вряд ли придется.

И быстрым шагом пошел наверх.

* * *

А «гости» уже высаживались на судно по предупредительно спущенному узкому трапу. Их было пятеро, и, кстати, ни один из них не был вооружен автоматом.

Все были в военной форме – из-за темноты Ефим не смог разглядеть, в какой. Поднимались спокойно, уверенно, хотя встречало их едва ли не большее количество людей: капитан судна, Алеха, Муса – все трое в морской форме – и Ефим. Поодаль держались две дамы, старая и молодая. Понятно, кто это был: Людмила Петровна и Даша.

Зато среди встречающих не было Агуреева.

«Правильно», – подумал Ефим. Случись что с ним, бой без командира выиграть будет непросто. Но все равно в животе засосало. Будь рядом здоровенный рязанец, было бы не так страшно.

– Чем обязаны? – спросил капитан по-английски, когда первые трое – крепкие, смуглые, подтянутые, со сверкающими в ярком свете фонарей белками черных глаз – вступили на деревянный пол пассажирской палубы.

– Объединенная межгосударственная полиция. – Ответ неожиданно прозвучал на хорошем русском, слегка украинизированном фрикативным «г». Это сказал четвертый, довольно бандитского вида араб, освобождая место замешкавшемуся последнему. Может, учился в СССР. В свое время это было модно. Ефим мысленно назвал его махновцем.

Ефиму стало чуть спокойнее. Ни в какую полицию он не верил. Но раз в ход пошло прикрытие, значит, стрельбы не будет. По крайней мере сначала.

– А что это такое? – мирно спросил он.

– А кто вы такой? – получил в ответ.

– Я – журналист. Известный, – почему-то добавил Ефим. – Описываю круиз для крупной газеты.

– Вам бы лучше уйти в каюту, – сразу потерял интерес махновец. И что-то объяснил соратникам на арабском.

– Я тоже не слышал про объединенную полицию, – спокойно сказал капитан.

– Это новое правоохранительное учреждение, – вежливо объяснил махновец. – Типа «Интерпола». – Он протянул документы. – Мы легитимны в Израиле, Иордании и Египте.

– Хорошо, – согласился моряк. – Что вас привело к нам?

– У нас есть информация, – взял быка за рога гость, – что вы везете оружие. Мы собираемся его изъять.

Тут только Ефим обратил внимание на то, что рядом с судном, буквально метрах в ста, на слабых волнах телепается катерок со стационарным мотором и грозно выглядывающим стволом пулемета. Именно с него приплыли гости. Их резиновая моторка скорее всего привязана к трапу.

А в пяти – семи кабельтовых по правому борту, мористее, стояло сразу два судна: одно – повернутая носом к «Звезде», красивая, расцвеченная огнями океанская яхта, второе – довольно уродливый малотоннажный каботажник, короткий и широкопузый.

– Я капитан, – веско сказал моряк. – Я отвечаю за судно. Оружия на борту нет.

– Оружие – есть, – спокойно сказал махновец, довольно бесцеремонно отодвинул капитана и сразу взял направление на нос «Океанской звезды». – Но отвечаете за него не вы, а хозяин судна, господин Агуреев. Где, кстати, он?

– Не знаю, – спокойно ответил капитан, следуя за пришельцами. – Наверное, в своей каюте.

Замыкали процессию не пожелавшие уходить, несмотря на угрожающие жесты Ефима, Даша и Людмила Петровна.

* * *

Замысел стал понятным. Не унюхай Хусейн взрывчатку в контейнерах, даже капитан, прошедший более чем суровую жизненную школу, поверил бы «полицейским». А как не поверить, когда распахивают контейнер с навигационными приборами, а там – такое…

Но, к счастью, подлецам везет не всегда.

Поэтому, когда «полицейский», выйдя на бак, предложил открыть контейнер и проводить еще двоих в каюту к Агурееву, никто не выказал ни малейшего неудовольствия.

Алеха, лениво почесывая прикрытую застиранной тельняшкой грудь, повел пару «полицейских» внутрь судна, к хозяину груза. Трое остались у контейнеров.

– Открывайте, – приказал капитану махновец.

– Сейчас принесут ключи.

– Ломайте, – не захотел ждать «полицейский».

– Минуту можете подождать? – возмутился капитан. – У вас что, горит?

– Минуту можем, – сбавил тон гость. Он до последней возможности хотел использовать удобную маскировку.

* * *

Минута растянулась впятеро. Гости начали терять терпение.

– Все, – наконец сказал махновец. – Время вышло. – И начал что-то быстро говорить в маленькую рацию «уоки-токи». Видно, ему не отвечали, потому что он заметно заволновался. – Открывайте контейнер, – грубо сказал он капитану, рукой указав на ближний.

– Чем? – спросил тот.

– Вон, ломиком. – Махновец указал рукой на пожарный щит с инструментами и впервые за время присутствия на судне достал из кобуры пистолет. Двое остальных незамедлительно сделали то же самое.

Капитан успел сделать лишь один шаг, как раздался усиленный мегафоном голос:

– Брось оружие и скажи своим! Вы все – на мушке!

В лица «полицейских» ударил яркий свет фонарей.

Выстрелить попытался лишь один. Но не успел. Пуля, выпущенная из темноты, попала ему точно в горло. Махновец что-то быстро сказал третьему, и тот аккуратно опустил пистолет на палубу. Сам он сделал то же самое.

Первому же вряд ли кто-нибудь смог бы помочь: кровь толчками вырывалась из пробитого горла. Даша смотрела с ужасом, схватившись за руку Евстигнеевой. Людмила Петровна оставалась совершенно спокойной.

– Вы понимаете, что делаете? – срывающимся от волнения голосом спросил «махновец». Он же был, похоже, командиром группы высадки.

– Понимаем, – спокойно ответил капитан.

К ним уже подходили Алеха и… Мильштейн! «Значит, наврал, что уехал!» – пронеслось в мозгу пораженного Ефима.

Агуреев же снова к месту действия не вышел. На этот раз – удивительное поведение. Неужто он болен? Или пьян?

Нет, не может быть. Ефим сам устыдился своих подозрений.

* * *

– Сам-то откуда? – добродушно спросил маленький Мильштейн довольно рослого махновца.

– Вы ранили полицейского! – возмущенно сказал тот, но чувствовалось, парень уже начал понимать, что веселой прогулки не вышло.

– Мы его не ранили, – весело даже поправил парня Семен Евсеевич. – Мы его убили! – Тут он заметил женщин: – Марш в каюты!

И, странное дело, обе, не споря, развернулись к жилым помещениям. Что-то, видно, было убедительное в Семене Евсеевиче Мильштейне. На Ефиме он тоже остановил взор, поморщился, но ничего не сказал.

– Где наши сотрудники? – заметно бледнея, спросил их командир.

– Одного зарезал Муса, другого – я, – честно признался Мойша. И улыбнулся.

– Вы с ума сошли, – прошептал тот.

– Спорим, вы не полицейские? – Мильштейн никак не мог уйти от игривого тона. – Кстати, контейнеры пустые. – Он ключом открыл первый и продемонстрировал парню пустоту. – Так что помрете вы, ребята, задарма.

– А… где же… – попытался спросить махновец и сразу получил ответ:

– В море. Зачем оно нам?

– Мы уходим, – сказал «полицейский». – Вы ответите за произвол.

– Не баклань, – сказал Мойша. – Никуда вы не уйдете. Лезь со своим м…ком в ящик.

– Что-о?

– Что слышал.

Алеха и подоспевший Муса мгновенно скрутили обоих «полицейских» и завели их в ящик-контейнер. Во второй, открытый чуть позже, затащили два трупа и раненного в горло, который, похоже, тоже умирал. Медицинскую помощь ему никто оказывать не собирался.

– Все здесь вымыть, – спокойно приказал Мильштейн. И зашел в контейнер к двум пленным. Он был таким маленьким, что ему даже не пришлось сгибаться.

Еще Ефим отметил, что перед тем, как зайти в контейнер, Семен Евсеич отдал Мусе пистолет, а взамен взял небольшой нож и фонарик.

* * *

– Я пойду в рубку, – сказал капитан.

У контейнеров остались лишь Муса с Алехой и Береславский. Минут пять было тихо, после чего темноту огласил заглушенный стенками контейнера крик. Даже не крик, а вопль. Вопль ужаса.

Береславского передернуло, Алеха с Мусой не отреагировали никак.

* * *

Потом был еще один вопль, потом – жалобные стоны-причитания. Слов было не разобрать, но Ефим уже знал, что никогда не забудет ни этой ночи, ни этих стонов.

* * *

И еще: месть была справедливой. Но вовсе не сладостной.

* * *

Наконец Семен вышел. Обтер руки поданным ему Мусой полотенцем.

– Они ничего не знают, – мрачно сказал Мильштейн. – Ни-че-го. Пешки.

– Что с ними делать? – спросил Алеха.

– Топи контейнеры, – приказал Семен Евсеевич.

* * *

Катер дал пулеметную очередь, как только включили лебедку и накинули гаки на специально приваренные кольца.

Пули затрещали по железу, выбивая хорошо видимые искры.

– Ложись! – громко крикнул Алеха и тут же застонал, неловко упав на внезапно подломившуюся правую ногу.

Ефим мгновенно бросился на палубу, в итоге отделавшись лишь рикошетной царапиной на толстой щеке: катер был гораздо ниже судна, и пули могли нанести вред, лишь отскочив от какой-нибудь преграды.

Муса тоже упал сразу после начала стрельбы, но потом ловко подполз к Алехе и, прикрываясь палубным оборудованием, за подмышки потащил раненого к надстройкам.

А Береславский не мог поднять головы от страха. Ему казалось, что каждая следующая пуля летит прямо в него.

* * *

А после раздался взрыв, и стрельба прекратилась так же внезапно, как началась. Ефим, не сразу поверив в тишину, неуклюже, на четвереньках, подполз к борту и осторожно выглянул из-за толстой железяки.

Катерка с грозным пулеметом больше не было. По воде расползалось хорошо видимое в электрических отсветах разноцветное пятно и плавали мелкие обломки.

«Как они его?» – недоумевал Ефим. Он никак не мог понять, что Агуреев сделал с катером. Но практически не сомневался в том, что это сделал именно Агуреев.

* * *

Однако войнушка еще не закончилась. С кормы «Океанской звезды», оставляя огненный след, вылетели две кометы с небольшой черной головой-ядром. Третья стартовала примерно с середины судна, с технической палубы.

В каботажник попала только одна. Зато взрыв был сильный, а после того как все обломки, подброшенные вверх, упали на палубу и в воду, стало ясно, что маленький транспортник горит.

Мирный российский лайнер изверг из себя еще один залп, но теперь ни одна «малютка» – а это были именно они – не прошла мимо цели: видно, наводчики поняли, как это делается. Правда, один из стрелков был, похоже, научен задолго до сегодняшних стрельб.

Второй залп дал впечатляющие результаты: каботажник затянулся сизым дымом, сквозь который пробивались веселые языки пламени.

* * *

Но это была еще не победа. Яхта начала быстро разворачиваться, и на ее подсвеченной корме, после того как матросы раскидали тряпье и картон, Ефим даже без бинокля разглядел спаренную пушку.

* * *

– «Зушка», мать твою! – агуреевским голосом грянуло прямо над ухом Береславского. – Сейчас дадут нам просраться!

– Что такое «зушка»? – спросил Ефим. С приходом Агуреева ему стало не так страшно.

