Дарья Кузнецова

Уездный город С

В оформлении использована иллюстрация: © Zhee-Graphic / Shutterstock.com / FOTODOM

© Кузнецова Д. А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Май 1925 г. Российская империя, город С*** С-ской губернии

Глава 1. Северный гость

Кабинет выглядел сдержанно-старомодным, какими бывают вековые дворянские усадьбы, принадлежащие крепким, дружным семьям. В торце – тяжёлые дубовые двери о двух створках, напротив них – пара высоких, обрамлённых плотными зелёными портьерами и прикрытых светлым газом окон. Через открытую форточку кабинет наполнялся гамом улицы, неумолчным птичьим щебетом и одуряющими запахами молодой листвы.

В простенке между окнами висел поясной парадный портрет императора Михаила II в резной, потемневшей от времени раме. Судя по её антикварному виду, нынешний государь висел в ней далеко не первым: все предшественники его столь же гордо и строго взирали на посетителей весь отмеренный срок своего царствования, а покидая престол, отправлялись куда-то в архивы. Со всем почтением, но – на голых подрамниках.

Под портретом обосновался дубовый стол, обитый зелёным сукном. Ножки стола, казалось, под грузом прожитых лет вросли в паркет; сукно местами лоснилось, но благородно, без пошлости, словно лысина на голове почтенного господина.

Один такой господин – правда, без лысины – сидел за столом в старинном кресле с высокой спинкой. И даже если бы почтенный муж этот не занимал хозяйского места, всякому было бы очевидно, что кабинет принадлежит именно ему. Они настолько подходили друг к другу, что мужчина с добродушным круглым лицом и аккуратно уложенными русыми с проседью волосами казался не живым обитателем комнаты, а просто частью её обстановки. Белый форменный китель, уютно облегавший солидную, но ещё не дряблую фигуру, был единственным, что хоть немного отделяло полицмейстера от фона.

Слева от господина, вдоль стены, тянулась многоярусная, от пола до потолка, картотека, вызывающая у всякого посетителя необъяснимое колотьё в левом подреберье и навязчивое чувство вины, даже будь этот гость чист как агнец божий. Дальше до самого угла стройным рядом шли книжные шкафы, которых втиснулось целых три штуки, – такие же старинные, основательные, надёжные, как и прочая мебель. По правую руку вырастал из угла солидных размеров несгораемый шкаф, выкрашенный мшисто-зелёным и почти теряющийся на фоне штор.

А всё остальное пространство стены, от несгораемого шкафа до двери, закрывал богатый, тончайшей работы персидский ковёр в зелёно-коричневых тонах, на котором были развешаны любовно вычищенные и гордо поблёскивающие предметы, неспособные оставить равнодушным ни одного настоящего мужчину: коллекция оружия.

Единственный посетитель кабинета, занимавший кресло напротив хозяина, явно был настоящим мужчиной – если судить по заинтересованным взглядам, которые он нет-нет да и бросал в сторону ковра. И надо думать, в оружии оный посетитель понимал: погоны поручика на полицейском мундире бросались в глаза, да и выправка и взгляд выдавали офицера. Наверное, это тоже сыграло роль в покровительственном, тёплом отношении хозяина кабинета к своему гостю, а вернее – к подчинённому.

– Я чрезвычайно рад, любезный Натан Ильич, что вы перевелись в наш скромный город. Поймите меня правильно, у нас хватает людей, есть отличные специалисты по чародейскому профилю, некоторые и столичным фору дадут – всё же Федорка… то есть, простите, Институт Небесной Механики под боком, а там уровень университетский. Но вот бойцов, опытных офицеров, которые сыскное дело знают от корки до корки, не хватает. Да и какие у нас преступления, любезный Натан Ильич? Город, хоть и губернский, всё одно тихий. Вот в Рождество жуткий скандал вышел, фабрикант жену с полюбовником застукал да обоих порешил, так до сих пор самое страшное преступление. Поймите правильно, меня, как ответственного за городской порядок, подобное чрезвычайно радует, но как полицейского и, уж простите, охотника – безмерно печалит. Третьего года дело заковыристое было, с большой кражей, так пришлось Охранку подключать, будь она неладна: не справились сами. А это, любезный Натан Ильич, и по престижу ударяет, и по гордости, и вообще на кой чёрт мы тут сидим, ежели при малейших трудностях должны о помощи просить? В общем, рад, чрезвычайно рад и очень рассчитываю на ваш опыт! А то вот на Пасху тоже был случай…

Голос у полицмейстера[1] С-ской губернии полковника Петра Антоновича Чиркова был глубокий, звучный, хорошо поставленный – удовольствие слушать. И в какой-то момент – признаться, довольно скоро – «любезный Натан Ильич» поймал себя на том, что слушает очень внимательно, но смысл сказанного уплывает куда-то за шторы, которые колышет майский ветерок. Поручик постарался сосредоточиться, но вскоре оставил это занятие: полковник был как глухарь на току и мало интересовался, с каким тщанием слушает его новый подчинённый.

Но, улучив момент в потоке кровавых историй из спокойной жизни города С***, Натан нашёл возможность вставить вопрос:

– Господин полковник, а штат уголовного сыска – большой? Кто начальник? Из гражданских или военный?

Полковник осёкся, смущённо кашлянул в ответ, побарабанил длинными крупными пальцами по столешнице. Нервным жестом пригладил густые белые усы, в сочетании с круглым лицом и зелёными лукавыми глазами делавшие его похожим на ленивого кота, потом неуверенно, даже заискивающе улыбнулся и промолвил:

– Да какой там штат, любезный Натан Ильич? Десять человек всего, не считая вас.

– На весь город? – уточнил поручик. По его представлениям, для такого спокойного города получалось совсем не мало.

– Господь с вами, на губернию, – отмахнулся Чирков. – Говорю же, нужды особой нет, тихо у нас. Исправники на местах справляются, а если вдруг сложности какие – так вон оно, чудо техники стоит. – Он выразительно кивнул на пару пузатых, блестящих телефонных аппаратов, стоявших на столе. –  С начальником тоже прежде обходились кое-как, – продолжил полицмейстер. – Не было у уголовного сыска своего начальника, любезный Натан Ильич, всё больше и. о. в порядке живой очереди, поймите меня правильно. Вот я и намеревался возложить сию почётную обязанность на вас: у вас и полицейский опыт, и офицерский, и личные качества. Вы ведь не против?

– Я? – растерянно переспросил поручик, чувствуя себя в этот момент донельзя глупо. – Эм… нет. Наверное, не против. Но это очень неожиданно!

– Освоитесь, – добродушно отмахнулся Чирков. – Но я, конечно, не отбираю у вас расследования: прекрасно понимаю, молодость, не до кабинетной работы. Негоже зарывать талант в землю, паче того, вам, как жiвнику, должно быть особенно горько и тяжко сидеть на одном месте среди бумажек. Но зато вам лично в помощники определён лучший из вѣщевиков! Сейчас подойдёт, я вас познакомлю. Учёный, в свои двадцать пять – уже магистр, настоящий гений. Со странностями небольшими, но кто без них? Вот с пунктуальностью, увы, проблемы, такая рассеянность… Хотя, может быть, в Федо… то есть в институте задержали. Тут, кстати, у них намедни такая забавная история приключилась, вам должно быть интересно…

Натану интересно не было, но он на всякий случай кивнул и через несколько секунд, ни капельки не расстроившись, снова потерял нить повествования. Петроградцу было о чём подумать, а мерная, глубокая речь полковника от мыслей совсем не отвлекала, даже наоборот, помогала сосредоточиться.

Поручик Титов был обескуражен заявлениями полицмейстера и никак не мог определить собственного к ним отношения. Он не ожидал, что новый начальник вдруг проникнется к нему такой симпатией. Сам бы Натан на месте этого начальника точно не проникся: столичный фрукт, переведён с понижением в чине, да ещё с выговором за поведение, порочащее честь офицера. Тут впору не радоваться, а посылать в благодарность за подарочек громы и молнии на головы столичного начальства! А полковник – ничего, явно доволен, почти окрылён радужными перспективами.

Впрочем, быть может, загадки никакой нет и дело нового офицера он просто не дочитал до конца? Удовлетворился блестящим табелем, прекрасным началом карьеры – и на том успокоился? Успевший немного понаблюдать за Чирковым, Натан бы этому совершенно не удивился.

И вот здесь перед поручиком – а год назад ещё блестящим штабс-капитаном, представленным к повышению, – вставал серьёзный вопрос: стоит ли указать начальству на его невнимательность. С одной стороны, нехорошо вводить в заблуждение прямого командира, а с другой – и указывать на оплошность тоже не дело, нельзя быть до конца уверенным, что Пётр Антонович действительно не читал бумаг нового офицера…

Натан так и не сумел прийти к окончательному решению, когда поток воспоминаний полковника резко прервался шумом открывающейся двери. Та не скрипела петлями, это было ниже её достоинства, но издала солидный шелестящий вздох, на который ответили, приветственно качнувшись, занавески.

– Алечка, ну наконец-то! – встрепенулся Пётр Антонович, разулыбался и проворно поднялся с кресла, с тем чтобы выйти из-за стола и тепло поприветствовать нового посетителя. Натан на всякий случай последовал его примеру. В дверях появилась молодая женщина.

Та, впрочем, на восторги полковника не ответила, она была чересчур увлечена какой-то пухлой брошюрой или журналом. Только предупреждающе вскинула руку, явно намереваясь дочитать страницу.

– Алечка, – с укором протянул Чирков. – Это невежливо, в самом деле. Мы же ждём!

– Простите, дядюшка, очень уж статья интересная. – Она отвлеклась от чтения и, тепло улыбнувшись хозяину кабинета, спрятала брошюру в планшет, притороченный к поясу. – Добрый день! – Она вскользь одарила поручика взглядом и тут же опять вернулась к полицмейстеру: – Вы представляете, господин Попов сумел с помощью своего аппарата передать не только простой сигнал, но отдать команду вѣщi! Элементарную, но это ведь самый настоящий прорыв! Дядя, мы с вами живём в волшебную эпоху, через десять лет мир изменится до неузнаваемости! Представляете, можно будет самолётами или цеппелинами управлять, не поднимаясь в воздух! Или вот, к примеру, мечта ректора нашего, Константина Эдуардовича, о звёздах. Десять, может быть, двадцать лет – мы не только освободимся от земного притяжения, но и улетим куда угодно! К Луне, к Марсу, к Сатурну!

– Алечка, поймите меня правильно, но по мне, и здесь дел невпроворот, чтобы ещё до Марса летать, – вымученно улыбнулся Чирков, а женщина в ответ звонко рассмеялась:

– Дядя, вы неисправимы!

Натан тем временем смог спокойно рассмотреть эту особу и оказался… под впечатлением. Выглядела «Алечка» весьма эксцентрично и олицетворяла собой воплощённый контраст к кабинету полицмейстера и к нему самому. Она явно относилась к растущему числу женщин, которые с энтузиазмом восприняли закон двенадцатого года о предоставлении равных гражданских прав слабому полу.

Почему император Александр вообще задумался о подобном законе и как на него решился, лично Натан не понимал, но поступок этот уважал. Поручик никогда не был ярым противником подобной меры, а за годы полицейской службы и вовсе признал её справедливость: ему, выросшему в дружной семье, было дико видеть, как порой живут люди и как беззащитны бывают женщины, особенно перед тем, кто божился оберегать и защищать.

Собственно, путь к революционному закону начался ещё в прошлом веке, с запрета на рукоприкладство, с гарантии защиты женщин от жестокости. Тогда же как грибы после дождя начали плодиться по империи всевозможные общества и сестричества, помогавшие представительницам слабого пола, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Среди богатых дам, особенно – скучающих вдов, стало модным организовывать и содержать подобные, и именно эти дамы впоследствии оказались первыми сторонницами дальнейших реформ. Консерваторы и поборники патриархальной морали были недовольны, называли всё это бабьим бунтом и ругали императора, но волна набирала обороты.

На рубеже веков женщинам разрешили получать любое образование – при наличии, разумеется, склонности. И главные аргументы императора было очень сложно оспорить: перемены продвигались под знаменем великих женщин истории, которых набралось немало, начиная с княгини Ольги и прочих былинных героинь. Да что там, одного упоминания Екатерины Великой хватало, чтобы унять злые языки: мало кто смел отрицать государственный ум и мудрость императрицы.

Последующее официальное признание равноправия оказалось закономерным и предсказуемым шагом, к тому же реформу признала Церковь. Широкая общественность представления не имела, как покойный Александр III сумел убедить попов.

Вот только женщины не просто осознали свои права, но и начали порой вольно толковать свободы, что сказалось, среди прочего, на одежде. И вот эта «Алечка» являлась ярчайшим образцом «женщины нового времени».

Кое-как собранные в причёску рыжие кудри местами прихотливо топорщились, одежду составляли белая блуза и морковного цвета широкая юбка-брюки провокационной длины – она не достигала и середины голени, демонстрируя изящные лодыжки в высоких ботиках на шнуровке. Тонкую, безо всяких корсетов, талию охватывал широкий пояс, к которому крепились кожаный планшет, небольшая прямоугольная сумка с неведомым содержимым и – на боку, где уставом полагалось носить шашку, – длинный и узкий кожаный чехол-тубус.

Наконец Натан признал, что женщина скорее хороша, чем нет: кошачьи зелёные глаза, круглое личико с чуть вздёрнутым аккуратным носом, складная фигурка. Особенно привлекала улыбка: ясная, заразительная. Образ «женщины нового времени» очень подходил этой энергичной особе, и было сложно представить её в ином виде.

– Алечка, позволь тебе отрекомендовать, Натан Ильич Титов, тот самый офицер из столицы, которого мы ожидали. В отличие от некоторых, господин поручик явился к сроку, даром что добирался из Петрограда, а не через две улицы, – с мягким укором представил он.

– Ну, я же не поезд, чтобы ходить по расписанию, – отмахнулась девица, с благожелательным любопытством разглядывая Титова.

– Аэлита Львовна Брамс, – продолжил полковник.

– Приятно познакомиться. – Натан вежливо склонился к руке столь своеобразной дамы и не удержался от вопроса: – Аэлита?.. Это в самом деле ваше имя?

– Ох, не начинайте! – горячечно всплеснула руками девица – или госпожа? – Брамс.

Однако понять, о чём она говорит, Титову сейчас было не суждено, потому что Пётр Антонович продолжил представление девушки самым неожиданным образом.

– Аэлита – тот бриллиант среди вѣщевиков, о котором я рассказывал. Лучшая в своём деле, институт нам отдавать не хотел, еле отбили! – с видимой гордостью сообщил Чирков, тепло поглядывая на экстравагантную особу.

Стоило Натану выяснить, что она не просто состоит в уголовном сыске, но определена к нему в помощники, как терпимости в поручике поубавилось. Мало того что внешний вид бесконечно далёк от уставного, манеры поведения совсем не сочетаются с образом полицейского служащего, но ведь это…

– Женщина? – потрясённо проговорил поручик. – Но…

Лицо Аэлиты тотчас похолодело, аккуратный носик неприязненно наморщился, а взгляд, которым был обведен петроградец, явно пытался оного заморозить.

– Любезный Натан Ильич, поймите меня правильно, Алечка – моя двоюродная племянница, но здесь не идёт речи о кумовстве, – торопливо заговорил Чирков. – Она действительно замечательный специалист, спросите вот хоть у институтской профессуры, они не дадут соврать. Поймите меня правильно, я бы ни в коем случае…

– Как надену портупею – всё тупею и тупею! – тем временем негромко пропела себе под нос Аэлита, приближаясь к Натану. Обошла его кругом, остановилась позади, зачем-то потыкала пальцами в спину. Потом вдруг опустилась сбоку на корточки, задрала полу кителя и ощупала ногу.

Поручик настолько опешил от действий странной девицы, что застыл изваянием. Да и Пётр Антонович, осекшийся на полуслове, отмер только тогда, когда Брамс распрямилась, звучно отряхнула ладони и, завершив обход Титова, задумчиво буркнула: «Странно, нет…»

– Аэлита! – громыхнул Чирков. От гнева его лицо пошло бледно-красными пятнами, а усы нервно шевельнулись, будто сами собой. – Что за поведение? Что ты себе позволяешь?!

– Кол ищу, – спокойно ответила рыжая, ничуть не взволнованная негодованием родственника.

– Какой кол? – переглянувшись с Натаном, ошеломлённо спросил полковник, мгновенно растерявший весь запал. Не иначе, от удивления.

– Обыкновенный, деревянный. Ну или необыкновенный, не деревянный… Видите ли, дядюшка, спина человека имеет некоторый изгиб, она просто не может быть столь прямой. – Брамс пальцем в воздухе начертила, какую форму, по её мнению, должна иметь спина. – Природа вообще не терпит прямых линий. И ноги, и спина, и черты лица, и особенно извилины в мозгу… Как вы думаете, у него только спина такая неестественно прямая? – полюбопытствовала она, сначала выразительно обведя взглядом фигуру поручика, а потом – пристально уставившись на его лоб.

– Неизвестно, что хуже: прямой и ясный путь или лабиринт из одних тупиков, – отвечая девице насмешливым взглядом, отозвался Натан, едва удержавшись от улыбки. Укол Аэлиты, несмотря на витиеватость, звучал по-детски наивно, отчасти из-за предшествовавшей тому глупой ребяческой дразнилки, и обижаться на подобное было нелепо.

Девица Брамс чем дальше, тем явственнее показывала себя исключительно забавной и необычной особой. Не будь она при этом служащей уголовного сыска, и поручик горя бы не знал…

– Аэлита! – возмутился Пётр Антонович. – Натан Ильич, и вы туда же!

Пятна на лице полицмейстера слились в одно, полковник покачнулся и стал по-рыбьи хватать ртом воздух.

Служащие переглянулись с одинаковым удивлением и с равной поспешностью кинулись к Чиркову. Подхватили под локти, усадили в кресло. Поручик расстегнул ему мундир и ослабил галстук, давая больше воздуха, положил ладонь на грудь против сердца. Полковник замер, почти не шевелясь. Титов нахмурился.

– Воды, – бросил девушке.

В этот раз Аэлита не стала пререкаться, воинственность слетела с неё в одно мгновение, оставив искренний испуг и неподдельную тревогу: шутка ли, родного дядю, даром что двоюродного, до удара довести!

Она направилась к окну, отдёрнула тонкую дневную штору и подняла с подоконника тяжёлый хрустальный графин со стаканом. Плеснула воды – в стакан, частью себе на руки и подол, чего Брамс даже не заметила. Бросив украдкой взгляд на мужчин, она для начала отпила сама, долила ещё, не глядя пристроила графин на стол.

Пока вѣщевичка возилась с водой, Чиркову полегчало. Краска отхлынула от лица, дыхание стало ровнее и глубже. Аэлита тихонько приблизилась, обеими руками крепко, до побелевших пальцев, сжимая стакан, переводя полный тревоги взгляд с дяди на своего нового начальника и обратно.

Стоящий на коленях подле кресла поручик выглядел до крайности сосредоточенным и напряжённым, Аэлита с изумлением отметила испарину, выступившую на высоком лбу. А через мгновение едва не хлопнула себя с досады по голове, сообразив наконец, что делает Титов. По всему выходило, он – жiвник, то есть прирождённый доктор, способный договариваться с живыми существами так, как вѣщевики договариваются с рукотворными. Видимо, даром своим петроградец владел, и неплохо, коли сумел помочь.

Казалось, вечность прошла, пока Натан, шумно вздохнув, отвёл руку. Пётр Антонович негромко кашлянул, несколько раз осоловело хлопнул глазами, будто не понимая, где он есть и что с ним происходит. Остановил взгляд на поручике, бездумно проследил, как тот тяжело поднимается на ноги, ещё раз моргнул – и, вздрогнув, наконец очнулся.

– Боже правый! Что ж это?.. – проговорил он, потрясённо глядя на молодых людей и нервически потирая ладонью грудь.

– Нехорошо, Пётр Антонович, так себя запускать, – проговорил Титов мрачно. Голос поручика зазвучал сипло, ржаво. – Давно вы у лекаря были? Сердце когда проверяли?

– Так я же это… Вот как в полицию перешёл. – Чирков вновь моргнул.

Опомнившись, Аэлита протянула ему зажатый в руках стакан. Дядя этого даже не заметил, зато углядел Натан. Схватил столь резко, что она дёрнулась от неожиданности, отрывисто кивнул в знак благодарности и в три шумных глотка опрокинул воду в себя. Аля зачарованно проводила взглядом сначала хрусталь стакана, потом – тонкую струйку, сбежавшую из уголка губ к подбородку, затем к дёрнувшемуся в такт глоткам кадыку, прямиком за крахмальный воротничок мундира.

В этот момент полковник наконец полностью взял себя в руки, с кряхтеньем поднялся, щупая то грудь, то расстёгнутый ворот.

– Натан Ильич, голубчик, что же это такое было?

– Говорю же, сердце у вас шалит, – со вздохом отозвался тот и растерянно огляделся, не зная, куда деть стакан и отчего-то не решаясь поставить на начальственный стол. – К лекарю непременно загляните, кто знает, чем это в следующий раз закончится!

– Ох, и правда, – тихо качнул головой Чирков. Взгляд его запнулся о племянницу, и та, по строгому лицу полицмейстера предчувствуя выволочку, едва подавила порыв стыдливо втянуть голову в плечи. Но тут же, назло себе, решительно распрямилась, даже подбородок упрямо вздёрнула. – Аэлита Львовна, – твёрдо заговорил полковник, – будьте любезны впредь воздерживаться от этого вот мальчишества. Натан Ильич – ваш новый начальник, и он не обязан терпеть подобные выходки. Вы специалист редкого уровня, но такое поведение недопустимо не только для служащего полиции, но для любой приличной… любого приличного человека! Я понятно излагаю?

– Так точно, – сквозь зубы процедила она, вытянувшись во фрунт. Скулы её побелели от гнева, а глаза грозно потемнели. – Разрешите идти?

– Идите, – устало вздохнул Чирков.

– Погодите, Аэлита Львовна, – окликнул её поручик. Обернулся к полковнику: – Разрешите? – Дождавшись кивка, вновь обратился к Аэлите: – Соберите, пожалуйста, всех служащих уголовного сыска, которые сейчас в городе, – попросил ровно, но осёкся, замялся и снова озадаченно посмотрел на полицмейстера: – Только вот… где?

– В двадцать третьей комнате, – пришёл тот на выручку с тяжёлым вздохом. – Там уголовный сыск и квартирует.

– Ладно, – ворчливо отозвалась Брамс и вышла.

– Вы не сердитесь на Алечку, Натан Ильич, – со вздохом проговорил Чирков. Грузно опустился в своё кресло, упёрся взглядом в графин, побарабанил пальцами по столу, потом снова вздохнул и продолжил: – Поймите меня правильно, она хорошая девочка, умница, но чудачка. Вроде бы и ничего, но иной раз такие вот коленца выкидывает. Порой мнится, будто смеётся она надо всеми, нарочно гадости делает, уж и зла на неё не хватает, а глянешь – и нет в ней пакостности никакой, она словно в самом деле не понимает, за что на орехи получает. Да у ней и батюшка такой, Лев Селиваныч, тоже чудак изрядный. Но Лёва помягче – тихий, даже робкий, а в Алечке ну точно бес какой сидит. И в кого она такая, ума не приложу!

– Будьте покойны, Пётр Антонович, и в мыслях не было сердиться. Но неужели супруг её…

– Господь с вами! – полицмейстер устало махнул на Натана обеими руками. – Был бы супруг, и мыслей бы дурных, глядишь, не было. А у ней то учёба, то сыск… Нет, поймите меня правильно, она и в самом деле лучшая во всём городе, если не в губернии, но… Эх, ну не бабское ведь это дело! Государю императору оно, конечно, виднее сверху, что для страны верно будет, да только, скажу между нами, бабе работа – дом, семья, детишки. Рукоделия всякие, – продолжил Чирков, понизив голос на полтона и опасливо поглядывая на дверь, словно ждал возвращения разъярённой девицы Брамс или вторжения кого похуже. – Да хоть бы в гимназии преподавать или в институте лекции читать! А то преступники! Да ещё тарантас этот её, прости господи… – Он перекрестился и едва не сплюнул.

– Какой тарантас? – растерянно спросил поручик.

Нынешние откровения полковника были Титову куда интереснее прежних городских баек. Всё-таки Натану с Аэлитой предстоит работать, нелишне выяснить о ней хоть кое-какую информацию. Остальные служащие и уже, считай, подчинённые тоже интересовали Титова, но в куда меньшей степени. Офицер с трудом мог представить, чтобы в уголовном сыске С-ской губернии собрались одни исключительные экземпляры вроде девицы Брамс; нет, Натан готов был биться об заклад, что кого-то более удивительного не встретит не только в сыске, но и во всём Поречском отделении Департамента полиции.

Но полковник, видать, решил, что излишне разговорился, и в ответ лишь махнул рукой и вымолвил мягко, покровительственно:

– Идите, Натан Ильич, там уж небось собрались все. С богом!

Поручик не стал настаивать. Поднялся с места, забрал фуражку, сиротливо лежавшую до сих пор во втором кресле, с коротким кивком щёлкнул каблуками и, по-военному чётко развернувшись через плечо, подошёл к двери. Но на пороге замешкался и обернулся к хозяину кабинета.

– Пётр Антонович, – привлёк он внимание созерцавшего графин полковника и продолжил твёрдо: – Обратитесь к лекарю. Сегодня. Сердце – не шутки.

– Идите, Натан Ильич, идите, – чуть поморщившись, отмахнулся полицмейстер.

Дольше мозолить глаза начальству было не только неуместно, но даже вредно, так что Титов вышел и отправился на поиски двадцать третьей комнаты, решая на ходу новую задачу нравственного выбора: стоит ли настоять на своём и направить Чиркова к лекарю или не лезть в чужие дела? Поручик прекрасно знал такую породу немолодых деятельных людей, полагающих себя юными до самой могилы: полицмейстер наверняка уже выкинул из головы рекомендацию младшего офицера, отлегло – и ладно, но возможности повлиять на него у Натана не было.

В итоге Титов всё-таки решил, что, коль скоро он проявил участие и взял на себя некоторую ответственность за полковничье здоровье, стоит довести дело до конца. Сердце у полицмейстера оказалось ни к чёрту, и того, что сумел подлатать поручик, вряд ли хватит надолго. Натан не врач и, хоть владел даром в достаточной мере, был не столь силён, чтобы за один раз исправить проблему, зревшую годами.

Однако, пока мужчина блуждал сумеречными высокими и гулкими коридорами старого здания, заляпанными пятнами тусклого света от слабых ламп в мутных плафонах, одна полезная мысль насчёт начальственного здоровья появилась: поговорить об этом с девицей Брамс. Если сама она вряд ли сумеет оказать влияние на старшего родственника, то всяко с большей вероятностью подскажет верный подход.

Глава 2. Сыскная контора

Аэлита же с момента, когда за её спиной закрылись двери кабинета полицмейстера, вдохновенно негодовала или, вернее, старательно дулась на дядю.

Он ведь отчитал её как несмышлёную девчонку перед столичным хлыщом, кой чёрт только принёс его именно в этот город! И самое обидное – на ровном месте, она же не сделала ничего, стоящего подобной отповеди. Ну сказала колкость, так ведь Титов – так, кажется, его фамилия? – первый начал! Да ещё поручик, даром что франт и шовинист, как большинство военных, кажется, среагировал куда спокойней. И стоила ли подобная мелочь такой выволочки?

Однако если глянуть глубже, то Аэлита куда больше сердилась на саму себя, только гордость мешала в этом признаться.

Когда Чиркову неожиданно стало плохо, она растерялась и ужасно перепугалась, и не окажись в то мгновение рядом нового офицера, неизвестно, чем бы всё закончилось: она, может, и на помощь позвать не догадалась бы, так и стояла статуей посреди кабинета.

Аэлита, разумеется, радовалась, что всё обошлось – она не желала зла дяде, – но сердиться на поручика, оказавшегося таким решительным и сообразительным, это не мешало, даже больше укрепляло девичью обиду.

Будучи, несмотря на свойственный всем вѣщевикам математический склад ума, натурой порывистой и романтичной, даже где-то мечтательной, Аэлита с детства зачитывалась приключенческими романами и, разумеется, грезила о том, чтобы оказаться на месте героев. Она сердилась, когда книжные персонажи ошибались, терялись, совершали глупости. Она точно знала, что в щекотливой ситуации непременно сохранила бы холодный ум и твёрдую руку. Она в уголовный сыск-то пошла только для того, чтобы окунуться наконец в гущу захватывающих событий, и ужасно страдала, что С*** – тихий провинциальный город, в котором за два года её службы не произошло ни одного по-настоящему загадочного и опасного события.

А вот сейчас, когда чаяния её были услышаны и обстоятельства сложились пусть не романтичным, но тревожным образом, оказалось, что героиня из Аэлиты – так себе. Может быть, даже похуже книжных.

Брамс раз за разом в мыслях возвращалась в минувшие мгновения, в красках представляла верные действия, которые могла бы совершить, и расстраивалась ещё больше, потому как шанс был безнадёжно упущен, а героем себя показал петроградец, а не она. Понятное дело, симпатии к оному это не добавляло. Поначалу Титов показался Аэлите обаятельным, а потом почти сразу сам разрушил это впечатление, задев больное место, так что теперь мнился ей на редкость противным человеком, словно всё это он проделал ей назло.

Одно только немного утешало расстроенную Брамс и не позволяло ей сгореть от стыда: всё произошло за запертыми дверями, без свидетелей. Оставалось надеяться, что воспитания поручику хватит на то, чтобы история и впредь не ушла дальше полковничьего кабинета. Последняя мысль, впрочем, была продиктована той же злостью, значимых поводов сомневаться в чести офицера у Аэлиты не было.

Пожалуй, именно это сердило особенно: Титов казался безупречным, и хотелось найти в нём возможно большее количество настоящих, глубоких изъянов, лучше всего – неприглядных до омерзения.

К счастью, душевные терзания не помешали Аэлите вспомнить о распоряжении поручика. Скакать по трём этажам Департамента в поисках служащих Брамс не собиралась, поэтому из кабинета полицмейстера направилась прямо в холл у парадного входа здания. Здесь, сбоку от высокой уличной двери, за тяжёлой потёртой конторкой, неизменно скучал один из младших чинов, в обязанности которому вменялось наблюдать за посетителями и вести учёт.

На деле работы у привратника было куда меньше, чем у его стола, а вернее, у стоявшей на нём особой пишущей машинки, являвшейся сложной вѣщью.

Все служащие имели на шее вѣщевой номерной жетон, кровью и чарами привязанный к ним лично. Эти жетоны да покрытые незаметной резьбой наличники на каждой из дверей здания и единственные шумные ходики, висевшие за спиной стража, сообщали этой машинке все нужные сведения: имя, чин, время прибытия и убытия, номер подъезда. Жетон сложно было потерять или выкрасть, это было одно из главных его свойств, но, если подобное случалось, воспользоваться им для прохода до сих пор не получалось ни у кого – вѣщи мгновенно поднимали тревогу.

Сторонних посетителей, которые являлись основным полем деятельности дежурного, в Департаменте всегда бывало немного. О таких визитах предупреждало мелодичное треньканье дверного колокольчика.

Сегодня привратник – белобрысый жизнелюбивый, едва из училища, младший урядник[2] Алексей Репица – отчаянно скучал. Большинство служащих предпочитало пользоваться более скромными подъездами, и с самого утра мимо дежурного прошло не больше трёх десятков человек, из которых лишь двое потребовали его пристального внимания, то есть выдачи пропуска и проверки документов. Поэтому появление с вопросами кого-то из служащих, тем более молодой, симпатичной девушки, заметно оживило Репицу.

– …Из уголовного сыска? – уточнил он и потянулся к листам, заполненным ровными рядами печатных букв. – Одну секундочку, сударыня, сейчас я…

– Не стоит, – махнула рукой Брамс, оценив толщину стопки и некоторую неуверенность младшего урядника. – Мы поступим проще.

С этими словами Аэлита проворно открыла висящий у бедра тубус и извлекла из него тонкую резную флейту. Под любопытным взором дежурного поднесла к губам, прикрыла глаза. Репица аж подался вперёд от нетерпения, жадно глядя на тонкие белые девичьи пальцы и ожидая, что вот сейчас они сотворят нечто волшебное, прекрасное…

Флейта взвизгнула столь резко и пронзительно, что дежурный отпрянул в испуге, едва не опрокинувшись вместе со стулом, а затем и вовсе крепко зажал руками уши: Аэлита Львовна не ограничилась несколькими взвизгами и с безмятежным видом продолжила терзать инструмент, извлекая из него противоестественные, жуткие звуки.

Пытка, к счастью, длилась недолго. Брамс отняла от губ флейту, не сводя внимательного взгляда с пишущей машинки, и та спустя пару мгновений разразилась тревожным стрекотом, тем более странным, что клавиши и молоточки её оставались в покое. А через мгновение в нутре машинки что-то звякнуло, вдруг сбоку клацнула крошечная дверца, из которой выстрелила длинная лента из жёлтой бумаги, подобно телеграфной, испещрённая круглыми дырочками, складывающимися в затейливый непонятный узор. Аэлита уверенным движением оборвала ленту, закрыла дверцу, погладила кончиками пальцев лакированный бок печатной машинки, будто благодарила.

– Занятно! – не удержался от замечания Репица, наблюдая, как Аэлита медленно тянет перфоленту между пальцами, ощупью перебирая дырочки, будто читая, и с отсутствующим видом глядит куда-то в пространство перед собой. – Не думал, что она такое может.

– Она умница, – рассеянно улыбнулась Брамс.

Главной обязанностью вѣщевички в полиции и являлась вот эта машинка и остальные вѣщи, выполнявшие сторожевую, защитную и учётную задачи. Она с большим интересом следила за последними мировыми веяниями, неустанно совершенствовала своих подопечных и тем позволяла считать здание Департамента неприступным: даже Охранке было до такого уровня далековато, что являлось особым предметом гордости полицмейстера. А что талантливая и незаменимая вѣщевичка желала считать себя следователем и предпочитала числиться служащей уголовного сыска – Чирков был согласен и потерпеть.

Аэлита вновь погладила пишущую машинку, кивнула дежурному и, молча развернувшись, двинулась обратно в недра Департамента.

Служащих уголовного сыска в здании сейчас оказалось пять человек, не считая самой Брамс, и начать поиски она решила на всякий случай со всё той же двадцать третьей комнаты – логова уголовного сыска города С***.

Большое помещение с высоким сводчатым потолком и окнами на запад выглядело одновременно необитаемым, как старая кладовка с рухлядью, и до странности уютным, как с любовью обустроенная гостиная в родительском доме. Несколько разномастных письменных столов и конторок, которые роднила между собой их потёртость, терялись в затейливом лабиринте книжных шкафов. Закрытая спинами стеллажей и незаметная от входа, в дальнем углу пряталась старая тахта, застеленная линялым ковром, подле которой имелся простой, грубо сколоченный стол о четырёх ножках с возвышавшимся посередине примусом.

Не объяснить в двух словах, почему следователи по уголовным делам города С*** квартировали именно в этом необычном помещении. Это был неизбежный и в чём-то закономерный результат постепенного исторического процесса. Начинался сыск с двух человек, которые помещались в небольшом светлом кабинете; с ростом города и губернии штат расширялся, следователи перебирались из помещения в помещение со всеми пожитками. Восемь лет назад уголовный сыск занимал три комнаты в разных концах здания, и тогда одновременно в двух из них случился ремонт: в Департамент полиции приползла новая электрическая проводка.

Выселенных сыскарей временно переместили в просторную двадцать третью комнату, которая когда-то была частью архива, потихоньку к ним перебрались и остальные товарищи с привычной мебелью – и именно здесь уголовный сыск С-ской губернии неожиданно обрёл уютный дом, впоследствии наотрез отказавшись перебираться куда-то ещё.