– Сейчас узнаешь, – зло рассмеялся Николай. – Ракет у нас больше нету! Говорил, надо еще оставить! – И тут же – растерянному Ефиму: – Быстро вниз! Корабль они не утопят, но палубы подметут!

* * *

Ефима не надо было упрашивать дважды. Вприпрыжку, как заяц, он помчался внутрь, скача по трапам так, как никогда в жизни еще не бегал.

Поэтому не увидел самого главного и интересного.

* * *

Яхта не сделала ни одного залпа из оружия, которым в свое время Николай Агуреев заработал свой первый орден. И которое его неразборчивая Родина в свое время продавала направо и налево. Да ладно бы продавала – просто дарила, стоило только получателю вякнуть, что он строит социализм.

* * *

Стрельбы не было вовсе не потому, что обитатели яхты решили не увеличивать количество жертв. Нет, конечно. Весь их бизнес строится именно на увеличении количества жертв, и вряд ли они стали бы его менять из-за такой мелочи, как наличие на пароходе штатского экипажа. Терроризм ведь и направлен против штатских. Иначе это уже и не терроризм вовсе.

Так что пушку навели, зарядили и без малого – пальнули.

А этим «малым» оказались один вертолет и три катера. Первую очередь дал как раз вертолет. Его пулемета хватило на то, чтобы расшугать обслугу «зушки».

А вот когда подоспели три катера – низкий рокот их моторов перекрыл даже гул вертолета – и дали залп из скорострельных шестиствольных пушек, тут уж мало не показалось.

Капитан яхты открытым текстом попросил пощады, а его час назад элегантное судно сейчас, изрешеченное, напоминало жителя пароходной свалки.

* * *

После скоротечного боя место сражения выглядело окончательно так: катер, использованный для высадки группы десанта, более не существовал. Каботажник еще напоминал о себе огнем и дымом, но тоже медленно тонул. И не было ясно, что бы могло этот процесс остановить: немногочисленная команда болталась в теплой воде, поддерживаемая спасжилетами, ее уже подбирали израильтяне.

Яхта же хотя тонуть и не собиралась, но, как боевая единица, навсегда выбыла из состава ВМС террористической организации. Зря пропали денежки.

* * *

На палубе же лайнера вовсю велась работа по уничтожению следов боестолкновения. Контейнеры были затоплены еще до прибытия патрульных катеров – Ефим очень надеялся, что пленные умерли до того, как ящики сбросили в воду. Палуба была тщательно вымыта, а неприятно раненный Алеха – срикошетившая мощная пуля раздробила ему сустав – надежно упрятан в одной из пустующих кают.

* * *

Через полчаса на борту появился большущий Миша из Новосибирска. Он некоторое время пытался выудить подробности из очевидцев, но в этом вовсе не преуспел. Покрутившись на «Звезде», Миша вынюхал все, что мог – слишком мало для каких-либо реальных выводов, – и, о чем-то пошушукавшись с Семеном Евсеевичем, покинул борт. Правда, уже перед трапом с удовольствием выпил с Агуреевым и Ефимом «отходную».

* * *

– Сразу видно нашего человека, – подмигнул Агуреев. – Не стал вякать, что на службе. Просто принял стакан.

– За упокой – пил. Как же теперь не выпить за здравие? Все же у него сегодня удача, – согласился Береславский. – Бандюков прикнокали, оружие в Газу не протащили. Мы молодцы.

– Ты уж – молодец, – улыбнулся Николай. – Все же нам сегодня отчаянно повезло, – задумчиво продолжил он. – Я думал – хана, сейчас врежут! Ума не приложу, как они так вовремя подоспели? Миша как носом учуял. Неужели Евсеич взял-таки у него радиомаячок?

– Не-а, – спокойно ответил Береславский.

– И я так думаю, – согласился Николай. – Он бы мне точно сказал. Он субординацию знает.

– Нет, он не брал, – сказал Ефим. Его, после перенесенных катаклизмов, как он говорил, «пробило на жрачку», и Береславский шумно жевал огромный трехслойный бутерброд.

– А ты-то откуда знаешь? – спросил Агуреев Береславского. И вдруг лицо хитрого рязанца перекосилось. – Ты… – дошло до него. – В Ларнаке?

– Не-а, – жуя, сознался Береславский. – На экскурсии, на обратном пути. В ресторанчике с Элвисом. В Абу-Гоше. Ты как по радио про гостей объявил, я сразу нажал кнопку.

И оригинально оправдался:

– На яхте же была твоя «зушка», а не моя. Почему я должен был подставлять свою задницу?

33. Предпоследний день плавания теплохода «Океанская звезда»

Порт-Саид, Египет

Вечер

…Еще вчера казалось, что эта чертова железная коробка уже всем надоела, равно как и словно сошедшая с рекламного плаката бирюзовая средиземноморская водичка. А стоило показаться впереди Порт-Саиду – дошло вдруг до сердца, что это и в самом деле последние денечки на борту. И большинству стало-таки печально: уж слишком много приятных воспоминаний осталось у тех, кто поехал на «Океанской звезде» путешествовать, а не прятаться от пули киллера.

Кстати, для полной точности изложения: водичка здесь была уже не бирюзовая, а скорее – желто-зеленая. И чем ближе к Африке – тем желтее. Нил, что ли, сказывался? Хотя до Нила было еще не близко. Гораздо ближе до Суэцкого канала, находящегося в прямой видимости.

В порт «Океанскую звезду» не пустили: то ли глубины не позволяли, то ли причальные стенки были заняты. Такое случалось и раньше: в Лондоне так вообще стояли посреди Темзы, до берега добирались на речном пароходике. В Вильфранше тоже стояли на рейде, используя корабельные катера в качестве бесплатного такси – они мотались между судном и портом раз в два часа. Здесь же было все как нигде.

Не прошло и часа после того, как из клюзов, громыхая толстенными цепями, поползли на грунт якоря, а к теплоходу уже был выстроен своеобразный понтонный мост. И не маленький – метров двести как минимум! Основу моста составляли большие плоские лодки, поперек которых и был проложен ровный дощатый настил. Даже перила не забыли, чтоб загулявший на берегу турист не свалился в мутноватую в этих местах воду.

Но экзотика на том только начиналась. По обоим бокам импровизированного моста мгновенно ошвартовались большие, цветисто разукрашенные лодки – настоящие плавучие магазины. Туристы пошли на берег, когда уже стемнело, и ярко освещенные плавучие павильоны создавали вид просто-таки феерический.

Здесь продавалось все: от китайских фонариков до «древних» папирусных книг, от чистой воды бриллиантов (а кто их проверит?) до дешевых – за один доллар пара – вееров. Цена предложения от цены продажи могла отличаться в десять раз. А то и – в десятки.

Хотя, конечно, были и хорошие, добротные вещи. А также вещи, полезные в хозяйстве. Ефим, например, за четыре доллара приобрел самокрутящуюся отвертку. Чтобы ее жало крутилось, надо было просто нажать на толстую ручку. Кроме того, в этой же ручке прятались другие, сменные жала, что делало отвертку весьма удобной в быту.

«Теперь Наташка не будет жаловаться, что ей нечем прикрутить розетку к стене», – удовлетворенно подумал Ефим.

Он вообще предпочитал всегда решать проблему в корне. Например, Наталья на семейном празднике как-то поделилась с гостями, что в новой их квартирке ей пришлось самой сверлить стенку тяжеленной дрелью. Она даже продемонстрировала ничему не удивлявшимся гостям – все гости много лет знали «трудолюбивого» Береславского – и в самом деле немаленькую электродрель.

Ефиму стало стыдно, поэтому буквально назавтра он пошел в магазин и купил изящную и дорогую небольшую дрель настоящего германского дизайна и производства. Нет, для своей любимой Наташки он никогда и ничего не жалел…

* * *

По импровизированному мосту Ефим шел на берег не один, а в компании почти всех оставшихся на борту туристов. Не было лишь Мильштейна, который после боя с палестинскими «полицейскими» опять вернулся в Израиль.

Из-за гибели Валерии их отношения с Агуреевым стали очень непростыми, хотя Николай Семена ни в чем не винил. И Ефим подозревал, что Мильштейн вполне может остаться на тамошней войне – судя по его интересу к русскому батальону.

Все остальные основные «персонажи» присутствовали: и Людмила Петровна, и Даша, и сам Агуреев, и Кефир, и даже прилетевшая накануне Ева. Княжна вдруг решила поучаствовать в последнем, так называемом – капитанском, балу, который должен был начаться ровно в двенадцать ночи и продолжаться до тех пор, пока на ногах останется хоть один участник круиза.

* * *

Вот такая была программа.

Назавтра планировался «отходняк». То есть сам пароход уже никуда плыть не собирался. «Отходить» должны были отдыхающие, после капитанского бала. А послезавтра утром – прощай, ставшая родной «Океанская звезда»!

Меньшая часть пассажиров – совсем, прямо скажем, маленькая, пальцев одной руки хватит – воспользовалась неисчерпаемым гостеприимством «Четверки» и собиралась на самолете перелететь в Эмираты, где им были предоставлены еще три дня в приличном отеле. Хоть, казалось, и надоело все туристам, ан на халяву и уксус сладкий! Правда, большинство туристский уксус пить все же не стали, собираясь в последний раз гульнуть на балу и с чистой совестью улететь в Москву из каирского аэропорта.

* * *

Мостки кончались у небольшого причала, который переходил тоже в небольшую, круглой формы, площадь. На ней стояли, выстроившись в колонну по четыре, военные музыканты в нарядной, красной с белым, парадке. Их головы украшали шапочки наподобие турецких фесок, с кисточкой на нитке. В руках у каждого имелось то, что вот-вот должно было грянуть во славу мореплавателей с «Океанской звезды».

Оно и грянуло, едва на площадь ступили последние туристы. Пряный южный воздух наполнился сладкими восточными мелодиями, бравурными маршами и даже европейской популярной классикой. Всех охватило приподнятое состояние: так часто бывает, когда ты – на отдыхе, а рядом вживую играет духовой оркестр.

Многие даже начали танцевать, не под марши, разумеется.

Потом в музыке наступил перерыв, и местный турчиновник, вооруженный обычным мегафоном, объяснил прибывшим, как их здесь ждут и любят. После чего трубы грянули вновь, а на толпу туристов накинулась, пожалуй, даже еще более многочисленная, толпа веселых и доброжелательных, в массе своей – юных, продавцов. Их улыбки были широки как море, а зубы на смуглых лицах в электрическом свете сверкали, как на рекламе зубной пасты.

Собственно, это и были не столько продавцы, сколько – рекламисты. Их задачей было увлечь морально подготовленного туриста рассказом об уникальном месте, где можно купить – почти задаром – кожаные изделия. Или шелковые платки. Или золотые серьги – названия варьировались, неизменным оставалось лишь волшебное слово, произносимое с придыханием – «фабрика». Тем самым жрецы прямого маркетинга давали понять, что денег посреднику платить не надо.

Как ни странно, эти нехитрые психологические манипуляции действовали, и туристы покорно шли за своими юными поводырями (кстати, по определению – посредниками: каждый из них за любую покупку из приведенного им кошелька получал свой небольшой процентик).

* * *

Ефим, нормально рубивший в маркетинге, стойко отбивался от предложений. Ему было предельно ясно, что все эти «фабрики», расположенные в полутора минутах от порта, они в состоянии найти сами.

А вот Даша поймалась. В прямом смысле слова. Ее крепко держал за руку – и явно не собирался отпускать – красивенький пацан лет двенадцати-тринадцати, с тонкими, четко отрисованными чертами лица и огромными грустными глазами.

– Ефим, вы же собирались покупать что-нибудь жене? – жалобно спросила-попросила Даша. Отказать печальноглазому пацану она не смогла, а идти в одиночку, по совершенно разумным причинам, побаивалась.

– Ладно, – вздохнул Береславский. Несмотря на некоторую безусловную непрактичность, кое-какой жизненный опыт у этого человека был. И мальчик показался ему вовсе не тем, с кем следует гулять по слабоосвещенным припортовым улочкам азиатского города.

– Мальчик, а ты не жулик? – спросила ребенка Людмила Петровна Евстигнеева. Похоже, ее жизненный опыт тоже восставал против этого провожатого.

– Я не жулик, – на довольно чистом русском ответил мальчик. – Я русских люблю!

– Это меняет дело, – усмехнулась старуха. – А в случае чего я тебя зарежу, – спокойно добавила она, продемонстрировав ребенку действительно большой, только что прикупленный на торговых мостках нож. После этой несущей глубокое воспитательное значение речи Евстигнеева крепко взяла мальчика за руку и сказала: – Веди нас, Сусанин!

Энтузиазм у мальчика несколько поугас, но до конца не исчез. Они вчетвером двинулись в сторону темноватых, однако, похоже, густонаселенных переулков Порт-Саида.

– А звать-то тебя как? – поинтересовался Береславский, крепко взяв подозрительного юношу за вторую руку.

– Фуад, – уже слегка испуганно ответил мальчик. Впрочем, совсем не настолько испуганно, как хотелось бы Ефиму, в свое время имевшему очень конкретный опыт работы с трудными подростками. То, что те пацаны росли в трех тысячах километров к северо-западу отсюда, ровным счетом ничего не меняло.

– А чем ты вооружен, Фуад? – задумчиво спросил Береславский.

– Да что вы? – попытался было заныть мальчик, но, поняв, что и бабка непростая, и мужик не лох, перестал давить на жалость. Кроме того, ребенка весьма смущало, что обе его руки крепко держали иноземцы.

– И все-таки? – настаивал Ефим. Не может быть, чтобы юноша вышел на дело без оборудования. А Береславский был на двести процентов уверен, что юный красавчик вышел именно на дело. Недаром он так аккуратно постарался обойти по темной стороне улицы встречных полицейских.

Конечно, можно было просто послать замысловатого ребенка подальше и заняться более безопасным шопингом. Но Ефим уже завелся и не хотел пасовать перед каким-то там пацаном. Неужто он испугается ребенка, если в Ла-Корунье и киллеров не испугался? («Вообще-то испугался, – поправил себя самокритичный Береславский. – Но не до потери пульса. Машину ведь вел!»)

– Какое оружие? – неубедительно возмутился мальчик. – Я вас на кожаную фабрику веду!

– Чтоб с нас там кожу сняли? – зловеще спросила старуха Евстигнеева.

Деморализованный пацан уже был вовсе не рад пойманной им «рыбе». Похоже, он начал понимать, что эту добычу ему не проглотить.

– Так вы пойдете на фабрику или нет? – поставил мальчик вопрос ребром.

– Конечно, пойдем, – сказала старуха. А Ефим Аркадьевич, обнаружив потаенные навыки, залез в единственный карман паренька и выудил оттуда маленький коробок.

– Это спички! – заволновался мальчик.

– Помолчи, – попросил Ефим, одной рукой ковыряясь в коробке – вторая была занята мальчиком. – Есть! – радостно сказал он. Под спичками была припрятана половинка острейшего бритвенного лезвия: приемчик старый, но вполне действенный. Таким огрызком можно и карман срезать, и дамскую сумочку вскрыть. А в крайнем случае он и для горла врага сгодится.

Ребенок подавленно замолчал.

– Не надо в полицию, – тихо сказал он, став наконец действительно похожим на испуганного ребенка. – Они меня убьют.

– Верю, – сказал Береславский. Он передал свой фотоаппарат Даше и сказал: – Сними нас с нашим юным другом!

Та сделала три снимка, после чего Ефим отдал «лейку» шедшему мимо с покупками – он уже возвращался на теплоход – Катиному чиновнику.

– Не отдавайте меня, пожалуйста, – еще раз тихо попросил пацан. Теперь он плакал по-настоящему, правда, беззвучно, только слезы текли из по-девчачьи огромных глаз.

– Не отдадим, – принял решение Ефим. Людмила Петровна молчаливо одобрила. – Даже, пожалуй, заплатим, – продолжил лидер группы. – Но ты за это покажешь нам Порт-Саид и приведешь на «Звезду» живыми и невредимыми. Идет?

– Идет! – воспрянул духом мальчик.

– Ты помнишь, что твое фото в надежном месте? – спросил на всякий случай Береславский.

– Помню, – уже без энтузиазма ответил ребенок. Похоже, он действительно боялся любого контакта с местной – чрезвычайно жесткой даже по российским меркам – полицией. Тем более что преступные поползновения против туристов в Порт-Саиде рассматривались как преступление против практически единственного реального дохода городской казны.

– Тогда пошли, – закончил переговоры Ефим и отпустил руку ребенка.

* * *

Гуляли они по городу довольно долго. И не только по городу. Обезоруженный мальчик оказался веселым и жизнерадостным подростком – когда не при делах. Он предложил перекусить в кафе его отца, и туристы после короткого совещания не отказались.

«Кафе» оказалось мрачноватым крошечным гадюшником, расположенным в подворотне грязного трехэтажного кирпичного дома. От порта-то отошли буквально метров на пятьсот, а праздник – кончился. Грязь, вонь, обломки старой мебели под ногами и пронзительные крики везде ощущающих себя прекрасно мальчишек.

Присмиревшая Даша постоянно боролась с желанием взять Ефима за руку. Людмила Петровна, наоборот, не выказывала никаких признаков беспокойства. Не беспокоился и Ефим, тоже не потерявший чутья и сейчас полностью уверенный в том, что они, после дозированных приключений, покинут этот непрестижный район целыми и здоровыми.

* * *

Так оно и произошло.

* * *

В кафе, уместившемся в одной-единственной комнатушке с тремя столами, они были единственными посетителями. Были сначала еще двое, с бандитскими рожами, но после взволнованного рассказа Фуада его папаша, пожилой смуглый египтянин, буквально пинками выгнал предыдущих гостей и освободил стол для новых.

– Мы рады видеть русских людей, – практически без акцента сообщил он.

Потом, уже в беседе, выяснилось, что папа Фуада обучался в России какой-то замысловатой военной специальности, там и овладел языком. После смерти Насера и прихода к власти Садата «русско-ориентированных» египтян откровенно дискриминировали, и Моваз, будущий отец красивого мальчика Фуада, скоро оказался вне армии. Но – с приобретенными в далекой России навыками.

Это, видимо, дало ему определенные конкурентные преимущества в «освоении» бандитского припортового района. Во всяком случае, Ефим отметил, как пару раз заглядывавших в кафе опасного вида господ словно ветром сдувало при одном движении бровей Моваза.

Он с явным удовольствием говорил по-русски, а потом похвастался целым выводком детей – Фуад оказался отнюдь не младшим ребенком немолодого папаши. Про старшего – отсутствующего – с гордостью сказал, что тот в Каире учится в университете и будет настоящим врачом. Так и сказал – настоящим, как будто бывают ненастоящие врачи.

* * *

Потом дорогих гостей кормили, обильно и исключительно вкусно. Арабская кухня вообще вкусная, а здесь она была просто превосходной. «Пожалуй, если так уметь готовить, можно и не быть бандитом», – подумал Ефим.

– А не отравят? – шепнула тихонько Даша.

– Здесь – нет, – проговорил с набитым ртом Береславский. В бандитском логове он чувствовал себя вполне уютно.

* * *

Потом откуда-то пришел дедушка Фуада, тоже уважаемый человек. Вникнув в ситуацию, он радостно произнес слов семь по-русски, из них пять – матерных. Людмила Петровна отнеслась к деду положительно, у них завязалась оживленная беседа с помощью междометий, жестов и – немного – Фуада. Оказалось, что дедушка, как, впрочем, и папа, тоже не понаслышке знает, что такое тюрьма. Выяснив, что Евстигнеева тоже сидела – и даже дольше его, – дед пришел в состояние душевного волнения, в результате чего они с Людмилой Петровной изрядно наклюкались.

– А как же Коран? – снова зашептала принципиальная Даша.

– И на солнце бывают пятна, – ответил, тоже шепотом, гораздо более гибкий Ефим.

Узнав, что гости собирались – еще до знакомства с Фуадом – заняться шопингом, папаша Моваз, несмотря на позднее время и протесты Даши и Ефима (розововолосая бабуля уже практически не протестовала), повел их к ближайшей «фабрике». Там уже все было закрыто, но, к ужасу Ефима, еще не имевшего опыта делового сотрудничества с припортовыми вымогателями, после громкого стука железным прутом в ставень хозяин открыл лавочку.

Вещи там были обычные, неплохие, только уж очень дешевые – и Ефим догадывался почему.

Тем не менее – купил Наташке куртку. Во-первых, потому, что не был уверен, что отказ не будет воспринят как обида. А во-вторых, ему было предельно ясно, что Моваз «курирует» это предприятие на постоянной основе. И, взяв чуть больше сейчас, наверняка скостит потом. Так что от перемены мест слагаемых сумма все равно не изменится.

К тому же надо было что-то купить жене, а завтра, после ожидаемого капитанского бала, вряд ли он будет в состоянии сделать это.

* * *

Уже ближе к полуночи, покинув теплые объятия Моваза и дедушки, гости засобирались домой.

– Фуад проводит, – сказал папаша.

– А не поздно мальчику одному возвращаться? – забеспокоилась чадолюбивая Даша.

– Я думаю, он дойдет, – улыбнулся Моваз. – Дойдешь, сынок?

Сынок не ответил, только глазами – большими, красивыми – сверкнул. В этой семье, похоже, царило полное взаимопонимание.

На судно возвращались одни, по деревянным настилам.

Поначалу было тихо. Плескалась где-то внизу, неподалеку, черная вода. В лодках спали торговцы, и ночью не покидавшие свой пост.

Ефиму Аркадьевичу тоже хотелось спать. Но вот этого-то как раз и не предвиделось. Потому как проплыть весь круиз и пропустить капитанский бал – это было бы неправильно.

Он вздохнул и взял себя в руки. Тем более что до парохода оставалось двадцать шагов, и песни из динамиков, перемежавшиеся с воплями отрывающихся туристов, уже давно оккупировали тишину египетской ночи…

* * *

Порт-Саид, Египет

Прощальный праздник был в самом разгаре. Рок-ансамбль, составленный из членов экипажа, играл, может, и не шибко профессионально, зато с чисто русским задором. Отечественная попса перебивалась западным техно, после чего вполне могла взорваться «Барыней» или «Цыганочкой».

Ефим сначала боялся, что после путешествия по задворкам Порт-Саида сон возьмет верх над желанием отметить окончание круиза, однако постепенно втянулся в процесс. К тому же выпитые сто пятьдесят граммов – не такая уж маленькая доза для нечасто пьющего человека – тоже не способствовали успокоению.