Порой полицмейстер заводил речь о наведении порядка – дескать, нехорошо это, не может гордость полиции иметь столь непрезентабельную наружность, однако следователи слишком серьёзно тут обжились и потому накрепко упёрлись. В настоящее время между сторонами действовал негласный договор, устраивавший всех: Чирков обходил двадцать третью комнату дальней дорогой, а её обитатели по возможности общались с гражданскими и служащими иных ведомств в других помещениях, имевших более солидный вид.

В логове уголовного сыска обнаружилось трое.

Платон Агапович Бабушкин имел чин губернского секретаря, занимал должность старшего следователя (коих в уголовном сыске числилось три, и одну из них завели специально для него) и был уважаем всем полицейским Департаментом как патриарх: он начинал службу ещё при Александре II жандармом. Сейчас ему было под восемьдесят, и этот сухой старик с шаркающей походкой, мутными от возраста глазами и скрипучим голосом выполнял функцию не следовательскую, а больше музейную и реже справочную, когда речь заходила о делах прошлого века. В Департамент он таскался исключительно от скуки, чтобы побыть в хорошей компании среди стен не менее родных, чем брёвна старого домика, в котором Бабушкин появился на свет. Дома Платону Агаповичу не сиделось: жену он схоронил уже лет двадцать тому назад, дети давно выросли и, хоть и навещали старика, не вековали подле его постели. Тем более при своём тщедушном виде и почтенном возрасте Бабушкин сохранял завидную бодрость – когда не спал, вот как сейчас, в своём углу между стеной и шкафом, уронив плешивую, покрытую пигментными пятнами голову на впалую грудь.

За одним из столов сидели Владимиры, Шерепа и Машков, и вяло перебрасывались в подкидного засаленными картами. Белобрысый, с узкими бровями и длинными белёсыми ресницами, Машков был слабым, но умелым вѣщевиком; рыжевато-русый, с тонким ироничным ртом и хитрыми зелёными глазами, Шерепа отлично стрелял с обеих рук и обладал чутьём бывалой ищейки. Вместе они составляли весьма удачную пару. Эти два крепких коренастых мужчины средних лет были почти неразлучны с момента поступления на службу, за годы дружбы и на лицо стали как будто похожи, и в полиции города С*** за глаза (а порой и, забывшись, в лицо) именовались не иначе как Шерочка с Машерочкой. На прозвище поначалу злились, даже дрались на дуэлях, но потом устали и смирились – оно оказалось слишком прилипчивым и живучим.

При появлении Аэлиты Владимиры поднялись в знак приветствия и одновременно кивнули.

– Ну, что скажешь? – обратился к Аэлите Шерепа, на чьи плечи в неразлучной паре обыкновенно ложилась обязанность вести беседы: бойчее и разговорчивей друга, он исполнял её с заметной охотой.

– Ничего, – растерялась вѣщевичка, но тут же нашлась: – Впрочем, нет, скажу. Вы не знаете, где остальные? Элеонора, Адам? И те, кто сегодня вообще не явился? – спросила она, проходя к своему столу.

Двухтумбовый, широкий, он был заставлен разнообразными ящичками и шкатулками – от махоньких, в полпальца, до солидных ларцов. Между ними стояли в стаканах или лежали просто так всевозможные инструменты: там пучок отвёрток, тут букет линеек с пассатижами посередине. Позади стола грозно высился кульман со старой, выщербленной местами доской и неожиданно новым и блестящим чертёжным прибором.

– Где-то здесь, – пожал плечами следователь. – Ты по делу что скажешь?

– По какому делу? – Аэлита, в это время вынувшая из одного ящика стопку коричневой бумаги и механический карандаш с жирным угольным стержнем, изумлённо выгнула брови.

– Вов, не так спрашиваешь. Когда ты уже научишься? Третий год пошёл, – чуть поморщился Машков. Голос у вѣщевика был тихим, но твёрдым. – Аля, ты петроградца этого видела? Как держится, как себя ставит?

Однако ответить Аэлита не успела: шумно распахнулась дверь, и на пороге возникла Элеонора Карловна Михельсон.

Высокая, сухая и желтокожая от неумеренного употребления табака женщина средних лет, где-то от тридцати до шестидесяти, с породистым тонким лицом и шальными глазами (но её коллекция дурных привычек на самом деле была не столь внушительна). Элеонора имела чин внетабельного канцеляриста и значилась в Департаменте делопроизводителем, закреплённым за уголовным сыском. Она составляла отчёты, ведала личными делами следователей, готовила справки и письма во всевозможные инстанции. Обитатели двадцать третьей комнаты настолько привыкли к мерному клацанью, кое извлекала Элеонора из своей пишущей машинки в рабочее время, что, глядя на её длинные, узловатые пальцы, всякий раз непроизвольно прислушивались, ожидая, что вот-вот те же щелчки начнут издавать суставы Михельсон.

Но особенно примечательна делопроизводительница была не этим. В свободное от службы время она очень внимательно следила за модой, заказывала петроградские журналы и состояла в переписке с некими весьма сведущими в этом вопросе особами, и, с точки зрения отстающих от столичного прогресса провинциальных жителей, выглядела крайне экстравагантно. На взгляд старшего поколения – возмутительно, по мнению прочих – восхитительно. Чего, собственно, и добивалась. Вычурные шляпки, прямые летящие одеяния, папироса в мундштуке, браслеты на тонких запястьях – она, несмотря ни на что, была как картинка со страниц модных журналов. Казалось, те, кто придумывал наряды нового времени и решал, что станут носить женщины, вдохновлялся именно лицом и образом Михельсон. Да в моде были не платья; в моде была сама Элеонора – худая, развязная, уверенная в себе – и оттого совершенно счастливая, с громадным удовольствием переживая вторую юность.

Не столько по долгу службы, сколько по велению души Михельсон знала всё обо всех или по меньшей мере к тому стремилась. Не только о своих подопечных, к которым относилась с особой материнской нежностью, но о всяком служащем Департамента и, как порой чудилось, о каждом жителе города С***. И сейчас Элеонора страдала – это было заметно по её порывистым движениям и заломленным бровям: в Департаменте появился человек, о котором Михельсон не знала ничего, кроме его имени и должности, поскольку делами старших офицеров занимались совсем другие люди, и они не желали делиться сведениями. Не из нелюбви к Элеоноре, просто болтунов здесь не жаловали, а каждый служащий дорожил своим местом.

– Деточка, ну? Каков собой этот петроградец? – с обычным своим лёгким акцентом, чуть картавя, проговорила она, быстрым шагом приблизилась к столу Аэлиты и, бесцеремонно подвинув бедром какой-то ящичек, присела на край, требовательно взирая на вѣщевичку.

– Что значит «каков»? Две ноги, две руки, голова. Одна, – растерянно проговорила Аля, аккуратно отодвигая подальше от Элеоноры шкатулки с наиболее хрупким содержимым. Но Михельсон такой ответ явно не удовлетворил, та продолжала выразительно смотреть, и Брамс неуверенно добавила, отчего-то с вопросительной интонацией: – Мундир?

– «Одна голова в мундире»! – передразнила Элеонора, театрально всплеснула руками и открыла небольшую сумочку, висевшую через плечо. – Деточка, ты меня поражаешь, – сквозь зажатый в зубах мундштук заявила она. – Молодой, яркий. Какой разворот плеч, какой рост! Мужественный подбородок, тёмные волосы. – Не прекращая выразительно жестикулировать, Михельсон достала серебряный портсигар, вытряхнула оттуда папиросу и закрепила её в мундштуке. – Красавец-мужчина! А ты – две руки… Ах, деточка, ну как так можно! – Она на несколько мгновений прервала свой монолог, раскуривая папиросу.

К счастью Аэлиты, Шерепа продемонстрировал похвальное проворство и отличную реакцию: перехватил ищущий взгляд Элеоноры, взмахом руки загасившей спичку, и своевременно сунул ей старую мраморную пепельницу, когда-то белую, а теперь – серо-бурую в разводах. Бог знает чем бы закончился разговор, не успей Вова с галантным жестом.

– Впрочем, – задумчиво продолжила Элеонора, выпустив сизый дым несколькими неровными кольцами, – руки у него и вправду хороши. Ах, эти сильные мужские руки! – мечтательно проговорила она, на мгновение обняла себя одной рукой, а потом ей же махнула на вѣщевичку. – Нет, деточка, я решительно тебя не понимаю!

– Это я не понимаю, что не так у него с руками, – окончательно запуталась Аэлита и затрясла головой. – И что ещё ты желала о нём узнать, если, кажется, и так знаешь куда больше, чем я?

– У меня сложилось впечатление, что Элеонора предлагает тебе к нему присмотреться. Как к мужчине, – пряча ироничную улыбку в уголках губ, пояснил Машков. На это предположение Аэлита ответила потерянным и почти испуганным взглядом. Владимир решил, что нужно спасать положение, а потому насмешливо обратился к старшей женщине: – Почему ты сама в таком случае к нему не присмотришься?

– Ах, Володенька, я знаю такой тип мужчин, – отмахнулась Михельсон. – Это романтический персонаж, защитник, который будет возвышенно страдать и носить свою прекрасную любовь на руках, – с патетикой завершила она, простёрши свободную ладонь к небесам. Выдержала театральную паузу, выдохнула дым и, буднично махнув той же рукой, завершила: – Я уже не в том состоянии души, когда всё это трогает. Я предпочитаю, когда трогают…

– Элеонора! – с укором оборвал её Машков.

– Честно говоря, я совсем об ином спрашивал, – присоединился к другу Шерепа. – Ставит этот петроградец себя как? Что из себя характером представляет? Не выметет нас всех отсюда новая метла?

Аэлита хмуро пожала плечами, не зная, что на это ответить, а потом с облегчением кивнула на дверь:

– Да вон он сам как раз, у него и спросите!

Неизвестно, как давно стоял на пороге поручик Титов, выражение лица его оставалось невозмутимым, но присутствующие ощутили неловкость. Впрочем, не все: Бабушкин продолжал тихо спать в своём углу. Владимиры поднялись с мест, кивком поздоровались, не решаясь заговорить.

– Добрый день, – первым нарушил неловкое молчание Натан, подходя ближе к компании и с интересом озираясь. Неприязни в его глазах не было: то ли двадцать третья комната не впечатлила столичного франта, то ли он слишком хорошо умел держать лицо. Оба следователя немного расслабились.

Поручик смотрелся здесь куда менее уместно, чем в аккуратном кабинете полицмейстера. Идеально выглаженный, с иголочки, белоснежный мундир, сапоги что зеркало, гладковыбритое лицо, аккуратно подстриженные волосы… не то что Шерочка с Машерочкой – одинаково помятые, чуть взъерошенные, с лоснящимися локтями уже серых от частой чистки кителей.

Машков, правда, выглядел несколько аккуратнее друга. В отличие от Шерепы, он был человеком семейным и поначалу смотрелся настоящим франтом, но через год семейной жизни запал его супруги Шурочки угас. Служба следователя в губернии не располагала к сохранению блеска: то в седле, то на коленках, то и вовсе на пузе.

Полицейские негодовали, недобрым словом поминая человека, определившего для служащих летний мундир белого цвета. Устав требовал носить этот китель только в Департаменте и при работе с населением, но «чистая» работа сменялась другой непредсказуемо, и полицейские не успевали переодеваться.

Объяснений столь трепетного отношения начальства к белой форме имелось много, от смешных до вычурных, но самым правдоподобным казалось то, что белые кителя полицейских очень нравились государю, он даже сам носил подобный. Казалось бы, где император, а где – рядовые служащие полиции; но стремление угодить самодержцу порой принимало странные формы.

– Титов, Натан Ильич, поручик, жiвник, – коротко представился тот.

Служащие сыска опомнились, какое-то время ушло на взаимные расшаркивания. Поручик приложился к руке поднявшейся с края стола Элеоноры, крепко пожал ладони Владимиров, поинтересовался личностью Бабушкина – в общем, произвёл на новых сослуживцев вполне положительное впечатление, и те позволили себе осторожный оптимизм: по крайней мере, столичный гость не спешил устанавливать свои порядки и строить сыскарей по ранжиру.

Пока поручик расшаркивался, пока выяснял, что в городе из служащих уголовного сыска в настоящий момент присутствует ещё только Адам Чогошвили, который находился сейчас где-то в здании Департамента, а остальные следователи по долгу службы разъехались по губернии, Брамс наблюдала за ним пристально, напряжённо.

Наконец Натан не выдержал подобного внимания и поинтересовался:

– Аэлита Львовна, что-то не так?

– Н-нет, всё в порядке, простите. – Вѣщевичка вздрогнула, очнувшись. Предположение Михельсон её не на шутку встревожило. Не дай бог, и матушка о таком подумает, ей ведь житья не станет!

– Аэлита, позовёшь Адама? – поспешил отвлечь всех Машков. – У тебя это лучше получается.

– Да, конечно, – опомнилась Брамс, которая именно это и собиралась сделать до явления Элеоноры.

Вѣщевичка принялась расправлять листок, до сих пор лежавший перед ней. Потом взялась за угольный карандаш, и бумага запестрела крупными печатными буквами, путаным узором линий и непонятными символами. Закончив с этим, она сложила из листка бумаги маленький самолётик. В этот раз доставать флейту Брамс не стала, а, по-простецки засунув оба мизинца в рот, издала резкий, переливчатый свист, после чего, не поднимаясь с места, запустила лист бумаги в полёт. Тот сделал плавный круг по комнате и, резко спикировав, выскользнул в широкую щель под дверью.

Титов проводил самолётик взглядом и с некоторым стыдом признал, что напрасно не верил полицмейстеру: вѣщевичка и вправду оказалась хороша. Наверное, лучше всех, с кем ему доводилось работать: уголовный сыск редко являлся пределом мечтаний людей с такими талантами. Вот этот фокус с самолётиком, который Аэлита проделала играючи, был доступен единицам и говорил как об исключительно сильном даре, так и о редкой умелости.

– Скажите, Натан Ильич, как вы находите наш город после столицы? – светским тоном осведомилась Элеонора.

– Прекрасно, очень симпатичный и тихий, – вежливо ответил тот.

– Вы потому и решили покинуть Петроград, устали от суеты? – ещё больше оживилась она.

– В некотором роде, – чуть улыбнулся Титов. – От суеты, да и климат вот переменил.

– Климат стоило менять на Севастополь, – со знанием дела заявил Шерепа. – У нас там море, красота! Вот где жизнь!

– А что же заставило вас, Владимир Семёнович, оставить море и перебраться в эти места? – полюбопытствовал поручик.

– Укачало, – рассмеялся тот. – Наскучило, знаете ли…

– Не слушайте вы его, – оборвала следователя Элеонора. – Он сюда переехал в возрасте пяти лет, сами понимаете, никто его мнением не интересовался. А расскажите, вот вы жiвник. Как же так получилось, что при этом – поручик, а не врач?

– Наверное, потому, что учебное заведение кончал военное, а не медицинское, – с лёгкой ироничной улыбкой отозвался Натан.

– Так вы, наверное, и в Великой войне участвовали? – продолжила расспрашивать Михельсон.

– Отчасти, – уже вполне явственно усмехнулся поручик. – Всё больше с бумажками… – Он махнул рукой, сделав вид, что не заметил, как скисла на этих словах Элеонора и каким задумчивым, недоверчивым и малость насмешливым взглядом окинул его Машков, прошедший Великую войну вольноопределяющимся. И проговорил, меняя тему: – Расскажите мне лучше подробнее, как в губернии обстоят дела с преступлениями? Так ли всё сонно, как уверяет Чирков?

– Ну да, сонно, – хохотнул Шерепа. – Слушайте его больше!

Мужчины, порой привлекая Элеонору в роли справочного бюро, обсуждали служебные дела, находя друг в друге если не дружеское расположение, то по меньшей мере уважительную приязнь. Титов радовал новых сослуживцев отсутствием спеси, Владимиры его – крепким знанием дела. Чирков, поминая уголовный сыск, сгустил краски или даже зачем-то сознательно польстил Натану: может, некоторые современные методы и тонкости до провинции ещё не добрались, но следователи были совсем не глупы и, главное, весьма опытны.

Аэлита не принимала участия в общей беседе. В первую очередь она окончила чтение «Академического вестника», отложенного на время встречи с полицмейстером, а после занялась собственными рабочими записями: необременительную (ввиду непостоянства) службу в полиции Брамс успешно совмещала с чтением лекций в Федорке и научными изысканиями, в том числе с написанием докторской работы, так что трату времени на пустые разговоры она считала расточительством.

Но всё равно нет-нет да и возвращалась мыслями к петроградцу и бросала на него косые взгляды, и настроение её всё больше портилось.

Через полчаса Натан совершенно покорил Элеонору, был уже на «ты» с обоими Владимирами, и только Аэлита, с сосредоточенным видом отгородившаяся столом от сослуживцев, находилась за пределами его внимания. Именно эта лёгкость, недоступная ей самой, и сердила Брамс, вкупе с недавно проявленной решимостью и умением быстро думать в мгновение опасности. Поручик Титов до обидного походил на героев пресловутых приключенческих книг, любимых вѣщевичкой, и Аэлита страшно ему завидовала.

Вскоре явился и Чогошвили, бережно сжимавший в руке бумажный самолётик. Это был энергичный, очень разговорчивый, обаятельный и улыбчивый, притом надёжный и готовый всегда прийти на выручку молодой человек. Адам всего полгода как прибыл из Москвы, где окончил правовое училище по направлению сыскного дела, и за это время снискал общую любовь Департамента, особенно его прекрасной половины. Он уверял, что является потомком княжеского рода, но и сам, кажется, относился к этой мысли с изрядной долей иронии.

Как правило, Аэлита была рада видеть Адама – его искренность и живость подкупали, и ещё он редко ставил вѣщевичку в тупик, потому что не имел губительной для неё привычки изъясняться намёками, а выражал мысли прямо и точно. Но сегодня и его общество не помогало развеять хандру.

Брамс уже почти решилась отправиться в Федорку, где в родных лабораториях её бы точно ничто не беспокоило, но в это мгновение живой разговор служащих прервался резкой, пронзительной трелью: задребезжал телефон, стоявший на столе Элеоноры.

– Уголовный сыск слушает, Михельсон у аппарата! – отчётливо и даже с какой-то торжественностью проговорила женщина. Свой, отдельный телефонный номер и аппарат в двадцать третьей комнате появились недавно, звонки случались нечасто, и делопроизводительница пока ещё гордилась обязанностью отвечать на вызовы.

А вот следователи при звуке телефона подобрались и переглянулись, даже Бабушкин в своём углу завозился и что-то забормотал – не то увидел тревожный сон, не то задумался о возможном пробуждении.

– На мысу, против Коровьего? Судебных вызвали? Выезжаем! – отрывисто проговорила она, сделав какие-то пометки в пухлой тетради. А после, уже положив трубку на блестящие телефонные рога, сообщила: – На мысу рыбаки выловили труп, молодая женщина, по виду – утопленница. Кого записываю на выезд? – Элеонора перевела вопросительный взгляд на Титова.

– На мысу-у, это же другой край города! – тоскливо вздохнул себе под нос Шерепа.

– Думаю, никто не станет возражать, если прогуляемся мы с Брамс? – чуть улыбнулся поручик. – Аэлита Львовна, вы утопленников не боитесь?

– Едем! – возмутилась вѣщевичка, воинственно вздёрнув подбородок, хотя к трупам она на самом деле относилась с опасением. Однако признать это перед петроградцем? Она подошла к шкафу за небольшим рабочим саквояжем: у каждого из полицейских вѣщевиков имелся такой, с полезными в деле вѣщами и другими мелочами.

Титов распахнул и придержал дверь, позволяя ей выйти, и следом за ней шагнул через порог. Несколько секунд двигались в тишине, потом Натан предложил:

– Разрешите вам помочь?

– Чем? – растерялась Аэлита.

– С чемоданчиком, – ответил мужчина, но взгляд её не стал более понимающим, и поручик попытался уточнить: – Давайте, я его понесу. Зачем барышне таскать тяжести?

– Оставьте, он не тяжёлый, – недовольно отмахнулась Брамс. – Тем более там много хрупких вещей.

Ещё несколько шагов помолчали.

– Аэлита Львовна, я хотел бы извиниться, – вновь нарушил тишину Титов, и на этот раз Брамс ответила откровенно изумлённым взглядом, – за то, что во время разговора у Петра Антоновича выразил сомнения в ваших умениях и невольно обидел вас.

– Ничего страшного, – ответила она после долгой паузы.

Получилось ворчливо, да и раздосадованный взгляд, который вѣщевичка бросила на спутника, сложно было назвать извиняющим, но Натан решил всего этого не замечать: он уже понял, что девушка с выдуманным именем – чудачка, которая полностью своё имя оправдывает. А вот как относиться к её словам и поведению и как держать себя с ней, он ещё не определился и потому решил пока наблюдать со стороны, на подначки не реагировать, держаться ровно и приветливо.

С остальными служащими было куда проще, общий язык с ними Титов нашёл без труда, и надежда на то, что служба на новом месте окажется немногим хуже прежней, а попытка начать жизнь с чистого листа увенчается успехом, лишь окрепла и почти превратилась в уверенность.

На этом светлом, приятном фоне чудачества Аэлиты не беспокоили Натана. Первые чувства – неодобрение и нежелание вести дела в паре с Аэлитой – схлынули, уступив место живому интересу.

– А ещё я бы хотел попросить вас о небольшом и, надеюсь, необременительном одолжении, – продолжил Натан. – Вы ведь состоите с Петром Антоновичем в родстве и знаете его семью? Он женат?

– Да, а почему вас это интересует? – насторожилась Брамс.

– Возможно, вы сумеете оказать на него влияние, просто так или через его супругу. Видите ли, Чиркову действительно стоит обратиться к настоящему лекарю, а мою рекомендацию он, боюсь, уже выбросил из головы. Он ещё весьма крепок, а вот сердце исключительно изношено. Малейшее потрясение для него сейчас крайне опасно и в любой момент может свести в могилу.

– Но вы же его вылечили! – Рыжие брови вѣщевички удивлённо приподнялись.

– Я не вылечил, я снял острый приступ, – возразил Натан. – Я вполне владею собственным даром и способен оказать помощь, хотя учили меня совсем другому, но господину полковнику требуется обстоятельное, продолжительное лечение и наблюдение у настоящего доктора, а не случайная помощь оказавшегося поблизости жiвника. Попросите его жену, чтобы уговорила Петра Антоновича обратиться к лекарю.

– Хорошо, я поговорю с тётей Татой, – задумчиво кивнула Аэлита и бросила на мужчину непонятный взгляд. Натану почудилась в нём досада.

– А куда мы идём? – уточнил мужчина, только теперь заметив, что направление уверенно задавала Брамс. – Кажется, служебный гараж в другой стороне. Или вы желаете добираться на трамвае?

– Через весь город, от нашей Полевой до мыса? – с изумлением глянула на него вѣщевичка. – Ещё чего!

Направление она не сменила, а выяснять подробности Титов не стал: зачем, если всё одно сейчас узнает?

Путь и в самом деле вскоре закончился спуском по тесной чёрной лестнице. Через тяжёлую узкую жестяную дверь с тугой пружиной, с которой и Натан справился не без усилий, а миниатюрная, изящная Брамс и вовсе не известно, как боролась бы, следователи попали в удивительно уютный крошечный дворик. Пара клёнов, три скамейки, а неподалёку от входа на брусчатке…

– Вы предлагаете ехать на этом? – опешил Титов.

– Боитесь? – даже не пытаясь скрыть непонятное поручику злорадство, оживлённо предположила Аэлита.

– Скорее ошеломлён, – честно признался мужчина, с трудом преодолевая желание протереть глаза. – Это ваш?

– Новенький, в этом году с завода, месяц назад только из Екатеринбурга приехал, – с явной гордостью проговорила вѣщевичка, укладывая в багажную сетку свою сумку. Та вошла в аккурат, словно родная. – Называется «Буцефал». Может, слыхали? Много шуму наделал в печати, особенно заграничной.

– Признаться, не довелось. Я больше привык к живым лошадям, – сообщил поручик, разглядывая двухколёсного металлического монстра на бензиновом ходу и без всяких доказательств охотно веря, что шуму от этого аппарата немало. В Петрограде Титов и не такое видывал, но…

Впрочем, нет, такое ему видеть вблизи прежде не доводилось.

Насмешливо поглядывая на мужчину, Брамс сначала перехватила штанины юбки-брюк под коленями парой ремней, потом натянула широкий зеленоватый брезентовый анорак, за ним – кожаный шлем, по виду лётный, и защитные очки. Последней деталью стали грубые кожаные перчатки с длинными крагами, в которых маленькие девичьи руки буквально утонули. Лихо закинув ногу, вѣщевичка оседлала мотоциклет, уверенно ухватила за рога, пробудила «Буцефала» к жизни с помощью подпружиненной педали стартера. Мотоциклет громко, с подвываниями, затарахтел, в пыль разбивая уютную тишину дворика.

– Ну садитесь же, что вы? – крикнула Брамс, через плечо оглядываясь на поручика.

Она уже и забыла, что несколько минут назад была на того сердита и даже обижена за его возмутительную идеальность и правильность. Выражение глубокого потрясения и ошеломлённости на породистом лице петроградца стало лучшим лекарством от хандры, а при виде его неуверенности и опаски Аэлита почувствовала себя отомщённой.

– Ай, да чёрт с ним! Двум смертям не бывать! – буркнул под нос Титов, преодолел желание сплюнуть на землю и взгромоздился на жёсткое сиденье мотоциклета позади Брамс, неловко утвердив длинные ноги на жёрдочки подножек.

В этот момент Натан точно знал, как выглядит, а главное, что чувствует пресловутая «собака на заборе».

– Держитесь за фуражку, поручик! – прокричала Аэлита, и «Буцефал» прыгнул с места в карьер, словно под хвост ему плеснули скипидара.

Титов грязно выругался (к счастью, хватило выдержки сделать это про себя), одной рукой и впрямь ухватился за козырёк фуражки, чтобы не потерять, а второй, наплевав на приличия, – за талию вѣщевички, поскольку иных способов удержать себя на подпрыгивающем мотоциклете не нашёл.

Мелькнула мысль, что новая жизнь поручика Титова в сонном провинциальном городе С*** начинается совсем не так тихо и размеренно, как он того ожидал.

Однако через полминуты тряски Натан пообвыкся, сумел поймать равновесие и несколько расслабиться. Даже вскоре начал оглядываться по сторонам, знакомясь с городом, который до сих пор толком не рассмотрел, ограничившись картой.

А потом и вовсе пришёл к выводу, что мотоциклет можно считать пригодным к использованию транспортным средством, хотя с лошадью и не сравнится.

Ни фуражку, ни женскую талию он, впрочем, не выпустил до конца поездки.

Глава 3. Русалка

Аэлита же, пока «Буцефал» с рёвом нёсся по улицам города, пугая лошадей и перепрыгивая через трамвайные рельсы, думала о том, что Бог в самом деле всё видит и порой не откладывает воздаяние на загробную жизнь. Титов на поверку оказался сильным мужчиной и крепко её стиснул. Да ещё она выяснила, что везти пассажира на двухколёсном коне совсем не так просто, как она прежде думала. Чудо, что не потеряла управление.

Потом поручик ослабил хватку, к поведению «Буцефала» под двумя седоками вѣщевичка приноровилась, и ехать стало легче. Увы, это была не единственная проблема: Титов продолжал крепко обнимать её за талию, что ужасно беспокоило и отвлекало. Сейчас Брамс отчётливо вспоминала все те нормы поведения, которые ей безуспешно пытались привить с самого детства, и остро ощущала, насколько происходящее неприлично.

Самый удобный путь к мысу – длинному, поросшему ивняком песчаному выступу, образованному слиянием двух рек, – пролегал по набережной большой реки. Мимо шумного порта, над которым водили носами железные журавли портовых кранов, мимо по-праздничному нарядного бело-красного женского Спасо-Преображенского монастыря и в тех же цветах высокого здания пивного завода, мимо гуляющих в старом саду горожан, мимо ряда рыбацких пристаней и железнодорожного тупика и, наконец, по грохочущим под колёсами доскам, устилающим переезд.

Основная дорога за переездом убегала влево, к мосту через приток, а они свернули направо, между непонятными дощатыми сараями, по щебёнке, оставшейся, вероятно, от постройки железнодорожной насыпи. Здесь «Буцефал» загарцевал так, что Титов едва не прикусил себе язык, но далеко Аэлита, к счастью, не поехала: с десяток саженей, пока всё это ещё напоминало дорогу, а потом остановилась на большом пустыре и заглушила мотор. Там уже стоял новенький чёрный фургон с нарисованным на борту угрожающе багровым, не выцветшим ещё щитом, на котором серая змея обвивала геральдический меч. В кабине дремал, сдвинув на глаза кепку, шофёр.

После набившегося в уши треска мотора прибрежная тишина оглушала.

Одуряюще пахло нагретой болотистой сыростью – мыс ещё не успел до конца просохнуть. Натан, прикрыв глаза, вдохнул шумно, полной грудью, украдкой разминая онемевшую за время дороги поясницу.

Всё же хороший он, город С***. В Петрограде сейчас, надо думать, промозглый холод и ветер, и без плаща в удовольствие не походишь, а здесь – весна во всю ширь и солнце шпарит так, что даже в белом летнем кителе жарко, впрочем, местами уже желтовато-сером – за время пути на него села пыль. К которой поручик отнёсся снисходительно: он был слишком рад окончанию муторной, тряской езды и не обращал внимания на пустяки.

Пока Титов с написанным на лице аршинными буквами блаженством оглядывался и жадно пил свежий, душистый воздух, Брамс торопливо разоблачалась. Побросала амуницию на сиденье, кое-как поправила причёску и вынула из багажной сетки саквояж.

– Ну что, пойдёмте? – предложила Аэлита нерешительно, хотя очень старалась, чтобы голос прозвучал твёрдо.

Недовольство и смущение отступили, но теперь в груди у неё ворочался неприятный холодок тревожного предвкушения. Ей и хотелось наконец почувствовать себя настоящим следователем, но больше прочего страшно было как-нибудь нелепо оплошать рядом с почти безупречным Титовым.

– Да, поспешим, – согласился поручик и махнул рукой куда-то вперёд и влево, где сквозь зелень угадывались фигуры: – Вон, кажется, они.

Пока под ногами осыпалась щебёнка, всё было хорошо. Потом та сменилась влажным песком утоптанной тропы, идти стало даже легче, но в десятке саженей от нужного места песок под ногами начал хлюпать, потом вовсе раздаваться в стороны. Титов в нерешительности замер и оглянулся на вѣщевичку. Вид у той был грустный, обиженный, но Аэлита продолжала упрямо следовать за поручиком, хотя её тонкие ботиночки явно уступали в надёжности и прочности форменным сапогам, побывавшим в руках у вѣщевика и потому непромокаемым.

– Что случилось? – спросила наконец Аэлита угрюмо. – Мы идём?

– Ничего не случилось, – вздохнул Натан.

Дальше между купами жёлтой прошлогодней травы, под горстями буро-серых перепрелых листьев явственно блестела вода, и было очевидно, что к концу пути девица Брамс вымокнет в лучшем случае по колено. Даже если обувка её не промокнет насквозь, всё равно она слишком коротка для подобных прогулок и непременно начерпает. На улице хоть и тепло, но не июль, вода явно холодная; а если эта упрямая особа сейчас по его, поручика, вине и недосмотру заболеет – он себе вовек не простит.

О том, чтобы вернуть вѣщевичку назад, не могло идти речи: подобным предложением Титов рисковал нажить себе смертельного врага.

Мужчина ещё раз огляделся, не нашёл ни единого сухого пути и с решительным видом обернулся к спутнице.

Кажется, Брамс прочитала на его лице нечто нехорошее, потому что обеими руками судорожно сжала ручку саквояжа, а большие зелёные глаза глядели с испугом и неуверенностью.

– Я сама его понесу, – упрямо выдохнула Аэлита.

– Не возражаю, несите, – кивнул Титов и решительно шагнул к ней. – А я понесу вас.

Брамс рефлекторно отпрянула и, запнувшись, едва не оступилась, но мужчина успел поддержать её под локоть, после и вовсе легко, без видимого усилия, подхватил на руки.

В первое мгновение вѣщевичка лишь испуганно охнула и замерла, словно мышь под веником, а потом вдруг энергично завозилась, пытаясь вывернуться из мужских рук, но не заверещала, а прошипела сердитой кошкой:

– Поставьте меня сей же час! Вы… Вы! Что вы себе…

– Не дёргайтесь, Аэлита Львовна, – ровно попросил поручик. – Не удержу – рухнете, а вода холодная. Опять же, грязь.

Сердито сопеть вѣщевичка не перестала, но возню оставила – кажется, купание её не прельщало. Прогулка по колено в холодной воде, видимо, тоже, потому что она замерла, обеими руками обхватив саквояж и прижав к себе, словно родное дитя. Лицо её в первое мгновение сделалось бледным от негодования, а потом его начала заливать краска.

Натан бросил на неё единственный взгляд, но поспешил отвести глаза. Встрёпанная, пунцовая от смущения и сейчас совсем не боевитая, Брамс выглядела исключительно забавно, чем вызывала невольную улыбку, и мужчина разумно опасался, что его веселье совсем не порадует и без того сконфуженную вѣщевичку.

Невысокая, изящная Аэлита вместе со своим рабочим инвентарём весила совсем немного, ноша оказалась необременительной, а путь – коротким, так что Титов не успел даже запыхаться.

Ивняк здесь был реже, перемежался обширными проплешинами голой травы и камыша, и за ними открывался захватывающий дух вид на устье – широкую гладь, по которой медленно скользила одинокая баржа. Дальний берег большой реки лишь угадывался в лёгкой дымке.

Группа, к которой служащие сыска направлялись, состояла из четверых: городового, грузного широкого мужчины в годах; двух медиков – молодого рослого парня с широченными плечами, настоящего богатыря, и сухощавого невыразительного типа средних лет; крепкого мужика неопределённого возраста, заросшего густой русой бородой до самых бровей. Последний, очевидно, был тем самым рыбаком, обнаружившим тело: на ногах его имелись высокие, до бедра, болотные сапоги, верёвками притянутые к ремню, в одной руке он держал пару смотанных удочек, а в другой на проволочной низке висели, продетые через глаза, четыре крупных рыбины.

Увлечённые своими делами, полицейских они заметили только тогда, когда до места оставалась пара саженей.

– Ох, батюшки-светы! – высказался за всех городовой. – Ты что, нехристь, делаешь? Девку-то зачем притащил?!

– Во-первых, извольте по форме обращаться к старшему по званию, – холодно осадил его Натан. Даже с Брамс на руках он умудрялся выглядеть внушительно. Одно слово – офицер. – А во-вторых, немедленно извинитесь: это не девка, как вы позволили себе высказаться, а полицейский эксперт-вѣщевик.

Говоря это, Титов высмотрел какой-то валун и аккуратно установил на него Аэлиту. Очутившись на свободе, та оправила одежду, переложила саквояж из руки в руку и ощутила себя гораздо увереннее. И даже не забыла благодарно кивнуть мужчине.

Все те сажени, что Натан нёс её на руках, Аэлита продумывала отповедь, в которой бы холодно поблагодарила поручика за попытку помочь, но вежливо попросила впредь так не делать. И сердилась на себя за то, что эта его естественная, без снисходительности забота не оставила её равнодушной, вызвала не только смущение, но и удовольствие. Но от высказывания городового она настолько обомлела, что не нашлась с ответом, а после замечания поручика заготовленная речь вылетела из головы.

Брамс продолжала завидовать выдержке Титова и его похожести на героя приключенческой истории, и, разумеется, она бы предпочла самостоятельно поставить наглеца на место, но…

Заступничество поручика было чертовски приятным и уместным. Почти настолько же приятным, словно если бы она сама остроумно отбрила нахала.