Так что Береславский не только отметился в медленном танце с Еленой – которая нынче была просто обворожительна, – но и даже пару раз откаблучивал в дискотечных экзерсисах: обычно Ефим напоминал крупного, никуда не спешащего бычка, теперь же был похож на бычка делового и целеустремленного, правда, полностью потерявшего ориентировку. Эти выдающиеся по пластике танцы вызвали улыбку даже на хмуром челе давно не улыбавшегося Агуреева.

Он тоже присутствовал здесь – с ним как раз и были выпиты Береславским указанные выше сто пятьдесят граммов. Николай Максимович употребил к тому времени гораздо больше веселящей жидкости, но то, что для Ефима было подвигом, для Агуреева являлось разминкой.

* * *

В большом зале, угол которого был занят фуршетными столами, а основная площадь – танцующими, собрались практически все оставшиеся на «Океанской звезде». Даже члены экипажа, за исключением занятых на вахте.

Каждый ощущал два разнополюсных чувства сразу: облегчения и радости, что этот затянувшийся рейс наконец закончился, и некую светлую печаль, потому что не пройдет и пары недель, как всем «возвращенцам» – кроме, может быть, самых бесчувственных – начнут сниться бескрайние дали Атлантики и бирюзовые воды Медитеррании. И тогда они вдруг поймут, что им конкретно не хватает предвещающего очередной морской переход дрожания палубы под ногами, убаюкивающего покачивания койки и, главное, всегда исполняющихся ожиданий того, что завтра опять будет что-то новое и наверняка интересное.

Так что это был, конечно, праздник. Но – с отчетливо видимым печальным подтекстом.

* * *

Наверное, именно поэтому Елена Феликсовна уже пару раз вытирала слезинки в углу глаз. Аналогично поступали и еще несколько девушек, встретивших себе временное духовное прибежище на борту. Для сохранения правдивости изложения следует отметить, что мужская половина расстающихся пар, наверное, тщательно скрывала свою печаль, потому что предположить, что все они – бесчувственные эгоисты, видимо, было бы все же неправильно.

Не печалилась только девушка Катя, которая, похоже, всерьез захомутала свою большую добычу и сейчас медленно и верно закрепляла результаты удачной охоты. Так опытный рыбак, не надеясь только на крючок с толстой леской да рыбацкое везение, медленно и терпеливо подводит под зацепившуюся крупную рыбину подсачок. Вот когда та будет уже целиком в мягком, но безвыходном капкане, тогда уже дергай и – наслаждайся!

* * *

Княжна в этот вечер плясала со всеми вместе. У нее опять прорезался «ларнакский синдром». Ефим напряженно наблюдал, как она вновь затеяла непонятные физиологические опыты с Кефиром. И если бы только с Никифоровым!

Как только Ефим зашел в зал, Ева набросилась и на него. Уже на втором такте Береславский понял, что – влип. Точнее – в него влипла княжна, всем своим гибким телом повторяя очертания могучей фигуры Береславского. А чтобы так повторять очертания фигуры – надо к ней очень сильно прижаться.

Это вызвало – скажем аккуратно – наверняка прогнозируемый Евой гормональный взрыв, после чего танцевать Ефиму стало непросто. Особенно понимая, что за их странным танцем наблюдает муж партнерши. И дело не в моральных принципах Береславского – здесь как раз ему особо гордиться было нечем, – но Максимыч был его другом, а вступать в близкую связь с женой друга – это уже не просто аморалка. Здесь же была настолько близкая связь, что, если б не одежда, ближе и не придумаешь…

Ефим с трудом дождался конца музыки и даже не очень вежливо бросил даму на полдороге к ее столику. Ему было абсолютно понятно, что делается это для того, чтобы уязвить Агуреева. А вот зачем это делается – оставалось столь же абсолютно непонятным. И еще было чертовски обидно за друга, которому и без того сейчас очень плохо.

* * *

Что на нее нашло? Он никак не мог понять ее поведения. Первый всплеск был еще в Ларнаке, когда объектом секс-атаки стал все тот же Кефир. Теперь – он сам. Ну и Кефир – на закуску. Не так уж часто Береславский попадал в такие ситуации, в которых ровным счетом ничего не понимал.

* * *

Он подождал немного, чтобы остыть – физически и духовно, – после чего направил стопы к Агурееву. Тот был хмур и темен, вливая в себя фужер за фужером.

– Ты скоро нажрешься как сволочь, – деликатно заметил Ефим Аркадьевич.

– Ну и что? – философски спросил Агуреев.

– Печень отвалится, – объяснил Береславский.

– А она мне нужна? – задумался Николай Максимович.

– Печень всем нужна, – убежденно сказал Ефим.

– Князь – в земле, – сказал Агуреев, наливая очередной фужер. Ефим отметил, что это, к счастью, не водка. – Вилька – в земле, – монотонно продолжил Николай прерванное действием перечисление. – Лерка – в земле. Евка – курва. Благородная, – добавил он после паузы.

Ефим благоразумно промолчал.

– Мойша – спятил, – закончил свой скорбный список бывший зенитчик.

– Это Лерка спятила, я думаю. – Береславский уже был в курсе: посвящен самим же Агуреевым.

– Не могла она такое сама придумать, – убежденно выдохнул Агуреев.

– Не надо недооценивать женщин, – не слишком уверенно сказал рекламист. Валерию Сергееву он знал плохо, но ее иезуитские подвиги действительно не вписывались в его представления об этой даме. Скорее ею кто-то, очень серьезный, манипулировал. Может, друзья по партии, может – скупщик из «Глобал» и иже с ним.

– Короче, полная ж… – мрачно подвел итоги Агуреев. – Не очень-то я здесь нужен.

Он, несмотря на богатырский организм, все-таки здорово нажрался.

– Это ты зря, – задумчиво сказал Ефим. – Если ты загнешься, мне будет неприятно.

Агуреев улыбнулся.

– А Дашка вообще, наверное, повесится, – закончил мысль Береславский.

Даша Лесная весь вечер стояла в углу и с тоской смотрела на медленно набиравшегося любимого.

– Что она во мне нашла, а, Ефим? – спросил, теплея голосом, Агуреев.

– Любовь зла… – популярно объяснил Береславский.

* * *

Тут-то его и отвлекла Елена Феликсовна, совершенно неотразимая в вечернем прикиде. Отвлекся Ефим Аркадьевич не только на медленный танец, но и на следующие тридцать минут, проведенные в его номере – в ее обществе. Оно – общество – было исключительно приятным и не было очень уж печальным: Елена Феликсовна, как женщина умная, головы не теряла и сама, как понял Ефим, не предполагала московского продолжения круизного романа.

– Хорошие были денечки, – со вздохом сказала она, сидя на смятой постели и аккуратно натягивая на стройные ноги черные, с крошечными блестками колготки. Ефима, кстати, всегда поражало, как они это делают: тщательно, сантиметр за сантиметром, приглаживая тончайшую эластичную ткань. Ему казалось, что, будь он девушкой, в жизни бы не смог надеть ни одну пару, не наделав дырок.

Эта мысль его вдруг развеселила: представил себя в колготках на толстых волосатых ногах.

– Я что-то смешное сказала? – невозмутимо спросила Елена Феликсовна. И искоса посмотрела на Ефима. Глаза у нее все же были невеселые. И очень-очень красивые.

– Мы ведь не торопимся? – спросил Ефим, вновь обнимая женщину. Лена тоже не торопилась: так старательно натягиваемые колготки быстро поползли в обратном направлении…

* * *

Потом они шли обратно в зал по пустым, слабо освещенным коридорам – на стоянке, когда не работали основные двигатели, энергию, видно, экономили – и говорили друг другу что-то смешное. Но оба понимали, что послезавтра – или, точнее, уже завтра: стрелка давно перевалила за полночь – все равно будет грустно.

«Зато Наташке меня упрекнуть не в чем, – не вполне логично размышлял Ефим. – Что с меня, пьяного, возьмешь?». И, чтобы закрепить эту мысль, по приходе в зал выпил еще целых пятьдесят граммов.

* * *

А народонаселение зала претерпело значительные изменения как по численности, так и по составу. Ушли все моряки – их рабочий график никто не отменял. Ушли, утомленные праздником, многие из пожилых туристов.

Не оказалось в зале и Евы с Агуреевым. Одна Дашка стояла потерянно в уголке и, уже особо не скрываясь, тихонько плакала над своей печальной судьбой.

* * *

– Ну, ты чего? – конструктивно сказал Береславский, подойдя к приятному ему существу.

– Убить, что ли, ее? – спросила Даша. Объяснений собеседнику не понадобилось, он, как говорится, полностью был в теме.

– Ну и что это даст?

– Зачем она его унижает? – не выдержала Даша. – Ну не любит, понятно. Я даже рада. Но зачем так унижать?

– Не знаю, – честно ответил Ефим. – Ума не приложу.

– Она сейчас чуть не трахнула Кефира! Прямо в зале! При всех.

– Она может, – согласился Береславский. – Такая современная.

– Шлюха! – вырвалось у Даши. – Знаешь, зачем она это делает?

– Я же сказал – нет. А ты – знаешь?

– Она хочет, чтобы Коленька со злости убил Кефира и его посадили. А она станет хозяйкой «Четверки».

– Какая же ты умная женщина! – фальшиво восхитился Ефим. – Просто роковая княжна! И пол-«Четверки» – тоже она замочила? Иначе хозяйкой не стать.

Даша пристыженно замолчала. Так возвеличивать соперницу ей вовсе не хотелось.

– А где Агуреев? – поинтересовался Ефим.

– Он вышел за Кефиром, минут пятнадцать назад.

– Зачем?

– Не знаю. В морду, наверное, ему дать.

– И ты не проследила?

– Драться не дала. А потом Колю стало тошнить, и он меня прогнал. Сказал – скоро придет.

– А Муса с ним?

– Мусу он еще раньше прогнал. Матом.

– Понятно, – улыбнулся Ефим. – Он в своей каюте?

– Нет. У перил.

– На какой палубе? – перестал улыбаться Береславский. – И на каком борту – левом или правом?

– Откуда я знаю на каком? На этаж ниже нас.

* * *

Ефим, ничего не объясняя, направился к выходу. Ему не понравилось, что надломленный и сильно нетрезвый человек оказался в одиночестве над черной водой.

Он быстро прошел – почти пробежал, что для него было крайне нехарактерно, – по обоим бортам, причем по всем трем палубам. Затем добежал до агуреевской каюты-люкс.

Николая не было нигде…

34. Последний день плавания теплохода «Океанская звезда»

Порт-Саид, Египет

Раннее утро

Агуреева искали по всему судну до пяти часов утра. Заволновались все, даже княжна, которая еще несколько часов назад на рожон лезла, чтобы досадить муженьку. Может, потому и заволновалась больше других – весть об исчезновении Агуреева быстро облетела неспящих, – что многие вспоминали неприятные сцены.

Наверное, не в одном мозгу мелькнула мысль, что, возможно, сильно поддавший человек, к тому же чуть не в одночасье потерявший почти всех близких, мог поддаться искушению решить все проблемы разом. В этом случае Ева становилась невольной пособницей его гибели.

Именно это слово вертелось в голове многих. Ну куда мог деться человек такой комплекции? Не иголка же!

Еще больше подозрений появилось, когда нашелся вроде бы тоже исчезнувший Муса. Он не смог дать никаких внятных объяснений по поводу шефа. На берег тот не сходил, по крайней мере официально. Выход на сушу здесь был организован, как и в большинстве портов, безо всякого КПП: турист показывал паспорт, пограничник – пожилой усатый египтянин – делал отметку в гроссбухе, и можно было выходить на понтонный мост. Когда турист возвращался, он снова показывался стражу. Вот и весь контроль. Который тем не менее можно было обойти лишь одним способом – нырнув с борта в воду.

* * *

Ефим был в ужасе и в ярости одновременно. Он носился по теплоходу, судорожно вспоминая потаенные места, которые сам же показывал своему большому другу. Но уже начинал понимать тщетность своих усилий. И все чаще забегал к Даше, которую сначала отпаивал новопасситом, а потом – всерьез заволновавшись за ее будущее – и более сильными средствами. Наконец, для надежности посадил рядом с ней Елену Феликсовну, которая в тяжелой ситуации проявила себя с наилучшей стороны – не зря она так понравилась Береславскому. Лишь когда Лена гарантировала ему, что не даст Дашке ни повеситься, ни утопиться, Ефим смог присесть на пять минут и попытаться сосредоточиться.

В итоге он все свои усилия по выдаиванию информации сконцентрировал на Мусе.

* * *

Поэтому не застал еще одной малоприятной картины. На борт поднялись вызванные кем-то по телефону криминалисты и три жандарма. Видимо, они уже были хорошо проинформированы, потому что сначала взяли письменные объяснения с княжны, потом – с Никифорова. Но если Еву после беседы выпустили, то перепуганного Никифорова хотели увести на берег и лишь после интенсивных протестов капитана согласились на компромиссное решение: он был заперт в пустой одноместной каюте под охраной двух жандармов.

Следователи собирались немедленно начать допрос всех присутствующих на теплоходе, однако сжалились и отложили его до утра: все равно выход с «Океанской звезды» был теперь запрещен.

* * *

В 7.30 Ева собрала совещание в кают-компании. На нем присутствовали трое высших из имеющихся на «Звезде» менеджеров «Четверки», Береславский, Муса и капитан теплохода.

Ева держалась неплохо, лишь необычная бледность и темные круги под глазами говорили о том, что ситуация все же нестандартная.

Она довела до сведения присутствующих последние новости: все туристы будут поголовно допрошены, Никифоров – с получением соответствующей санкции – задержан и к нему надо срочно вызвать российского консула, потому что лично она, Ева, в вину Никифорова не верит.

Отлет, назначенный из каирского аэропорта на вторую половину дня, видимо, также будет отложен. Руководить «Четверкой» в переходный период (она здесь запнулась: чуть не сказала – «до собрания акционеров») будет сама. Все необходимые указания в Москву уже отправлены.

* * *

– Есть вопросы? – спросила Ева, обводя глазами собравшихся.

– Есть, – сказал Ефим.

– Задавайте, – поморщившись, сказала княжна. Береславский не был работником их компании, и Ева согласилась с его желанием присутствовать лишь из-за того, чтобы в трудный момент не обострять отношений. – Только, если можно, быстро – нас всех еще будут допрашивать, – напомнила она.

– Я – быстро, – согласился Ефим. И, как хороший актер, выдержал паузу.

– Ну? – не выдержала его паузы княжна. Она начинала злиться и от этого еще больше похорошела: стройная, женственная и в то же время напряженная, как стрела.

– Вы тишину любите? – разродился наконец Ефим Аркадьевич странным вопросом.

– Что за чушь? – взъярилась Ева. Все-таки ее нервы, как и у всех, тоже были на пределе.

– Да так, – сказал Береславский. – А иначе зачем вам пистолет с глушителем? – Он показал крошечный – калибра 6,35 – «каб» испанской фирмы «Астра», с навернутой на ствол маленькой трубкой с отверстиями.

Ева побледнела, глаза ее сверкнули.

– Почему у вас моя сумка? – почти выкрикнула она. Ефим только что выложил на колени сумочку, из которой достал ствол.

– Мелкая кража, – откровенно ерничал Ефим. – До трех лет. По первой ходке – дадут условно. А вот «пушка» – это серьезно.

Ошарашенные гости молчали. Только Муса внимательно следил за движениями княжны.

– Не знаю, зачем вы его мне подложили, но даром вам это не пройдет, – почти спокойным тоном сказала Ева, в очередной раз восхитив Береславского самообладанием.

– Не любите вы меня, – грустно сказал Ефим.

– Да уж, – созналась Ева.

– А три часа назад как любили… – с печалью вспомнил Береславский. – И Никифорова тоже. Злая вы, Ева. Вот и мужа утопили…

– Вы что несете, идиот? – закричала княжна. – Я вас засужу.

– Уже боюсь, – сказал Ефим. – А насчет идиота – сказано верно. Можно было бы и раньше догадаться. Заходи! – вдруг почти заорал он.

Но никто не зашел.

– Заходи! – опять заорал Береславский.

– Вам, может, врача вызвать? – участливо спросила княжна, полностью взявшая себя в руки.

– Себе вызови! – невежливо огрызнулся Ефим. – Психиатра. – И снова, теперь уже во весь голос, заорал в сердцах: – Заходи же, придурок толстый!

* * *

На этот раз дверь распахнулась и в зал вошел… Агуреев. С изрядным довеском в виде повисшей на его шее Даши: именно из-за нее он не смог войти по первому зову друга, хотя за дверью стоял уже минут пять.

* * *

Княжна пришла в себя буквально через секунду. И кинулась не к двери, которую перегораживал ее законный супруг, а к завешанному окну-иллюминатору, выходящему на прогулочную палубу. Но была тут же стреножена Мусой, караулившим каждое ее движение. Поймал он даму довольно жестко: на щеке Евы заалело пятно. Она бы и второй удар получила – кулаком в лицо, – но Мусу гневным выкриком успел остановить Агуреев.

– Всё! – жестко сказал он. – Все свободны. Остаются Муса, Ефим, Ева и я. Остальные должны соблюдать полное молчание. Оно будет вознаграждено, – уже мягче добавил он.

– Я тоже останусь, – непримиримым тоном заявила Даша.

– Оставайся, – разрешил Агуреев.

Сотрудники «Четверки», еще не вполне пришедшие в себя от стремительно развивавшихся событий, медленно покидали комнату.

* * *

– Это все из-за денег? – спросил он у жены, когда дверь за ушедшими закрылась.

– Деньги нужны не мне, – спокойно и гордо ответила Ева.

– Понятное дело, – вздохнул Агуреев. Видок у него был не очень. Вполне соответствовал его роли – восставшего из могилы.

– Помощь бедным? – безо всякой издевки спросил Ефим.

– На деньги «Четверки» можно накормить изрядный кусок Африки, – сказала княжна.

– Значит, африканцев жалко, – сказал Агуреев. – А нас, получается, нет? Ева, на сколько трупов ты готова? Самолет из Москвы, три директора «Четверки», атака на теплоход. Семен – напоследок (при упоминании Мильштейна Ева заметно вздрогнула). Сколько человек можно убить, чтобы кого-то накормить?

Ева молчала. Потом, после паузы, все же ответила:

– Делайте со мной что хотите. Вам все равно не понять, что в этом мире есть высший судья. И он будет судить вас не по счету в банке.

– А может, по количеству пролитой крови? – грустно предположил Береславский, как-то сразу растерявший боевой задор. Он уже не ненавидел Еву. Ему уже было жаль ее. Так же, наверное, смотрят на пойманного сумасшедшего, убивавшего не за кошелек, а по безумному призыву своего «внутреннего голоса». Пока убивал, непойманный, – вызывал у всех трепет и ужас. А когда попался – печаль и жалость.

– Кончайте со всем, – устало сказала Ева. – Я готова.

* * *

Муса выжидательно посмотрел на командира. Пароход большой, закоулков много. Несмотря на присутствие жандармов, он легко мог устроить княжне смертельный несчастный случай.

– Нет, – тихо сказал Агуреев.

– Ты ее отпустишь? – с ужасом предположил Береславский.

– Да. – По тому, как это было произнесено, стало ясно, что решение обсуждаться не будет.

Ева оживилась: у нее снова появилась надежда.

– Ева, – сказал Агуреев, – сейчас ты на камеру подробно расскажешь обо всем, что знаешь. О самолете…

– Это не я! – выкрикнула княжна. – Это Рамон. И палестинцы – тоже не мои.

– Рамон – твой бывший муж? – усмехнулся Агуреев.

Княжна молча кивнула.

– Ты с ним часто встречалась? – спросил Николай.

Ева не ответила.

– Значит, я еще и рогатый? – улыбнулся Агуреев.

– Ты еще и мудак! – вырвалось у Береславского. – Ее отпускать нельзя!

– Не лезь, Ефим, – предостерег его Николай. – Даже друзьям проход не везде.

– Скольких она еще убьет? – спросил Ефим. – Голодных-то много: пока всех накормишь…

– Она мне жена, – сдерживая гнев, сказал Агуреев.

– А мне – нет, – спокойно сказал Ефим, вставая и направляясь к выходу. Он, обычно мягкий и довольно уступчивый, на этот раз казался стальным.

Муса, напрягшись, привстал – Агуреев жестом усадил его на место.

– Ефим, я прошу тебя, – сказал Агуреев. – Я прошу.

– О чем? – презрительно скривившись, спросил рекламист. – О чем ты меня просишь, Коль?

– Пусть она сама уйдет с судна.

– Хорошо, она уйдет с судна.

– И уедет из Египта.

Ефим задумался. Наконец принял решение:

– Хорошо, она уедет из Египта.

– Обещаешь?

– Обещаю, – сказал Береславский, покидая комнату совещаний.

35. Последний день плавания теплохода «Океанская звезда»

Порт-Саид, Египет

Из дневника Даши Лесной

«Не хочу ничего писать подробно. Не хочу придерживаться хронологии. Какая, к черту, хронология? Сегодня за три часа я сначала умерла, а потом воскресла. Даже Христу понадобилось на это больше времени, прости меня, Господи, за такое сравнение. Я вовсе не богохульствую. Когда приеду в Москву, первым делом пойду в церковь. Такой подарок, который сделал мне Господь, я готова отмаливать всю жизнь.

Оказывается, эта сука и устроила все убийства. Или не все, там звучал какой-то Рамон, ее прошлый муж. Я задушила бы ее собственными руками, несмотря на отмазки насчет всеобщего голода и страданий. Это давно известно: ради общего благоденствия радетели человечества загнобили гораздо больше народу, чем эпидемии чумы, холеры и прочих неприятных болезней, вместе взятые. Те, кто твердой рукой ведут человечество к счастью, даже не убийцы, а механизм массового воспроизводства убийц.

И как ее можно после всего отпускать – для меня непонятно. Неужели из-за того, что он с ней спал?

* * *

Теперь он будет спать со мной. Теперь уже никто его у меня не отнимет.

* * *

И еще одну мысль я буду отмаливать у Бога: я так рада, что он стал моим, что, имей даже на то возможность, не стала бы ничего менять в прошедших кровавых событиях – ведь они привели Коленьку ко мне.

Это и есть мой «скелет в шкафу». Не настоящий. Виртуальный, так сказать. Но я-то понимаю, какой это грех. Фактически я ничем не отличаюсь от Евы. Разве что она планировала убийства ради кормления голодных, а я не остановила бы их – ради обретения своего единственного.

Конечно, ни в одной стране мира не судят за преступное бездействие, допущенное в своем собственном мозгу. Но Бог наверняка видит все, и я буду ему молиться. И еще много чего постараюсь сделать, чтобы выпросить прощение за свои страшные мысли.