– Кхм. Простите великодушно, – смешался городовой, стаскивая фуражку и неловко кланяясь вѣщевичке. – Не со зла, токмо по горячности. Не хотел обидеть, барышня эксперт-вѣщевик.

– Прощаю, – великодушно кивнула вѣщевичка.

– Аэлита Львовна Брамс, Натан Ильич Титов, уголовный сыск, – миролюбиво и спокойно представил их поручик, очевидно посчитав инцидент исчерпанным. – Докладывайте, что тут?

Медики, с интересом наблюдавшие за сценой, совершенно одинаково усмехнулись, но посторонние мысли оставили при себе и вернулись к телу. Брамс бросила взгляд на нечто, белеющее сквозь траву у края камышей со стороны притока, и поспешила перевести взгляд на городового, который, назвавшись ефрейтором Скобиным, принялся за доклад.

Рыбак возвращался с плёса, где имел обыкновение удить. Туда он шёл напрямки, а обратно решил прогуляться кругом вдоль берега, поглядеть на сходящее половодье, и заметил в камышах тело. Не растерялся, подтянул ближе, а приятелю крикнул звать городового.

– Я, вашбродь, поначалу подумал, что девица эта сама, – пожал плечами Скобин. – Ну, того, в воду сиганула. Они тут частенько выплывают, в сети путаются, так что мужики не сказать чтобы привычные, но русалок этих не пужаются.

– То есть как – частенько? – растерянно переспросил Титов, бросив вопросительный взгляд на Брамс. Та, хоть и являлась местной жительницей, тоже казалась ошеломлённой такими откровениями.

– Грех на душу берут, – пояснил городовой. – Прежде с железнодорожного моста от безответной любви сигали и всплывали вон там, у плашкоутов. – Он махнул рукой вверх по течению притока. – А как понтон постоянным мостом заменили, так оттуда начали. Мост красивущий, с котами по краям, с фонариками, вот их туда и тянет, как мёдом намазано. Да и то верно, железнодорожный – что, одни балки, да ещё высоко, страшно. А девкам, им романтизьму, значит, подавай. Без романтизьму и убиваться, видать, неинтересно. – Он задумчиво поглядел на насупившуюся после таких рассуждений Брамс, крякнул, буркнул что-то себе под нос и продолжил: – Н-да. Так вот, прежде по одной-две за год вылавливали, а тут как лёд сходит – так и начинается. По пять, по шесть за навигацию. Неспроста в народе Коровий остров ещё Русалочьим называют и стороной обходят. Кого, значит, из самоубивиц этих не вылавливают и земле не предают, те, значит, там всплывают. – Скобин перекрестился. – По ночам, говорят…

– Местные мифы как-нибудь в другой раз расскажете, – оборвал его Натан. – Именно по этой русалке – что?

– А. Ну да. Так вот, я, честно признаюсь, не особенно торопился. А вот как пришёл, как глянул, ну думаю – э, нет, нечисто дело. Девка-то в одном исподнем, в венке, со свечкой, словно по обряду какому. До Купалы-то ещё вон сколько времени, да на него и не бывает такого: кому охота в праздник-то топиться?

– Действительно. – Титов тихо хмыкнул себе под нос и обратился к судебным медикам: – Есть что-нибудь?

– Не люблю спешить с выводами, – проговорил старший, назвавшийся Филипповым Филиппом Андреевичем, – но кое-что могу сказать до обстоятельного осмотра. В воду она попала недавно, вероятно прошедшей ночью, и умерла примерно в то же время. А вот от чего – смогу сказать позднее.

– Не утонула? – удивился Натан.

– Погибшая, как тонко подметил господин Скобин, с моста сигануть не могла… – Эксперт пожал плечами. – Внешние признаки утопления, но она явно не боролась. Может быть, была без сознания, когда тонула. Вот, обратите внимание сюда. Венок аккуратно привязан, даже незаметно так сразу, и руки тоже связаны, а под путами – никаких повреждений. Значит, в воде бедняжка не билась и освободиться не пыталась, а оставайся она в сознании, всё это случилось бы непроизвольно. Похоже, связали её уже мёртвую и отправили плыть вот так.

Натан кивнул, не сводя пристального взгляда с тела, которое медики аккуратно грузили на складные носилки.

Девушка при жизни была молода и очень хороша собой, а теперь впрямь походила на русалку. Восковой бледности кожа; потемневшие от воды пшенично-золотистые волосы, распущенные, овивающие тело длинными щупальцами, путающиеся в жухлой старой траве; тёмный колючий венок из еловых веточек – словно библейский тёрн. В сложенных на груди и аккуратно связанных бечёвкой руках – оплывшая толстая церковная свеча, и капли воска на пальцах говорили о том, что какое-то время свеча горела на этом самом месте.

– А как же она плыла? – спросил, хмурясь, Титов.

– Смотрите, как хитро устроено… – оживился эксперт.

Под спиной русалки обнаружился плотик из нескольких кусков горбыля, накрепко стянутых всё той же бечёвкой, а к рубахе по бокам была пришита пара холщовых мешочков, кажется, с песком.

– Батюшки-светы! – опять охнул городовой, перекрестился одновременно с рыбаком, продолжавшим стоять тут же – из любопытства, надо думать. – Это кто же её так? И на кой?!

– Мне это тоже интересно, – качнул головой Натан.

Титов не боялся покойников. За свою жизнь он насмотрелся на них вдосталь, на самых разных, и эта русалка ни в какое сравнение не шла с на куски изрубленными, иссечёнными картечью трупами военных полей или иными изувеченными телами, виденными уже на службе в сыске. Но именно сейчас, глядя на девушку, даже в смерти остававшуюся красивой, поручик ощутил, как повеяло холодком по спине, словно там, позади, кто-то на мгновение распахнул глубокий погреб и оттуда дохнуло стылостью. Что-то очень противоестественное, мерзкое было во всём образе этой спущенной по реке девушки.

Захотелось закурить, чтобы занять чем-то руки, но своих папирос у Титова не было – от этой дурной привычки он отучился, оставив армию, – а спрашивать у окружающих посчитал глупым, поэтому просто заложил большие пальцы за пряжку ремня. Потом опомнился:

– Аэлита Львовна, вам что-нибудь нужно для проведения осмотра?

Поручик не считал покойницу подходящим зрелищем для молодой барышни, но тут не до сантиментов. Титов был насторожён, взволнован, и, вздумай Брамс артачиться или, хуже того, падать в обморок, ей непременно досталось бы на орехи ещё и от офицера. Назвался груздем – полезай в кузов, и сейчас Натан воспринимал Аэлиту именно так, как она просила: полицейским специалистом-вѣщевиком.

Но вѣщевичка была не испугана, а собрана и сосредоточена, словно ей предстояло не проделывать рутинные и довольно несложные действия, а прямо сейчас защищать докторскую работу под скептичными взглядами солидных профессоров. Брамс была полна решимости доказать, что она не «девка», которую напрасно притащил сюда Титов, – доказать себе, с затаённой насмешкой глядящим на вѣщевичку незнакомым мужчинам и, конечно, поручику.

Перед последним она чувствовала большую ответственность. Заступившись за неё перед городовым, он проявил такое доверие, какое обыкновенно приходилось заслуживать долго и кропотливо, и Аэлита намеревалась оправдать его любой ценой. Может, она и не годится прямо сейчас в книжные героини, но дело-то своё знает по-настоящему!

– Нет, не нужно, – решительно тряхнула головой Аэлита. – Вот только…

Аэлита снова глянула на сумку в своих руках, растерянным взором обвела стоящую вокруг воду, тяжело вздохнула и неуверенно протянула мужчине свою ношу.

– Натан Львович, простите, не могли бы вы подержать? Не в воду же его класть, – смущённо проговорила она.

– Разумеется, – кивнул тот, принял саквояж и с интересом наблюдал, как Брамс извлекает из кожаного нутра малопонятные случайному зрителю предметы. – Может быть, перенести тело ближе?

– Расстояние роли не играет, – отмахнулась Аэлита.

Понимающих, сочувственных взглядов, которыми обменялись судебные эксперты с городовым, решившие, что девица просто испугалась покойницы, она не заметила. Да и несправедливы к ней были мужчины: это когда Титов нёс её на руках, Аэлита была смущённой и растерянной барышней, а теперь, сосредоточившись на деле, стала магистром Брамс – талантливым учёным и строгим, взыскательным преподавателем, которого опасались и очень уважали студенты Федорки.

– Положите вот эту вѣщь ей на живот, вдоль тела, чтобы средний оказался ровно над пупком, – твёрдым голосом велела Аэлита, протягивая ближайшему эксперту ленту из семи плоских жетонов белого металла. Небольшие, с червонец, тяжёлые, наверное свинцовые, они были покрыты сложным узором мелких насечек и соединены рёбрами в полосу. Как крепились друг к другу, было неясно, но каждый свободно поворачивался вокруг общей оси. – Ну! – окликнула она раздражённо, потому что младший медик замешкался, поглядывая на старшего.

Здоровяк осторожно, двумя пальцами ухватил жетоны и выложил на труп, как было велено, следом прицепил и несколько небольших, вычурных, диковинного вида прищепок, выполненных из проволоки того же металла, – на плотик, на венок, на платье, на держащую запястья бечёвку, даже на свечу.

Когда закончил, Аэлита смерила подозрительным взглядом почему-то именно его, а не результат его трудов и отрывисто кивнула. Дальше бережно извлекла небольшой прибор, похожий на плод любви арифмометра и ежа.

– Подержите сумку, – велела Брамс всё тому же эксперту, а Титову в освободившиеся ладони осторожно вложила устройство. Задумчиво закусила губу, переключая какие-то тонкие рычажки, кивнула своим мыслям и потянулась за флейтой. – Вот так и держите, – скомандовала она поручику.

Появление музыкального инструмента встретил с интересом только рыбак, которого до сих пор не подумали прогнать. Остальные заранее кривились, зная, что будет дальше.

Вѣщи, которые изредка на заграничный манер именовались артефактами, были знакомы людям издревле. Обережные вышитые узоры, резьба на предметах обихода, затейливая руническая вязь – первые, интуитивные попытки придания необыкновенной силы обыденным вещам, и порой результат выходил на удивление удачным. Со временем выделились закономерности, потом на их основе выросли теории, и к настоящему моменту всё это сложилось в отдельную область знаний – науку о вѣщах.

Вѣщью мог стать любой предмет – сапоги, зеркало, да хоть целое здание, – а её возможности определял тот, чьи руки придавали особые свойства старинными, дедовскими способами: резьба, шитьё, узоры.

До сих пор в научном сообществе велись диспуты о том, как именно всё это происходит. Старая теория утверждала, что вѣщевик вкладывает в творения собственную жизненную силу – ту же, какую жiвники используют для влияния на человеческую плоть. Другие, новые учёные, уверяли, что сила спит внутри материи и вѣщевик только освобождает её своими действиями; та самая сила, которую открыли лишь четверть века назад и которая сейчас сводила с ума физиков всего мира – сила взаимодействия атомов.

Пока теоретики ломали копья, вѣщевики, будучи практиками, более близкими к изобретателям и инженерам, не особенно углублялись в вопросы происхождения собственных талантов, больше занятые их развитием и применением.

Тщательно выверенные узоры определяли пути, по которым двигалась сила, являлись своего рода проводами для тока или подобием ирригационных каналов. На заре научной мысли все вѣщи строились по единому принципу: создатель напитывал силой узор, и вѣщи для исполнения её предназначения этого вполне хватало.

Но больше двух веков назад случился грандиозный прорыв, когда установили, что серьёзное влияние на вѣщи оказывают звуки. Они как бы пробуждают скрытые резервы энергии, а ещё позволяют добиваться ювелирной точности управления. Теперь любой вѣщевик объединял в себе не только собственно умение влиять на неживые предметы, но ещё математика, инженера и музыканта, и успешность этого сплава определяла силу и возможности вѣщевика. Единственный недостаток подобного воздействия состоял в редком неблагозвучии управляющих трелей…

Аэлита, прихватив мундштук губами, сомкнула веки.

Голос флейты вспорол живую речную тишину. Долгие, протяжные стоны перемежались пронзительными вскриками, и оттого, насколько всё это походило на плач – судорожные, отчаянные, безнадёжные рыдания, – не по себе сделалось даже зачерствевшим от службы судебным медикам. Флейта, словно по родной, выла по незнакомой мёртвой девушке, и мокрый холод оглаживал спины живых. Было во всём этом нечто потустороннее, необъяснимо жуткое, и нарядная майская зелень вокруг не только не сглаживала, но даже усиливала это впечатление.

Бледный от страха рыбак бормотал «Отче наш», стянув шапку и истово крестясь на блестящие над ивняком, на краю города, купола Казанского собора, – двинуться с места и уйти он, кажется, боялся ещё больше, чем оставаться здесь. Городовой выглядел не лучше; он затравленно посматривал на «девку», словно та на его глазах превращалась в упыря, и тоже, кажется, молился себе под нос.

Вскоре плач этот оживил вѣщь, которую держал в руках Натан, заставив того вздрогнуть. А следом дёрнулись и остальные, когда рыдания флейты дополнились пронзительным стрекотом прибора, из нутра которого поползла перфолента.

Инструмент умолк на высокой и особенно резкой ноте, а вѣщь ещё какое-то время монотонно трещала. Аэлита спокойно, буднично убрала флейту обратно в чехол и подхватила ленту, с удивлением поглядывая на пришибленных, притихших мужчин.

Пока Брамс вслепую – ей, как и многим опытным вѣщевикам, так было проще – читала перфоленту сообщения, остальные потихоньку сбрасывали наваждение. Рыбак под шумок удрал, решив, что насмотрелся достаточно; городовой Скобин и хотел бы последовать его примеру, но долг не позволял; судебные, опасаясь трогать вѣщи на трупе, переминались с ноги на ногу.

К концу ленты безмятежное выражение лица Аэлиты сменилось хмурой недовольной гримасой. Вѣщевичка собрала бумагу в тугое колечко, проворно намотав на два пальца, жестом поманила младшего из медиков, который понятливо протянул её саквояж. Брамс сначала аккуратно сцепила ленту скрепкой, потом подписала карандашом и убрала в один из внутренних кармашков сумки. Сложила прибор, забрав его у Натана, ссыпала прищепки, снятые судебными, пристроила в тот же кармашек жетоны.

– Как странно, – наконец проговорила она.

– Что вы там нашли? – уточнил поручик.

– Ничего.

– Как это – «ничего»? – не понял Титов. – То есть ничего примечательного? Никаких зацепок?

– Нет. – Усыпанный веснушками нос Аэлиты сморщился. – Проверка показала, что на ней ничего нет. Понимаете? Совсем!

– Признаться, не понимаю, – растерянно проговорил мужчина. – Расскажите, пожалуйста, немного подробнее. А, впрочем, нет, давайте до сухого места доберёмся, – заметил он недовольство перетаптывающихся медиков и разрешил им: – Забирайте тело.

Судебные взяли носилки и поплелись через залитое водой пространство к фургону, рядом с ними пошлёпал городовой. Титов снова подхватил спутницу на руки, и в этот раз она не просто не стала вырываться, но, сосредоточенная, даже обхватила мужчину за шею для надёжности.

Когда сыскари ступили на твёрдую землю, Натан записал номер городового и, с его слов, имена рыбаков и распрощался со Скобиным. Простился и с экспертами, получив от них обещание закончить осмотр сегодня к вечеру, преодолел соблазн добраться до Департамента в их компании, избегнув тем самым новой поездки на спине «Буцефала». Аэлита тем временем уложила сумку в багажную сетку, сама боком уселась на мотоциклет и, сцепив пальцы на коленях, замерла. Распахнутые зелёные глаза с лихорадочно расширенными зрачками глядели пусто, слепо, не замечая мира вокруг, но словно видя нечто иное, недоступное простым смертным.

– Итак, что с телом? – спросил Титов, когда стих рокот двигателя фургона.

– Вѣщи оставляют в мире следы так же, как любой человек: мы пахнем, источаем тепло, оставляем на одежде и предметах пот, волосы, частички кожи… – заговорила Брамс всё ещё со слегка отсутствующим видом. – Обыкновенно их следы называют тенью или умброй на латыни. Вѣщей много, с каждым годом всё больше, и даже не по науке выполненные, они всё равно извещают окружающий мир о своём присутствии. Порой примитивные штучки вроде, скажем, вышитого исподнего для ребёнка дают тень более густую, нежели сложные приборы. Это очень трудная задача – защитить некий прибор или вѣщь от действия окружения. Так вот, тут умброграф совсем ничего не написал. Показания его в пределах измерительной погрешности, да ещё те тени, которые легли уже от самого прибора.

– И как это возможно? – нахмурился Титов. Всё сказанное Аэлитой он и прежде знал, не первый год в сыске, но перебивать не стал: проще выслушать короткую лекцию, чем долго объяснять, что именно ему непонятно.

– Наверное, следы стёрли, – неопределённо повела плечами Брамс.

– Это сложно? Кто мог подобное проделать? – ухватился поручик. Вот и добрались до нужного вопроса: с такими проблемами Титов прежде не сталкивался, поскольку преступления, связанные с деятельностью вѣщевиков, в Петрограде находились в компетенции специального отдела Охранки.

– Сложно, – медленно кивнула Аэлита. – Но возможно. Право, было бы очень любопытно взглянуть на его методику, – оживилась она, – и узнать, как именно удалось так аккуратно занизить показатель…

– Аэлита Львовна, кто мог подобное осуществить? – перебил её мужчина. – И как?

– Понятия не имею. – Брамс укоризненно глянула на него. – Говорю же, я не знаю, каким методом он пользовался и как добился…

– Погодите, давайте по порядку. – Титов стащил фуражку, встопорщил пятернёй короткие тёмные волосы, на ярком солнечном свете они оказались не чёрными, а скорее тёмно-каштановыми. Вид его сразу перестал быть франтоватым, поручик в мгновение уподобился мальчишке-сорванцу. Фуражка легла на сиденье мотоциклета, а пальцы ослабили воротничок мундира. Аэлита наблюдала за преображением с искренним любопытством: странно было видеть, как безупречный петроградский офицер на глазах всё больше обретает человеческие черты. – Тень могла растаять самостоятельно?

– Не за один день, – подтвердила Брамс. – Если только следов этих изначально было совсем немного и жила утопленница до этого в несусветной глуши, в какой-нибудь пещере…

– Значит, эту версию мы пока исключим, – кивнул Натан. – И выходит, тень стёр именно тот, кто отправил бедняжку в плавание по реке, верно? Причём незадолго до спуска, иначе она могла бы нацеплять на себя по дороге что-то ещё. Так?

– Да, это неизбежно, – кивнула Аэлита.

– А есть разница – стирать умбру с мёртвого или живого человека?

– Никакой, – пожала плечами Аэлита. – Разве что с трупа следы собственной умбры человека сотрутся ещё быстрее, в момент процедуры.

– Прекрасно. Независимо от того, каким методом пользовался злодей, есть какие-то общие условия? Ну вот я бы смог?

– А, вы в этом смысле! – облегчённо улыбнулась Брамс.

С четверть часа ушло у Титова на то, чтобы выудить из неё все подробности, порой вѣщевичка чрезмерно увлекалась, но он не зря до определённого момента находился в Петрограде на хорошем счету и слыл талантливым сыщиком, допросы он вести умел.

К сожалению, сильно сузить круг подозреваемых не вышло. Со слов Аэлиты, операция, проделанная с покойницей, пусть и являлась довольно сложной, но была по плечу любому достаточно сильному и опытному вѣщевику или даже, при большом желании, обычному человеку, сведущему в тонкостях этого ремесла, вроде инженера или даже энергичного любителя. Таковых же в промышленном и потому весьма передовом городе С*** было в достатке. Да и оснащение для такой операции можно было добыть, не прилагая к тому титанических усилий, или вовсе изготовить самостоятельно.

Натан, впрочем, не расстроился. Было бы феноменальным везением сразу же напасть на след преступника, ничего толком не зная о происшествии, а полагаться на удачу он не привык. Предстояла работа, что соскучившегося по ней за время перевода Титова только радовало.

Глава 4. Имя розы

Аэлита на обратном пути чувствовала себя подавленной, была тиха и рассеянна, так что «Буцефал» проявлял куда меньше резвости и даже рычал как будто тише.

Вопросы поручика, даром что он порой говорил сущую ересь и никак не мог толком понять её объяснений, на взгляд Брамс, мало отличались от привычных глупостей иных нерадивых студентов. Расспросы не трогали её и не удивляли, а вот неожиданная помощь поручика по-настоящему вывела из равновесия, паче всего тем, что оказалась Аэлите по душе. И за эту сердечную слабость она очень на себя сердилась.

Романтические отношения в жизни девицы Брамс окончились в восемнадцать лет разорванной помолвкой с молодым офицером Ховриным. Тот был очарован юностью и энергией Аэлиты, сумел без труда увлечь неискушённую барышню, и молодые люди уверенно готовились свить семейное гнездо. Но в один прекрасный момент, когда дело уже почти сладили и назначили день свадьбы, жених имел дурость высказаться при вѣщевичке, как раз готовящейся держать выпускные экзамены в Федорке (обучалась Аэлита, ввиду особых склонностей к предмету, не по общей программе), что вся эта наука – блажь, не женское дело, и вообще какой в бабе может быть ум. Даже непреклонно заявил, что после свадьбы всех этих глупостей он не допустит.

Разумеется, стерпеть подобное Брамс не могла, нежное отношение и восторг сменились праведной, и оттого более злой, обидой.

Помолвка окончилась скандалом, офицер получил от ворот поворот. Он пытался всё наладить, клялся, что пошутил и ничего такого не имел в виду, но Аэлита уже не верила: любовь к выбранной научной стезе оказалась гораздо сильнее первого чувства к мужчине.

От этой истории вѣщевичке на память осталось болезненное отношение ко всем сомнениям в её способностях, высказанным с отсылкой к женскому полу, а также неприязнь к мужчинам за пределами приятельства или служебного партнёрства и лёгкое опасение перед офицерами.

Последнее могло бы вырасти в стойкую враждебность, но помешал тому старший брат-погодок, Николай, который ещё лет в шесть избрал для себя стезю артиллериста. Дружная с Колей и увлечённая его рассказами, Аэлита с детства с симпатией относилась к военным, и единственный случай не мог глубоко переломить эту привычку, однако малую трещинку осторожности оставил.

С таким скудным опытом Аэлита оказалась совершенно не готова к поведению Титова. Поручик не делал ничего по-настоящему предосудительного, просто в силу жизненного опыта и характера держался достаточно вольно и решительно. Да и повода задуматься о душевном равновесии вѣщевички он не имел, а для той и тесные объятья были уже серьёзным потрясением. Так что обратный путь до Полевой Аэлита проделала в глубокой задумчивости и смятении.

Задумчив был и Натан, только мысли его занимал куда более серьёзный и приземлённый вопрос, а именно – новое дело.

Падение с моста эксперты исключили, значит, оставалось два варианта: либо её аккуратно спустили с лодки, либо не менее аккуратно – с берега. По виду покойница сложения обычного, росту среднего, значит, веса в ней под четыре пуда. Крепкий мужчина справился бы и один, вряд ли он привлекал к делу помощника, пусть с ним и сподручнее. Нужно только достаточно времени и тихое место, но беда в том, что город весь на реке, никаких оживлённых набережных нет и вряд ли ночью у воды велик риск кого-то встретить, а подходов – полно.

Натан решил, что непременно глянет вечером на мост, но больше как на достопримечательность – красивый же, «с котами», и вид на город оттуда должен открываться отличный. А для дела стоило лоцию почитать, а лучше вовсе поговорить со сведущими людьми, знающими эти воды. Они вернее скажут, откуда могло принести тело.

Поручик немного досадовал на себя за то, что не догадался направить Брамс с её мотоциклетом сразу к нужным пристаням и ему предстоит вновь пересечь весь город. Пустая трата времени. Но, подумав, понял, что и в Департаменте найдутся кое-какие дела. Даст бог, удастся установить личность покойницы сразу: навряд ли в этом тихом городе так уж часто бесследно пропадают люди, и если у бедняжки имелась какая-никакая родня, то её могли уже хватиться и заявить о том в полицию.

В двадцать третьей комнате слышно было только стрекот пишущей машинки Михельсон. В зубах её был зажат мундштук с потушенной папиросой.

– Как вам наши природы? – полюбопытствовала она, глянув на поручика.

– Превосходно, – вполне искренне ответил тот. – Элеонора, а как в городе ведётся учёт заявлений от пострадавших? Если пропал кто, к кому идут?

– К нам и идут, – пожала плечами женщина, прекратив на время клацать по клавишам. – Здесь, чай, не Петроград, можно и добраться. А бабка там немощная или болезный кто с городовыми могут весточку передать. Ты, голубь, скажи по делу, чего хочешь?

– Не пропадала ли недавно девушка или молодая женщина, – не поморщившись проглотил «голубя» поручик. – Светловолосая, особых примет не назову, только после осмотра судебными.

– Не обращались. Может, некому, может, не хватились ещё, – мгновение подумав, заявила Элеонора и добавила покровительственно: – Да ты не егози, поручик, медики портрет дадут – там и начнёшь хлопотать, а покамест перекурите. Я вон чайник закипятила четверть часа как, выпейте чаю с баранками. Глядишь, и мысли какие дельные придут.

– Чай не пьёшь – откуда силы! Выпил чай – совсем ослаб, – продекламировал Адам, вошедший на последних словах женщины. – Дозвольте приникнуть к источнику живительной влаги?

– Дозволяю, не гнать же тебя, олуха, – с материнской теплотой проговорила Михельсон. – И про господина начальника не забудь с Алечкой!

Титов проводил взглядом Чогошвили и, вздохнув, положил фуражку на стол. С одной стороны, время на пустяки тратить не хотелось, а с другой – день выдался насыщенным и давно перевалил за середину. Поручик проголодался, а чай с баранками определённо полезней для живота, нежели очередная поездка через весь город.

В уголовном сыске пили кипрей – диковинка для уроженца Петрограда, где вернувшаяся лет тридцать назад мода на этот народный напиток не прижилась, даже невзирая на благосклонность к нему императорской фамилии. Титов взялся за него с опаской, однако распробовал, хотя и счёл не лучшей заменой чаю привычному, китайскому.

У чайника время, впрочем, напрасно не теряли. Поручик успел пересказать Элеоноре обстоятельства обнаружения покойницы для заведения дела. Та поахала, но скорее восторженно, чем испуганно, что-то пометила в блокноте, взяла у Аэлиты ленту с показаниями вѣщей. В Департаменте имелась специальная машина для расшифровки таких записей: закладываешь ленту, а на выходе получаешь лист с понятным печатным текстом. Собственно, именно с её помощью большинство служащих и работало, а уникумов, которые вроде Брамс способны читать перфоленту, среди местных вѣщевиков было немного: такими навыками больше могли похвастаться учёные, нежели полицейские.

– Какое необычное, волнующее происшествие, – проговорила наконец Элеонора, задумчиво раскуривая папиросу. – Нагая дева в венке…

– Она не нагая, она была в рубашке, – кашлянув, поправил Натан.

– Неважно, – отмахнулась она, мечтательно глядя на клубы дыма. – Нагая дева в белой рубашке медленно плывёт по воде… Горит сквозь стелющуюся дымку тумана, потрескивая, свеча… Пахнет воском, сыростью и самую малость тленом… Волшебно! Держу пари, автор сего шедевра – из декадентов.

Тут поперхнулся даже Адам, вроде бы привыкший к Михельсон за прожитые здесь месяцы. Элеонора отвлеклась от живописания картины и переложила мундштук в другую руку, чтобы постучать Чогошвили по спине, а Титов уточнил:

– Здесь они ещё есть? Декаденты. Мне казалось, Великая война излечила всех этих безумцев от упоения смертью, разве нет?

– Ну, здесь-то войны не было, – логично возразила та и равнодушно пожала плечами. – Впрочем, мода давно прошла…

– Скорее уж дикари какие-то, – прокашлялся Адам и наконец освободился от «заботы» Элеоноры, рука которой была на удивление тяжела. – Я вот слыхал, будто язычники так мертвецов хоронили. На лодку клали – и в море.

– Деточка, где ты здесь море нашёл? – поморщилась Михельсон. – А что до язычников, так нет ничего проще, можно с них и спросить.

– Как? – опешил Натан. – Здесь что, и язычники есть?!

– Куда ж без них? – Элеонора вновь скучающе повела плечами, словно не замечая изумлённых взглядов остальных – не только Адама, но и помалкивавшей всё это время Аэлиты. – За рекой, на Песчаном острове их община.

– И что, церковь терпит? – продолжил недоумевать поручик.

– А что она сделает? – Женщина насмешливо вскинула брови. – Сидят тихо, носу в город почти не кажут, ни к кому не лезут. Попы ругались, но народ нынче попов слушает мало, чай не Средневековье, а уж на этих горемык тем паче всем наплевать. О них вон и не знает почти никто. – Она кивнула на присутствующую молодёжь. – В город приплывают – мирно продают свою рыбу, шерсть да поделки деревянные, люди как люди, а что на них креста нет – так кто щупать полезет?! И жертв человеческих до сих пор не приносили. Думаешь, начали? – оживилась Михельсон.

– Нет, – решительно отмахнулся Титов, даже поморщился недовольно.

– Почему вы так уверены? – полюбопытствовал Адам.

– Остров ниже стрелки, – пояснил Натан.

– И что? – снова вступила Элеонора.

– Тело нашли на самой стрелке, на мысу, приплыло оно со стороны притока. Зачем им тащить тело вверх по притоку, с тем чтобы потом отпустить в вольное плавание? Нет, ерунда, тут что-то иное. Живут здесь язычники, как я понимаю, давно, и если бы это был их обряд – тела попадались бы чаще. А может, это первый и единственный случай… Больше никаких общин нет? Вверх по притоку. Кришнаиты, сатанисты, чернокнижники? – мрачно уточнил он. – Разумеется, исключительно мирные и безобидные!

– Увы. – Михельсон выразительно развела руками с таким видом, словно в самом деле сожалела. Мгновение помолчав, добавила: – Старообрядцы есть. И поповцы, и беспоповцы. С церквями своими, на Москательной буквально дверь в дверь. И костёл на Алексеевской.

– Довольно, думаю, этот вопрос мы оставим до лучших времён, – поспешил избавить себя от излишних подробностей мужчина, однако осведомлённость Элеоноры оценил и запомнил. – А куда Шерепа и Машков запропастились?

– Да купчишку тут одного обокрали. Он месяц назад в Москву цеппелином отбыл, дела какие-то там делать, а прислугу в эти дни держать поскупился, всех и выставил. Видать, решил, что в Первопрестольной его встретят как родного, а там, глядишь, и вещички перевезёт. Да только что-то там не заладилось, вернулся домой – замки сорваны, всё, что было ценного, вынесено, чуть только паркет не сняли. Видать, долго, без спешки работали. Вот Шерочка с Машерочкой и поехали. Надолго они там. Пока ущерб опишут, пока осмотрят всё, потом по ломбардам… Набегаются.

– Пожалуй, это достойный подражания пример, – задумчиво проговорил Титов, поднимаясь с места.

– Так судебные раньше вечера не кончат своё дознание, – удивилась Элеонора и махнула рукой: – Чашки оставьте, я уберу.

– Аэлита Львовна, я на мост хотел взглянуть, – неуверенно попытался отговорить поручик также подорвавшуюся с места вѣщевичку. Против общества самой Брамс он ничего не имел, но опять садиться на мотоциклет? – И в управление порта заглянуть по дороге, а там контингент – сами понимаете.

– Я с вами, – упёрлась вѣщевичка и вцепилась в свой саквояж.

Было очевидно, что убеждением тут ничего не добиться, а ругаться не хотелось, поэтому Натан лишь махнул рукой и молча двинулся к выходу, не забыв прихватить фуражку.

Визит в порт затянулся. Здесь было так суетно и шумно, что поручик с некоторой ностальгией вспомнил случай, когда на малой его родине по подозрению в убийстве задержали цыганского барона и весь табор явился его освобождать. В порту, конечно, обошлось без цыган и медведей, обыкновенные взмыленные служащие носились туда-сюда без видимой системы, но общая атмосфера лёгкого сумасшествия показалась очень родной.

Титов решил не спешить и потереться среди людей, прислушиваясь к разговорам и отдельным возгласам: это бывало полезнее, чем ловить прохожих, отвлекая их от дела.

Всё время поручик краем глаза приглядывал за спутницей, чтобы та не потерялась. Однако вскоре не уследил и вынужден был отвлечься на поиски. Пока суетился, влившись в общий людской поток, в мыслях планировал, как именно отчитает рассеянную девицу, и буквально мечтал напомнить, что предлагал Брамс остаться в Департаменте. Однако, когда Аэлита нашлась, у него не повернулся язык на подобное: столь испугана незнакомой обстановкой была вѣщевичка и столь искренне радовалась его появлению, чуть только на шею не бросилась в порыве чувств. И совсем не возражала, когда Титов, лишь устало махнув рукой, взял её за ладонь, словно ребёнка.

За время этих блужданий по сравнительно небольшому, но поразительно людному зданию Натан выяснил, что подобная обстановка для управления порта нехарактерна и продиктована исключительными обстоятельствами. Какая-то баржа села на мель, и теперь все пытались решить эту проблему и найти виновных. То есть для разговора с лоцманами момент оказался самый неподходящий, однако Титов решил настоять на своём и воспользоваться служебным положением.

На все эти приключения и поиски подходящего знатока ушло около получаса, ещё часа полтора – на составление примерного перечня мест, откуда могло бы приплыть тело таким образом, чтобы оказаться на мысу.

Аэлита во время разговора, пока мужчины жарко спорили над картой, скучала в углу на стуле, разглядывая небольшую комнатушку неясного назначения, куда привёл служащих сыска один из здешних работников, назвавшийся лоцманом Шалюком. Наружность он имел отталкивающую: сальные полуседые волосы, мундир потёртый и ужасно неопрятный, борода клочками, в которой виднелись крошки еды, – один в один облезлый грязный кабысдох, однако службу свою знал крепко.

Вскоре вѣщевичке наскучило сидеть без дела, она достала из планшета блокнот и карандаш и принялась вспоминать показания приборов. Очень её задела собственная бесполезность: считай, первое серьёзное, настоящее преступление, которое ей доверили, она так надеялась найти на трупе нечто этакое, дать Титову какие-нибудь важные сведения, а в результате – пшик! Она сделала всё правильно и очень аккуратно, кто же виноват, что злоумышленник оказался таким предусмотрительным? Сдаваться так просто не хотелось, и она решила попробовать выжать из сухих цифр хоть что-нибудь. Да, прибор показывал цифры в пределах естественного шума, но даже это могло что-то дать, если провести спектральный анализ. Хотя бы намёк на способ, которым действовал убийца!

За расчётами, а вернее, за сосредоточенным покусыванием порядком измочаленного уже карандаша Натан её и нашёл. Был поручик хмур, задумчив и немногословен, молча поймал Аэлиту за руку и двинулся к выходу. Когда шумные коридоры остались позади, Брамс взялась за свою амуницию, чтобы последовательно нацепить всё на себя, и уточнила:

– Куда теперь, на мост?

– Да, пожалуй, – задумчиво кивнул Натан.

– А зачем мы туда всё-таки едем, если её никто не сбрасывал? – удивилась Аэлита.

– Осмотреться. Оттуда должен быть неплохой вид на реку, это гораздо нагляднее любых карт, – поморщился Титов и махнул рукой. – Ладно, едемте, а то мы тут до второго пришествия простоим. Может, какая толковая мысль по поводу места сброса в голову придёт…

– Погодите, а о чём же вы полтора часа разговаривали?! – изумилась Брамс.

– Вот о том и разговаривали, – развёл руками Титов, не вдаваясь в подробности: не хотелось признаваться, что настолько задержались они исключительно из-за его недоверия к лоцману. – Видите ли, в воду покойницу столкнули совсем рядом с тем местом, где потом нашли, иначе её непременно отнесло бы к противоположному берегу или увлекло течением дальше.

– И что в этом непонятного? – нахмурилась Аэлита.

– Непонятно, зачем злоумышленник поступил именно так. Не учёл течения и не заметил, что тело попало в камыши? Бог знает. Едемте, Аэлита Львовна, всё равно эта мелочь без прочих ответов не имеет никакого смысла. Мы ведь даже не уверены, что бедняжку действительно убили.

Мост оказался высоченным, широким, каменным, со сторожащими въезд сфинксами. По нему то и дело грохотали в обе стороны грузовики и цокали подковами лошади. Аэлита послушно остановила мотоциклет с краю дороги, почти на середине моста, и с мрачным неудовольствием уставилась в спину поручика, который только молча подошёл к перилам и облокотился о них, задумчиво глядя в воду.

Вѣщевичке не хотелось сейчас тут стоять, и вся поездка эта казалась глупой. Лучше бы они вернулись в Департамент и посетили буфет, право слово! А то две баранки и чашка иван-чая – весьма удручающий перекус.

Натан же глядел на расстилающуюся внизу водную гладь, на облепившие пологие песчаные берега пристани и причалы, подобные опятам на стволе поваленного дерева, на зеленеющий мыс и рассеянно думал, что местные девушки-самоубийцы – весьма храбрые и решительные особы и лучше бы было, примени они эти свои достоинства к какому-нибудь другому, богоугодному делу. Потому что ему, не трусливому, в общем-то, мужчине, который воевал и имел награды, дрался до смерти на дуэлях и готов был рисковать жизнью по долгу службы и велению чести, было на этом мосту очень и очень не по себе. Не настолько, чтобы бежать в панике, но прыгать отсюда, с высоты десятка саженей, вниз? Поручик думал и не мог представить себе той степени отчаяния, которая могла бы толкнуть его на подобное. Разве что серьёзное помутнение рассудка…

Неизвестную женщину могли только столкнуть с берега, причём самое большее где-то тут, у подножия моста. Вон там, где длинный песчаный нос прирастал к городу и к железнодорожной насыпи лепились какие-то сараюшки.

Даже с лодки, если вспомнить календарь (о чём тоже, к стыду поручика, напомнил Шалюк), её не могли сбросить. Нынче нерест идёт, рыбачить с лодок нельзя, и одинокая посудина только привлечёт внимание. Удить разрешалось в городской черте: мол, раз уж рыба такая дура, что не может найти себе более тихое место, так это её проблемы.

А вскоре эти мысли вылетели из головы поручика. Титов уже просто любовался золотыми куполами, ослепительно блистающими над городом, ярким бархатом майского, свежего ещё, ароматного леса, могучим, тёмным течением широкой реки.

Натан любил продуваемый всеми ветрами Петроград с его закованными в гранит водами, классическими и барочными фасадами, свинцовым холодом Финского залива и переменчивой погодой. Но сейчас, любуясь величайшей рекой русской истории, поручик как никогда остро чувствовал: столица – она… там, где-то. Она хороша, она неотъемлемая часть империи, но настоящая, живая Россия – вот она, здесь, перед глазами. Необъятный, захватывающий дух простор, на ладони которого многотысячный город кажется игрушечным.

И что ни делается – всё, право, к лучшему. Вот вроде бы и ссылка или даже бегство, и даром что не за Урал. И поручик, может быть, грустил бы о родных улицах, оставленных друзьях и перечёркнутом прошлом, но радушный город С*** явно симпатизировал столичному гостю, встречая его со всем возможным гостеприимством. Приветствовал ярким майским солнцем, одуряюще высоким чистым небом, вездесущим запахом реки и – буквально с порога – увлекал необычным, интересным делом. И знакомствами, конечно…

– Натан Ильич, может, мы поедем? – вырвала его Аэлита из размышлений. – Вы уже там с четверть часа стоите, углядели что-нибудь нужное?

– Углядел, Аэлита Львовна, – весело отозвался Титов, оборачиваясь и поправляя фуражку.

– Боюсь даже предположить, что именно, – скептически заметила Брамс.

– Всего лишь перспективы новой жизни, – мальчишески улыбнулся он. – Госпожа эксперт-вѣщевик, у меня к вам интересное предложение: как вы смотрите на то, чтобы по дороге остановиться и где-нибудь плотно отобедать? Баранки были хороши, но это баловство, а не еда.

– Зачем по дороге? Можно и в Департаменте, там в буфете недурно кормят, – заверила Аэлита, всем своим видом выказывая одобрение идеи поручика.

В двадцать третью комнату Брамс с Титовым вернулись к пяти часам в исключительно благодушном настроении, и там их, на удивление, встретил заметный разор. Шкафы и окна были распахнуты, на столах громоздились стопки из жёлто-серых, ветхих папок, амбарных книг и разномастных книжных томов – в большинстве блёклых, но кое-где даже ярких, золочёных.

Над этим разгромом царила Элеонора с неизменной папиросой в янтарном мундштуке: она неторопливо, со значительным видом проглядывала бумаги, порой вчитывалась в печатный и рукописный текст. На подоконнике вполне уверенно балансировал намывавший окно Чогошвили, негромко мурлыкавший себе под нос какую-то песню на грузинском. Сухо пахло густой архивной пылью и ядрёным нашатырным спиртом.

– В честь чего погром? – полюбопытствовал Титов, пристраивая фуражку на свободный стол.

– Марафет наводим, – сквозь мундштук пояснила Михельсон. – Тараканов пугаем.

– Каких ещё тараканов?

– Жирных, – последовал не более внятный ответ, затем делопроизводительница отвлеклась от своего занятия и подняла взгляд на начальника. – Здесь, к слову, от судебных звонили, новости у них. Вон, в пишущей машинке записка. Они эту красавицу не только разрезали, но даже опознали.

– Каким образом? – рассеянно проговорил Натан, пробираясь к машинке.

– Да бог их знает, – фыркнула Михельсон.

– Так. Аглая Капитоновна Навалова, двадцать лет. Солдатская слобода, Владимирская улица, дом четырнадцать. Что, Аэлита Львовна, прокатимся?

Отчего-то на этих словах Элеонора поперхнулась дымом, а Адам едва не сверзился с подоконника, чудом успев ухватиться за оконный переплёт.

– Может, не нужно Аэлите туда ехать? – осторожно предложил Чогошвили. Лицо его пошло пятнами лихорадочного румянца.

– Почему это? – возмутилась Брамс.

– Ну, это же Владимирская улица, – промямлил обычно бойкий Адам, поглядывая на вѣщевичку глазами побитой собаки. – Что тебе там делать?

– Ничего не понял, – нахмурился Титов. – Чем так примечательна эта улица, что средь бела дня туда нельзя соваться?

– Да соваться можно, просто вот Аэлите я бы настоятельно…

– Да проститутка она, – резко припечатала прокашлявшаяся Элеонора, оборвав неуверенное блеяние молодого человека. – Девка эта покойная. А на Владимирской в Солдатской слободе городские бордели. Пара самых высоких рангом, где благородные отдыхают, на Сокольничьей, а все прочие – там.

– Кхм, – задумчиво выдал Натан. – Аэлита Львовна, может, вам и правда не следует туда ездить?

Он обернулся к вѣщевичке в полной уверенности, что найдёт ту в крайнем смущении, однако Брамс выглядела не только не сконфуженной, но совершенно невозмутимой.

– Вот ещё глупости, – отмахнулась она. – Никогда не была в борделе, очень любопытно взглянуть, как там всё устроено.

– Аэлита Львовна, при всём моём уважении, вы, кажется, не вполне…

– Я совершенно «вполне», – поморщилась Аэлита. – Карточки их я видела, вряд ли живьём они сильно отличаются, верно?

– Карточки – это вы имеете в виду разрешительные документы? – осторожно уточнил Титов, с растерянностью поглядывая на Адама, который на этих словах сделался совершенно пунцовым. Элеонора же наблюдала представление с видимым удовольствием и вмешиваться не спешила.

– Нет, открытки, – спокойно пояснила Брамс. – Да вы вон у Адама спросите, он вам покажет, он их собирает. Шерепа очень хвалил.

– Что, прямо здесь собирает? – похолодевшим тоном спросил Натан.

Аэлита перемены не заметила, а вот Чогошвили отчётливо шумно сглотнул и немного побледнел. Ничего серьёзней выволочки ему не грозило, но Адам к подобному не привык – всегда хорошо учился, да и по службе до сих пор нареканий не было.

– Не знаю, – ответила вѣщевичка бесхитростно. – Мне кажется, он их приносил только похвалиться.

– Адам?

– Натан Ильич, честное слово – нет ничего! Один раз было, больше ни разу…

Титов смерил его холодным, выработанным за годы службы воспитующим взглядом, потом тяжело вздохнул и махнул рукой, сделав вид, что не заметил, как молодой помощник следователя испуганно и нервно косится на ящик стола.

– Чёрт с тобой, я за руку не ловил, не мне и наказывать. Только следи за своими сокровищами лучше. А потом вот ещё что, – опомнился он. – Я тут человек новый, братию на местах не знаю… Элеонора Карловна, посоветуйте, к кому обратиться, чтобы шпану да осведомителей тряхнули? Может, кто что слышал об этой Наваловой?

– Да вот Адам и займётся, – царственно махнула рукой Михельсон и выразительно глянула на молодого человека. – Как здесь закончит.

– Я всё сделаю! – заверил тот.

Если честно, трёпку Чогошвили действительно заслужил. Хранить в полицейском Департаменте порнографию – это же догадаться надо! Но Натан посчитал не лучшей идеей начинать службу на новом месте с такого шага, да и совесть не позволяла. Будь сам Титов образцом благочестия, ещё куда ни шло, а так… Чья бы корова мычала, как говорят в народе!

Любопытство, подзуживающее приобщиться к прекрасному и взглянуть на открытки, поручик без малейших сомнений задавил усилием воли, заставив себя сосредоточиться на недовольно притопывающей от нетерпения девице Брамс, напоминавшей сейчас рвущуюся в бой злую лошадь, бьющую копытом. В отличие от маленьких грешков Чогошвили, вѣщевичка являла собой серьёзную проблему: поручик просто не представлял, как в этом случае отделаться малой кровью.

– Аэлита Львовна, может быть, вы лучше посетите экспертов и заберёте у них портрет с отчётом?

– Это мы и так можем сделать, морг всё равно по дороге, – отмахнулась Брамс, после чего терпеливо, спокойно продолжила: – Натан Ильич, я всё понимаю, если пожелаете там задержаться, я прекрасно доберусь до дома сама.

В двадцать третьей комнате повисла звенящая тишина. Брамс выжидающе смотрела на поручика, Адам с Элеонорой с большим интересом и буквально с замиранием сердца ждали, как тот станет выкручиваться.

«Вот и что с ней прикажете делать? – устало подумал Натан. – Бить нельзя, женщина. Ругать бесполезно, всё равно не поймёт. Воспитывать тем более поздно, взрослая девица. Объяснять… будет выглядеть ещё глупее, чем уже есть».

– Интересно, какими своими словами или поступками я умудрился подтолкнуть вас к подобному предположению? – задумчиво пробормотал он, не столько в ответ на её слова, сколько для заполнения паузы в разговоре. Пока вѣщевичка ещё что-нибудь не ляпнула. – Чёрт с вами, Брамс, нянька я вам, что ли? Жаждете ярких впечатлений – воля ваша, только не говорите потом, что я вас не предупреждал, – гневно бросил поручик и, махнув рукой, вышел, даже фуражку забыл.

Аэлита беспомощно глянула на Элеонору, не понимая, чем вызвано поведение поручика и перемена его настроения – столь резкая, что даже она заметила. Вот только что был весел, шутил, а тут вдруг нахмурился, как будто потемнел весь.

– Иди, иди, деточка, сейчас передумать будет ещё хуже. – Михельсон помахала обеими руками, словно выметала вѣщевичку из комнаты. – И фуражку его не забудь, а то просквозит и весь жизненный опыт по дороге выдует.

Осторожно подхватив головной убор, словно тот был стеклянный и исключительно хрупкий, Аэлита бросилась догонять поручика. И уже, конечно, не слышала, как за хлопнувшей позади дверью Элеонора со значением проговорила, грозя Адаму мундштуком:

– Помяни моё слово, мальчик, осенью у нас будет свадьба.

– Эм… Элеонора Карловна, да я как-то не готов, – пробормотал Чогошвили. – Вы, конечно, эффектная женщина…

– Тьфу на тебя, сопляк! – беззлобно фыркнула Михельсон и кивнула на запертую дверь: – Вон голуби полетели. Пари бы сделала, да больно повод неподходящий. А что ты разулыбался? Иди срам свой из ящика выгребай да на боевой пост двигай, а то таракан застукает за непотребством – проблем не оберёшься. Хоть бы уж прибили кого где-нибудь подальше, чтобы он опять вымелся на другой край губернии…

Аэлита нагнала мрачного поручика в конце коридора, двинулась рядом, приноравливаясь к широкому шагу мужчины, искоса заглядывая в лицо.

– Натан Ильич, я что-то не то сказала, да? – предположила она. – Простите, я не хотела вас обидеть. Это ведь вполне законно, естественно и допускается, и я не вижу ничего зазорного, если…

– Брамс! – оборвал её мужчина, резко остановившись, и круто развернулся к Аэлите. Подумалось, что скоро это слово станет у него новым излюбленным ругательством. – Довольно. Леший побери, лучше не извиняйтесь, у вас это неважно выходит. Поднимать такие вопросы неприлично, и я прошу вас впредь подобных высказываний не допускать. Ясно?

Аэлита поджала губы и кивнула, отведя глаза.

«Переборщил», – признал Титов. Сорвался, он понимал это; Брамс умудрилась вывести поручика из себя. Тем обидней было сознавать, что барышня не особенно виновата и в другой ситуации он бы свёл сказанное к шутке. Просто по своему прямодушию она умудрилась растревожить свежую ещё рану: личная жизнь с минувшей осени была для Натана всё ещё болезненным вопросом.

Обычное дело – невеста оказалась неверна, благо вскрылось всё до свадьбы. И хоть Титов вытравил эту сердечную привязанность из души и жизни, но вспоминать о переломном моменте в судьбе было неприятно.

– Аэлита Львовна, – проговорил он заметно мягче. – Давайте мы просто забудем и закроем эту тему. Я тоже погорячился, но я не готов обсуждать подобные вопросы с очаровательной незамужней барышней.

Брамс вновь кивнула, а потом проговорила задумчиво:

– Знаете, вы когда сердитесь, очень на Алтына похожи.

– На кого? – Мужчина удивлённо вскинул брови.

– На Алтына, – повторила она. – У наших соседей пёс есть, овчар, его Дмитрий Сергеевич недопёском с Кавказа привёз, он там служил. У вас и глаза в точности как у него, карие в желтизну, – заметила она и, вспомнив наконец, протянула Натану фуражку, которую всё это время трепетно прижимала к груди обеими руками, словно защищая. И отчего-то смутилась, когда твёрдые ладони мужчины на мгновение случайно накрыли её пальцы.

– Спасибо, – кивнул Титов, надевая головной убор. Он тоже ощущал лёгкое замешательство; догадывался, о какой собачьей породе идёт речь, и сравнение оказалось неожиданно лестным. Мужчина жестом предложил двигаться дальше и проговорил с надеждой: – Может, вы передумаете? Мне чрезвычайно неловко вас туда вести.

Аэлита в ответ только упрямо качнула головой, и Натан заметил задумчиво:

– Ваше любопытство вас когда-нибудь погубит.

– Лучше пусть погубит любопытство, чем глупость или скука, – возразила Брамс столь легко и быстро, что не вызывало сомнений: отвечает на подобное замечание не впервые.

Спорить Титов не стал. Пожалуй, он готов был согласиться с этим утверждением.

Глава 5. Майская ночь

По дороге на Владимирскую заехали к судебным за заключением, фотографиями и портретом покойницы. Навалову всё-таки утопили, но не в реке, а в воде из водопровода, в которой имелось большое количество мыла, и сделал это определённо мужчина: на спине трупа, между лопатками, обнаружился кровоподтёк, повторяющий формой крупную ладонь, и ещё один – на затылке под волосами. Топили её, предположительно, в ванне. Нашлись и другие повреждения: очевидно, бедняжка билась и пыталась вырваться, ссадила колени и локти, разбила пальцы на ногах, на что при первичном осмотре не обратили внимания.

Прикинув, как это могло выглядеть, Натан пришёл к единственному выводу: женщина стояла в ванне на коленях и наклонилась вперёд, возможно, подставляя голову под водопроводный кран. Тогда-то сверху и навалился убийца. Кто-то близкий и отлично знакомый. Любовник?..

Дом терпимости, в котором жила покойная Навалова, неожиданно оказался весьма пристойным местом, если можно так выразиться о заведении подобного толка. Чистый классический фасад, возле крыльца в несколько ступеней – вазоны с цветами. Вместо завлекающих публику девиц – швейцар с постным лицом и фигурой штангиста, приглядывающий тут заодно за порядком.

Вот внутри всё было уже гораздо менее благочинно. Служащие уголовного сыска с порога попали в просторный помпезный холл в багровых тонах с позолотой, с бархатными портьерами, закрывающими многочисленные проходы, и низкими кушетками, которые занимали полуобнажённые женщины, принявшие при звуке колокольчика заученно соблазнительные позы.

Аэлита озиралась с любопытством, словно пришла в музей – так она воспринимала это окружение. Натан скользнул равнодушным взглядом по блудницам, отмечая ухоженный вид, хорошую чистую одежду, однако предпринять что-либо не успел: из-за портьер показалась, вероятно, содержательница.

Статная, дорого одетая женщина лет пятидесяти – крепкая, ухоженная, с аккуратной причёской. Волосы её были густы, а седина на их смоль легла благородно, словно патина на серебро; тёмно-синее строгое платье сделало бы честь любой почтенной матери семейства. И лицо, и манера держаться, и весь её облик явно принадлежали дворянке, получившей прекрасное воспитание, при этом особе властной и решительной. Непонятно было, что толкнуло её к роли содержательницы борделя, однако вид женщины прекрасно объяснял царящие внутри чистоту и порядок.

Она скользнула оценивающим взглядом по Аэлите, отчего та непроизвольно выпрямилась и упрямо вздёрнула подбородок, не понимая даже, что в этом взгляде ей столь неприятно. Следом хозяйка осмотрела поручика, вежливо улыбнулась, глядя ему в глаза, и проговорила красивым, хорошо поставленным контральто:

– Добрый день. Назарова Анна Ивановна, я здесь хозяйка. Чем я и моё заведение могут быть полезны городской полиции?

– Здравствуйте. Аэлита Львовна Брамс, Титов Натан Ильич, мы из сыскной полиции. Аглая Навалова работала здесь?

– Работала? – Безупречные брови женщины вопросительно выгнулись, во взгляде мелькнула какая-то тень, а блудницы встревоженно зашушукались. – Что с ней случилось?

– Мы можем поговорить в более… располагающей обстановке? – предложил Титов, имея в виду поднявшийся тревожный гул.

Хватило одного строгого взгляда хозяйки и неуловимого жеста, чтобы её работницы примолкли и постарались натянуть обратно соблазнительные улыбки.

– Да, разумеется. Пойдёмте, поручик, – согласилась она, невозмутимо цепляя мужчину под локоть. Чуть насупленная Аэлита зашагала с другой стороны.

Молча они прошествовали через дверь в торце залы, напротив входа, завернули за расположенную в следующей комнате лестницу, немного прошли по тёмному коридору и зашли в небольшую уютную гостиную. Брамс растерянно огляделась – ничего подобного она не ожидала. Словно не в публичном доме оказались, а в гостях у благообразной горожанки.

«И чего он меня с собой брать не хотел?» – обиженно подумала вѣщевичка, усаживаясь в предложенное кресло и разочарованным взглядом обводя комнату.

Титов же, напротив, при виде подобной пасторали перевёл дух: повезло.

– Навалову сегодня утром нашли мёртвой. Давно она у вас находилась?

– Пришла сразу, как ей сравнялось шестнадцать, – заговорила содержательница публичного дома. – Я взяла, хоть она и из крестьянок. Как объявили бой безграмотности, так с этим легче стало: даже из глухих сёл приезжают, и то вроде не совсем дурные да пропащие. А Аглая… – Она медленно качнула головой. – Ох и хороша была девка. Гранит.

– Что вы имеете в виду? – растерялся поручик.

– Характер. Ох и сильна. Понравилась она мне, очень на меня похожа. В таком возрасте в это ремесло идут от безнадёги, а Аглая решила, что хочет жить красиво. Но не просто решила, а твёрдо шла к поставленной цели. Иные с такими запросами как себя ведут? Думают, что за красу и свежесть им непременно должен к ногам граф упасть, на худой конец надворный советник из благородных. Я на таких сполна нагляделась.

– А Навалова?

– Эта из другого теста, – качнула головой женщина. – Поначалу я взяла её как раз за юность и красоту. Думала, как обычно, поистаскается – выгоню. Но нет, Аглая была не из таких. Все деньги спускала не на развлечения, а на своё будущее. За собой очень следила, чистая была. Уроки танцев брала, образование получала. Она сейчас куда больше интересовала мужчин, нежели в юности, и мужчин уже совсем иного сорта, если вы понимаете, о чём я. – Анна Ивановна позволила себе чуть снисходительную улыбку и окинула выразительным взглядом самого Титова. – Я бы, знаете ли, не удивилась, найди она себе через год-другой состоятельного мужчину.

– И вы бы отпустили? Она же, наверное, много денег приносила.

– Я не рабовладелица, – усмехнулась женщина. – Всё законно, с лицензией, с полицейским и врачебным учётом. У меня приличное заведение, – резюмировала с явной иронией. – Хотя, конечно, жалко. Очень талантливая девочка была. Я подумывала понаблюдать за ней и, если не найдёт подходящего мужчину, сделать своей помощницей.

– А остальные как на это смотрели? Конфликтов не было? Вообще что-нибудь странное в последние дни происходило?

– Она ни с кем особенно не общалась, – вновь качнула головой Назарова. – Довольно скрытная девочка, не любила говорить о себе, но умела вовремя улыбнуться, пустить слезу и выслушать. Не зазнавалась. Если о чём и спорила с остальными, то не больше, чем прочие, а без ссор у нас не обходится. Конкуренция, видите ли. Но я слежу за порядком и не допускаю лишнего, девочки знают, что за гадость кому-то из своих можно вылететь на улицу. Бабские склоки, если вовремя не пресечь, весьма мерзкая штука. Плевать бы мне на девиц, но не дай бог всё это хоть краем кого-то из гостей заденет – от репутации воспоминаний не останется.

– А странности?

– Как сказать, – протянула женщина, задумчиво разгладила невидимые складки на юбке. – Не могу утверждать наверняка, но мне показалось, у неё появился постоянный мужчина. Но это лишь моё предположение и наблюдение, если хотите: когда в жизни женщины случаются подобные изменения, это заметно внимательному взгляду. Кроме того, свой выходной она раньше тратила на обучение и проводила где-то неподалёку, а недавно стала уезжать в город.

– Куда именно, не можете предположить? Хотя бы примерно?

Анна Ивановна нахмурилась, глядя прямо перед собой, а потом медленно качнула головой:

– Нет, увы.

– А кто-нибудь из женщин может знать больше? – без особой надежды уточнил поручик.

– Сомневаюсь, у неё не было подруг. Можете поспрашивать, но я бы не обольщалась.

– Поспрашиваю.

Назарова не выказала и тени неудовольствия тем, что полицейские отвлекают от работы её женщин, обеспечила возможность разговора и очерёдность, так что ни одна из сторон не тратила лишнего времени – в общем, показала себя очень талантливым управленцем.

Предсказуемо, что времени разговоры заняли порядочно, но ничего нового от работниц борделя Титов не узнал. Волевую, весьма эгоистичную и готовую идти ради цели на всё Аглаю женщины недолюбливали, но для убийства требовался более веский мотив, а он не просматривался. Следы на теле, сила убийцы, а главное, стёртая умбра – всё это никак не указывало на блудниц. Вѣщевичек с образованием среди обитательниц борделя не было, это Титов уточнил у хозяйки, а преступный сговор, приведший к такому итогу… Не невозможно, но – маловероятно. Просились подозрения, что блудницу сгубил тот самый постоянный покровитель, существование которого предположила содержательница борделя: достаточно крепкий и весьма обеспеченный мужчина. Последний вывод следовал из предпочтений покойницы, водопровод тоже пришёл пока не в каждый дом города, жители победнее обходились водоразборными колонками. Да и труп он, наверное, не извозчиком вёз.

А вот за что убил и как искать этого злодея, Натан пока не представлял.

Увы, осмотр комнат женщины результатов не дал, хотя Титов с согласия хозяйки дома обшарил всё. Памятных фотографий и других подобных вещиц у Наваловой не было, зато имелись довольно ценные, даже порой дорогие предметы, очевидно подарки от покровителей, – браслеты, кольца, серьги и прочие безделушки. Недостатка в одежде покойная тоже не знала, и вещи были высокого качества.

Среди немногочисленных документов не попалось ничего полезного, да и документов тех – несколько справок от оценщиков о дарёных украшениях, с разными датами. Чековых книжек или других признаков счёта в банке Титов не нашёл – либо покойница унесла их с собой, вместе с билетом проститутки, либо накоплений не существовало. Ещё нашлись учебные тетради, согласно которым Навалова брала уроки языков, ведения хозяйства, этикета, психологии и неплохо успевала.

Не помог и опрос прочих служащих борделя – бессменного швейцара, слуг. Последним приплачивали за то, чтобы они ничего не видели, и мужики то ли действительно не видели, то ли помалкивали. А привратник оказался не вышколенным, а туповатым и даже не вспомнил, в чём именно и когда Навалова отправилась в последний путь. Девушки и содержательница, впрочем, настаивали, что в выходные Аглая никогда не наряжалась особенно, носила обыкновенные платья. Однако, какого из них недоставало, никто из обитателей борделя внятно ответить не сумел.

Аэлита же всё время обыска и допроса страшно скучала. Бордель Брамс разочаровал: она ожидала обнаружить здесь что-нибудь этакое, необычное, а видела заурядную гостиную и обыкновенных женщин. Впрочем, когда сыскари двинулись в обратный путь, на «этакое» Аэлита взглянула: вступил в свои права вечер и у местных работниц настало горячее время.

Натан всю дорогу тревожно косился на спутницу, ожидая вспышки негодования или смущения, однако Брамс глазела по сторонам всё с той же живостью посетителя интересной выставки. Хорошо одетые, но подвыпившие гости, щупающие блудниц; возгласы, бурные эмоции, сальные шуточки, скабрёзности – всё это не трогало вѣщевичку совершенно. Даже тогда, когда кто-то из посетителей перепутал её с местной работницей, Брамс не испугалась, просто отпрянула – а дальше гость напоролся на холодный взгляд Титова, быстро оценил ладонь на расстёгнутой кобуре и тихонько, без лишних возмущений, отступил, подняв руки перед собой, тем самым извиняясь и призывая офицера к миру.

– Ну вот, ничего страшного, а вы боялись, – покровительственно проговорила Аэлита, прикрыв глаза и улыбаясь вечерней прохладе. Происходящего вокруг она, кажется, не замечала, в том числе – компании из четверых крепких парней хорошо навеселе, которые с интересом поглядывали в её сторону.

Титов положил ладонь на рукоять тульского нагана – наградного, проверенного, надёжного. Для собственного успокоения палить по гулякам он не собирался и в кошмаре, а замутнённый винными парами разум прекрасно прочищает и выстрел в воздух.

Всё же это была исключительно неудачная идея – вести сюда Брамс. Ей-то что, а Натан после подобного приключения рисковал обзавестись новыми седыми прядями. Будь он один, ему бы и в голову не пришло подозревать гуляющую публику в каких-то безобразиях, в такие места обыкновенно приезжали не за драками, да и содержательницы борделей неизменно пресекали безобразия. Но присутствие спутницы заставляло фантазию Титова рисовать самые мрачные картины.

– Да, не страшно. Аэлита Львовна, поедемте, время позднее, – проговорил он ровно. – Вас, должно быть, и дома уже потеряли.

– Не волнуйтесь, папа и сам часто по службе задерживается, да и я, бывает, в институте засиживаюсь допоздна, – отмахнулась Аэлита, потом словно назло обернулась к Титову и бодро поинтересовалась: – Какие выводы мы можем сделать по результатам этой беседы?

– Делать выводы рано, надо думать, – проворчал поручик, аккуратно подхватил Брамс под локоть и мягко, но настойчиво потянул к мотоциклету.

– Да куда вы так спешите? – изумилась Аэлита. – К слову, вам куда теперь?

– К Департаменту, – ответил мужчина уже спокойнее, потому что упорствовать Аэлита не стала и принялась неспешно надевать свою амуницию.

– Что вы там забыли в ночи? – нахмурилась она, явно подозревая, что Титов станет заниматься расследованием без неё.

– Ничего. Я просто остановился на постой на Полевой, через два дома от Департамента, – со вздохом пояснил поручик.

– А почему именно там? – полюбопытствовала немного успокоенная вѣщевичка.

– А почему нет? В городе я человек новый, привязанностей не имею, так какой смысл селиться где-то ещё, если единственный интерес у меня здесь пока – служба?

– Разумно, – задумчиво похвалила Брамс.

Больше, к счастью, вопросов не задавала, вскоре они тронулись в путь, а через четверть часа распрощались у небольшого домика с белыми резными наличниками. Поручик наскоро почистил китель, умылся с дороги и лёг спать.

Ночь у Титова выдалась беспокойная. То его терзали бесплодные мысли о начатом только что деле и смутные дурные предчувствия, связанные с ним же; то постель казалась чересчур мягкой, а одеяло сбивалось комком; то мужчина решил, что ему слишком душно и нечем дышать, и настежь распахнул окно. То Натану виделась Брамс, плывущая на спине по реке сквозь предрассветный туман, и в сложенных на груди руках её трепетало пламя свечи. То сам поручик отчаянно отстреливался от каких-то смутных теней и в нагане неизменно недоставало единственного патрона. То снился длинный сырой сводчатый ход с земляным полом и стенами, сложенными из тяжёлых тёмных блоков, между которыми сочилась влага. То простоволосые девицы в венках и полотняных рубахах водили хоровод в лунном свете, заливающем поросшее высокой травой взгорье в излучине реки. То грезилась пахнущая конским потом и порохом сумасшедшая скачка в ночи на хрипящей от усталости лошади.

Наконец Титова вырвал из всего этого сумбура пронзительный петушиный крик, прозвучавший как будто над самым ухом, и мужчина, дёрнувшись, сел в постели, сонно тараща глаза в рассветный сумрак и нащупывая на боку наган. Через пару мгновений поручик сообразил, что он спит в одних подштанниках и кобуры на привычном месте быть не может, вон же она, на спинке стула поверх кителя.

Более-менее очнувшись, Натан понял, что успел сильно озябнуть: приятная прохлада вечера сменилась промозглой утренней сыростью. Да ещё голова после такой тревожной ночи была тяжёлой и пустой, а настроение – угрюмым. Окно закрывать Титов не стал, вместо этого поднялся и принялся за зарядку, чтобы и согреться, и проснуться сразу. Окончательно добиться последнего помогло ведро воды, опрокинутое на голову на заднем дворе.

Хозяйка, старая бездетная вдова Марфа Ивановна Проклова, тоже поднималась рано: надо было подоить пару вредных бодливых коз и отдать их пастуху, покормить кур и приготовить еду. Самой-то сухонькой бойкой старушке много не требовалось, но с постояльцем они условились о полном пансионе. Впрочем, такие заботы одинокой женщине были даже в радость – всё веселее. Да и среди соседок Марфа Ивановна вдруг приобрела дополнительный авторитет: уже вся улица знала, что постоялец её из самого Петрограда прибыл для усиления здешнего отделения Департамента полиции, а то и для контроля за его работой. И вроде как из Охранки прислан, где лично виделся с государем и был им отмечен, а здесь полицмейстер встречал его как родного – значит, точно птица высокого полёта.

Титов же, не имевший понятия о своих невероятных знакомствах, после обливаний тщательно побрился, попросив у хозяйки горячей воды, съел миску каши с маслом и ломтём свежего, пышного белого хлеба и понял, что жизнь хороша, невзирая на мелкие неудобства.

– А скажи, касатик, – завела Проклова за чаем, с родительским умилением наблюдая здоровый аппетит постояльца. – Правду бабы говорят, будто ваши, полицейские, вчера русалку за волосы из реки выволокли?

– Глупости, – отмахнулся Натан. – Обыкновенная утопленница. А что, уже болтают?

– Город маленький, – философски пожала плечами женщина. – Да и в «Губернских ведомостях» вон уже написали.

– Вы газеты читаете? – оживился мужчина. О наличии печатного слова он подзабыл за вчерашней суетой, а сейчас решил, что свежая утренняя газета была бы кстати. Не только теперь, но и вообще: нужно потихоньку обживаться, узнавать, чем дышит губерния, привыкать к здешним порядкам, а газеты в таком деле – первое подспорье. Даже на почте не вспомнил, откуда по прибытии отбил телеграмму сестре для успокоения.

– Да куда мне, я только по складам и могу. Старая уже, где мне учиться! То молодым нужно, вам ещё жить и жить. Век-то вон нынче какой!

– Какой? – уточнил Титов.

– Какой-какой – просвещённый! – значимо закончила она, поправляя белый платок. – А про русалку – это мне пастух сказал. Тут недалече, на углу с Соборной, всегда газетами торгуют, а он аккурат мимо стадо гонит, слышит, что зазывала кричит.

– А что ещё говорят? – поинтересовался поручик для поддержания беседы и получил в ответ целый воз сплетен разной степени свежести и достоверности – от историй о гулящей агапьевой дочке из тридцать восьмого дома и отелившейся тройней коровы до местных сказок о привидениях в усадьбе на Троицкой и таинственном подземном поселении, что простирается на многие вёрсты не только под самим городом С***, но даже за реку и дальше, к невысоким местным горам, которые вообще суть рассадник всяческой нечисти.

– А про общину на Песчаном острове что-нибудь знаете? – Поручик был весьма удивлён, что горные духи показались Марфе Ивановне более достойными внимания, нежели настоящие язычники. С соседской-то дочкой понятно, окрестности простому человеку всяко интереснее неведомых далей, а вот всеобщее местное безразличие к такой диковинке озадачивало.

– А что с ними? – в свою очередь удивилась хозяйка. – Чудные, деревяшкам кланяются, да только люди и люди – тихие, живут своими порядками, зла не чинят. Чай, не зря народ говорит, во всякой избушке свои погремушки.

– Мудрая вы женщина, Марфа Ивановна, – уважительно ответил на это Титов, качнув головой.

Вскоре поручик надел китель, застегнул портупею, распрощался с хозяйкой, вышел на Полевую, на ходу нацепляя фуражку, и свернул к указанному пересечению с Соборной. Департамент находился в другой стороне, но Натан предпочёл заложить крюк и вооружиться печатным словом. По уму стоило бы сходить в ближайшее почтовое отделение и подписаться на «Губернские ведомости», но где его искать, Титов не знал, телеграфировал от вокзала, спросить же у хозяйки – не догадался.

К зданию Департамента поручик возвращался медленно, с интересом изучая местную газету. История с обнаруженной утопленницей предсказуемо занимала первую полосу, и автор статьи, не располагая достаточными сведениями о происшествии, от души сдобрил известные ему детали проявлениями собственной богатой фантазии. И вроде бы писал о вещах обыкновенных, безо всякой чертовщины, да только Титову всё время вспоминались байки о русалках и водяных, а к концу статьи и вовсе сложилось впечатление, что вчера на берегу реки он столкнулся с чем-то сказочным. Пришлось напомнить себе, что единственным встреченным вчера чудом по праву можно считать только вѣщевичку с выдуманным именем, и то не от слова «чудесный», а от «чудно́й». А всё остальное – дело рук человеческих, которые именно ему, Натану, нужно найти.