* * *

Оказалось, что эта стерва стравливала Колю с мужиками не для того, чтобы он их убил. А для того, чтобы убить его самой и свалить на других. Ближе к утру, когда Агуреев уже был сильно пьян, а большинство туристов разошлись по каютам, это было не столь уж сложным делом.

Тем более дама подготовилась основательно. Еще в середине вечера она подлила ему в початую бутылку «Хеннеси» клофелин. Слава Богу, Агуреев тогда пил уже не водку и коньяк, а более легкие напитки, иначе бы точно не выплыл, даже с помощью Мусы.

Ева рассказала о клофелине, потому что ее приперли к стенке: бутылку со стола спер матрос, его в санчасти еле вывели из комы. Дорогущий «Хеннеси» нашли в кубрике, с этого и потянулась ниточка.

Ева подробно, глядя в видеокамеру, рассказала обо всех своих делах – она сразу поверила, что Агуреев ее отпустит и это ее последний и единственный шанс. Даже про то, как методично и постепенно подставляла несчастную дурочку Лерку, присосавшись к ее компьютеру и телефонам.

* * *

Бедный дядя Семен! Ему еще это предстоит узнать.

* * *

На самом деле княжна наверняка рассказала не все. Но и того, что записано на пленке, достаточно, чтобы суд любой цивилизованной страны запер ее в камеру, а ключ выбросил навсегда.

Когда Коля прогнал Мусу и меня, она, оказывается, шла за нами. К счастью, у нее не было времени сходить за пистолетом. К тому же она не знала, что Коля не пил коньяк с клофелином, потому что в это время имела танцевальные сношения с Кефиром.

Я, дура, ушла. Еще и обиделась. Никогда себе этого не прощу. Если бы не Муса, Коля бы утонул. Когда он, перегнувшись, делился с морем содержимым своего желудка, она подошла сзади и перекинула его через низкие перила. Откуда сила взялась? В нем же под центнер! Ее бы энергию – да в мирных целях.

* * *

Сейчас я уже шучу. Но если б у нее все срослось – мне было бы незачем жить дальше.

* * *

За Николаем прыгнул Муса. Не сразу, минуты через две – Ева уже смылась, убедившись, что Коля не выплыл. Муса шел за ними, но близко не подходил и плеска воды не слышал. Увидев, что Коли нет – а уйти незамеченным он не мог, – Муса заподозрил неладное. Потом разглядел на поверхности плавающий теннисный мячик, который Коля постоянно сжимает и разжимает, особенно когда нервничает. И сам прыгнул в воду.

А потом, уже вдвоем, отсиживались в одной из лодок торговцев. Те узнали Колю, потому что он у них много чего купил. Так что – приютили на пару часов.

* * *

А теперь самое тайное. Я даже Ефиму об этом не скажу. Николай, когда мы впервые остались совсем вдвоем, сказал мне, что догадывался, зачем Ева пошла за ним. И что он вовсе не наглотался воды, потому что был готов к падению.

И что, не прыгни Муса, он бы не стал выплывать…

Это и есть его самая страшная тайна.

Потом еще была тайна с его детьми, которые от него якобы не могут родиться. Но с этим мы как раз еще разберемся. У меня почему-то есть твердая уверенность, что я – справлюсь.

* * *

Все. Больше не хочу ни о чем писать. Хочу залезть под одеяло и хоть пару часов поспать: мне завтра отправлять группу в Эмираты. В том числе и эту суку. Главное, не подходить к ней близко. Иначе пальцы сами сомкнутся на ее шее.

* * *

P.S. Да, кстати. Нашего козлика Кефира отпустили. Следователи-арабы и солдаты ушли под утро. «Океанская звезда» вновь свободна. Только мы на ней уже никуда не поплывем.

Забавно, но навстречу им из города шел Ефим, сама видела. К мальчику Фуаду, что ли, ходил? Вряд ли он кого еще в Порт-Саиде знает. Зачем, интересно?

И еще. Мелкая деталь. Местных ментов тоже вызвала Ева. Должна же она побеспокоиться о судьбе любимого супруга…

Все. Иду спать».

36. Последний день плавания теплохода «Океанская звезда»

Порт-Саид, Египет

День

От раскаленной, несмотря на утро, бетонки небольшого порт-саидского аэродрома – в тени на термометре было 39 градусов – поднималось жаркое воздушное марево. Полупрозрачный воздух дрожал и двигался за панорамными стеклами почти пустого зала ожидания.

Кроме двух египтян – служащих аэропорта, здесь все были знакомые лица, преимущественно – бывшие: бывшая зэчка и бывшая учительница Людмила Петровна Евстигнеева, бывшая жена Николая Агуреева княжна Ева Бенкендорф, бывший журналист-«чернопиарщик» Игорь Никифоров. Из настоящих присутствовали: Ефим Аркадьевич Береславский с фотокамерой на пузе и девушка Катя со своим чиновником-культуристом, которого она, похоже, и в самом деле серьезно охмурила.

Еще была Даша Лесная, оформлявшая с аэропортовскими необходимые бумаги на группу, но, закончив свои дела, она мгновенно смоталась на «Океанскую звезду», так и маячившую на рейде, с протянутой к ней от берега чередой лодок-понтонов с настилами.

Собственно, эта маленькая группка вобрала в свои ряды всех энтузиастов, собравшихся на деньги «Четверки» продлить каникулы в Эмиратах, – так компания косвенно попросила прощения за безумно путаный маршрут лайнера. Несмотря на халяву, подавляющая часть туристов на Красное море не поехала: круиз и так получился длинным, всем уже хотелось домой, в прохладу, в прозрачную красоту среднерусского бабьего лета.

Бесплатной путевкой прельстились лишь двое: «культурист» – видно, не так уж он загружен на своей «государевой» службе – и старая учительница, для которой долгожданное счастье началось с путевки на «Океанскую звезду» и она жаждала его продолжения. Людмила Петровна слегка поколебалась из-за Хусейна, но Ефим дал ей страшную клятву, что довезет песика до Москвы в целости и сохранности.

Остальные поехали по другим причинам. Девушка Катя – в придачу к чиновнику, Кефир – потому что пока не видел будущего и предпочел еще немного проплыть по течению, а Ева – потому что ей было необходимо как можно быстрее уехать от бывшего мужа и всех его соратников. И – как можно дальше.

Самого Агуреева она не очень боялась. Зато четко понимала, что сделает с ней Мильштейн, если только дотянется. Она ни на миг не сомневалась, что ее не спасет ничье заступничество, даже – агуреевское. Своего Блоху Мойша не простит никому. А теперь еще и Лерку.

Агуреев так и сказал ей напоследок: «Останешься живой, если успеешь». Подразумевалось, что до приезда Семена Евсеевича. Раненый Алеха еще угрозы не представлял, а Муса был жестко связан приказом босса. Так что вопрос спасения шкуры встал перед Евой достаточно остро, и она не рискнула терять время, ожидая вылета в более подходящем – европейском – направлении. Ей важно было немедленно смотаться отсюда, и любой самолет в этом деле был попутным. А из Эмиратов она уже улетит в Испанию.

* * *

Непонятным только оставалось, на что сдались Эмираты Ефиму. Он уже откровенно скучал и по Москве, и по своей благоверной. Однако вместе с малочисленной группой поднялся ни свет ни заря, записанный, как и они, в авиапутешественники. На животе его лежал большой фотоаппарат, а на плече висел обтрепанный черный кофр с бесчисленными объективами, вспышками, пленками, протирками для линз и прочей только одному ему ведомой мишурой.

Он сидел рядом с Людмилой Петровной, аккуратно расчесывающей старомодным полукруглым гребнем свои ультрасовременные розовые кудри. Катя со своим суженым сидели неподалеку, через три лавки. Кефир и Ева стояли отдельно, поодаль. Но если Кефир не имел ничего, кроме спортивной сумки, то у княжны добра хватало: огромный зеленый, из ударопрочного пластика, чемодан на колесиках, большая черная сумка на «молнии», а на плече еще – модная маленькая дамская.

Ева нервничала: самолет снова на полчаса задержали, а зловещий неуправляемый Мойша дышал ей прямо в затылок. И вообще – провал ее плана обогащения организации за счет «Четверки» еще предстояло пережить. И выслушать – она криво усмехнулась – мнение товарищей по борьбе, которое могло быть весьма нелицеприятным.

«Вот сволота!» – неожиданно по-русски подумала про своих соратников княжна. Сами бы ложились под этого грубого толстого кретина, которому мама в детстве так ничего и не рассказала про дезодоранты. И сами бы толкали его за борт. Сами бы слали мэйлы от этой старой дуры Лерки, рискуя в любой момент быть застуканной. Наконец, сами бы отсчитывали секунды на своих «Картье», зная, что каждая из них наверняка приближает приезд маленького кривоногого мужчинки, которому лично она ничего плохого не сделала. Ну, может, разок подослала убийц, поправила она сама себя. Однако единственная цель этого мужчины – лишить ее жизни, причем максимально мучительным способом.

* * *

Ожидание и нервы усугубили простое человеческое желание – Еве захотелось в туалет. Она оглянулась по сторонам – кого бы попросить присмотреть за вещами? Кефир был физически противен – вроде уже почти забыла его потные объятия, а тут вдруг вспомнилось, да так тошнотворно! Катю Ева ненавидела: еще вчера та была проституткой, а Ева – почти княгиней. Сейчас же столь ясной определенности уже не было, и молодой шлюхе такое изменение диспозиции нравилось необычайно. Нет, их она просить не будет.

А может, оставить бебехи у стенки? Однако – уже страшно: в зал потихоньку начали входить местные, темнокожие и громкоговорящие, люди. Еве, как это ни стыдно для интернационалистки и антиглобалистки, совершенно не хотелось оставлять дорогостоящие вещи в их досягаемости.

Она решилась и направилась в сторону розововолосой бабуленции. Против нее она, в отличие от Береславского, ничего не имела. И песик у нее замечательный, не зря ныряла (Ева не знала, что именно Хусейн вынюхал взрывчатку в доставленных на борт «Океанской звезды» ящиках). К Береславскому теплых чувств княжна не питала: типичный толстокожий буржуа, на все готовый ради сохранения своей единоличной сытости и устроенности. При ближайшем рассмотрении он даже опасен.

Но – не сегодня. Через час, максимум – полтора, она улетит и больше никогда не увидит этого малосимпатичного ей человека.

– Людмила Петровна, – обратилась она к пожилой даме, почти демонстративно не замечая присевшего рядом Ефима, – можно мне оставить вещи рядом с вами?

– Пожалуйста, – усмехнулась та. – Я уголовников издалека вижу.

К кому относилась сделанная ремарка, осталось не вполне ясным, но Еве было не до филологических деталей.

– Спасибо, – сказала она, с помощью вскочившего Ефима поднесла чемодан и сумку и быстро пошла по направлению, указанному на синем информационном щите.

– Да ты никак джентльмен, Ефимчик? – уколола бабулька Береславского, ранее в хороших манерах не замеченного.

– Стараюсь, – скромно ответил тот, присаживаясь рядом с оставленными на сохранение вещами княжны.

– Ну-ну, – сказала Людмила Петровна, уселась поудобнее на мягком диванчике и смежила веки. «Настоящий зэк никогда не упустит возможности вздремнуть», – подумал Береславский. Поозиравшись, он, стараясь не производить лишнего шума, зашарил по боковым карманам сумки. На них висели крошечные кодовые замочки.