В двадцать третьей комнате Титова встретил отчаянный, даже остервенелый какой-то стрекот пишущей машинки: Элеонора с очень мрачным и неприступным видом восседала за столом и, обложившись бумагами, щёлкала по клавишам с такой силой, словно мечтала вбить их в стол. Никого из знакомых служащих уголовного сыска не было, только единственный мужчина лет тридцати-сорока – видимо, из тех, кто вчера находился в разъездах.

Тонкокостный, светловолосый, в изящных очочках на востром носу, с узким чахоточным лицом и тонкими усиками, он с первого взгляда вызвал в Титове устойчивое и удивившее его самого чувство отторжения.

– Доброе утро, Элеонора, – склонил он голову в сторону делопроизводительницы.

Та молча кивнула в ответ, не отрывая взгляда от документов и не вынимая мундштука изо рта.

– Титов, Натан Ильич. С кем имею честь?

– Здравствуйте, здравствуйте, уже наслышан, уже доложили, – разулыбался тот. – Валентинов Антон Денисович, следователь. Стало быть, ещё один ваш подчинённый. Был в отъезде, в Б*** уезде, а потому не имел удовольствия поприветствовать лично, каковое упущение сейчас с радостью исправляю. – Продолжая улыбаться, следователь Валентинов с жаром, обеими руками пожал ладонь поручика. Руки у него оказались длинными, слабыми и холодными, что не добавило приязни. – Смиренно жду вот, пока Элеонора Карловна изволят освободиться, чтобы перепечатать мой отчёт о происшествии. Должен заметить, забавный и поучительный случай…

Рассказывать Валентинов умел: говорил складно, увлекательно, с лёгкой иронией и знанием дела, но нутро сомневалось, и следователь петроградцу всё же не нравился. Да и поведение Михельсон, которую Титов уже признал разумной и весьма опытной женщиной, не способствовало возникновению приязни: та не вступала в разговор, лишь недовольно кривилась, кидая на Валентинова косые взгляды. Это бросалось в глаза, поскольку Элеонора произвела на Натана впечатление общительной и незлобивой особы, и ему не верилось, что подобное отношение возникло на пустом месте.

– А где все остальные? – Поручик наконец сумел улучить момент и прервать бойкий монолог следователя. – Шерепа с Машковым, как понимаю, заняты кражей, но Адам, Бабушкин, Аэлита…

– Адам отбыл за приток с депешей, не знаю уж, с чего вызвался, – не дав Элеоноре, к которой обращался Титов, и рта раскрыть, бодро ответил Валентинов. – Бабушкин обыкновенно через день ходит, он на полставки. А вот где душечка Алечка, мне и самому хотелось бы знать. Она очаровательна, но возмутительно необязательна!

Последние слова неприятно царапнули поручика, хотя Титов так и не сообразил, чем именно. Вроде бы он понял, что имел в виду собеседник: Брамс по рассеянности своей действительно могла что-нибудь забыть или перепутать. Но что-то неуловимое было в интонации, во взгляде, в выражении лица Валентинова, что подспудно пробуждало отторжение.

– Аэлита Львовна забегала утром, забрала свой саквояж, – сделав особенный акцент на имени-отчестве вѣщевички, сообщила Элеонора. Пока говорила, она прервала работу и принялась раскуривать папиросу. – Обещала быть после обеда, сегодня у неё занятия в Федорке, да ещё она хотела какое-то своё предположение проверить. Сказала, вы знаете.

– Едва ли, – со смешком качнул головой Натан. – Но, надеюсь, никто не пострадает в процессе.

– Элеонора Карловна, я сотню раз просил вас не курить в помещении, – с укором протянул Валентинов, выразительно махнув рукой перед лицом и сморщившись. – Омерзительная привычка! Да и для здоровья вредно, ну как вам не стыдно?

На этих словах Титов неожиданно ощутил настоятельное желание закурить, столь навязчивое, что и сам удивился: он ведь, по сути, был согласен со следователем и сам оставил эту пагубную привычку из тех же соображений. Однако всё та же неуловимая фальшивая нота, звучавшая даже не в словах Антона Денисовича, а в самой его манере разговора, в поджатых тонких губах и наморщенном носе, нестерпимо раздражала и будила в рассудительном Натане упрямого беса.

– Элеонора, не угостите папиросой? – Привыкший не спорить со своим чутьём, Титов решил пойти на поводу у этого странного желания.

Михельсон улыбнулась одними глазами и молча протянула портсигар. Поручик поднялся со своего места, взял папиросу, немного помял её в пальцах, закусил и присел на край стола делопроизводительницы, искоса наблюдая за Валентиновым.

– Натан Ильич, вы курите? – Взгляд следователя сделался каким-то потерянным, неуверенным.

– Бывает порой. Вы против? – полюбопытствовал Титов, раскурил папиросу и кивком поблагодарил Элеонору за предложенную пепельницу. Словно не слышал предыдущего пассажа следователя.

Михельсон, до этого хмурая и недовольная, сейчас вдруг стала похожа на кошку, обожравшуюся ворованной сметаны и греющуюся на солнышке. Она откинулась на спинку своего стула, скрестив руки на груди, и с невозмутимым интересом наблюдала за Валентиновым. А тот мялся и явно не знал, что говорить.

– Да нет, отчего же, – пробормотал следователь наконец. – Это ведь не запрещено, верно? Вы, к слову, знаете, что Колумб, великий мореплаватель, открывший Америку и познакомивший Европу с табаком…

Однако выяснить, что там случилось с «великим мореплавателем», обитателям двадцать третьей комнаты было не суждено: на столе задребезжал телефон.

– Уголовный сыск, Михельсон у аппарата! – бодро гаркнула в трубку Элеонора. Прослушав короткое сообщение, задумчиво кивнула, но тут же сообразила, что собеседник не может её видеть, и добавила вслух: – Он будет. Антон Денисович, вас к Чиркову приглашают, уверяют, что вы просили аудиенции.

– Да-да, благодарю! Натан Ильич, очень рад был познакомиться лично, надеюсь, вы надолго у нас задержитесь, эта должность явно ожидала именно вас, – улыбнулся Валентинов и выскользнул за дверь.

– Выкурили таракана, – удовлетворённо процедила сквозь мундштук Михельсон, разминая пальцы. – Жаловаться на тебя побежал.

– В каком смысле? – опешил Титов. – Мы впервые видимся!

– Так он вокруг начальственной должности увивается, сколько я его помню, – фыркнула женщина. – Чуть только ковром Чиркову под ноги не стелился, чтобы его назначили, а Пётр Антонович всё сомневался – видать, чуял. Да таракан он и есть таракан! Тварь зловредная и мерзости разносящая.

– Хм, – глубокомысленно кашлянул поручик и проговорил неуверенно: – Он производит впечатление довольно скользкого человека, может быть, немного подхалима, но неужели всё так плохо?

– Да лярва он, – фыркнула Элеонора сквозь мундштук.

– В каком смысле? – оторопел Титов. Воровское ругательство было ему знакомо, но поручик понятия не имел, как его можно применить в этом случае.

– В буквальном. Да ты иди, иди, не то вернётся – до смерти заговорит, – покривилась Михельсон. – Я-то привычная, на меня где сядешь – там и слезешь, а ты пойди лучше, погуляй.

– Погодите, а уборку-то вы вчера ради него затевали, что ли?

– Не ради, а против, – назидательно сообщила женщина. – Ежели какая полезная для общества работа происходит, то это верный способ не видеть рядом Валентинова: боится, что привлекут. Всё, иди, поручик, некогда мне тут с тобой.

Натан с подозрением глянул на делопроизводительницу, вновь принявшуюся щёлкать клавишами, но ничего говорить не стал. Пару раз глотнул забористый дым и, поморщившись, затушил ополовиненную папиросу в пепельнице: желание курить ушло вместе с Валентиновым.

– А что Адам, по Наваловой накопал что-нибудь? – задал Титов ещё один первостепенный вопрос, о котором едва не забыл за болтовнёй Валентинова.

– Ничего путного. – Михельсон недовольно качнула мундштуком. – Не того пошиба девка была. Иные захаживали, шулеру одному она по сердцу была, да только задушевных бесед они не вели, другими делами занимались. Не среди закоренелых надо убийцу искать, помяни моё слово, чистенький это кто-то, незнакомый.

– Будем чистенького искать, – легко согласился Титов, который и сам в этом почти не сомневался. Но проверить стоило.

Двадцать третью комнату поручик покинул в задумчивости, со странным ощущением, что в мире после сегодняшней ночи что-то неуловимо изменилось. Или это началось раньше? Или с миром всё в порядке, просто сам Титов после тревожной ночи малость не в себе? Или банально не выспался?

Идей, что делать дальше, у него имелось всего три, весьма ненадёжных, но за неимением лучших – оставалось брать что дают.

Первая, муторная и зыбкая, казалась относительно разумной: наведаться в Федорку, вооружиться артиллерийской поддержкой в лице Брамс и попытаться составить примерный список тех людей, которые могли бы подчистить умбру на теле покойницы. Даже если их получится сотня-другая, это даст некоторую определённость.

Досадно, что покойная Аглая Навалова была столь скрытной и никому ни словом не обмолвилась о своём ухажёре, если таковой вообще имелся, но тут уж ничего не попишешь. Сообщай каждый убитый перед смертью о своих рискованных знакомствах, и полиция осталась бы без работы.

Ещё имелась малая надежда, что кто-нибудь из блудниц за прошедшее время вспомнил нечто полезное следствию, и Титов намеревался снова посетить четырнадцатый дом по Владимирской улице, но для такого визита было ещё рано: тамошние работницы наверняка ещё спали после «трудов праведных».

А третья мысль была совершенно шальной, дурацкой, но всё равно не давала Титову покоя: не шли у него из головы язычники со своим островом, хоть тресни. Натан едва ли подозревал их в убийстве Наваловой, ему просто чертовски хотелось взглянуть на это диво дивное, и даже оправдание для сей прихоти имелось: расспросить общинных об их похоронных обрядах и узнать, не мог ли кто желать им зла, пытаясь вот таким убийством бросить тень именно на них.

На остров он в итоге и отправился, как раз до обеда должен был обернуться. И польза, и отдых, да и Михельсон велела слушаться чутья.

Глава 6. Тонкая нить

Титов не удивился наличию в распоряжении Департамента полиции целого москитного флота: до многих мест в С-ской губернии было куда проще добраться по воде, чем на перекладных по суше. Поручику без лишних вопросов и волокиты выделили небольшой быстроходный катерок с угрюмым неразговорчивым лодочником, который не нашёл нужным представляться, лишь сумрачно кивнул в знак приветствия, молча дожидаясь, пока пассажир устроится.

Тронулись. Шум порта быстро остался позади, мотор катера гудел низко и удивительно негромко, особенно в сравнении с «Буцефалом». Жестяная посудина, задрав нос, звонко подпрыгивала на мелких волнах и плюхалась обратно, весело брызгаясь, так что у Титова вскоре до плеча вымок рукав.

С воды река казалась ещё шире и сильнее походила на морской залив, отличаясь от него больше запахом, чем видом. Натан неплохо плавал, но человеком был совершенно «земным», водных прогулок не любил и привычки к ним не имел и потому сейчас крепко цеплялся за борт лодки, опасаясь не удержаться на очередном рывке. Небо сегодня занавешивала прозрачная дымка, сквозь которую солнце гляделось тусклым – не то признак перемены погоды, не то временное неудобство.

И вот Титов различил в береговой линии проход, в который уверенно стремилась лодка, и понял, что слева появился уже Песчаный. Дальше всё случилось удивительно быстро: только что вокруг расстилалась необъятная гладь реки, и вдруг она расступилась перед кудрявым ивняком острова, ставшего неожиданно большим, значимым. Катер нырнул в боковую протоку, берега надвинулись и зашелестели, а ещё через пару минут мотор затарахтел совсем тихо – лодка приставала к низкому дощатому причалу, ближайшему из трёх. У каждого из них покачивалось на мелких волнах по нескольку почти одинаковых плоскодонок.

– Я вас тут подожду, – буркнул лодочник, мастерски причалив бортом к настилу, поднимающемуся над водой всего на пол-аршина. Это были первые слова, которые Титов услышал от спутника; до сих пор предполагал даже, будто тот немой.

Пирс упирался в высокий берег, однако наверх вела достаточно широкая и удобная, добротная деревянная лестница с перилами. А там поручика уже ждал высокий, обветренный старик, похожий на насквозь просоленного отставного моряка. Широкоплечий, крепкий, он даже в свои годы, а было ему явно за семьдесят, казался могучим, словно вековой дуб. Окладистая белая борода лежала на груди, голову покрывала косынка. Из одежды только рубаха из небелёного льна, подпоясанная верёвкой какого-то хитрого плетения, словно узелковая грамота, да подвёрнутые до колен штаны.

Рядом с босым гигантом Натан почувствовал себя неуютно, словно не человек это был, а медведь.

– Добрый день, – первым заговорил офицер, рассудив, что в роли незваного гостя должен как минимум проявить вежливость.

– И ты здрав буди, добрый человек, – спокойно кивнул встречающий. Светло-серые холодные глаза его заставляли вспомнить северные моря. – Дело пытаешь аль от дела лытаешь?

– Натан Титов, уголовный сыск, – представился в ответ поручик, пожал протянутую крепкую ладонь и зашагал рядом с язычником по широкой тропе, почтительно огибающей старую ветлу – праматерь окружающего ивняка.

– Данила Рогов я, здешний староста, – назвался тот, усмехаясь в бороду. – Знаю, с чем ты пожаловал. Слышали мы уже про ту горемычную, да только мои люди к этому делу отношения не имеют.

– Да я вас, в общем-то, и не подозревал, – отозвался Натан, радуясь, что говорит чистую правду. Было неприятное ощущение, что спутник читает его легко, словно гимназист – детский букварь. Проверять, так ли это, не хотелось, но ещё меньше хотелось этому Рогову врать. – Скорее уж на вас тень кто-то пытался навести. Обычаев ваших я не знаю, разве что по старым сказкам, да и вообще до вчерашнего дня не подозревал, что нынче где-то существуют язычники.

– Любопытно, проще говоря? – усмехнулся староста.

– Не без этого, – не стал спорить поручик.

– Нет, глупости это всё, про тень на плетень, – махнул рукой Рогов, пару секунд подумав. – Ну кому мы мешаем? Несколько десятков человек, в город не лезем, живём своим умом. Не попы же бабу утопили, чтобы нас изгнать. Это даже мне смешно…

За разговором мужчины дошли до деревеньки. На первый взгляд – ничего примечательного, обыкновенный небольшой хутор. Полтора десятка добротных срубов, на условной центральной площади возилась в песке малышня под присмотром нескольких старух, сидящих рядком в тени на скамейке. Дети постарше, очевидно, находили себе развлечения поинтереснее, а взрослые все занимались делами. Детвора не обратила почти никакого внимания на новое лицо, а вот женщины взбодрились и зашушукались, меряя Титова любопытными взглядами.

Вслед за старостой Натан подошёл к одному из домов, неотличимому от соседних, поднялся на крыльцо, через сени прошли в горницу – изба как изба: тканая дорожка на полу, белёная печь, стол с лавками, вот только в красном углу вместо привычных икон резные деревяшки идолов.

– Садись, служивый, – кивнул ему хозяин на скамью. – Кваску отведаешь? Добрый квас, сам ставил.

– С удовольствием, – не стал отворачиваться Натан.

Расселись. Помолчали. Квас, разлитый в простые глиняные кружки, и вправду оказался славным – душистый, прохладный, с ягодным привкусом.

– Ты, служивый, если надеялся здесь узнать что-то по делу, то напрасно приехал. А ежели просто взглянуть, как мы живём, да словом перемолвиться – то всегда пожалуйста, мы гостям рады.

– Так-таки напрасно? – задумчиво протянул поручик.

– Мертвецов своих мы огню предаём, – проговорил Данила. – А вода – это жизнь, кровь земли, не дело её покойниками кормить. Даже в докрещенские, старые времена, когда ещё людей в жертву приносили, их топили, то есть совсем, на дно отправляли. В том суть ритуала была, а то какая же это жертва воде, если её на поверхности оставить? Ну что ты так на меня косишься подозрительно? Это, служивый, исторические факты. Христиане вон тоже баб топили почём зря. И жгли. По делу твоему всего один совет могу дать, да всё равно не послушаешь: оставь, злыдня этого без тебя накажут, а ты только набегаешься.

– Откуда такая уверенность? – удивился Натан.

– Русалки рассердились.

– А они-то каким боком? – вопросительно вскинул брови поручик. Он даже почти не удивился повороту разговора: ещё с тревожной ночи всё буквально к этому и шло. За время пути ощущение зыбкости мира и лёгкого сумасшествия почти забылось, а вот теперь Рогов о нём напомнил.

– Кто их знает! Мало того что бабы, да ещё и не люди, – философски пожал могучими плечами староста.

– Может, они мне его ещё и укажут? Чтобы попусту не бегать, – почти без иронии, только с малой долей усталости уточнил Натан.

– Не дождёшься от них прямоты, – отмахнулся Данила. А потом добавил, поглядывая на Титова с непонятным сочувствием: – Да ты не бери пока в голову и не думай дурного. Я же нехристь, мне положено православного человека с пути сбивать.

– Не убедили, – хмыкнул поручик. – На воинствующего дикаря не тянете. Я бы поставил, что вы из наших, армейских. И, скорее всего, исключительно образованны.

Староста в ответ расхохотался, хлопнув себя ладонями по коленям.

– Ну, хорош, Титов! Добрый сыскарь. Историк я, из Киева родом, университет там кончал, степень магистерскую получал, – весело пояснил он. – И про армейских это ты в точку попал, отец мой из военных, а сам я Великую войну от начала и до победы пешком прошагал. Эх, царица полей! Вот там я после одного случая и решил, что в жизни поменять кой-чего надо.

– После какого случая, если не секрет?

– Расскажу. Но потом. Сейчас ещё рано, – туманно отозвался Рогов. – Как в следующий раз ко мне заглянешь, так и поговорим. А пока ты вот о чём подумай. И твой дар жiвника, и ремесло вѣщевиков – это всё от наших давних предков пошло, они начала заложили. Нешто они только в этом правы были или, может, ещё что верное о мире знали, чего мы сейчас не думаем?

– В свою веру обратить пытаетесь? – усмехнулся Натан. – Напрасно, я и христианин не так чтобы ревностный, да и тут от меня проку не будет.

– И не думал даже, – отмахнулся Данила. – Я так, поделиться интересными наблюдениями, которые мне в своё время очень помогли. И раз уж речь зашла… Ты, поручик, поменьше года назад никакую женщину, часом, не обижал?

– Почему именно такой срок? – подобрался Титов.

Прозорливость старосты его сейчас изрядно обескуражила. Ладно узнать про взыскание в личном деле, мало ли кто в те бумаги нос суёт и какие знакомства водит, но про женщину – откуда?!

– Похоже, – вновь нагнал туману староста и продолжил примирительно, извиняющимся тоном: – Ты прости старика, служивый, я так, о своём, и разговор этот останется между нами. Я, может, из ума уже давно выжил, а тут случайно в цель попал. Фокусы это всё. Вот как в следующий раз приплывёшь, так мы с тобой о другом поговорим, а сейчас – не забивай голову. У тебя и без меня хлопот довольно.

Титов согласился, даже подумал о том, что пора возвращаться в город, но чувство долга не пустило. Он ещё некоторое время расспрашивал Рогова о делах общины, об отношениях с горожанами, о том, как живётся язычникам на острове, почему они обосновались именно здесь. Отвечал Данила спокойно, ровно и больше не пытался ввести поручика в заблуждение туманными речами. Говорил, что место хорошее, люди добрые и поселиться разрешили, вот и прижились. И земли им хватает, и рыбы, и всего прочего, и не обижает никто. В общем, живи да радуйся.

А всё равно Натану нет-нет да и виделась какая-то чертовщина. То глядел староста по-особенному, то шелестело что-то за печкой. «Кот», – заверил Рогов, проследив направление взгляда гостя. То деревянные божки из красного угла косились как-то очень недобро, негостеприимно. Высидел Титов с четверть часа, спросил всё, что пришло в голову, а потом засобирался обратно.

Хозяин поднялся с ним, молча проводил до пристани, где распрощался и остался стоять на верху лестницы.

Лодочник не подвёл, действительно сидел в своём катере и, кажется, дремал. Поручик опустился на колени на краю пирса, снял фуражку, дотянулся и поплескал в лицо студёной речной водой, на макушку полил, по-собачьи отфыркался и встряхнулся, борясь с желанием совсем окунуть голову.

И, выпрямившись, неожиданно понял, что – отпустило. Мысли прояснились, и вся нелепость собственных мыслей представилась смешной. Вода словно смыла странные чувства, пробудила от затянувшегося полусна. Разговор с Роговым предстал в ином, понятном свете, и Натан тихо засмеялся себе под нос, спрыгнув в катер.

Ох, хитёр историк. Задурил голову своими русалками, сбил с панталыку, а сам мужик ушлый, проницательный. И знатно небось посмеялся над дурным служивым. Сначала открыто, когда приветствовал по-былинному, а потом в горнице, когда фокусы показывал. А он ведь просто человечью натуру крепко знает.

Вот взглянуть Натану на себя со стороны, с чего бы ему из столицы бежать в провинцию? Мудрёна наука! С офицером беда – так шерше ля бабу, как говаривал один старый урядник. Да и со временем угадать нетрудно: за полгода поди с переводом бы не разобрался, а дольше мурыжить не стали бы.

У порта Титов взял извозчика, но поехал не в Департамент, как собирался изначально, а в Федорку, которая Институт Небесной Механики. Раз уж сегодня день знакомства с городскими достопримечательностями, то отчего бы не продолжить его там? Взглянуть на Брамс в естественной для неё обстановке, познакомиться с профессорами от вѣщевиков и заняться всё-таки списком особо подозрительных лиц, а потом уже можно попытаться от него плясать. Выяснять, не был ли кто из них клиентом покойной Наваловой, устанавливать места, в которых она бывала и могла свести роковое для себя знакомство, искать пересечения… В общем, как говорил Рогов, бегать, потому что лёгкого решения эта загадка явно не имела.

У Брамс же что ночь, что утро выдались исключительно безмятежными. Проблем со сном вѣщевичка не имела никогда, а стены родного института всегда действовали на неё умиротворяюще: как бы ни грезила Аэлита приключениями и геройскими свершениями, но хорошо, уверенно она чувствовала себя именно в лабораториях и лекториях Федорки.

К тому моменту, как до института добрался Титов, вѣщевичка успела прочитать лекцию, провести два семинарских занятия и подумать над проблемой, которую поставила перед ней смерть Аглаи Наваловой. Подумать и, обсудив с научным руководителем, накидать примерный план работ. Плотно заняться этим они договорились после нынешней лекции, которая у Брамс была на сегодня последней.

Натан, поблуждав некоторое время по коридорам и переходам обители знаний, довольно быстро нашёл кафедру вѣщевиков, а там отыскать нужный лекторий не составило труда. Поскольку занятие началось уже с полчаса как, поручик не стал никого беспокоить и, тихонько проскользнув внутрь, присел на краю ближайшего к выходу ряда.

Увиденное Титова впечатлило. Больше полусотни студиозусов, среди которых имелось заметное количество девушек, очень сосредоточенно внимали Брамс. Сама же преподавательница стояла за кафедрой, вела рассказ неожиданно уверенным, сильным голосом и выглядела совсем иначе, нежели в Департаменте. Там она показалась поручику рассеянной девушкой, сейчас же перед ним была строгая, серьёзная женщина. Аэлита охотно отвечала на вопросы, разъясняла непонятные студентам места, даже шутила, правда, специфически, в рамках предмета, и соли Титов не понимал.

«Всё же до чего необычная и многогранная особа», – думал Натан, наблюдая за лекцией.

Брамс заметила его только после окончания занятия, когда слушатели начали расходиться и поручик сдвинулся в сторону, давая дорогу. На полицейского поглядывали кто с опаской, кто с любопытством, кто-то даже поздоровался. Когда основной поток прошёл, Натан двинулся по лестнице, спускавшейся к кафедре, расположенной в центре амфитеатра, – вѣщевичка замешкалась, собирая свои записи.

– Здравствуйте, Аэлита Львовна, – проговорил он. – Я…

– Аэлита Львовна, всё в порядке? – послышался от двери низкий мужской голос, в котором звучало напряжение.

Титов обернулся и едва не присвистнул восхищённо, столкнувшись взглядом с замершим у прохода рослым детиной, живым воплощением образа «косая сажень в плечах». С коротко остриженными льняными волосами, голубыми глазами и простым, открытым лицом – настоящий богатырь. Довольно неожиданная наружность для студента, больше бы кузнецу подошла или солдату.

Зато фамилия у него оказалась очень подходящая.

– Что? Что-то случилось, Кузнецов? – вскинулась Аэлита и уставилась на богатыря.

– Всё в порядке? – повторил тот.

– Я за решительно всё вокруг не отвечаю, – недовольно нахмурилась вѣщевичка, а после выдвинула единственное, на её взгляд, логичное предположение: – Вы что-то не поняли из лекции? Скажите толком!

– Ваш студент беспокоится, что я вам досаждаю, – пояснил Натан вместо смятенного богатыря.

– С чего бы это? – растерялась Аэлита. Но на это восклицание не ответил ни один из мужчин, и вѣщевичка недовольно всплеснула руками: – Идите-идите, всё, кончилась лекция!

Поручик едва удержался от улыбки: Брамс неподражаема. А студент одарил сыскаря тяжёлым взглядом, словно предупреждая, и, попрощавшись, вышел.

«Ревнует, что ли?» – растерянно подумал Натан, а вслух поинтересовался:

– Хорошие у вас студенты, неравнодушные.

– Это вы о ком? А, об Илье? Он толковый, но вечно каша во рту, – пожаловалась вѣщевичка, вдохновлённая интересом поручика к её работе. – Мямлит, я его никогда понять не могу. Всё время приходится письменно спрашивать.

«Точно, ревнует», – пришёл к выводу Натан и сменил тему:

– Элеонора передала, что вы планировали проверить некое предположение. Как успехи?

– Пока рано говорить об успехах, – оживилась Аэлита. – Нужно пробовать, считать, может, даже экспериментировать. Я уже прикинула план работы, Павел Трифонович его одобрил.

– Кто одобрил? – растерялся поручик.

– Профессор Иванов, – охотно пояснила Аэлита, собрала наконец в планшет свои бумажки и двинулась к выходу. – Он по части экспериментов у нас в институте лучший.

– Аэлита Львовна, не стоило посвящать посторонних в ход следствия, – качнул головой Натан. – Я понимаю, что вы ему доверяете, но как вы можете ручаться за его невиновность? Он же сильный вѣщевик, а мы должны их всех подозревать.

– О, я вас уверяю, сейчас познакомитесь – сами всё поймёте, – развеселилась Аэлита. – Профессор никоим образом не может быть замешан. Идёмте.

– Ладно, но скажите толком, что именно вы желаете проверить? Но только в двух словах, тонкостей я всё равно не пойму.

– Ну, там математика в основном… – протянула Аэлита, задумчиво хмурясь. – Если вкратце, можно попытаться выловить из тех цифр, которые выдал прибор, что-нибудь полезное. Мы можем посчитать умбру, опираясь на показания наших несовершенных приборов и точное знание их устройства. Грубо говоря, можно попробовать вычесть из полученных показаний собственную умбру измерителей и обработать результат на основе имеющихся у нас общих теорий её распространения.

– И что это даст?

– Неплохой шанс узнать, каким способом злодей стирал умбру и чем при этом пользовался. А может, даже получится частично восстановить уничтоженную умбру и узнать, какие вѣщи находились рядом с покойницей.

– Звучит фантастически, – недоверчиво хмыкнул Натан.

– Мы с вами живём в такое время, когда вся фантастика – дело ближайшего будущего, – весело улыбнулась Брамс. – А математику не зря называют царицей всех наук.

На собственное образование поручик никогда не жаловался, ему доставало познаний для выполнения служебных обязанностей и даже применения дара. Больше того, Титов привык работать с вѣщевиками, относился к ним с искренним уважением и считал нужными на полицейской службе людьми. Они могли осмотреть место происшествия, что-то насвистеть – и с лёту выдать какие-то его характерные особенности.

Но дело в том, что прежде это были исключительно полицейские вѣщевики, причём именно в таком порядке: сначала сыскари, а потом уже всё остальное. Они и учились там же, где все прочие следователи, просто на отдельной специальности. А всё то, о чём говорила Аэлита, для поручика было почти откровением.

Оказывается, «нет умбры» – это совсем ещё не значит, что её действительно нет.

Впрочем, несмотря на собственное восхищение талантом и познаниями Брамс, к её энтузиазму поручик отнёсся довольно скептически, хотя и не стал этого показывать. Зачем ссориться на пустом месте? Не найдёт и не найдёт, так хотя бы попытается, будет всё это время при деле – уже хорошо. А если найдёт, так он, Натан, тем более в выигрыше.

За этим разговором они дошли до одной из лабораторий вѣщевиков – наглухо закрытой комнаты в подвале. Там Титов имел удовольствие познакомиться с поджидавшим Брамс профессором Ивановым, и уверенность Аэлиты в его невиновности подтвердилась с первого взгляда. У Павла Трифоновича отсутствовала правая рука до самого плеча, и пустой рукав пиджака был аккуратно вложен в карман и даже как будто прихвачен булавкой. Здороваясь, Натан, не теряясь и не мешкая, протянул для пожатия левую ладонь, чем, кажется, заслужил симпатию старика.

И – да, профессор Иванов был исключительно стар. Ссутуленный, хрупкий, с пушистым венчиком седых волос вокруг усыпанной тёмными пятнами лысины. Впрочем, назвать его дряхлым не получилось бы: семенил он вполне бодро, а глядел хитро, насмешливо. Да и голос профессорский звучал твёрдо, значительно, без скрипа.

– Ишь ты, бравый какой, – чуть прищурился он, разглядывая Натана, и, покачав головой, добавил: – Ну точно я в молодости! А ты чего с гостями-то, Алечка?

Этот вопрос поставил Брамс в тупик: она за вчерашний день удивительно быстро привыкла к компании Титова, сейчас была рада его видеть, да и разговор завязался очень легко и быстро, и Аэлита попросту не догадалась расспросить поручика о цели визита.

– Ой, и правда, а вы какими судьбами? Просто поинтересоваться ходом экспериментов? – обратилась она к мужчине.

– И это тоже. Но, кроме того, я хотел спросить помощи и хоть как-то ограничить круг подозреваемых, – сообщил Натан и пояснил уже профессору: – Аэлита Львовна говорила, что для устранения умбры не требуется особенно выдающихся навыков, но я думаю попытаться создать какой-никакой список. Ну сотня там будет человек, ну две, даже три, но всяко не десяток тысяч!

– Алечка и не такого наговорит, вы слушайте её больше, – вдруг хохотнул Иванов.

– А что я не так сказала? – тут же насупилась вѣщевичка.

– Да всё так, выдающихся навыков не требуется, – продолжая хихикать, махнул на неё рукой профессор. – Только вы, Натан Ильич, соотносите как-нибудь её представление об исключительности с общечеловеческим.

– Погодите, вот сейчас не понял. Хотите сказать, специалистов такого уровня ещё меньше?

– Полсотни наскрести можно, если очень постараться и добавить тех, кто теоретически способен на подобное, но широкая общественность не в курсе его интересов к данной теме, – пожал плечами профессор. – Ну и всегда остаётся возможность, что это кто-то пришлый, незнакомый, который просто в гости приехал.

– А всех местных вы знаете? – ошеломлённо проговорил Титов.

– Кого как, – отозвался Иванов, покрутив ладонью в воздухе. – Кого шапочно и понаслышке, а кого вот этой рукой за уши таскал. Алечка, а что ты сидишь и дуешься? Подготовь-ка покамест аппаратуру по списку, а то мы до морковкина заговенья делом не займёмся!

Брамс сверкнула на профессора глазами, но спорить не стала. Натан с иронией подумал, что и у этой упрямой девицы, оказывается, есть непререкаемые авторитеты, просто искать их нужно было не в полицейском Департаменте.

– А как же те, кто вѣщевиками не является, но понимает в этой теме?

– Хм. Ну бредовые варианты вам же не нужны, вам же приземлённые, верно? Да ещё и ребята покрепче, не из таких древних вешалок, как я? – поинтересовался профессор насмешливо, пожевал губами и сообщил: – Трое. Два инженера с нашего «Взлёта», и на новый, станкостроительный, исключительно толкового специалиста прислали. Но я бы их всерьёз не рассматривал. Без вѣщевика стереть умбру возможно, только это же оборудование, и довольно громоздкое, сложное, требующее ко всему прочему немало электричества…

– Насколько громоздкое? В авто войдёт? – прагматично уточнил Натан. – И эти трое, я так понимаю, располагают возможностью при необходимости получить нужные приборы?

– Войти-то войдёт, и располагают, – вздохнул профессор. – Да вот только зачем оно?

– Имеете в виду, что инженер вряд ли занялся бы чем-то подобным и придумал другой способ не оставить следов? – спросил Титов. – Я склонен согласиться, но проверить всё равно нужно. Мне только непонятно, почему их так мало? Инженеры ведь работают с вѣщевиками, разве нет?

– Работают, работают. Тут, Натан Ильич, вот какое дело. Обычные люди вообще очень редко задумываются о существовании умбры, ещё реже – знают, как с ней работать, и работают. Стереть умбру – дело муторное, сложное. Много чего учесть надо, и нет универсального рецепта. Но то для вѣщевиков. А стирать умбру с приборами, без вѣщевика… Нет такого прибора, на котором довольно рычажок подвинуть, и всё само исчезнет. Это нужно брать сложную измерительную технику, снимать показания, производить весьма непростые и громоздкие расчёты, потом подбирать приборы, которые окажут требуемое воздействие. Право слово, это работа целого дня, а то и больше, особенно ежели один человек её выполняет. Само собой, много специалистов такого класса быть не может, а большинство из тех, кто есть, – давно не мальчики. В этом деле, знаете ли, умение приходит только с опытом, на одних лишь природных талантах далеко не уедешь. Обыкновенный инженер начинает совсем с другого, и чтобы он дошёл до столь плотного изучения вѣщей и умбры, должно пройти много лет плодотворной и очень нетипичной работы. Я ни в коем случае не пытаюсь кого-то из них выгородить! Просто… – Он на мгновение осёкся, подбирая слова.

– Не стоит, вы меня убедили, – усмехнулся поручик. – Я уже понял, что это была не лучшая идея и стоит сосредоточиться на вѣщевиках.

– Вот и прекрасно. А мы с Алечкой соберём в ваш список всех, кого знаем, она вам его вечером и отдаст. Или завтра, глядишь, вместе с какими-нибудь результатами. Вы же отпустите её на сегодня, чтобы она могла спокойно поработать?

– Да, конечно, – легко согласился Натан. Даже, наверное, излишне поспешно.

– Но как же… – обиженно пробормотала Брамс, однако поручик постарался её успокоить:

– Не переживайте, Аэлита Львовна, всё равно без ваших результатов далеко нам не продвинуться. Обещаю, никаких новых интересных визитов без вас.

Слова Титов подобрал верно. Вѣщевичка тут же смягчилась и подобрела, без капризов согласилась остаться и продолжить работу, отпустив Натана в Департамент, и мужчина откланялся, мысленно вновь дивясь противоречивости натуры Брамс. Вот куда, спрашивается, в пять минут подевалась та серьёзная, собранная женщина, что столь уверенно читала студентам лекцию? Волей-неволей подумаешь, что играет и издевается, но нет же, совершенно искренна!

Институт Небесной Механики существовал в городе всего десять лет, и здание это было отстроено непосредственно для него на Семейкинской, аккурат на полпути между полицейским Департаментом и заводом «Взлёт», из-за которого в нём в основном и возникла надобность.

Двадцатый век не только газеты, но и учёные называли веком, в который человек обрёл крылья и сумел оторваться от земли. За двадцать лет самолётостроение сделало поразительный рывок и продолжало развиваться столь ошеломляющими скачками, что люди прошлого века лишь потрясённо крестились и качали головами, предрекая всяческие катастрофы.

С каждым годом всё глубже пролегал намеченный Великой войной разлом: неповоротливые, громадные дирижабли использовались для гражданских и транспортных нужд, а быстрые, манёвренные и дорогие самолёты строились для войны. «Взлёт» занимался последними, и всё, что Титов знал об этом большом заводе, так это пристальное отеческое внимание к нему Охранного отделения.

Натан бы и не вспомнил о подобном обстоятельстве, но его терзало смутное неприятное предчувствие: как бы не пришлось идти на поклон к «соседям». Титов прежде об этой детали не задумывался, а тут внезапно понял, что самые толковые вѣщевики, не считая подобных Брамс своеобразных личностей, наверняка прибраны к рукам военными, и внимания полиции к этим людям не одобрят не только они сами, но и опекающая всю отрасль Охранка. А потому назавтра, после знакомства со списком, Титов на всякий случай наметил себе визит к полицмейстеру: в таких делах без помощи высокого начальства не обойтись.

Для начала он решил повторно заглянуть в дом четырнадцать по Владимирской улице – это было почти по дороге, а до Полевой Натан собрался прогуляться пешком. Погода располагала, но, главное, на ходу лучше думалось.

Подумать было о чём.

После разговора с профессором картина начала складываться. Пока зыбко, однако поручик уже не чувствовал себя в тупике. Например, Натан был почти убеждён, что убийца – человек весьма самоуверенный и очень увлечённый, привыкший полагаться на талант вѣщевика и не считающий само его наличие сколько-нибудь примечательной чертой. Почти как Аэлита. Стерев умбру, он посчитал, что замёл следы, и не подумал, что этим поступком выдал себя куда больше.

Чего Титов совершенно не мог предположить, так это мотивов. Чем вѣщевику помешала проститутка? Шантажом тянула деньги? И чем грозилась? Просто предать связь огласке?

Любые домыслы не объясняли главного: зачем сбрасывать покойницу в воду, да ещё вот так ненадёжно? Если желал убить – ну так убей, концы в воду, привязав камень на шею, и кто станет искать продажную женщину! Так нет же, плотик соорудил, в рубаху обрядил. Рассудком он тронулся, что ли, от большого ума? Сказок перечитал, в языческие ритуалы ударился?

С такими мыслями Натан и дошёл до Владимирской. Время получилось самое подходящее: достаточно поздно, чтобы женщины пробудились, и достаточно рано, чтобы не начался ещё наплыв клиентов. Ничего полезного от этого визита поручик не ждал и всерьёз не верил, что кто-нибудь из местных обитательниц сумеет вспомнить нечто примечательное, однако небольшую зацепку неожиданно для себя получил. Одна особа, Проскурина Елена, припомнила извозчика на двуколке, с коим Аглая общалась довольно панибратски. Елена даже потом пошутила над Наваловой про синицу в руках, которая лучше журавля, но та, по обыкновению, отнеслась равнодушно и на подначку не повелась.

Это было в прошлом месяце, поэтому из примет блудница сумела назвать только пегую лошадь и бритое лицо, кажется, достаточно молодое. Не бог весть какой портрет, однако и шансы найти возможного знакомца Аглаи имелись: извозчики по крестьянскому обычаю чаще носили бороды, да и пегая – не гнедая.

Часа три потратив на расспросы по городским биржам, Натан нашёл ту, на которой знали бритого парня на пегой лошади. Звали его Петром Коробом, был он спокойным и неконфликтным, немного бирюком. Однако на этом везение поручика кончилось, потому что Пётр третьего дня отбыл в родную деревню по какой-то надобности – не то умер у него кто-то, не то родился, – а названия деревни или хотя бы уезда никто не помнил. Впрочем, дело это было наживное: зная имя, установить остальное не составляло труда, требовалось только вернуться в Департамент. Подозревать его было сложно – где деревенский парень, приехавший на заработки, а где – большой силы и опыта вѣщевик, но отыскать его стоило.

Михельсон нашлась на рабочем месте, но в дурном настроении, причину которого не назвала. Просьбу делопроизводительница выслушала и пообещала всё решить, но завтра утром, потому что день незаметно для Натана склонился к вечеру. Настаивать поручик не стал и воспользовался возможностью своевременно вернуться домой, надеясь добрать сна за прошлую беспокойную ночь.

Глава 7. Лобное место

Брамс явилась домой снова за полночь, уставшая, но довольная. До полного решения поставленной задачи они с Ивановым не дошли, но чувствовалось – путь нащупали верный. Профессор был уже не в том возрасте, когда можно позволить себе сутками корпеть над цифрами, и потому домой ушёл гораздо раньше. Аэлита, может, и дольше просидела бы, но из лаборатории её выгнал голод, привычный институтский буфет уже давно закрылся, и чем искать ресторацию, проще было отправиться домой.

А вскоре Брамс искренне пожалела, что не оставила свои вычисления раньше, потому что утро у неё началось с рассветом.

– Алечка! Вставай, милая, тебя там просят, случилось что-то, – встревоженная Людмила Викторовна Брамс пришла будить дочь в длинном халате и с наскоро повязанным на голову платком.

– Что? Мам, ну брось, темно ещё, – проворчала Аэлита в полусне, пытаясь отгородиться подушкой. Она от знаменательного звонка не проснулась.

– Аля, вставай, – женщина продолжила настаивать на своём. – Или пойди сама скажи, что не поедешь. Ну нехорошо, люди ждут, они тоже не просто так ни свет ни заря взбаламутились.

Увещевания достигли цели, Аэлита села в постели, сонно растирая глаза.

– Кого там черти принесли? – проворчала она недовольно, поправляя сползающую с плеча ночную сорочку и поминутно зевая.

– Не ругайся, – одёрнула Людмила Викторовна и продолжила, протягивая дочери халат: – Назвался Титовым, поручик. Уверяет, что вы служите вместе. Очень извинялся за визит в неурочное время, но дело, говорит, безотлагательное.

– Что там стряслось такое? – не на шутку изумилась Аэлита.

– Ну куда ты? – возмутилась Брамс-старшая. – Хоть волосы прибери, мужчина же, неприлично!

Аэлита даже отмахиваться не стала и молча прошла в гостиную, кутаясь в расписанный птицами шёлковый халат на манер японского кимоно. Мода на них давно схлынула, но они успели прижиться среди обеспеченных особ.

Титова разговорами о погоде развлекал Лев Селиванович Брамс, ещё более сонный, нежели его дамы, но при этом совершенно спокойный, чем поставил поручика в тупик. Тот ожидал справедливого возмущения от родителей вѣщевички и был весьма озадачен невозмутимым кивком Льва Селивановича и его безмятежным: «Да-да, проходите в гостиную, сейчас мы её разбудим». Ни вопросов, ни недовольства…

Всё объяснялось просто: отец семейства Брамс был одним из главных инженеров, заведующих водонапорным хозяйством города, и давно привык к тому, что по необходимости его могут выдернуть из дома в любое время суток. С Аэлитой подобного прежде не случалось, несмотря на два года её полицейской службы, но Лев Селиванович был слишком рассеянным в житейских вопросах, чтобы заметить эту странность.

– Здравствуйте, Натан Ильич, – вновь зевнув и прикрыв рот ладонью, проговорила Аэлита. – Что стряслось?

– Здравствуйте, Аэлита Львовна, – ответил Титов, поднимаясь при её появлении. – Новое тело нашли, на том же месте, нужно оформить. Уверяют, один в один предыдущее. Я мог бы попросить кого-нибудь ещё, но у вас получится точнее. Ну и кроме того, мне подумалось, вы расстроитесь, если я хотя бы не предложу. Впрочем, если не желаете ехать, я…

– Нет, нет, что вы! Правильно решили, – тут же оживилась Брамс. – Дайте три минуты, я сейчас!

Обратно в комнату она упорхнула с куда большим энтузиазмом, чем брела в гостиную, и Натан не удержался от улыбки, с которой отчаянно боролся с самого появления Аэлиты на пороге. В алом халате с чёрно-белыми журавлями, окутанная облаком растрёпанных рыжих кудряшек, Брамс выглядела исключительно очаровательно.

То ли по рассеянности со сна, то ли из-за тусклого света торшера под тканевым абажуром, то ли по какой ещё причине поручик не заметил, сколь задумчивым, одобрительно-оценивающим взглядом смерила его в это время мать семейства и как довольно улыбнулась своим мыслям.

– Позвольте, это та несчастная, о которой в газетах писали? Утопленница? Вы о ней говорили? – полюбопытствовал Лев Селиванович, высокий нескладный мужчина с дурной осанкой, кудрявыми русыми волосами и грустными глазами спаниеля.

– О ней, – кивнул Натан, не видя смысла скрывать. Всё одно скоро событие станет достоянием общественности, и если он хоть что-то в этой самой общественности понимает, жизнь полиции здорово осложнится. Паника не паника, но волнения им обеспечены. – Только вы не распространяйтесь особенно.

– Да-да, я всё понимаю, – закивал он. – Стало быть, вот каким делом так увлечена Аэлита? Это замечательно. Конечно, не гибель бедняжки, а то, что Алечка наконец получила возможность заняться тем, о чём мечтала. Спасибо, что решили взять над ней шефство, а то она уже начала тосковать, Пётр Антонович её ни до чего ответственного не допускал.

– Напрасно, она отличный специалист, – задумчиво качнув головой, проговорил Натан, не выказав удивления словами собеседника, которыми был, однако, немало озадачен.

Он задумался: а правда, почему таланты Аэлиты прежде не пытались применить на благо полиции? То есть нет, это как раз понятно: исключительно своеобразная особа, напрочь лишённая навыков, необходимых сыскарю, какая уж ей «настоящая» работа! Непонятно, почему теперь Чирков передумал. Из-за того, что девочка начала тосковать и родители попросили пристроить её к делу?

– Вот-вот, и я о том же говорил, – жарко поддержал Лев Селиванович. – Но Петру Антонычу разве втолкуешь! Он, должно быть, теперь смягчился от ваших столичных рекомендаций. Даже Людушка вот на удивление к вам расположена, а то затея эта с уголовным сыском ей поначалу…

– Ой, а что же это я сижу? – всполошилась «Людушка» – миниатюрная энергичная женщина с тёмно-рыжими, скорее медными волосами, в которую, очевидно, и удалась Аэлита наружностью. – Вас же наверняка тоже с постели подняли, а я даже чаю не предложила. Сейчас пирожков с собой заверну, домашние, с капустой, вчера только напекла. – Пирожки горкой лежали в вазе, накрытые льняной салфеткой, в которую женщина и начала их заворачивать. – И не думайте возражать! Заодно обязательно проследите, чтобы Алечка тоже покушала, она постоянно забывает, копия Лёвы. Я ему собираю с собой на службу поесть, так он порой обратно приносит. Говорит, не до того было. Ну вот как так можно?

– Действительно, – только и сумел хмыкнуть Титов, ощущая всё большую растерянность.

С его «столичными рекомендациями» можно было ожидать подозрений и как минимум пристального внимания от начальства, особенно в первое время. Ладно, должность отдали – в конце концов, образование и опыт позволяют, а на моральный облик можно попробовать закрыть глаза. Но доверять шефство над юной родственницей, которую прежде до сыскного дела не допускали?!

Или Натан чего-то не знал?

Прежний его начальник, полицмейстер Шуховской Александр Александрович, весьма благосклонно относился к тогда ещё штабс-капитану Титову, и милость эта была честно заработана долгими годами почти безупречной службы. Именно Шуховской предложил Натану переменить город, чтобы и развеяться, и заодно избавиться от косых взглядов знакомцев. Он же и похлопотал о переводе; кажется, с Чирковым они были неплохо знакомы, то ли учились вместе, то ли служили когда-то.

Мог ли Шуховской что-то подчистить в биографии проштрафившегося подчинённого? Навряд ли, на подлог точно не пошёл бы, не тот человек. А вот представить в более благоприятном свете историю падения Титова по служебной лестнице, скажем, дополнив депешу о переводе личным письмом к старому приятелю, – вполне.

Натан поблагодарил Людмилу Викторовну за пирожки и вместе с приплясывающей от нетерпения Аэлитой покинул небольшой, но очень уютный дом Брамсов. Одной рукой неловко прижимая к груди тряпицу с выпечкой, Натан вежливо открыл даме дверь автомобиля.

– Что, в самом деле точно такое же происшествие? – полюбопытствовала Аэлита, когда машина плавно тронулась.

– Увы, я знаю не больше вашего, – развёл руками Натан. – Меня самого подняли с полчаса назад и сообщили ровно то, что я сказал. А у вас есть какие-нибудь результаты?

– Да, мы список составили, только я его в Федорке забыла. Хорошо вот рабочий саквояж прихватила, но и то машинально, – чуть смущённо призналась Аэлита, устраивая оный сбоку от себя на сиденье.

– А я для вас на всякий случай взял дежурный в Департаменте, – улыбнулся Титов, кивнув на стоящий в ногах чемоданчик.

– Ой, замечательно, тогда им и воспользуемся! – обрадовалась Брамс. – А этот не буду трогать, чтобы настройки ненароком не сбить.

На этом разговор увял, оба были слишком сонными. Да ещё шофёр ехал исключительно плавно и осторожно, не чета Аэлите верхом на «Буцефале», и буквально через пару минут Титов почувствовал, что начинает клевать носом. До мыса добираться долго, а с неспешностью нынешнего транспорта – особенно: Брамсы жили на Симбирской, ближе к полицейскому Департаменту, чем к стрелке двух рек.

Поручик упрямо боролся со сном, разглядывая в небольшое окошко проплывающие за окном улицы. А вот Аэлита даже пытаться не стала, через несколько минут её сморило, и голова Брамс склонилась Титову на плечо. Натан замер, стараясь не разбудить вѣщевичку неловким движением, а вскоре и сам задремал, убаюканный плавным ходом автомобиля и низким, солидным урчанием его двигателя.

– Эй, сыскари, приехали! – разбудил их весёлый голос шофёра. Его-то никто с постели чуть свет не поднимал, он прекрасно выспался перед ночным дежурством.

Аэлита, голова которой сползла за время дороги поручику на грудь, вскинулась, от души наподдав затылком Титову под челюсть, так что тот чудом не прикусил язык. Под смех шофёра, довольного своей выходкой, полицейские выбрались на свежий воздух. Брамс не стала дожидаться, пока ей откроют тяжёлую дверь, а вышла сама, тихонько ругаясь под нос. Никакого смущения от неловкого момента в ней заметно не было, поэтому и поручик позволил себе выкинуть лёгкий конфуз из головы.

Натан с наслаждением разогнулся, разминая задеревеневшую в неудобной позе шею. На востоке, за расположенной через приток частью города, только-только вставало солнце, и здесь, у воды, ещё стелился зыбкий и редкий туман, траву покрывала роса, а стылый сырой воздух заставлял зябко ёжиться, но зато бодрил, разгоняя вязкие обрывки сна.

– Пойдёмте? – предложил Натан, критически оглядывая нахохлившуюся и обхватившую себя руками в попытке согреться вѣщевичку. Та явно не подумала, что майский рассвет мало подходит для прогулок у воды в одной тонкой блузе, и теперь отчаянно мёрзла.

– Угу, – упрямо буркнула она и озадаченно уставилась на Титова, который молча сунул ей в руки саквояж и принялся снимать портупею. – Вы чего?

– Избавляю себя от душевных терзаний, – сказал тот, расстёгивая китель. Брови вѣщевички изумлённо выгнулись:

– От каких ещё терзаний?

Ответ она получила почти сразу: поручик молча накинул китель ей на плечи, а сам нацепил перевязь поверх полотняной рубашки. Вид с фуражкой получился странный.

– Да вы что! – очнулась и запротестовала Брамс, пусть китель отдавать и не хотелось – он ещё хранил чужое тепло, да и без этого плотная ткань прекрасно защищала от студёного воздуха. А ещё он очень приятно пах чем-то знакомым – наверное, одеколоном мужчины – и ещё чем-то совсем неуловимым. – Натан Ильич, да ничего бы со мной…

– Брамс, отставить уже спорить со старшим по званию, – проворчал Титов, забирая у неё саквояж. – Идёмте, раньше закончим – раньше вернёмся к пирожкам. Нас ждут.

Он решительно двинулся через пустырь, и Брамс молча побрела следом, кутаясь в китель и ощущая всё возрастающую неловкость. Усугубило её и то обстоятельство, что спросонья Аэлита не подумала о подходящих для прогулки по воде сапогах, так что Титову опять пришлось переносить её на сухое место. Впрочем, недовольным такой обязанностью поручик не выглядел, и Аэлита тоже постаралась отнестись философски.

– А вот и уголовный сыск, – со смешком встретил их появление всё тот же судебный медик.

Городовой Скобин, чей участок примыкал к мысу и чьё дежурство по стечению обстоятельств выпало на эту ночь, от замечаний по поводу внешнего вида Брамс, к счастью, воздержался, только козырнул прибывшему поручику.

– Место и действующие лица те же? – в тон отозвался Титов. Кивнул городовому и знакомому рыбаку, водрузил Брамс на сухую кочку и пожал ладонь медику как старому приятелю.

– Сегодня я, как видите, один, – развёл руками тот. – Но в остальном – да. Разве что прежняя была чуть ниже этого места, вон там. – Эксперт взмахом руки указал, где именно. – Поза, материалы, да она даже внешне весьма похожа. Эта в воде пробыла всего ничего, буквально несколько часов, по внешним признакам предполагаю утопление, остальное после осмотра. Принимая во внимание обстоятельства, займусь сразу, как привезём, и постараюсь управиться поскорее, – пообещал он.

– Аэлита Львовна, прошу, ваш выход, – предложил Натан.

Сегодня рядом с телом было ещё жутче, чем в прошлый раз. Вроде всё знакомо и понятно, ожидаемо и не должно так сильно задевать, но первый стон флейты заставил мужчин дёрнуться. Время близилось к пяти утра, город ещё только просыпался, и здесь, у стрелки, было особенно тихо и пусто. Титову неотвязно чуялся пристальный недобрый взгляд, наблюдавший за ними. Ладно бы с берега, мало ли зевак, но ощущение было такое, словно глядят со стороны притока, притом очень близко. Но воду не тревожила ни одна лодка, и сколько ни всматривался поручик в заросли на противоположной стороне, поймать странный взгляд так и не сумел. Почудилось, верно.

Способ, которым убийца избавился от тела, с самого начала сбивал с толку ненадёжностью и странностью, но на второй раз вовсе вызывал оторопь. Зачем, если он точно знал, что тело спрятать не удалось?! Выходит, и не собирался! Даже как будто наоборот, намеренно оставил на виду. Точно ритуал какой-то, что ли? Настоящий – или выдуманный безумцем?

В конце концов поручик решил, что поиски любовника Наваловой сворачивать не стоит, но и ограничиваться им не нужно. У Брамс есть своё дело, которое становится всё важнее и нужнее, а ему надо расширить поле работ. Например, довести до конца проверку язычников, хотя бы отбить в Киевский университет телеграмму и узнать, был ли у них такой историк – Данила Рогов, что он собой представлял и что с ним сталось. И про обычаи языческие поговорить с местными историками.

Окончив работу, Аэлита вновь впала в задумчивость, но пока расспрашивать её Натан не стал. Аэлита от него никуда не денется со своими результатами, а вот медику надо ехать.

– Филипп Андреевич, а подскажите, специалисты-мозгоправы в городе есть? – спросил он, помогая судебному уложить тело на носилки.

– Полагаете, это безумец? – легко угадал подоплёку вопроса Филиппов и философски добавил: – Как говорил один хороший доктор и мудрый человек, голова – предмет тёмный, исследованию не подлежит.

– Это значит «нет»?

– Это значит есть, куда без них, но я бы особенно на них не полагался, – пожал плечами судебный медик и скомандовал назначенному помочь с носилками городовому: – Поднимаем! – после чего продолжил: – Но поговорить можно. На Ильинской, сто второй дом, диспансер недавно открыли, суд обыкновенно туда обращается за экспертизой. Ещё есть больница за городом, но близко, вёрст восемь.

– Благодарю, – отозвался Титов, припоминая расположение Ильинской улицы. Выходило сравнительно недалеко от Департамента, в той же части города.

Дошли до машин, там погрузились и распрощались, так что Титов и Брамс опять оказались наедине, если не считать скучающего в стороне шофёра, который отошёл покурить.

– Аэлита Львовна, что там по вашей части? То же, что и в прошлый раз? – полюбопытствовал поручик.

– Не совсем, – задумчиво проговорила она. – То есть умбру, видимо, похожим образом стёрли, но её чуть больше, чем в первом случае. Как будто тело столкнули в воду не сразу. Или, может быть, сразу, но рядом с ним какое-то время находилось что-то ещё.

– А что именно, не можете предположить? Хотя бы примерно?

– Вряд ли – слишком незначительная тень, да и величины такие, что могли бы тысяча вѣщей оставить, – проговорила вѣщевичка, задумчиво качнув головой. Потом нахмурилась и добавила: – Правда, есть смутное ощущение, будто имеется в этих цифрах нечто закономерное и знакомое, чего я никак понять не могу. Я вспомню, если не чудится. Так, а куда нам теперь? – бодро поинтересовалась Аэлита, возвращая поручику китель и усаживаясь в машину.

– В Федорку, – попросил Натан шофёра несколько мгновений спустя, которые потратил на то, чтобы обойти машину и сесть с противоположной стороны. А после уже обратился к Брамс: – У меня к вам очень большая и серьёзная просьба. Постарайтесь, пожалуйста, поскорее закончить расчёты. Сами видите, в каких мы обстоятельствах. Боюсь, двумя смертями дело не ограничится, а у нас слишком мало информации и никаких внятных подозрений. Обещаю, я непременно буду держать вас в курсе, могу даже заглянуть вечером в институт и рассказать, если сумею хоть что-то выяснить. Честное слово, ничего интересного на сегодня в планах у меня нет!

– А что есть? – подозрительно уточнила Брамс.

– Телеграф, психиатр и университет. Хочу поговорить с историками и выяснить, не являются ли такие своеобразные похороны известным ритуалом. А там, глядишь, судебные закончат свою работу и у нас появятся хоть какие-то сведения о второй покойнице, – честно ответил Титов, мысленно молясь, чтобы Аэлита не поинтересовалась, зачем ему телеграф. Интуиция подсказывала мужчине, что вѣщевичка не одобрит визита к язычникам без неё, а ссориться не хотелось. Даже несмотря на испорченный китель.

– Ну ладно, – нехотя согласилась Аэлита. – Только не вечером, приезжайте в обед, не то я совершенно изведусь от любопытства, хорошо?

– Договорились, – с облегчением ответил Натан, с иронией, но очень кстати вспомнив просьбу Брамс-старшей о наблюдении за регулярным питанием её дочери. И забытые на сиденье пирожки сейчас пришлись кстати.

– На телеграф? – понимающе спросил шофёр, когда Брамс выпорхнула из машины и легко взбежала по лестнице, бесцеремонно размахивая небольшим саквояжем с ценными приборами. Растрёпанная рыжая коса, наскоро заплетённая Аэлитой вместо привычного пучка на затылке, кокетливо помахивала белой ленточкой и напоминала лисий хвост.

– Едем, – кивнул Натан.

Глава 8. Заговор

В пути поручик обдумал свои планы на день и внёс в них некоторые изменения. Не о чем ему с психиатром разговаривать. Пока Титов мог предъявить только собственные страхи.

Визит на телеграф много времени не занял, и в Киевский университет отправилась телеграмма с просьбой подтвердить или опровергнуть существование историка Данилы Рогова, а если сведения о таковом имеются, сообщить, куда он делся.

А вот по университету пришлось побегать. Начать с того, что одним корпусом он не ограничивался, и Титов первым делом прибыл не туда, что выяснилось спустя добрых полчаса блужданий по коридорам и переходам весьма запутанного здания. Потом была поездка через весь город на окраину, где для университета совсем недавно возвели несколько корпусов, включая общежитие, и ещё больше часа блужданий по переходам, лестницам и кабинетам среди растерянно пожимающих плечами людей, не способных точно ответить на вопрос, где находится исторический факультет.

Титов сделал небольшое открытие: оказалось, Федорка тоже являлась частью университета, несмотря на отдельное название. В одном из зданий имелось развесистое генеалогическое древо этого уважаемого учреждения, и Институт Небесной Механики висел на одной из его ветвей.

Поиски в конце концов увенчались успехом, и Титов обнаружил не только нужный факультет, но, после непродолжительных расспросов, и человека, способного ответить ему наиболее полно. Вот только занятий у того сегодня не предполагалось, и побеспокоить профессора Введенского предстояло дома. Если деятельный преподаватель никуда не ушёл, а он очень любил прогулки по городу.

К разочарованию Титова, жил Ипполит Степанович на Преображенской, у самой стрелки. И – снова поездка через весь город, который уже начал казаться поручику родным и отлично знакомым. Натан искренне радовался, что утром взял автомобиль, и сочувствовал незнакомому пока историку, которому приходится проделывать этот путь каждый день по два раза. А ещё с иронией думал, что знакомство его с городом начинается весьма своеобразно, с научных умов и прочих представителей общества, обыкновенно избегающих внимания полиции. Один только список подозреваемых из самых опытных и профессиональных вѣщевиков города чего стоил!

Натану повезло: Введенский никуда в первой половине дня не собирался. Сидел на веранде небольшого деревянного домика, пил чай из самовара в обществе, очевидно, своей супруги и был настолько похож на тот образ, который возникает в сознании любого далёкого от науки человека при слове «профессор», что Титов в первый момент растерялся.

Лет шестидесяти на вид, с аккуратной седой бородкой клинышком, в изящных дорогих очках, он даже в домашнем выглядел настолько солидно и представительно, что хоть теперь за кафедру. Да и «домашнее» у Введенского было словно с картины: туфли, брюки со стрелками, светлая рубашка с жилетом и стёганый атласный шлафрок. Супруга профессора была ему под стать: ухоженная, даже сейчас ещё красивая женщина, с толстой полуседой косой, уложенной вокруг головы, и узорчатым платком на плечах.

– Доброе утро, – проговорил поручик, поднимаясь на веранду и снимая фуражку. – Профессор Введенский?

– Он самый, – кивнул тот, вставая гостю навстречу. – С кем имею честь?

– Натан Ильич Титов, уголовный сыск, – склонил голову сыскарь, пожимая сухую и твёрдую, как щепка, ладонь профессора.

– Это, однако, номер. Чем меня угораздило привлечь внимание доблестной городской полиции? – растерялся Введенский.

– Ничего такого, не беспокойтесь. Я к вам хоть и по долгу службы, но исключительно по вопросу ваших научных интересов, за консультацией.

– Ах вот оно что! – ещё сильнее изумился профессор, но жестом предложил поручику присесть. – Наталья Аркадьевна, будьте любезны, ещё одну чашку. Внимательно слушаю вас, господин полицейский. Признаться, я обескуражен и смятен: что же такое стряслось в нашем тихом городе, что понадобился историк Древнего мира? Расследуете убийство императора Рима?

– Увы, нет, – мотнул головой Титов. – Вполне современное событие, которое, боюсь, может оказаться не последним. И консультация требуется не столько по истории, сколько по вашему факультативному профилю. В университете сказали, что вы также увлекаетесь историей религий и примитивных верований, так?

– Совершенно заинтригован. Выкладывайте! – Введенский сделался похожим на взявшую след гончую: весь подобрался, подтянулся, подался вперёд, впившись взглядом в гостя.

Натан постарался изложить обстоятельства как можно точнее, не упустив ни единой детали, не зная, что может иметь значение, а что – нет. Профессор слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы довольно странного содержания: какая была свеча, какая бечёвка, из чего венок и какого дерева горбыль использовался для плотика. И по мере повествования делался всё более задумчивым, рассеянным и хмурым.

– Совершеннейшая чушь, – подытожил он рассказ Титова.

– В каком смысле?

– В прямом. Это не подходит ни под один известный мне ритуал, да это вообще ни на что не похоже! Вся суть жертвенного языческого ритуала в том, чтобы отдать жизнь определённому божеству или стихии. Если воде, то её топили, если сжигали – то живьём, если резали – то на алтаре и, опять же, живую. А здесь странное смешение жертвы и вычурного похоронного обряда. На первый взгляд еловый венок уместен, ель всегда связывали со смертью и дорогой в потусторонний, загробный мир. Но церковная свеча, верёвка на руках, вот этот, простите, мухлёж с привязанными грузиками, чтобы тело не утопло… Да ещё вы говорите, что покойницу вновь прибило к берегу почти сразу, а это дикость для ритуала, самый дурной знак, какой можно представить.

– И что из этого следует? – уточнил Натан, потому что профессор замолк, задумчиво поглаживая бородку.

– Я готов поручиться, что это не последователи некоего древнего культа, вроде вот тех язычников, что поселились на Песчаном.

– А вы у них бывали? – растерялся Титов.

– Ну разумеется, я не мог пропустить такого необычного соседства! – возмутился Введенский. – Они весьма подкованы в ритуальных традициях, эти язычники. Не всё используют, но подобное вот сочинить – вряд ли.

– Так, может, намеренно, чтобы запутать следствие?

– А почему это, простите, должны делать именно язычники? – с иронией поинтересовался профессор. – Видите ли, какая штука, Натан Ильич. Человеку, привыкшему выполнять дело правильно, очень сложно переломить себя и заставить совершить те нелепые ошибки, которые обыкновенно допускает новичок. Вот скажите, вы бы могли ехать в седле с заметно разными стременами? Или… Хм. Я, признаться, не силён в особенностях полицейского ремесла и не могу подобрать достаточно верную аналогию…

– Не трудитесь, я понял, о чём вы. Имеете в виду, что ошибки выдают дилетанта.

– Да, суть вы ухватили. Или нарочито, или, напротив, в тех деталях, которые может знать только мастер. А здесь мы имеем дело скорее со стилизацией и вольной интерпретацией. Некто пожелал создать ритуал, основываясь на довольно обширных, но поверхностных знаниях. С какой целью – этого я уже сказать не могу. Есть у меня смутное ощущение, будто что-то похожее я уже где-то видел, но не упомню. Я подумаю ещё, и если вдруг осенит – всенепременно сообщу.

С Введенским Натан распрощался тепло и к взаимному удовольствию, снабжённый некоторой пищей для размышлений. От профессора Титов вновь отправился через весь город, на родную уже Полевую, где неподалёку от Департамента располагалась Земская больница и центральный морг, он же заодно судебный. С момента обнаружения тела прошло почти пять часов, и Натан надеялся, что Филиппов закончил вскрытие.

Отчёт ещё не был готов. Дежурный санитар развёл руками и предложил полицейскому лично расспросить Филиппова, который находился в прозекторской, и даже объяснил, как туда пройти через пустые, гулкие, запутанные подвальные коридоры. И поручик – где по указаниям, где наитием, где наобум – вскоре нашёл нужное помещение.

В холодной царила совершенно незабываемая и неповторимая смесь запахов – резкий дух химии, особенно хлорки, которой мыли полы, металла прозекторского стола, застоявшейся мёртвой крови и лёгкий, навязчивый и неистребимый, тошнотворный, сладковатый привкус гниения.

– А, Натан Ильич, проходите, – заметил Филиппов посетителя. – Руки, уж извините, не подаю, но для вашего же душевного спокойствия. С телом я только закончил и имею кое-что сказать, – сообщил он, отмывая руки в жестяной раковине, расположенной в изголовье прозекторского стола. На том лежало покрытое серо-жёлтым полотнищем тело, а на патологоанатоме поверх халата того же цвета был нацеплен фартук из толстой грубой кожи, неотличимый от мясницкого.

– Слушаю внимательно. Ещё одна проститутка?

– Определённо нет, – качнул головой медик.

– Её не опознали? – понимающе уточнил Титов.

– Не опознали, но дело не в этом. Она чисто физически не могла быть проституткой. При жизни это была невинная девушка. Судя по её рукам, я бы предположил, что швея или вышивальщица, очень специфические мозоли на пальцах. Она не так ухожена, как предыдущая жертва, но явно была достаточно чистоплотной особой и точно не нищенствовала: нормально питалась и мылась. Неизвестную ударили сзади по голове и лишь после этого утопили в реке. Последнее, впрочем, к её же счастью.

– В каком смысле? – озадачился Натан.

– Удар был очень сильный, – пояснил патологоанатом. – Небольшим тупым предметом, может быть ломиком или гаечным ключом. Она и без утопления, наверное, долго не прожила бы и вряд ли пришла в сознание, а если бы даже очнулась и выжила, это была бы исключительно печальная жизнь, такие удары никогда не проходят бесследно.

– И когда всё это случилось?

– Смерть – где-то с девяти до полуночи, – ответил Филиппов, аккуратно снимая фартук. – А сколько она до этого была без сознания – увы, не скажу. Рана долго мокла, разобрать что-то невозможно.

– Ясно, спасибо. А фотографии и портрет уже есть? – пробормотал Натан.

– Фотограф был, когда проявит и всё приготовит – не знаю. Художник тоже был, сделал несколько набросков, вон там, на полке возьмите. И удачи в поисках.

– Спасибо, – кивнул Титов, забрал бумаги и распрощался.

С утра погода потихоньку портилась, небо хмурилось в унисон настроению Титова, а теперь вовсе заморосил мелкий дождь. В морг Натан попал через его основной подъезд, куда привозили тела, а сейчас вышел через другой выход, расположенный ниже уровня дороги, поднялся по вытертой каменной лестнице, укрытой козырьком, и там задержался, вдыхая свежий сырой воздух, пахнущий мелким дождём – после морга тот казался особенно вкусным.

Вышел поручик в глубокой задумчивости. Пока связать с Наваловой новую жертву не получалось, кроме чисто внешнего сходства. Исключать знакомство двух женщин пока не стоило, Аглая наверняка пользовалась услугами портних. Однако образ жизни у них был настолько разный, что Титов затруднялся представить себе человека, которого эти несчастные могли бы одинаково сильно обидеть.

Автомобиль Натан отпустил возле больницы: у шофёра оканчивалось дежурство, а сам поручик намеревался зайти после в Департамент. Титов в охотку преодолел расстояние пешком. Мелкая серая морось не тревожила, даже напротив, заметно освежала.

Однако до двадцать третьей комнаты Натан не дошёл. В здание он попал через главный подъезд, и там дежурный сообщил ему о вызове Чиркова, так что поручику оставалось лишь послушно предстать пред грозные очи начальника.

Чирков оказался не в духе. Ворчал Пётр Антонович со вкусом, пространно и обстоятельно, вспоминая буквально всю свершённую несправедливость с самого сотворения мира, и уже через минуту Титов против воли перестал его слушать, вместо того украдкой разглядывая персидский ковёр на стене, а вернее – богатую коллекцию холодного оружия, висящего на нём.

Натан любил оружие. Без шашки у бедра первые годы в полиции Титов чувствовал себя словно голым, и хотя за минувшее время пообвыкся в компании одного только нагана, всё равно скучал. Надёжная подруга, служившая на войне верой и правдой, не раз спасшая кавалеристу жизнь, осталась дома, на попечении сестры, да и какой он рубака после ранения?

Смерть на войне никогда не виделась Титову трагедией, потому что казалась естественной, верной. Что может быть правильней для офицера, нежели погибнуть, исполняя свой долг? Поэтому об отце, чью жизнь забрала Великая война, он хоть и грустил, но сдержанно и светло: понимал, что тот иначе не мог, и сейчас – там, где он находится после смерти, – подполковник Илья Титов пребывал в покое и мире.