На главной «молнии», стопоря ее, тоже висел подобный, но – с более длинной дужкой. Ефим изловчился и, не снимая замка, приоткрыл молнию. Ненамного – максимум на полтора-два сантиметра. Этого хватило, чтобы одну за другой протолкнуть в образовавшуюся щелку две бумажные трубочки сантиметров в десять – двенадцать длиной.

Не издавая ни звука, Береславский ловко закрыл молнию. И вовремя: к лавочке стремительно приближалась княжна. Она решила потерпеть до самолета: приятный мужской голос в динамиках объявил регистрацию их рейса.

Подозрительно посмотрев на побледневшего рекламиста – Ефим Аркадьевич даже руки засунул в карманы, чтоб скрыть тряску, – Ева поблагодарила так и не успевшую поспать Людмилу Петровну, подхватила вещи и потащила их к стойке регистрации.

Формальности прошли моментально. Русскую группку просто провели на поле, к выделенному на короткий чартерный рейс крошечному одномоторному самолетику.

Ефим стоял на регистрацию последним, и когда он отходил от стойки, княжна уже прошла ненавязчивый спецконтроль.

К аэроплану, лихо подрулившему прямо к зданию и выпустившему свой собственный маленький трапчик – даже не трапчик, а лесенку алюминиевую с перильцами, – побрели по раскаленному мареву пешком – благо дистанция не была утомительной. Самолетик изнутри напоминал автобус, с той только разницей, что обычно автобусы бывают гораздо больших размеров.

– А… это, – подобрала наконец определение Евстигнеева, – и в самом деле полетит?

– Не сомневайтесь, – сказала Ева. – Я на таких летала в Африке. Очень даже могут.

– Ну, будем надеяться, – недоверчиво сказала Людмила Петровна.

– Все сели? – как таксист, спросил на ломаном английском смуглый улыбчивый пилот.

– Одного нет, – осмотревшись, сказала девушка Катя. – Береславский отстал.

– Не ждите, – ответила за опоздавшего Евстигнеева. – Он не придет.

– Это почему? – вскинулась княжна. Она не любила резких действий тех, кому не доверяла.

– Он разбирается в авиации, – усмехнулась веселая старушка. – И сделал вывод, что лучше не надо. Ефим поехал на теплоход. Сказал мне, чтоб не ждали.

– Водку пить с Агуреевым, – сделала успокоенный вывод Ева. – Вот ведь козлы!

– Все мужики одинаковы, – поддержала ее – редкий случай! – Катерина. И тут же спохватилась: – Только Михаил Иванович у меня другой! – погладила она его по толстой руке. – Вот он – ничего не боится! – Культурист, разомлев от похвалы, приобнял девушку.

– Короче – можно ехать! – решительно тряхнув розовыми кудельками, отдала указание Евстигнеева. – Шеф, заводи!

Катя перевела общее мнение на английский, пилот улыбнулся белейшими зубами и нажал кнопку стартера. Мотор загудел, потом зарычал, потом завыл.

– Он весь полет так будет? – спросила Евстигнеева.

– Это недолго, – пояснила Ева.

– В каком смысле? – насторожилась Людмила Петровна.

– Да нам лететь-то всего ничего, – успокоила ее княжна. – Здесь же рядом.

* * *

Рядом-то рядом, но отличия между Египтом и одним из княжеств ОАЭ были серьезными и начинались прямо в аэропорту. И дело не в том, что здешние авиаворота были и больше и несравнимо роскошнее, чем в Порт-Саиде: в качестве отделочного материала использовалось даже золото.

Гораздо заметнее было то, что вы из арабской светской страны попадали в арабскую религиозную. Женщин в аэропорту было мало, а те, что были, маскировались так, что без рентгена не узнаешь. У самых свободолюбивых оставались открытыми лишь глаза и нос. Все прочие были задрапированы в паранджу с головы до пят.

– Экзотика! – прошептала девушка Катя, пытаясь натянуть пониже свою ультраэкономную – по количеству израсходованной материи – юбчонку. И – не преуспела: юбка, послушно сползая вниз, не слишком много закрывала. Зато вверху открывала более чем достаточно.

– Тришкин кафтан, – прокомментировала Людмила Петровна. Катерина не обиделась: розовокудрая бывшая зэчка была единственной, кто ни на словах, ни в душе не презирал – и тем более не осуждал – ее стремление построить хорошую жизнь с помощью того, что Бог послал.

– Точно, – согласилась девчонка и оставила бесполезные попытки.

Так они прошли к стойкам паспортного контроля, сопровождаемые взглядами всей мужской половины временного населения аэропорта. Самые огненные взоры, конечно, устремлялись к голоногой Кате. Но и княжну не обделяли: хоть была она в достойном длинном платье, однако замечательные Евины пропорции проглядывали и сквозь него.

* * *

На контроле паспорта штампанули моментально: к туристам здесь привыкли. Разве что девушку Катю вежливо попросили переодеться, а когда она объяснила, что остальной ее гардероб принципиально от этого не отличается, сопроводили вместе со спутником в магазин «дьюти фри». Там вопрос был решен минут за двадцать. Из-за этих-то минут ни Катя, ни Михаил Иванович не увидели весьма драматических событий.

Таможенный пост первым беспрепятственно прошел Кефир. Второй шла Ева. Но остановилась, услышав странный тихий возглас теплоходной мисс Марпл.

– Бедняжка, – сказала старуха.

– Кто? – обернувшись, машинально спросила Ева.

– Ты, детка, – печально ответила Людмила Петровна. Ей действительно было чертовски грустно. – Не надо было тебе убивать людей. Нехорошо это.

– Что вы несете? – сразу потеряла бесстрастность княжна. Она лишь едва успела прочувствовать это сладчайшее чувство – наступающей безопасности.

– Ты знаешь, детка, что я несу, – спокойно сказала Евстигнеева и тяжело вздохнула.

Таможенник постучал карандашиком по поверхности стойки – мол, давайте, граждане, поторапливайтесь. Ева взяла себя в руки и пошла мимо офицера по «зеленому» коридору.

Тот остановил молодую женщину, и княжна, недоуменно качнув головой – ее почти никогда не досматривали на границах, – поставила чемодан на стойку. Но араб смотреть чемодан не стал. Принципиально не переходя на английский, который, конечно же, знал в совершенстве, он что-то гортанно выкрикнул и рукой показал на черную сумку.

– Хотите осмотреть сумку? – улыбнулась Ева. Ей стало спокойнее: в сумке лежали результаты порт-саидского шопинга, и никаких неприятностей принести их обладателю они не могли.

– Yes, mam, – вежливо согласился вышедший из дежурного офиса второй, с рацией у уха.

– Пожалуйста, – сказала княжна, кладя сумку на стойку. – Wait a moment. Сейчас дам ключик.

Вежливый офицер открыл Евиным ключиком блокирующий молнию замок и одним махом расстегнул сумку – аж застежка взвизгнула. Другой – видеокамерой, вынутой из-под стойки, – снимал каждый шаг процесса.

Мгновенно из сумки были извлечены две бумажные трубки, купленные Ефимом у папаши красивого мальчика Фуада.

– What is it? – спросил он у Евы.

– Я не знаю, – холодея, ответила та.

– Вы не знаете, что в вашей сумке? – улыбнулся теперь уже третий, понимающий и говорящий по-русски. Он вынырнул вообще из ниоткуда. – А сумка-то хоть ваша?

Перед бедной Евой, только-только выбравшейся из смертельной переделки, вновь замаячила плаха. И она, не в силах более сопротивляться, ухватилась за протянутый ей спасательный круг.

– Н-не знаю, – прошептала она. – Наверное, не моя. В моей этого не было.

– Чего – этого? – Третий был просто душка, с теплой улыбкой из-под щегольских черных усиков.

– Не знаю, – страдальчески скривилась княжна. – Трубочек этих. Я не знаю, что это может быть.

* * *

Врала княжна. Знала. Острым своим умом уже все сопоставила: и отлучку в туалет перед стартом, и отказ Ефима от полета, и жалость розоволосой старушки Евстигнеевой. Но тянула время, надеясь сама не зная на что.

А офицер доставал из сумки вещи. К некоторым из них были прикреплены товарные чеки, выписанные на Евино имя. Потом сверил багажную квитанцию на сумке с корешком, наклеенным в Евин авиабилет.

– Все-таки эта ваша сумка, мисс, – даже с сожалением сказал он. Мол – сочувствую, но долг превыше всего.

– Моя, – чуть слышно сказала княжна.

– А что в трубочках? – спросил таможенник.

– Я не знаю! – привлекая общее внимание, закричала бедная Ева. – Это Береславский подложил! Скотина! Сволочь! – Далее пошел набор идиом, которые не знал даже дипломированный офицер-переводчик.

* * *

На крик обернулся уже прошедший контроль Кефир. Почуяв жареное, быстро пошел прочь. Нельзя дружить с погибающими: все смертельные болезни – заразны.

* * *

– Вы нам про все подробно расскажете, – успокаивал Еву русскоговорящий араб. – Про… этого… Береславского, – все же сложные фамилии давались ему с трудом, – и про эти трубочки.

– Ну скажите же им! – в отчаянии обернулась Ева к Евстигнеевой. – Вы же наверняка видели, как он подкладывал эту дрянь! Скажите же им! – Она заплакала, размазывая тушь по щекам. У нее ломалась жизнь, собственная жизнь. Единственная жизнь! А это совсем другие ощущения по сравнению с теми, когда играешь чужими жизнями.

– Я спала, детка, – расстроенно сказала Людмила Петровна. – Да ты и сама все понимаешь!

– Меня же повесят! – умоляюще выдавила княжна. – Как вы можете!

Евстигнеевой стало плохо. Она знала, что все происходящее – даже не месть, а возмездие. Но это – с одной стороны. А с другой – красивая, умная и богатая женщина. И самая несчастная женщина в мире. Потому что в этой стране, куда она решила сбежать от друзей Блохи, не жестоких наказаний, связанных с наркотиками, не было.

А то, что в трубочках были наркотики, не вызывало сомнений ни у кого.

Ева полностью потеряла контроль над собой, забилась в истерике.

– Успокойтесь, – своеобразно утешал ее офицер. – Вы наверняка сможете оплатить отличного адвоката. Он спасет вас от смертной казни.

– А всю жизнь гнить в вашей тюрьме – лучше? – выкрикнула княжна.

– Лучше, – убежденно сказал офицер. – Когда вас поведут к виселице, а перед виселицей – помилуют, вы согласитесь со мной.

* * *

Ева потеряла сознание, безвольно повиснув на руках у офицеров. Подоспевший мужчина-врач потер ей виски нашатырем и теперь быстро набирал в шприц лекарство. Офицеры внимательно осматривали и протоколировали содержимое трубочек.

Через десять минут все было кончено.

* * *

Княжну уводили широким светлым коридором, руки в легких титановых наручниках – за спиной. Людмила Петровна неотрывно смотрела ей вслед.

Вдруг Ева резко остановилась, напугав конвоиров. Обернулась. Секунду молча стояла, безошибочно выбрав в толпе зевак старуху.

Потом вновь развернулась, выпрямила спину и, уже не останавливаясь, пошла прочь.

* * *

Людмила Петровна вытерла глаза и размашисто перекрестила удалявшуюся княжну.