А вот такой смерти, какую приняли две совершенно разные женщины в последние несколько дней, Натан не принимал. Неправильно это, гадко, и, наверное, именно подобные чувства позволили молодому корнету, не мыслившему себя вне армии, после тяжёлого ранения смириться с тем, что офицерской карьеры ему не видать, и прижиться на полицейской службе.

– …Любезный Натан Ильич, я надеюсь, мы с вами друг друга вполне поняли? – подытожил свою ворчливую речь Чирков.

– Разумеется, Пётр Антонович. Будет исполнено в кратчайшие сроки, – своевременно очнулся от созерцания Титов.

– Ну и хорошо. Я на вас рассчитываю! – кивнул полицмейстер, задумчиво пожевал губами, побарабанил пальцами по столу, а потом осведомился совсем другим тоном, уже гораздо теплее: – Как там Алечка?

– Простите, не понял вопроса, – растерялся поручик. – Что значит – «как»?

– Как показывает себя в работе, не тяжело ли ей?

– Ей явно интересно, – осторожно подбирая слова, ответил Натан, – и как вѣщевичка она показывает себя безукоризненно, никогда прежде мне не доводилось работать с такими специалистами. Да и в остальном Аэлита Львовна – весьма серьёзная, умная и достаточно бесстрашная девушка. К знаниям тянется, трупов не боится.

– Трупов?! – охнул Чирков, даже приподнялся на месте. – Каких трупов?!

– Тех самых, – совершенно обескураженный реакцией полицмейстера, ответил Натан. – Утопленниц, о которых мы только что разговаривали.

– Вы её что – к трупам потащили?! – возмутился хозяин кабинета.

У Титова вновь возникло странное чувство, словно окружающий мир располагается где-то в стороне, поодаль, и с ним происходят непонятные метаморфозы. В прошлый раз ощущения эти были связаны с некими мистическими проявлениями и странными снами, а сегодня вот Натану было дико и странно смотреть на вроде бы обыкновенного, знакомого человека.

– А что я, простите, должен был делать с полицейским экспертом-вѣщевиком?! – нахмурился Титов.

– Но она же барышня! А вы – к трупам! – продолжил негодовать Чирков, но как-то неуверенно и неубедительно.

– Я вас положительно не понимаю, Пётр Антонович, – напряжённо проговорил поручик. – Третьего дня лично вы в этом самом кабинете рекомендовали мне её как прекрасного специалиста и уверяли, будто её женский пол не играет роли. Что ж, я сейчас полностью согласен с этим утверждением, вѣщевик Брамс отменный, и голова у неё работает как надо. И что теперь не так? К слову, а почему Брамс до сих пор не привлекали к расследованиям, а нынче вдруг передумали?

Чирков молчал и столь откровенно демонстрировал раскаяние и чувство вины, что Натан не удержался, решил проявить наглость и воспользоваться моментом: вдруг да и получится выяснить, что за загадка?

– Да Людмила это всё, – вздохнул наконец Чирков. – Кузина моя, матушка Аэлиты.

– Что – всё?

– Поймите меня правильно, Натан Ильич, она женщина серьёзная и ответственная, родственница опять же. Ну да вы видели Алечку, и батюшка у неё, Лев Селиванович, тоже не от мира сего, а живём-то мы тут, на этой самой земле, вот Людушка и пытается, по своему разумению, так сказать…

– Пытается что?

– О семье заботиться, – пояснил он. – Повода отказать Аэлите в месте у меня не было, да и пошла бы она назло в Охранное отделение, там бы не миндальничали. Вот и взял. Но Людмила просила девочку беречь, мол, перебесится и плюнет на это всё, заскучает – обратно в науку свою нырнёт.

– И что переменилось теперь?

– Так вы вот приехали, – развёл руками Чирков с написанным на лице смущением.

– И? – вновь уточнил Натан, у которого никак не получалось ухватить суть.

– Ну вот Людмила и решила – вдруг у вас с Алечкой что и сладится. Совместная работа, она, знаете ли… Поймите меня правильно, я был против, но Татьяна Павловна моя тоже её поддержала. Что теперь, домой не возвращаться, что ли? Поймите меня правильно, любезный Натан Ильич, и не серчайте, – виновато развёл руками полицмейстер. – И будьте как-то… помягче с Алечкой, берегите её вот от такого.

– Благодарю за пояснения, – ровно проговорил Натан, поднимаясь с места. – Разрешите идти?

– Идите, поручик, – вздохнул Чирков, махнув ладонью.

Понять у Титова получилось, а вот «не серчать» – не очень. Он покинул кабинет, аккуратно прикрыл за собой дверь, миновал приёмную, вышел в коридор. Сделал несколько шагов в нужном направлении и замер на месте, заложив большие пальцы за ремень.

С полицмейстером всё было ясно и даже не особенно удивительно: вся его наружность как бы говорила о мягкости и покладистости. Он на дух не выносил интриг и весьма трепетно относился к ближайшим родственницам, не в силах им отказать. Но бог с ним самим, а вот Аэлиту было по-человечески жалко. Титов не сомневался, что Брамс понятия не имеет о том, кто и как пытается устроить её жизнь, и наверняка очень огорчится, если узнает, что два года её исподволь контролировали. Для него такое отношение было дикостью, его собственный отец с пониманием принял неожиданный выбор дочерями призвания, и самому Натану подобное уважение к чужому выбору казалось естественным.

А ещё было неясно, за что он удостоился подобной чести и доверия. Мать Аэлиты повела себя дурно, но вряд ли она попыталась бы свести дочь с человеком, о котором ничего не знала. Выходило, заочно она с Титовым знакома. Откуда? Да к гадалке не ходи, Чирков разболтал. Может, и личное дело показывал, с него сталось бы…

Натан бросил взгляд на дверь в кабинет полицмейстера и, поморщившись, отказался от идеи вернуться и задать ещё несколько вопросов. Довольно уже поговорили, а на новые неприятности нарываться не стоит, наверняка Чирков успел взять себя в руки.

Ещё некоторое время постояв на месте, Титов стряхнул оцепенение и направился в двадцать третью комнату, чтобы отдать портреты и некоторые распоряжения. Надо было предупредить городовых, чтобы обращали внимание на старьёвщиков, ломбарды и просто людей на улицах. Если одежда обеих убитых ничем особенно не отличалась от вещей прочих горожанок, то саквояж швеи был вещью приметной – сделан на заказ, имел необычный цвет и размер.

Натан понял, как правильно поступить с Аэлитой, и от этого на душе вмиг стало спокойнее и легче. Он не будет ни рассказывать что-то Брамс, ни намеренно портить с ней отношения, чтобы только насолить какой-то малознакомой женщине. Пусть всё идёт дальше ровно так, как шло, и бог над всеми судья. Одно только Титов намеревался сделать: нарушить напутствие Чиркова «беречь Алечку вот от такого», а напротив, в полной мере привлечь Брамс к расследованию и постараться по возможности обучить её служебным премудростям. Если она поймёт, что сыск не для неё, так пусть это будет осознанный выбор, а не обман «из лучших побуждений и заботы о благе бедной девочки».

В двадцать третьей комнате поручик с удивлением обнаружил, что у уголовного сыска гости. На одном из стульев сидела элегантно одетая молодая женщина в шляпке с поднятой вуалью. Лицо её было красным и припухшим от недавно пролитых слёз, но общество Элеоноры и остальных действовало ободряюще: Михельсон пристроилась рядом и что-то оживлённо обсуждала с незнакомкой, над ними на краю стола притулился Валентинов, а с противоположной стороны сидел Адам.

На приветствия ушло полминуты. Женщина была представлена как Анна Сергеевна Хрищева, Титов коснулся губами затянутой в перчатку руки, и, когда формальности были соблюдены, Михельсон пояснила:

– Анну Сергеевну направил к нам городовой. У неё беда случилась, пропала сестра.

– Когда пропала? – поинтересовался Натан, присаживаясь к столу сбоку. Чогошвили, опомнившись, попытался уступить место начальству, но поручик только махнул рукой. Он внимательно разглядывал Хрищеву и всё яснее понимал, что знает, где именно находится пропавшая сестра.

Мужчина положил планшет на колени, отщёлкнул застёжку, чтобы достать бумаги.

– Вчера, – дрогнувшим голосом проговорила посетительница. – Мы с сестрой шьём. Я работаю дома, раскраиваю, собираю всё, Лена занимается отделкой, и она же обычно подгоняет по фигуре, поэтому чаще ездит к клиенткам. Мой муж служит шофёром на «Взлёте», ему удаётся порой выкроить время, чтобы помочь отвозить наряды, и встречает вечером, если приходится возвращаться поздно…

Всё небольшое семейство жило в доме на Троицкой, доставшемся Хрищеву от покойных родителей, почти на берегу притока. Со слов Анны Сергеевны, отношения были мирными, дом – просторным, и три человека совсем не мешали друг другу. Вчера вечером Елена отправилась к постоянной клиентке, которая заметно потеряла в весе и просила ушить несколько новых нарядов. От той швея вышла около восьми вечера, отказавшись от сопровождения – время ещё не позднее, светло, а идти недалеко. К тому же Елена была очень решительной и бойкой девушкой, в отличие от тихой сестры, и ничего не боялась.

Когда к полуночи Хрищев вернулся домой со службы, он застал белую от страха и потерянную жену, которая уверяла, что с сестрой случилась беда: прежде та никогда настолько не задерживалась и уж тем более не сбежала бы никуда без предупреждения. Ночью они вместе с городовым обошли улицы, по которым сестра могла бы направиться домой, обзвонили больницы и опросили подруг – бедняжку никто не видел.

Титов аккуратно записал всё – кто, когда, где. Имена клиентки, подруг, адреса, место службы супруга Хрищевой, фамилию сестры… Наконец, когда неизбежное стало уже нельзя оттягивать, спросил, показывая портрет:

– Скажите, Анна Сергеевна, вы, случайно, не знакомы вот с этой особой?

– Это же Лена! Откуда у вас эта картинка? – растерялась та.

– Боюсь, у меня для вас дурные вести, – стараясь говорить как можно мягче, осторожно начал Натан, коря себя за неумение подобрать другие, новые слова, а не те, которые были сказаны сотню раз в таких же случаях…

…Отбыл из Департамента Титов только через час, едва не забыв напоследок озадачить Михельсон поисками извозчика Короба с пегой лошадью. Поручик как раз успевал добраться до Федорки к оговорённому с Аэлитой сроку, однако из-за раннего подъёма чувство было такое, словно день должен уже клониться к вечеру.

Разговор с сестрой убитой девушки вымотал Натана до крайности, причём не столько он сам, сколько его неожиданные последствия: мужчине пришлось обратиться к дару жiвника и неплохо потрудиться. Анна Сергеевна оказалась беременна, и тяжёлые вести произвели на впечатлительную особу сокрушительное воздействие. Титов ей помог, потом совместно с Чогошвили сопроводил несчастную до больницы, благо располагалась та неподалёку, и оставил на попечении врачей, после чего направился в институт, пребывая в исключительно поганом настроении.

Убийцы на следовательском пути Натана попадались разные: иные из них стоили жалости куда больше, чем жертвы, другие вовсе вызывали внутреннее одобрение. Закон есть закон, Титов это прекрасно сознавал, как сознавал и то, что оный закон – есть некая усреднённая величина и ни одно из правил не способно принести справедливость во всех без исключения случаях.

Про нынешнего, этого вѣщевика, Натан уже точно знал, что он сволочь, которую необходимо предать суду как можно скорее. В этом случае Титов готов был лично ратовать за виселицу.

Глава 9. Штрихи к портрету

Поручик замер на пороге лаборатории в неуверенности, не решаясь нарушить ход работы: Аэлита была настолько на своём месте, что отвлекать её казалось кощунством. Когда она читала студентам лекцию, тоже выглядела уверенной и собранной, но сейчас вѣщевичка ещё явственней горела энтузиазмом. И Титов всерьёз засомневался в собственном недавнем решении плотнее привлечь Брамс к расследованию. Может, ей и вправду не стоит распыляться?

Вѣщевик, невыразительной наружности мужчина средних лет, вдумчиво расчерчивал какую-то схему на большом листе бумаги, а математик увлечённо спорил с Аэлитой, его светлая и её рыжая макушки склонились над бумагами, которые исследователи азартно отнимали друг у друга. Второй был молод и – неожиданно – совсем не походил на книжного червя: крепкого сложения, с хорошей осанкой.

И без того дурное настроение Титова почему-то испортилось ещё больше. Он уже махнул рукой и собрался молча развернуться и уйти, но Аэлита вдруг подняла глаза от бумаг, а при виде поручика столь светло и искренне ему улыбнулась, что мужчина не сумел не ответить тем же. И на душе столь же неожиданно полегчало.

– Натан Ильич, здравствуйте! А вы какими судьбами? – удивлённо, но радостно проговорила она.

Титов неопределённо пожал плечами и неуверенно ответил:

– Заглянул проведать, узнать, как продвигаются ваши исследования, я же обещал зайти.

– А что, уже середина дня? – растерялась Брамс. – Ну ничего себе…

– Думаю, от Али ждать этого бесполезно, поэтому назовусь сам, – обаятельно улыбнулся младший из мужчин. – Шорин Владимир, математик. А это Савушкин Николай Викторович, он теоретик-вѣщевик, из лучших в городе.

Рукопожатие у математика оказалось под стать наружности – крепкое, уверенное, и Шорин разонравился поручику окончательно.

– Вы обещали рассказать, как продвигается следствие, – встрепенулась Аэлита.

– А ещё, помнится, я обещал вашей матушке проследить за тем, чтобы вы нормально поели, – не удержался от улыбки Натан. – Пойдёмте, самое время отобедать.

– Ну что, господа, прервёмся? – предложила Брамс.

– Решиться на столь ответственный поступок тяжело, но ради твоего здоровья – всё что угодно, – раскланялся Шорин. – Сгораю теперь от стыда, что сам об этом не подумал.

– Зато мы прекрасно поработали, – улыбнулась она и бодро предложила: – В буфет?

– Если вы не против, я бы предпочёл немного пройтись и перекусить где-нибудь ещё. Без лишних ушей.

Аэлита опять же не возражала и даже поддержала мысль о небольшой прогулке, которая поможет развеяться и проветриться. Судя по недовольному взгляду математика, брошенному на Титова, возражения имелись у него, но недовольство своё он благоразумно сдержал. Пока шли, Натан обстоятельно пересказывал не только сегодняшние события, но, как и планировал, начал излагать всю систему имеющихся у него предположений и выводов, так что рассказ получился долгим.

Спускаясь по лестнице, поручик машинально предложил даме локоть, а та, куда больше сосредоточенная на рассказе, чем на иных проявлениях окружающего мира, столь же бездумно приняла помощь. Они так и шли дальше рука об руку – из Федорки на улицу, под хмурое небо, прекратившее пока сеять на землю мелкую морось. Было не слишком холодно, но Аэлита в своей тонкой блузке всё равно оценила тёплое плечо мужчины рядом и прижалась к нему по возможности крепче.

Увлечённые разговором, они долго шли по улице, прежде чем Титов вспомнил о цели пути. Завернули в ресторацию, расположились за столиком, и беседа потекла дальше.

На откровение о том, что Титов умудрился без неё побывать на острове и познакомиться с язычниками, Аэлита предсказуемо обиделась, но смягчилась от обещания «больше так не делать».

После этого разговора, когда все мысли по теме были аккуратно собраны и высказаны вслух, мужчине стало заметно легче. Не зря сыскари работают парами, верно в народе говорят, что одна голова хорошо, а две – лучше. Хотя бы даже вот так обсудить всё с посвящённым в тонкости человеком уже дорогого стоило, а Брамс отлично умела слушать. С одной стороны, довольно неожиданное качество человека, с большим трудом находящего общий язык с окружающими, а с другой – вполне закономерное. Ведь поручик говорил с ней не о поэзии, а о вещах логичных, материальных и при этом совершенно новых! Учиться Аэлита всегда любила и умела.

– То есть вы полагаете, что это безумец? – задумчиво подытожила его рассказ Аэлита.

– Такие выводы может делать только специалист, – развёл руками Натан. – А к нему я ещё не добрался. Просто иной связи между этими бедняжками я пока не вижу, а совершил оба преступления явно один человек, слишком уж точное повторение всех обстоятельств. Конечно, нужно поговорить и с последней клиенткой швеи, и с мужем её сестры, и опросить соседей, насколько в этом семействе всё ладилось, и у подруг узнать, не появлялся ли в последнее время в окружении девушки кто-то совсем новый или не обижала ли она какого-нибудь сильного вѣщевика. Но рассказывайте теперь вы. Какие успехи?

– Мы определили способ, которым стёрли умбру, тут, вероятнее всего, использовали ультразвук. При работе нужен ещё умброметр, потому что без прибора почувствовать умбру так точно, как необходимо для стирания, невозможно, а он управляется звуком. Павел Трифонович взял паузу на размышления и уточнение некоторых тонкостей, обещал указать, где именно в нашем городе подобный метод применяется. А теперь мы пытаемся восстановить исходные, стёртые величины умбры. Получится весьма примерно, но, думаю, и это нелишне, да?

– Совершенно точно. А что с сегодняшним телом? Вы не думали о той записи, которую получили? Ну, вам показалось, там есть нечто знакомое, – напомнил Титов в ответ на озадаченный взгляд Аэлиты.

– А-а, нет, ничего такого я не вспомнила. Может, просто почудилось, – легкомысленно пожала она плечами. – Натан Ильич, а вы теперь к психиатру?

– Наверное, да. А после – опрашивать знакомых Дёминой Елены Сергеевны, – не видя смысла что-то скрывать, ответил Титов.

– А можно мне с вами? – чуть смущённо попросила вѣщевичка.

– Куда именно?

– К психиатру, – пояснила она охотно. – Любопытно взглянуть, как там всё устроено. Потом-то точно в институт, у меня там и лекции, и расчёты надо продолжать… – тяжело вздохнула Брамс.

Поручик хотел было уверить Аэлиту, что психиатры – обыкновенные люди, нимало не интереснее профессоров той же Федорки, но тут же рассердился на себя и припомнил принятое недавно решение.

– Буду рад вашей компании, – уверил он и только потом сам понял, насколько искренними были эти слова.

Общество вѣщевички действовало на него благотворно – и в части улучшения настроения, и в части прояснения рассудка. А психиатрический диспансер – вполне приличное заведение, почти обыкновенная больница. Да и в остальном, после совместного посещения борделя трудно придумать место, куда было бы тревожно вести эту особу. Разве что в какой-нибудь опиумный притон или кабак самого низкого пошиба, где имелся бы действительный повод для беспокойства за жизнь Брамс, но нынешнее дело, к счастью, пока подобных мест не касалось.

– Аэлита Львовна, а можно немного личный вопрос, который давно меня занимает? Почему – Аэлита[3]? Как так получилось? И что значит это имя в вашем случае? Тоже – «свет звезды» и что-то там про видения, как же оно…

– Какие видения, господь с вами! – рассмеялась вѣщевичка. – Это от «аэролит», батюшка очень астрономией увлекался.

– А как же книга? – растерянно спросил Натан, с иронией признавая, что имя такое собеседнице очень подходит. Буквально в соответствии с присказкой «как вы лодку назовёте, так она и поплывёт».

– Алексей Николаевич жил по соседству, в юности они были довольно дружны с отцом. Он, наверное, и имя придумал, отец совсем не литератор, – пожала плечами она, после чего обиженно нахмурилась: – Хотя мне теперь не верят, что меня вправду так зовут. Книга-то много шума наделала, особенно у нас в городе, автор же почти местный. Вот и думают все, что я намеренно себе такое взяла, из-за истории этой, и допытываются, как же меня на самом деле зовут. А я её даже не читала!

– И что, крестили так же?

Брамс выразительно махнула рукой.

– Ну, как крестили, этого я не помню, а в книгу точно внесли. Только отчего-то записали тридцать первым июня, – вздохнула она. – Вот и ничего смешного! – укорила поручика, хотя тот так заразительно расхохотался, что Брамс не сумела удержаться от ответной улыбки.

– Простите, но это действительно замечательно. И очень вам подходит, – покачал головой Титов, разглядывая собеседницу и продолжая улыбаться.

– Что именно? – растерялась та.

– Всё. И имя ваше марсианское, то есть космическое, и тридцать первое июня, и характер ваш, и флейта – тоже. Вы исключительно не похожи на всех прочих людей, но при этом изумительно гармоничны. – Натан вновь покачал головой, окинув девушку тёплым, бархатно-мягким взглядом лучистых глаз, под которым Брамс до крайности смутилась.

На несколько секунд повисла тишина, показавшаяся Аэлите ужасно неловкой и неправильной. Она поёрзала, словно стул под ней разогрелся и начал припекать. Она лихорадочно пыталась отыскать новую тему для беседы, но ничего путного не придумала и предложила:

– Может, уже пойдём? Чтобы время не тратить.

– Действительно, пора, что-то мы заговорились, – согласился поручик, расплачиваясь по счёту.

К счастью для обоих сыскарей, конфликта из этого не случилось. Аэлита к денежным вопросам относилась настолько легко, насколько подобное вообще возможно. В этом смысле её можно было назвать совершенно счастливой: Брамс принадлежала к числу людей, запросы которых значительно уступали размерам жалованья, и потому могла позволить себе не задумываться о деньгах вовсе. С той же лёгкостью она, замешкайся Титов, заплатила бы сама и ещё удивилась бы, начни он протестовать.

Диспансер оказался очень чистеньким и аккуратным зданием о двух этажах, выкрашенным в нарядный розовый цвет и отделанным белой лепниной, да и внутри всё соответствовало: чисто, уютно. В воздухе витал специфический больничный дух, который слегка оттенялся ещё не до конца выветрившимся запахом нового, свежепостроенного дома – дерево, паркетный лак, краска.

И кабинет, в котором гостей из полиции принял профессор психиатрии с неожиданной фамилией Лопух (Титову начало уже казаться, что город С*** буквально наводнён профессорами всех мастей, составляющими добрую половину местного населения), тоже был весьма опрятным и уютным: светло-жёлтые стены, высокий потолок, большие окна и широкий письменный стол. Стулья, обитые аляповатой жёлтой тканью в крупных алых маках, именно здесь почему-то смотрелись не вульгарно, а исключительно трогательно.

Иннокентий Илларионович Лопух был низеньким, плотным и очень круглым. Круглыми были его туловище, и лицо, и лысина на макушке, похожая на тонзуру, и сильные очки с толстыми стёклами. Он даже говорил «кругло», отчётливо окая.

– Здравствуйте-здравствуйте, – поднялся психиатр навстречу посетителям. – Добро пожаловать, проходите! Чем могу помочь, драгоценные мои друзья?

Брамс на всякий случай отступила чуть назад, пропуская вперёд поручика: очень её настораживал этот доктор своей кипучей энергией.

– Нам необходима консультация, – осторожно начал Титов, приближаясь к стульям для посетителей.

– Простите, но семейные проблемы – это не ко мне, – разом поскучнев, развёл руками Лопух. – И вообще у меня сейчас неприёмное время, только по острым вопросам!

– Мы из полиции, – нахмурился поручик.

– Тем более! – махнул обеими круглыми пухлыми ладонями профессор. – Идите, друзья, идите. Вы ещё достаточно молодые, чтобы разобраться без врачебной помощи. Тут главное…

– Следователи Титов и Брамс, уголовный сыск города С***, – резко оборвал его Титов. – Мы расследуем преступление и хотели бы узнать ваше профессиональное мнение о личности злодея.

– Не новобрачные? – подозрительно уточнил профессор.

За плечом поручика булькнула от возмущения Брамс, сообразившая, почему их пытались столь странным образом выставить из кабинета.

– Нет, – отрубил Натан, гадая, чем так не угодили Лопуху супружеские пары.

– Жалко, – противореча собственному недавнему поведению, с искренней печалью вздохнул профессор. – Ну, садитесь, рассказывайте, что там у вас за преступник.

Повествование много времени не заняло, хотя поручик и старался учесть мельчайшие подробности. Лопух не задавал вопросов и вообще никак не выказывал собственного отношения к словам посетителя, лишь молча слушал, хлопая глазами за толстыми стёклами очков.

– И что же я должен вам сообщить по этому поводу? – с рассеянной улыбкой поинтересовался Лопух, когда Титов кончил рассказ.

– Сумасшедший это или нет, – неопределённо пожал плечами следователь.

– Боюсь, ничем не смогу вам помочь. Видите ли, психиатрия главным образом изучает личность человека. Да, в совокупности с результатами его деятельности, но никак не результаты без личности. Психопат он или нет, шизофреник или эмоционально тупой индивид – всё это я могу сказать, лишь поговорив с ним. Вы, дорогой друг, пользуетесь в своей служебной деятельности индукционными методами – познавая элементы, разрозненные детали, собираете их воедино, в образ ситуации, в конкретные её предпосылки. Мы же в работе осуществляем обратное, дедуктируем: наблюдая личность во всей её полноте, зная законы формирования и образования этой личности, фигурально выражаясь, разбираем её на составляющие, выделяя сломанные или просто отличные от известного образца части, устанавливаем причины подобного дефекта. Может быть, когда-нибудь психиатрия накопит столько знаний, чтобы индуктивно, по поступкам и неким свойствам личности, в достаточной степени точно воссоздавать её портрет, но увы, наша наука пока настолько юна, что многие даже выдающиеся умы считают её шаманством, – развёл руками профессор. – Вот когда поймаете злодея, тогда обращайтесь, выясним, в своём ли он был уме, творя все эти мерзости, или ему приказали некие голоса свыше.

– Спасибо за разъяснение, – коротко ответил на это Титов, поднимаясь с места. – Простите, что потратили ваше время.

Брамс, сидевшая всё это время надувшись словно мышь на крупу, с готовностью подскочила со стула, своим видом демонстрируя желание поскорее отсюда уйти.

– Ничего, ничего. А вы точно не новобрачные, нет?

– Нет. А почему должны? – не выдержал всё-таки Титов.

– Ну как же? Живая вода, мёртвая вода, прекрасное сочетание! – охотно отозвался Лопух.

Прощался с ним поручик в твёрдой уверенности, что профессор ещё более безумен, чем его пациенты. Или это вовсе какой-нибудь особо шустрый больной, который раздобыл где-то халат?

Они некоторое время постояли на пороге, оба растерянные и не знающие, что говорить. На удивление, первой со смятением справилась Брамс и предложила:

– Может, пройдёмся немного пешком? Мне кажется, я сейчас всё равно не смогу сосредоточиться, а батюшка уверяет, что прогулки на свежем воздухе полезны, – немного грустно заключила она.

– Вы расстроены? – осторожно уточнил Натан, когда они спустились с крыльца и зашагали по тротуару. Ладошка девушки сама собой, очень естественно уцепилась за локоть мужчины, и никто из двоих даже не обратил на это внимания.

– Не знаю, – подумав пару мгновений, честно призналась Аэлита. – Намёки эти его!.. – недовольно фыркнула она. – А ещё я очень удручена тем фактом, что психиатр ничем не сумел помочь. Хочется поймать убийцу побыстрее.

– Узнать, как он следы заметал? – с иронией поинтересовался Титов.

– Мы это и так знаем почти наверняка. Просто… – Она осеклась и вновь замолкла, потом продолжила неуверенно: – Просто мне не по себе от мысли, что он где-то здесь. Может быть, идёт нам навстречу вот по этой самой улице.

– Ну бросьте, Аэлита Львовна, по этим улицам могут ходить и куда большие негодяи, – растерялся от её ответа поручик.

– Нет, это я прекрасно понимаю, дело в другом. Он же вѣщевик!

– И что? Вы не знали, что вѣщевики тоже люди, притом совершенно разные люди, и среди них попадаются злодеи?

– Я не знаю, как сказать, – пробормотала Аэлита совсем уж потерянно. – Считается ведь, что вѣщевики обыкновенно холоднее и равнодушней прочих людей – особенный склад ума, влияние дара. Мёртвая вода, как этот доктор сказал. А те убитые женщины… Мне кажется, это сделал очень холодный и равнодушный человек.

– И? – продолжил недоумевать Титов.

– Мне всё больше кажется, что мы с ним похожи, и очень хочется наконец посмотреть на него и понять, что это не совсем так… Вы чего? – растерялась Брамс, потому что на этих словах поручик запнулся и замер статуей, так что вѣщевичка, по инерции сделав ещё пару шагов, но не выпустив руки мужчины, оказалась перед ним лицом к лицу.

– Откуда вы взяли эту чушь?! – возмутился Натан после пары секунд молчания.

– Ну… Как же… – совершенно смешалась Брамс, не желая признаваться, что до подобного вывода дошла сама.

– Немедленно выкиньте это из головы, – проворчал Титов, справляясь с эмоциями и увлекая Аэлиту дальше по улице. – Наличие или отсутствие таланта никак не сказывается на умении чувствовать и сопереживать. Если следовать вашей логике, все жiвники должны быть исключительно эмоциональными и впечатлительными существами, однако и среди них хватает злодеев и убийц. Вы в курсе, что исторически большинство палачей были именно жiвниками, что пытки и иные грубые методы дознания – исключительно наша епархия? – горячо возмутился он. – И уж тем более полная ересь, что лично вы какая-то равнодушная или холодная!

– Но вы же меня совсем не знаете, – неуверенно возразила она.

– Я знаю вас достаточно для того, чтобы делать выводы. Пообещайте выбросить эту глупую теорию из головы!

– Я подумаю об этом, – упрямо возразила Брамс, и настаивать Титов не стал – понимал, что бесполезно, вѣщевичка упёрлась.

– Ну хотя бы сказки перечитайте про живую и мёртвую воду, – устало попросил Натан. – Мёртвая вода не только убивает, а живая – не только воскрешает.

– Если будет возможность, – опять увильнула от прямого обещания Аэлита. – Давайте возьмём извозчика? Мне кажется, пора заниматься делом.

– Извольте, – с тяжёлым вздохом кивнул поручик, удивляясь, почему высказывание спутницы так его рассердило и так захотелось вдруг переубедить её.

Недолгий путь до Федорки прошёл в молчании. У Титова мысли произвольно прыгали с поисков убийцы к сидящей рядом вѣщевичке и обратно, не поддаваясь попыткам сыскаря призвать их к порядку и сосредоточиться на единственном вопросе.

А Брамс напряжённо обдумывала слова поручика и всё яснее понимала, что он прав, что всё сказанное ею – полная чушь. И стало в этот момент ужасно стыдно, что она поступила недостойно нормального учёного, выстраивая свою теорию на непроверенных допущениях. Не имея не только глубоких, но вообще хоть сколь-нибудь внятных познаний в психологии, она взяла за основу некоторые весьма спорные утверждения, крепко запавшие в душу, вроде вот этого отличия вѣщевиков от всех прочих людей. Мягко говоря, глупый и непрофессиональный подход, причём на это ей указал человек, от науки весьма далёкий, – вдвойне стыдно!

Правда, к самому поручику Аэлита стала теперь относиться ещё лучше: и уважение окрепло (всё же он сумел указать ей на серьёзную ошибку, а ошибки вѣщевичка признавать умела), и прибавилась благодарность за то, что нашёл нужным высказаться.

Наконец экипаж остановился, и Брамс, намереваясь выбраться наружу, поднялась с сиденья, но потом вдруг обернулась, быстро коснулась губами щеки мужчины и, тихо шепнув: «Спасибо!» – выпорхнула наружу.

Сковавшее его оцепенение Натан сбросил только через несколько секунд, назвал извозчику следующий адрес и откинулся на спинку сиденья.

Теперь мысли кружились вокруг единственного предмета. Вот только совсем не того, что следовало бы.

Остаток дня прошёл за суетой безрезультатной, но необходимой: осмотром жилья, опросом родных, знакомых и просто соседей Елены Дёминой. Сам Титов не верил в наличие хоть какой-то связи между двумя покойницами, но веру к делу не подошьёшь, и проверять Натан предпочитал всё до конца.

Навалову, чей портрет он показывал, никто не знал и не видел, никаких ухажёров или хотя бы просто знакомых вѣщевиков в окружении покойницы не появлялось, неожиданных поступков она не совершала, жила семья мирно – Хрищев оказался очень тихим человеком. Соседка из дома напротив уверяла, что крутит мужик с обеими сёстрами и вообще творят разврат и непотребство, но Натан имел неопровержимое свидетельство благонравия младшей из сестёр, поэтому к словам женщины отнёсся скептически.

Комната девушки отвечала портрету и занятиям: в основном шитьё, много крахмальных кружевных салфеток и просто кружев. Нашёлся и девичий альбом, с неизменными стихами, умными мыслями и рисуночками, явно сделанными разными почерками. Были письма, но от женщин, и адресаты не менялись несколько лет – наверное, перебравшиеся в другие города соученицы и подруги. Наряды у покойницы в шкафу имелись двух типов: модные, яркие, для жизни; более скромные и удобные, но сделанные со вкусом и не лишённые изящества, явно для работы и визита к клиенткам, в одном из каких она и пропала, вместе с небольшим рабочим саквояжем. И также никаких признаков появления ухажёра или вообще кого-то нового в окружении.

А в двадцать третьей комнате, куда Титов заглянул в конце рабочего дня, его поджидала небольшая, но приятная новость: выяснилась личность извозчика с пегой лошадью. Тот оказался земляком покойной Наваловой, происходил из того же уезда, жил в соседней деревне и имел все шансы оказаться ключом к судьбе блудницы, который сыскари пытались найти. Землячество всегда много значило, и если не близкой дружбы, то хотя бы приятельства этих двоих вполне можно было ожидать.

Предусмотрительная и опытная Михельсон, предвидя интерес поручика, отбила телеграмму в Б*** уезд с распоряжением срочно выяснить и сообщить, где находится Пётр Короб. Так что Титов на всякий случай предусмотрел на завтра возможность дальней поездки, внимательно изучил карту и расспросил Элеонору о том, как добраться до места. Ещё некоторое время потратив на знакомство со своими обязанностями начальника отдела и их исполнение, Титов отбыл домой около девяти часов вечера.

Ночь, на удивление, прошла спокойно. Натану снилась всё та же набившая оскомину стрелка двух рек со своими островами и протоками, и рассвет присутствовал, и стелющийся по воде туман – тоже. Но сам сон был неожиданно мирным.

Поручик размеренно работал вёслами, и предрассветная зябкая свежесть приятно холодила кожу. Река была пустынна и тиха – ни плеска, ни птичьего голоса. Только негромкий шелест воды о борта лодки, почти неслышные шлепки ловко входящих в воду вёсел и песня уключин.

За спиной мужчины, на носу лодки, кто-то сидел; Натан не оборачивался и не видел пассажира, но чувствовал его присутствие каждым гребком, затылком ощущал чужое дыхание. Однако наличие этого некто совсем не тревожило: Титов точно знал, как можно знать только во сне, что никакой опасности от такого соседства нет. Больше того, оно успокаивало и вселяло уверенность, и гребец мог не оглядываться на дорогу: этот, на носу, следил за ходом лодки.

Вдруг плоскодонка слегка дёрнулась оттого, что пассажир на носу переместился. Глаза Натана накрыли тонкие, прохладные, явно девичьи ладони, остудившие горячие влажные виски, и мужчина резко проснулся.

Открыв глаза, он едва не вскрикнул и не шарахнулся от неожиданности, обнаружив прямо перед лицом… нечто. Но быстро сообразил, что на его подушке попросту сидела некрупная трёхцветная кошка со слегка опалёнными усами. Мурлыка сосредоточенно обнюхивала спящего и даже не подумала прекратить занятие, когда объект интереса проснулся.

Кошка пахла рыбой, пылью и сыростью, а ещё она загораживала лицо мужчины от падающего из окна солнечного света, от которого кожа ещё была горячей.

– Так вот из-за кого мне такие затейливые видения являются, – со смешком проговорил Титов и осторожно почесал маленькую хищницу между ушами. Та тут же зажмурилась и замурлыкала, сотрясая подушку. – Или, напротив, ты всякую гадость отогнала? А, Мурка? – добавил мужчина и сел, откидывая одеяло.