– Прости, Господи, все ее грехи, – тихо попросила старая женщина. – И мои тоже, – помолчав, добавила она…

37. Четвертый день после окончания плавания теплохода «Океанская звезда»

Измайлово, Москва

Из дневника Даши Лесной

«Пишу ночью, в потемках, чтобы не разбудить Коленьку. Очень вдруг захотелось самовыразиться. Так захотелось, что встала из-под теплого одеяла, достала свою тетрадь и ручку и вот, согнувшись, строчу у иллюминатора в скудном свете палубного фонаря.

* * *

Этот текст не увидит никто, даже мой любимый, не говоря уже о моем литературном учителе Ефиме Аркадьевиче Береславском. Может, только сыночек прочтет, когда вырастет большой и когда меня самой уже не будет. Но, надеюсь, это случится еще очень не скоро.

* * *

Ну, хватит предисловий.

Я хочу сказать – себе, своему дневнику и Господу Богу, – что я счастлива. Я так счастлива, что боюсь, как бы чего не случилось, ведь нельзя же обычному земному человеку быть таким счастливым.

Или можно?

* * *

Я уже пятый день рядом с моим единственным. Днем и ночью. И даже не знаю, когда мне лучше. И днем хорошо. И ночью сладко.

Каждый вечер, когда мы закрываем шторку и дверь, я обнимаю его руками и ногами и сливаюсь с ним так, как только могут слиться два любимых человека. Я чувствую себя его женщиной, его мамой, его дочкой и его сиамским близнецом одновременно.

Это и есть резкое и острое ощущение счастья. Которое лишь усиливается от осознания того, что оно – надолго.

* * *

Когда мы поехали домой, у меня возникло такое ощущение, что едем мы уже втроем. Конечно, ни одно УЗИ еще ничего не покажет – на пятый-то день! – но материнское сердце работает лучше всякого УЗИ. А я чувствую Ванечку всем своим существом.

* * *

С Коленькой пока не все в порядке. Он убит произошедшим. Он тоскует по друзьям. Он – всегда такой большой и сильный – в последние дни часто плачет. Думает – я не вижу.

Он пока не готов к борьбе, он не такой, каким был всегда.

Но теперь у него есть я, и мы все это преодолеем.

Надо – стала женой. Надо – буду мамой. Надо – войду в их гребаный совет директоров и буду «решать вопросы» – выражение, вызывающее холодное бешенство у профессионального редактора Береславского. Но если надо решать вопросы – я буду их решать.

Это – не мое, я понимаю. Но для Коленьки и Вани – сработаю не хуже той холодной змеи из Оксфорда, или откуда там она. В любом смысле сработаю – меня не пугают ни чеченцы, ни маркетинг, ни налоговая полиция.

* * *

Так кто же я есть?

Ефим Аркадьич считает, что я – неплохая, хоть и ехидная девчонка.

Коленька считает, что я слабое, хоть и любящее существо.

Ева, если не дура – а женщины дурами в плане чутья не бывают, – наверняка считает меня опасной тварью.

А я – и то, и другое, и третье.

Я – русская баба, и этим все сказано.

Я буду любить до самой смерти. Давать своему Коленьке до самой смерти. И зубами рвать всех, кто захочет разрушить нашу жизнь, – тоже до самой смерти.

Надеюсь, что последнего не захочет никто.

* * *

Где сейчас Ева – не знаю. Но мысли по этому поводу есть. Я спросила о ней у Ефима. И его всегда добрые глаза так мутно захолодели, что он стал смертельно похож на дядю Семена.

Не лицом. А его опасным для жизни выражением.

Поэтому, ничего о Еве не зная, уверена – мы с Коленькой никогда ее больше не увидим.

* * *

И – слава Богу.

* * *

А сейчас я кончу чирикать ручкой и пойду к своему мужу. Обниму его за толстый живот, прижмусь к нему всем телом и засну, согретая его теплом. И снова испытаю чувство, за жалкое подобие которого несчастные героинщики готовы продавать свою душу.

А продавать-то ее как раз и не надо! Ее надо дарить! И только тому, без которого нельзя дышать.

* * *

И тогда все у вас получится.

* * *

Ну, я пошла…»

Шесть месяцев после окончания плавания теплохода «Океанская звезда»

Вместо эпилога

Полгода – срок достаточный для закрепления перемен. Или для подтверждения того, что перемен не было вовсе.

* * *

Девушка Катя почти оправилась от большого разочарования: у ее любимого чиновника в столице оказалась жена.

Трезво все взвесив, Катя согласилась и на любовницу. Но и здесь незадача – место любовницы тоже не было вакантным.

К счастью, при Кате остались ее красота и молодость. А значит, может быть, все еще будет хорошо…

* * *

Игорь Никифоров, наоборот, женился удачно. Дама – хозяйка крупной сети бистро, правда, немного старше его: ей пятьдесят три. Зато выглядит на семьдесят – тяжелая ноша бизнесмена старит любую женщину.

Собственно, на это Кефир и клюнул. Рассчитывал, что его любимая быстро одарит молодого мужа наследством. Каково же было его разочарование, когда она, ощутив наконец настоящую любовь, всерьез взялась за свое здоровье. А чтобы в доме был уют, но не было чужих глаз и ушей, супруга выписала из деревни маму. И бабушку. Бабушке – девяносто семь, выглядит неплохо и утверждает, что на погост не собирается: она, мол, из рода долгожителей…

* * *

Алеха уже залечил ногу. Ранение оказалось очень неприятным, хотя лечили его лучшие врачи, и не только в России. Уже ходит сам, немного пока прихрамывая…

* * *

Муса не захотел расставаться с Мильштейном, уехал с ним в Израиль, еще раз подтвердив условность некоторых предрассудков.

«Четверка» сохранила за Семеном должность и платит зарплату, невзирая на его присутствие или отсутствие. Но вернется ли Мойша в Москву – пока не известно никому. В том числе и самому Мойше…

* * *

Веселая старушка Евстигнеева еще жива. Более того, ее опухоль отступила, сильно уменьшившись в размере. Она даже приезжала к Ефиму повидаться с Хусейном. И получить в «Четверке» бесплатную путевку на круиз в следующем августе. Так что теперь точно скоро не умрет…

* * *

Хусейн немного скучал по Людмиле Петровне, однако шебутная семейка Береславских пришлась ему по нраву. Он дружит с береславской кошкой и подбивает клинья под догиню из квартиры № 24…

Догиня пока не воспринимает Хусейна всерьез. А зря: пес с таким образованием рано или поздно своего добьется. Занятно будет посмотреть на щенков…

* * *

Елена Феликсовна, несмотря на принятое в Порт-Саиде решение, все же дважды встречалась с Ефимом в Москве. Но оба понимали, что это уже не так здорово, как казалось.

Зато познакомилась с его приятелем. Не прошло и двух месяцев – как вышла замуж, спокойно и с удовольствием.

Странное дело – Ефим, который до этого искал повод деликатно расстаться, вдруг испытал некие муки ревности…

* * *

Моше Кацнель получил пулю в живот и сейчас проходит курс реабилитационного лечения на Мертвом море. Он очень торопится на работу, потому что не может спокойно читать про все новые и новые взрывы…

* * *

Даша стала толстой и красивой, ждет ребенка. Ванечка не получился, но когда Дуся внутри начинает толкаться, ее заливает чувство непомерного счастья. Несмотря на пузо, каждый день ходит на работу. Помогает мужу, и, надо сказать, неожиданно здорово. Ради него она готова на все, даже на занятие этим уродским, скучным, убивающим молодость бизнесом. Хотя потихоньку ей это начинает казаться забавным…

* * *

Ева Бенкендорф, после следствия и суда, стала заключенной небольшой женской тюрьмы. В своей жизни она ничего другого более не увидит, хотя проживет, по всей видимости, очень долго: условия содержания здесь терпимые.

Первое время искала пути к побегу или освобождению. Убедившись в тщетности попыток, ушла в себя. Она ни с кем не общается, и ей никто не пишет…

* * *

Николай Агуреев по просьбе Даши – ее просьбам в этой семье не отказывают – прошел курс восстановительного лечения в клинике неврозов. Кроме того, ему полностью обследовали желудок, кишечник, сердце, ротовую полость, позвоночник и предстательную железу. Все оказалось в приличном состоянии. Даже печень.

Агуреев в жизни не предполагал, что позволит с собой такое вытворить. Но Даша оказалась железной женщиной, жестко намеренной сохранить любимого мужа как можно дольше.

В итоге он чувствует себя прекрасно, похудел на двадцать восемь килограммов.

Не пьет, но жизнью доволен. Ему, наверное, всегда хотелось такого «гнета». Главное, чтобы угнетал любящий и любимый человек…

* * *

Наташа все-таки получила в подарок от мужа автомобиль. Не новый, но на неплохом ходу. Клиент уговорил взять за работу.

Ефиму было чертовски приятно быть щедрым… К тому же куда его было девать?..

* * *

Лайнера «Океанская звезда» больше нет. Вернее, лайнер есть, но называется он теперь «Александр Болховитинов». Всю жизнь Санька хотел бороздить моря. И хоть после смерти, но своего добился…

* * *

А Ефиму Береславскому снова стало немного скучновато на работе…

Content

Иосиф Гольман
Похищение Европы

Пролог

1. Первый день плавания теплохода «Океанская звезда»

2. Две недели до отхода теплохода «Океанская звезда»

3. Один день до отхода теплохода «Океанская звезда»

4. Первый день плавания теплохода «Океанская звезда»

5. Третий день плавания теплохода «Океанская звезда»

6. Двадцать восемь лет два месяца и шесть дней до отхода теплохода «Океанская звезда»

7. Третий день плавания теплохода «Океанская звезда»

8. Третий день плавания теплохода «Океанская звезда»

9. Четвертый день плавания теплохода «Океанская звезда»

10. Одиннадцать лет два месяца и шесть дней до отхода теплохода «Океанская звезда»

11. Восьмой день плавания теплохода «Океанская звезда»

12. Восьмой день плавания теплохода «Океанская звезда»

13. Девятый день плавания теплохода «Океанская звезда»

14. Шестнадцать лет один месяц и семь дней до отхода теплохода «Океанская звезда»

15. Девятый день плавания теплохода «Океанская звезда»

16. Десятый день плавания теплохода «Океанская звезда»

17. Семь лет десять месяцев и шесть дней до отхода теплохода «Океанская звезда»

18. Десятый день плавания теплохода «Океанская звезда»

19. Тринадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

20. Двенадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

21. Пятнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

22. Семнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

23. Семнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

24. Семнадцать лет один месяц и три дня до отхода теплохода «Океанская звезда»

25. Четырнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

26. Восемнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

27. Двадцать второй день плавания теплохода «Океанская звезда»

28. Двадцать второй день плавания теплохода «Океанская звезда»

29. Шестнадцатый день плавания теплохода «Океанская звезда»

30. Двадцать четвертый день плавания теплохода «Океанская звезда»

31. Двадцать четвертый день плавания теплохода «Океанская звезда»

32. Двадцать шестой день плавания теплохода «Океанская звезда»

33. Предпоследний день плавания теплохода «Океанская звезда»

34. Последний день плавания теплохода «Океанская звезда»

35. Последний день плавания теплохода «Океанская звезда»

36. Последний день плавания теплохода «Океанская звезда»

37. Четвертый день после окончания плавания теплохода «Океанская звезда»

Шесть месяцев после окончания плавания теплохода «Океанская звезда» Вместо эпилога