С рассвета минула уже пара часов, и Натан счёл это хорошим знаком: случилось бы что срочное, его бы подняли раньше. Поручик ощущал себя на удивление выспавшимся, умиротворённым и крайне благодушным – не чета вчерашнему. Кошка отпускать человека не желала, тут же последовала за ним, боднула головой под локоть, поставив передние лапы на колено, и продолжила урчать как маленький дизель. Титов оказался слаб духом и подвержен кошачьему внушению, так что через несколько секунд хвостатая и, кажется, чрезвычайно блохастая живность нежилась у него на коленях, подставляя белое пузо.

Утро, помимо кошки, пахло блинами и чем-то сладким. И всё это было исключительно, до невозможности правильно, если вспомнить, какой сегодня день.

Восемнадцатого мая восемнадцатого года, семь лет назад, окончилась Великая война – самая страшная в истории человечества. Война, которая потребовала от огромной империи напряжения всех сил, унесла множество жизней – но окончилась победой. Пусть она прошла далеко – там, на западе, – и, к счастью, не затронула родной земли, для тех, кто её прошёл, воспоминания были ещё слишком свежи. Каждый год в этот день поминали тех, кто не вернулся, чествовали тех, кто победил, проводили смотры войск и парады.

Титов, хоть на войне провёл лишь немногим больше полутора лет и до победы не дослужил, ощущал сопричастность к этой дате – не столько празднику, сколько дню памяти. Если была возможность, Натан брал выходной, посещал воинское кладбище, на котором покоился отец, ставил свечку в полковой часовне в Новом Петергофе, где базировался его бывший полк.

Однако всё это было сейчас далеко, в паре тысяч вёрст, никаких традиций на чужой земле завести поручик не успел и никаких памятных мест не имел, поэтому просто посидел с четверть часа, поглаживая кошку, бездумно глядя в стену и вспоминая однополчан – живых и мёртвых. Остроумного урядника Власьева, первого и последнего командира – поручика Обухова. Друга детства корнета Савушкина – мечтательного мальчишку, который писал хорошие стихи, который на себе вытащил истекающего кровью Титова из-под обстрела, но сам не дожил до конца войны. Хирурга-жiвника Алиева, немолодого спокойного татарина, который спас юному офицеру не только жизнь, но и ногу…

Много было имён. Вспоминая их все, по порядку, Натан ощущал, что ему не тридцать один, а словно бы уже под семьдесят, будто каждый год он жил не только за себя.

– Ну что, кошка, пойдём завтракать? Службу нашу за нас с тобой никто не отслужит, – проговорил он, решительно перекладывая мурлыку на постель.

Вынул из шкафа парадный мундир – нарядный, с аксельбантами, – но, закончив зарядку, бритьё и умывание, надел обычную летнюю форму. А стоящую на верхней полке простую деревянную шкатулку, где хранились награды, отца и его собственные, даже доставать не стал.

Хозяйка была тиха и печальна. На столе появилась рамка с пожелтевшей, выгоревшей фотографией пехотного капитана, перечёркнутая траурной лентой, перед фотографией лежала чёрная краюха и стояла полная рюмка. Такую же Марфа Ивановна поставила перед постояльцем после завтрака. Натан выпил стоя, перекрестился на иконы и, кивком распрощавшись со вдовой, вышел. За всё утро они не обменялись и словом; слова тут были лишними.

Прогулка до угла за газетой с предсказуемым броским заголовком «С-ский топитель» и обратно, к Департаменту, помогла мужчине настроиться на рабочий лад и отвлечься от пусть и правильных, но посторонних сейчас мыслей.

В двадцать третьей комнате пили чай. Вокруг стола собрались все знакомые Натану служащие уголовного сыска, включая Аэлиту, и колоритная парочка незнакомых – длинный и худой, словно цапля, вѣщевик Андрей Никитин и низкий, широкий, как табурет, и по-казачьи усатый жiвник Василий Федорин, обоим около сорока лет, только крепыш в одном чине с Титовым, а высокий – в гражданском.

Эти двое вернулись из У*** уезда, где долго вели запутанное дело об отравлении богатого землевладельца и о полутора десятках наследников. Знакомство «новеньких» началось осторожно, со взаимного «прощупывания», но через четверть часа следователи оказались удовлетворены результатом осмотра и легко перешли на «ты».

Потом Элеонора предоставила ответ из Б*** уезда, в котором сообщалось, что Пётр Короб не далее как вчера утром отбыл обратно в столицу губернии вместе со своей пегой кобылой, и советовали ожидать его сегодня, если вчера ещё не прибыл. Титов с радостью воспринял эту весть – отчаянно не хотелось ехать через всю губернию для разговора с единственным возможным свидетелем.

Поделились своими новостями и Шерочка с Машерочкой, только больше это походило на байку, чем на доклад, – харизма мешала Шерепе говорить коротко и по существу, когда имелась прекрасная возможность этого не делать.

Только Аэлита, странно нахохлившись, помалкивала в углу, рассеянно покручивая за ручку чашку на блюдце и витая в своих мыслях. При виде Брамс Натану сразу вспомнились вчерашние чувства, события и слова и сделалось неловко, поэтому он не стал вовлекать девушку в разговор и выяснять, имеются ли у вѣщевички новости или нет. Успеется ещё.

И на том бы сыскари, наверное, мирно разошлись, но день сегодня был особенный.

– Машков, доставай, – в конце чаепития проговорил Федорин.

Владимир в ответ кивнул, поднялся к шкафу. Послышалось звяканье, и вскоре на столе появился ополовиненный штоф, плотно заткнутый пробкой, и несколько рюмок, количество которых очевидно не соответствовало числу собравшихся. Посуды удостоились Шерочка с Машерочкой, сам Федорин, его молчаливый приятель, Натан и Элеонора.

– Это что? – растерялся Титов. Вариантов имелось немного, но ощущение было странное: к питию на службе поручик, мягко говоря, не привык. – И почему не всем?

– Остальным не положено, – коротко отозвался Федорин, не вдаваясь в подробности. Уточнять почему, Титов не стал: местным виднее.

– Вы что, планируете вот это одобрить? – возмущённо проговорил Антон Денисович, когда Машков символически плеснул в рюмки и убрал штоф на место. – И ладно бы был повод!

– А вы считаете, что повода нет? – ровно спросил Натан, искоса поглядывая на Валентинова. Остальные служащие уголовного сыска затихли, наблюдая за разговором. Федорин недовольно морщился, тоже бросая на Валентинова взгляды, но пока тоже молчал.

– Нет, ну если кто родных потерял – так оно и ладно, личное дело каждого. Но не в таких же масштабах, в самом деле, что и Чирков даже как будто не возражает! И вы вот ещё туда же, – проворчал он.

– Так, может, я тоже кого-нибудь потерял?

– Да не в этом дело, – отмахнулся Валентинов. – Каждый день кто-то умирает. Что, в Восточной войне мало людей погибло? Только такого культа из этого не делают ни у нас, ни на островах.

– В Японии день окончания Восточной войны – день памяти и единения семьи, – прохладно возразил Титов. – Даже несмотря на то, что они в этой войне получили за океаном изрядный кусок так нужных им земель и ещё более вожделенную независимость.

– Да неважно это, я вообще о другом, – снова отмахнулся Антон Денисович. – Ну да, умерли люди, жалко, но зачем делать из этого общенациональную трагедию-то? Да ещё так, словно это именно мы победили.

– А кто, если не мы?

– Союзники! – всплеснул руками следователь. – Если вы не в курсе, то там не одна только Россия воевала. То есть я не умаляю подвига наших солдат, – снисходительно улыбнулся он, – однако не они судьбу войны решили. Опять же, война-то не зря мировая, а то можно подумать, что только мы на Западном фронте и воевали. А Германия, а…

Он говорил увлечённо, хорошо говорил – он вообще умел говорить, это Титов уже понял. Поручик только не понимал, почему не перебивает и всё это слушает и почему слушают остальные. Морщатся и, без тоста выпив горькую, молчат.

И в какой-то момент терпение вдруг лопнуло – без шуток, Натан словно бы слышал, как в голове или сердце что-то с тихим хлопком оборвалось. Он резко встал… а дальнейшего не мог ожидать никто из присутствующих. Да даже если бы ждали, всё равно не успели бы среагировать, слишком быстро всё произошло.

Вот только что Валентинов разглагольствовал об ошибках командования, о посредственности проведённой Российской империей кампании и том, на что можно было потратить ушедшие на войну деньги, – а вот уже стонет на полу, держась за лицо, и над ним стоит, судорожно стискивая кулаки, поручик.

– Ах ты мразь, дерьма кусок, – выцедил он сквозь зубы, нависая, словно примериваясь, чтобы ударить лежащего ногой. – Да если ты ещё раз…

– Натан, прекрати! – бросился к нему сидевший рядом Машков, схватил за плечо – и сам получил, с левой в ухо, да с такой силой, что в голове зазвенело. Отступил, сохраняя равновесие, запнулся о стул и с грохотом полетел на пол.

Федорин с Шерепой тоже подскочили, но замешкались, напоровшись на совершенно невменяемый взгляд поручика – пустой, злющий, словно у бешеного зверя. Титов вновь развернулся к пытающемуся отползти насмерть перепуганному Валентинову, однако помощь к тому пришла с неожиданной стороны: на следователя, озадачив этим порывом всех, начиная с самой себя, бросилась Брамс.

Брамс подлетела к поручику, схватилась обеими руками за мундир на его груди и торопливо затараторила:

– Натан Ильич, ну не нужно, ну прекратите, что вы делаете? Вы же его убьёте! Натан Ильич, ну пожалуйста!

Титов дёрнулся, то ли намереваясь оттолкнуть, то ли вовсе ударить, и Аэлита инстинктивно зажмурилась, но – не отпустила. Этот порыв её оказался удивительно верным, вѣщевичка в кои-то веки проявила не свойственное ей обычно чутьё человеческих устремлений: поднять руку на женщину Натан не мог, и этот глубокий внутренний запрет оказался тем толчком, который заставил мужчину очнуться. Сознание начало понемногу проясняться – с пульсирующей в затылке боли, с накатившей апатии и равнодушия, с клонящей к земле слабости, навалившейся на плечи и заставившей пошатнуться.

– Да вы сумасшедший! – гундося из-за разбитого носа, воскликнул Валентинов, поднимаясь на ноги. – По вам лечебница плачет!

– Антон Денисович, Христа ради, уйдите отсюда! – махнул на него рукой Федорин, рассматривая рассечённую и сильно кровящую бровь Машкова. – Не то ещё я от себя добавлю.

– Уйду, будьте покойны! – прошипел тот и выскочил за дверь.

– Тяжёлая у тебя рука, поручик, – проворчал Владимир, морщась.

– Прости, я… – неловко пробормотал Титов и покривился от боли в голове. – Кой чёрт этого хлыща за язык тянул!

– Нет, ну Валентинов мразь, спору нет. Но я не понял, с чего ты так взбеленился, – задумчиво заметил Шерепа. – Вроде ничего нового и неожиданного он не говорил, вполне себе живая в либеральных кругах точка зрения. Неужто в Петрограде такие перевелись?

– Контузия, видать, – с пониманием заметил Федорин. – Только что ж ты, Титов, за рюмку берёшься, ежели тебе настолько нельзя? Неглупый вроде мужик, не пропащий, не пьяница.

– Да я обычно потому и не пью вовсе, а тут два глотка всего сделал, – тяжело вздохнул тот. – Не ожидал, что оно даже по такой малости будет, сглупил. Но кто же знал, что он тут…

– А тут я сам порой едва сдерживаюсь, чтобы этого не приголубить, – неожиданно признался Машков. – Это неправильно, и проблемы будут, да только… Уважаю, поручик. Давно пора бы ему рожу поправить.

– Натан Ильич, – тихонько подала голос Брамс. – Может, вы меня уже отпустите?

Только теперь поручик заметил, что всё это время не только обнимал Аэлиту за плечи, но даже рассеянно поглаживал между лопатками.

– Простите, Аэлита Львовна, – смутился Титов, поспешно отдёргивая руки. – И спасибо вам большое, не дали взять грех на душу.

– Теперь я догадываюсь, за каким бесом тебя в наши края понесло, – со смешком заметил Шерепа. – Чую, вот тоже так не сдержался. Точно?

– Почти, – не стал спорить Натан и со смешком добавил: – Боюсь, как бы теперь ещё дальше не пришлось ехать.

В этот момент, словно издеваясь, задребезжал телефон. Не просто предчувствуя – зная точно, кто это, поручик снял трубку сам. И совсем не удивился, услышав голос секретаря Чиркова, просящий Титова немедля к полицмейстеру.

– Пойдём, – кивнул ему Федорин, как раз закончивший с бровью пострадавшего вѣщевика.

– Нет нужды…

– Пойдём, пойдём, не болтай, – махнул на него сыскарь, подхватил под локоть и повёл к двери. Словно знал, что у того нет никаких сил сопротивляться, спорить и вообще хоть самую малость живо реагировать на любые проявления окружающего мира.

Глава 10. Дом на углу

Когда за уходящими поручиками закрылась дверь, все как будто разом оттаяли и встряхнулись. Шерочка с Машерочкой понимающе переглянулись, и Шерепа долил из штофа ещё, а Чогошвили негромко спросил:

– А что это вообще было-то?

– Сдаётся мне, поручик наш не при штабе служил, вот что, – усмехнулся Владимир Семёнович.

– Почему? Что его, штабного контузить не могло?

– Не ведут себя так штабные, – отмахнулся Машков.

– Ка-акой мужчина! Лев! Нет, тигр! – томно протянула Элеонора, выпуская клуб папиросного дыма. – Алечка, будь умницей, не смей меня разочаровывать!

Михельсон единственная всё это время сохраняла спокойствие. С одинаковой невозмутимостью и хладнокровием она взирала и на избиение Валентинова, и на попытки унять разбушевавшегося Титова, и на последующие разговоры. Сидела на своём месте, сквозь дым наблюдая за мужчинами, словно это было некое театральное представление, а Михельсон выступала в роли критика.

– Это как? – озадачилась Брамс.

– Ай, да не бери в голову, – отмахнулась Элеонора, и Аэлита в ответ только рассеянно повела плечами.

А вѣщевичка пребывала в глубокой задумчивости ещё со вчерашнего дня, если точнее – с того мгновения, как ей вдруг очень захотелось поцеловать Титова. В благодарность, конечно, тоже, но больше – просто так, потому что благодарить ей доводилось и прежде, а вот целовать малознакомых мужчин – нет. А тут… не удержалась. Потому что глаза у него тёплые, с искорками, потому что всё больше кажется похожим на Алтына – тоже сильный, но терпеливый и добрый, который если и обидит, то не со зла.

Да Титов ей и ночью сегодня приснился, отчего сон был беспокойным и смутным. Подробностей вѣщевичка не помнила; только взгляд, весёлый и ласковый, с каким он вчера называл Брамс необычной и замечательной.

Наперерез обезумевшему мужчине она бросилась совсем не из желания совершить подвиг – про эту свою мечту она вообще вспомнила только теперь, – а в сумасбродной и необоснованной уверенности, что уж её-то он точно не тронет.

Не тронул, но Аэлита запоздало испугалась.

– Владимир Маркович, так что, вы думаете, с Титовым? – тихо спросила Брамс, потому что мужчины отвлеклись на какие-то свои дела и воспоминания.

– Федорин полагает, что это контузия, и я не вижу смысла с ним спорить, – пожал плечами Машков.

– А что это? – полюбопытствовала Аэлита, весьма далёкая от медицины. Слово она прежде слышала, но никогда не вдавалась в подробности.

– Травма такая, при которой мозг повреждается. Часто на войне случается, от ударной волны артиллерийского снаряда, например, – пояснил мужчина. – По-разному, порой человек вообще нормально жить неспособен, а порой выздоравливает, но последствия сказываются ещё долгие годы. Может быть, что человек вроде бы и нормальный, а вдруг раз – и срывает резьбу. Алкоголь вот часто провоцирует, видать, и у Титова так же. А тут ещё, думаю, сыграл роль определённый настрой, день, да и Валентинов слишком… своеобразен.

– У Натана Ильича могут быть из-за этого проблемы? – уточнила Аэлита.

– Будут, скорее всего, но не думаю, что серьёзные, – ответил Машков. – С ним же Васька пошёл, а Федорина Чирков крепко уважает. К тому же он сам знает, что Валентинов за фрукт, как-нибудь уладит.

– Пойду я тоже с дядюшкой поговорю, – решила Брамс, поднимаясь с места. Понимающих взглядов и улыбок, таящихся в уголках губ присутствующих, вѣщевичка не заметила.

К кабинету полицмейстера она, однако, шла не торопясь, сосредоточенно раздумывая о последних происшествиях и собственных переживаниях.

Всё чаще она чувствовала себя спокойно и уютно, когда поручик находился рядом. Это было неожиданно, очень сложно и непонятно, но вместе с тем – легко и странно естественно. Как радоваться хорошей погоде, как уплетать мамины плюшки или ехать на «Буцефале» с такой скоростью, что захватывало дух. Обыкновенные, каждодневные, не имеющие большой и великой цели жизненные удовольствия. Брамс пыталась понять, как к этому чувству стоит относиться.

Однако ничего путного не надумала и в конце концов просто плюнула на эти размышления. Ну нравится и нравится, и бог с ним! Неприятностей Титову она не желала и надеялась уговорить Чиркова смягчиться, если тот всерьёз рассердился на петроградца за рукоприкладство.

– …меня правильно, что это не метод! – Вѣщевичка, приоткрыв дверь (секретарь прекрасно знал Брамс и потому не препятствовал), услышала недовольный голос полицмейстера. – Ну и ответили бы словами, или дуэль, в самом деле, тоже выход, но вот так – нехорошо, Натан Ильич. Поймите меня правильно, вы же старше по званию, начальник, должны же как-то пример подавать!

Аэлита понимала, что подслушивать нехорошо и стоило бы известить мужчин о своём присутствии, но любопытство взяло верх.

– Человек, презирающий чужие подвиги и пренебрежительно относящийся к героям своей земли, не имеет чести. А тех, кто не имеет чести, не вызывают на дуэль, им просто бьют морду, – угрюмо проговорил Титов.

– Я совершенно уверен, что Антон Денисович не хотел ничего такого, – твёрдо возразил Чирков. – Просто произошло некоторое недопонимание, он неясно выразился.

– Именно, именно что недопонимание! – вставил предмет обсуждения.

– Простите, Пётр Антонович, но Валентинов выразился предельно ясно, – вмешался Федорин. – Он регулярно высказывался предельно ясно, но мы все к нему привыкли, а поручик, как человек новый, не сдержался. Да и вы сами, Пётр Антонович, сколько мне помнится, очень нервно всегда реагировали на высказывания о том, что государю императору не стоило направлять солдат на восток, и союз с островами нам был не нужен, и вообще пусть бы они сами с заокеанскими соседями разбирались, а нам, дескать, и Аляска никакая не нужна.

– Да ладно уж тебе, Федорин, вспоминать, – явственно смутился Чирков, и Брамс поняла, что без её помощи тут прекрасно обойдутся – не очень-то полицмейстер и сердился.

Участие Чиркова в военной кампании начала века не было секретом, напротив, являлось большим его поводом для гордости. На Дальнем Востоке и в Северной Америке Пётр Антонович провёл добрых десять лет и внёс свой вклад в победу. В родной город вернулся пятнадцать лет назад с ценным пополнением оружейной коллекции, чрезвычайно модными в то время сувенирами для всей родни и глубочайшим одобрением заключённого иимперией союза – в сердце.

Союз этот вызвал в своё время множество кривотолков: как же так, наследник престола взял в жёны не европейскую принцессу, а необычную до изумления пришелицу с островов, расположенных на другом конце земли! Да и от японского императора никто не мог ожидать такого шага – никогда прежде принцесс не отдавали за чужестранцев. Однако решение отступить от традиций было продиктовано исключительно собственной выгодой и желанием отстоять независимость страны. Выбирая между западным диким союзником и восточным ещё более диким захватчиком, уже показавшим своё лицо, Мэйдзи неожиданно сделал ставку на первого. И выиграл.

Да и единственный выживший сын Александра, великий князь, а ныне – император Михаил II, тоже вроде бы выиграл. Поручиться за это не мог бы никто, но на посторонний взгляд в государевой семье царил лад, да и бог благословил союз и страну здоровыми наследниками. Необыкновенной наружности, но по-своему красивыми.

А полицмейстер тем временем продолжал, желая скорее свернуть разговор:

– В общем, выговор тебе, Титов, держи себя в руках, не дело это. А вам, Антон Денисович, тоже стоило бы внимательней относиться к своим словам.

– При всём моём уважении, я говорю то, что думаю, и не собираюсь под кого-то прогибаться, – возразил Валентинов.

– Попробуйте для начала думать, что говорите, – мягко поправил его Чирков. – А если не находите нужным прогибаться – так и отвечайте за свои слова, а не бегите за заступничеством. Идите, идите, некогда мне тут с вами.

Аэлита, сообразив, что сейчас её обнаружат, отпрянула от двери – и смутилась, заметив секретаря, о котором успела позабыть. Тот, однако, не спешил корить её, лишь подмигнул заговорщицки и поманил к себе, после чего заговорил своим неизменно ровным, хорошо поставленным голосом:

– Прошу простить, Аэлита Львовна, но никак не можно: занят Пётр Антонович, посетители у него… а вот, впрочем, и они.

Первым, не оборачиваясь и ни на кого не глядя, выскочил Валентинов, за ним вышел улыбающийся в усы Федорин, последним – угрюмый, словно с похорон, Титов. При виде Брамс он слегка просветлел лицом и удивлённо вскинул брови.

– Аэлита Львовна, вы здесь?.. – проговорил и осёкся, понимая, что любой вопрос может быть неправильно понятым и прозвучать грубо.

– Я хотела новостями поделиться и спросить, какие у нас планы на день? – бодро проговорила она, и Титов устало улыбнулся в ответ.

– Я сегодня исключительно неудачный командир – во всех смыслах. И начал день неважно, и, боюсь, дальше пользы не будет, голова после такого неизменно как чужая, какой тут сыск…

– Ой, да бросьте! – отмахнулась Брамс и, к крайнему изумлению поручика, решительно подцепила его под локоть, уводя из полицмейстерской приёмной. – Голова – что, пройдёт, если ей спуску не давать. А ежели у вас и правда контузия, как Машков объяснил, так какой с вас спрос? Больные вины не имеют.

– Умеете вы утешить, – тихо засмеялся Титов, с удивлением чувствуя, что ему и вправду делается легче. Только не от тренировки головы, а от общества вѣщевички. – И какие же у вас новости?

– Хорошие, – тут же оживилась она. – То есть не знаю, как они для следствия, но для нас очень хорошие: получилось! Фон мы восстановили не полностью, но некоторые основные потенциалы и зависимости – вполне. В частности, завышенный показатель Каплана… – затараторила она, но собеседник оборвал:

– Аэлита Львовна, пощадите! Я так-то этих слов не знаю, а нынче и узнать не способен. Скажите сразу вывод!

– Да, извините, – чуть смутилась она. – В общем, я поняла, что мне почудилось в умбре со второго тела. Там был отчётливый след женской вѣщи, и присутствие подобной же вѣщи мы сумели восстановить на первом теле.

– В каком смысле «женской»? То есть я слышал об их разделении, но неужели у этого понятия действительно имеется научное обоснование?

– В некотором роде, – улыбнулась Брамс. – Ясное дело, у сложных вѣщей вроде умброметра или, наоборот, самых обыкновенных вроде сапог ничего подобного нет, чаще «пол» относят к традиционным вѣщам, оберегам, которые на здоровье и какие-то особенные вещи вроде состояния плода у беременной.

– То есть погодите, убийца – беременная женщина? – оторопел Титов.

– Нет, это просто для примера, – засмеялась Аэлита. – Я точно не могу сказать, что именно делает эта вѣщь.

– Одна и та же в обоих случаях? – подобрался Натан. – Только в первом она оставила умбру до того, как оную стёрли, а во втором – лежала рядом уже после этого?

– По сути, получается так, но одна или разные – поручиться, увы, не могу, – вздохнула Брамс. – Величины умбры совершенно типичные, подобные может показать огромная масса самых различных вѣщей.

– А восстановить умбру до стирания во втором случае получится? Чтобы сравнить? Например, узнать, влияла ли эта самая вѣщь на вторую покойницу до стирания умбры.

– Толку не будет, – разочарованно махнула рукой Аэлита.

– Почему?

– Во-первых, в любом случае результаты наших подсчётов весьма приблизительные, а для определения конкретной вѣщи и сравнения цифры нужны точные. А во-вторых, результат замеров на втором теле будет заведомо смазанным и непохожим на первый. Потому что в первом случае умбру стёрли и всякое воздействие прекратилось, а во втором сначала стёрли, а потом ещё наложилась умбра от какой-то другой вѣщи или вѣщей. Можно попытаться её исключить и восстановить прежний фон, но результат будет в значительной степени отличаться, даже если исходные цифры были совершенно одинаковыми.

– Выходит, гораздо эффективнее стереть умбру, а потом обложить место новыми, посторонними вѣщами? – задумчиво проговорил Натан. – Тогда никак уже не восстановишь то, что было изначально?

– Ага, точно, – жизнерадостно кивнула Брамс.

– Занятно. Значит, обе погибших имели вѣщи похожего типа либо подобная вѣщь есть у убийцы. Вряд ли опытный вѣщевик может случайно носить при себе столь узкоспециальный оберег, да?

– Сложно утверждать наверняка, – осторожно возразила Аэлита. – Совсем необязательно, что он узкоспециален и этот самый «женский» окрас у него – единственное свойство. Ну и кроме того, чисто женскую вѣщь убийца может носить просто как память. Например.

– Ладно, в любом случае это зацепка. Надо бы опросить окружение обеих несчастных, что за вѣщи у них могли быть при себе. Вдруг именно это их объединяет, а не только внешность! Сможете составить компанию? Боюсь, без вас я могу что-то напутать и недопонять.

– С удовольствием, – искренне обрадовалась вѣщевичка, но потом со вздохом добавила: – Из показаний умброметра мы вряд ли сумеем вытащить что-то ещё.

– Да ведь и так немало получилось, – возразил Натан. – Может, и поболе, чем в иных случаях, когда умбру никто не трогает.

– То есть?

– Ну смотрите сами. Мы узнали, что убийца – вѣщевик большой силы и таланта, определили метод, которым он пользовался. Надеюсь, сегодня Иванов закончит список подходящих специалистов. Дальше эта зацепка с женской вѣщью. Её же тоже могло не быть! Жалко, что нельзя уверенно утверждать, одна и та же вѣщь фигурировала в обоих случаях или нет, ну да ладно. Мы с вами пока ещё далеки от тупика, и путей у нас хватает. Опросим окружение покойниц, попробуем найти извозчика, а потом начнём знакомиться ближе с вѣщевиками.

– Знаете, а я даже почти соскучился по вашему мотоциклету, – со смешком признался Натан: в этот момент сыскари вышли через уже знакомый Натану подъезд в знакомый же дворик.

– Что, уже не боитесь? – весело спросила Брамс.

– Человек ко всему привыкает.

– Натан Ильич, простите мне любопытство, а вы из армии ушли после контузии?

– Ну, с одной только контузией, может, и остался бы, но ею дело не ограничилось, – пожал плечами Титов.

– А вы правда служили не при штабе? – продолжила расспросы Брамс.

– Это откуда такие выводы?

– Не знаю, это Шерепа сказал, а Машков и остальные согласились. Ещё Адаму попеняли, что он в людях совсем не разбирается.

– А в чём разница, даже если и не при штабе? – весело спросил Натан. – Это было десять лет назад.

– Ну… не знаю. Просто любопытно.

– Поедемте лучше применять ваше любопытство к служебным вопросам, тут оно гораздо нужнее.

– А как вы думаете, Пётр Антонович знает, где именно вы служили? – медленно проговорила Брамс, не спеша заводить «Буцефала», и Титов рассмеялся.

– В уланах. Лейб-гвардии Уланский Её Императорского Величества Государыни Императрицы Анны Александровны полк. А теперь скажите честно, вам от этого уточнения стало легче? Вы поняли обо мне что-то новое и неожиданное?

– Честно говоря, нет, – смешалась Аэлита.

– Едемте, Брамс, у нас уйма дел! Начнём с Москательной, где жила Дёмина.

На этот раз барышня не стала спорить, завела мотоциклет и кивком разрешила мужчине садиться. «Буцефал» уже почти привычно просел под дополнительным весом, рука поручика легла на её талию, тоже не вызывая прежнего смятения. Старательно отгоняя от себя посторонние мысли и не делая больше попыток испугать пассажира, Аэлита плавно тронулась с места.

Увы, определиться с таинственной женской вѣщью после визита к Хрищевым и третьего уже посещения Владимирской не удалось. Почти все обитательницы публичного дома пользовались оберегами, помогающими избежать беременности и болезней – заведение Назаровой имело достаточно высокий ранг, чтобы блудницы могли позволить себе подобное. Елена Дёмина тоже не чуралась вѣщей и, как почти любая девушка, желала удачно выйти замуж, поэтому носила с собой соответствующий оберег, с которым и пропала.

А дальше полицейским повезло: Пётр Короб вместе со своей пегой лошадью обнаружился на той самой бирже, откуда начались его поиски.

Это был рослый, плечистый светловолосый парень лет двадцати с простым, по-своему красивым лицом – детские голубые глаза, добродушная улыбка, подбородок с ямочкой. Такого легко было представить в прежние времена любовником скучающей помещицы, переживающей вторую молодость.

Интерес полиции к себе он воспринял с удивлённым спокойствием человека с кристально чистой совестью, напрочь лишённого не только серьёзных грехов, но заодно подозрительности и мнительности.

– Аглая? Знакомы, да, – спокойно согласился он. – Земляки всё же.

– И давно знакомы? – полюбопытствовал Натан.

– Почитай с детства, речка подле деревень одна, и школа одна. Только там дела друг до друга не было, а тут, в чужом краю, какая-никакая – поддержка.

– И кто кого поддерживал? – продолжил потихоньку подводить к нужному вопросу Титов, внимательно наблюдая за Коробом.

– Да кому помощь надобна. Она девка гордая, даром что эта, ну… – замялся здоровяк, неуверенно поглядывая на скучающую рядом Брамс. То ли её стеснялся, а то ли не хотел называть землячку дурным словом.

– Дама полусвета, – подсказал поручик.

– Во-во! Точно. Такая вся из себя в последнее время стала, фу-ты ну-ты! Но Аглая девка хорошая, нос не задирает, здоровается даже. А что вам за дело до неё? Нешто думаете, упёрла что у благородного клиента? Так это наговаривают, она бы не стала!

– Такая честная?

– В тюрьму не хочет, – просто и здраво ответил Короб. – Она терпеливая, ждать умеет, никогда за быстрыми деньгами не кинется. Да что с ней приключилось-то?

– Её убили, – ровно проговорил Натан.

– Батюшки… за что?! – потрясённо ахнул извозчик и, стянув шляпу, пробормотал что-то про упокой души, перекрестившись на купола стоящего у площади храма.

– Это мы и пытаемся выяснить – с вашей помощью. Вы пока единственный человек, с кем она была хоть немного близка и откровенна. Не припомните, в последнее время в её окружении не появлялся кто-то новый? Может, она упоминала, что жизнь её скоро изменится к лучшему? Или, например, стала посещать новые для себя места? Одна из женщин, с которыми вместе… работала Навалова, видела, что вы подвозили её в выходной день. Это, правда, было с месяц назад, но, может, и после случалось?

– Ну, раньше она редко далеко куда-то ездила, а тут повадилась, – вздохнув тяжко, поделился он. – Я её несколько раз к одному дому неприметному привозил, ну и стоял, ждал кого-нибудь обратно везти. Аглая там задерживалась долго, я не дожидался никогда.

– А четырнадцатого, случайно, не вы её отвозили? – подобрался Титов.

– Четырнадцатого? – Извозчик вновь задумался, пожевал губами, а после спросил: – А сегодня-то какое?

– Восемнадцатое, – отозвался поручик.

– Стало быть, я! – обрадовался Короб. – Как раз утром туда и отвёз, а после домой поехал, сестрица моя замуж выходила, надо было…

– Адрес помните? – пресёк Натан ненужные подробности.

– Да зачем мне, я же не присматривался, – пробормотал он неуверенно, переминаясь с ноги на ногу.

Титов бросил задумчивый взгляд на скисшую при этих словах вѣщевичку и обратился к извозчику уже заметно прохладнее:

– Как проехать знаете?

– Это да, это я мигом домчу! – тут же оживился извозчик.

– Мчать не надо, объясните.

– Ну… как же… Я, это… – забормотал неуверенно Короб, но Натан оборвал его мучения:

– Я заплачу столько, сколько стоила бы дорога туда.

Извозчик растерялся, но почти сразу просиял и принялся за объяснения.

– Да, вот ещё… Во что она была одета, имела ли с собой какие-то вещи?

– Ну, сумочку махонькую, – изобразив натужную работу мысли, изрёк Короб. – Платье такое… Прямое, коричневое, вот ровно как у моей Пеструхи шкура. – Он кивнул на кобылу. – Ну чисто мешок мешком. Говорила, нынче такое модно. Бусики красные. И на голове вот такая… тоже красная. – Он приставил к голове растопыренную пятерню, изобразив нечто вроде одинокого лосиного рога.

– Шляпка, что ли? – хмыкнул Титов.

– Да пёс её знает… Может, и шляпка, – развёл руками извозчик.

– Запомнили дорогу, Брамс? – спросил поручик у Аэлиты, доставая деньги.

– Запомнила, – подтвердила Аэлита с сосредоточенным видом. И потом, когда сыскари немного отдалились от извозчика, тихо заметила: – Натан Ильич, а он ведь намеренно солгал, чтобы ему денег дали. Отчего вы так спокойно к этому отнеслись?

Поручик не сразу нашёлся с ответом, лишь опять развёл руками и после долгой паузы сказал:

– Знаете, как говорят, своя рубашка ближе к телу. Они ведь даже не родственники, просто знакомые. С тем же успехом он мог ничего и не знать…

– Вы что, его оправдываете? – Брамс уставилась на спутника с изумлением.

– Нет. – Натан даже поморщился. – Я просто не имею права его судить.

– Не понимаю. Почему Валентинова за правду, хоть и высказанную витиевато, вы ударили, а этого не корите за откровенную ложь?

– Потому что полуправда гораздо дряннее лжи, – неожиданно легко подобрал нужные слова мужчина. – Грубая, глупая ложь – она как чирей, вроде и зараза, и гниль, но её легко заметить и вывести несложно. А когда правду изворачивают, искажают и перекручивают в угоду своим желаниям – куда хуже. Потому что сложно понять и ещё сложнее объяснить, что с этой правдой не так.

– Это как в математике, – задумчиво перевела для себя Аэлита. – Когда ошибка на поверхности, грубая, – с ней проще, чем с той, что глубоко в рассуждениях затерялась. Вы бы с Коленькой моим поладили, уверена, – перескочила она, – он на войну рвался очень, чуть из училища не удрал. Даже Ярик, на него глядя, тоже всё в военные стремился, только передумал быстро…

– Коленька и Ярик – это?..

– Братья. Николай меня старше на год, а Ярослав – младший, – пояснила вѣщевичка, легко уловив невысказанный вопрос. – Но какая именно ошибка в словах у Валентинова?

– Давайте как-нибудь в другой раз, признаться честно, не хочу я о нём сейчас думать, – попросил Натан, и Брамс настаивать не стала. Но вопрос запомнила.

От дороги нужный дом отделяли покосившийся, но вполне целый высокий забор и несколько старых развесистых елей, невесть зачем посаженных в городе. Поручик заподозрил неладное ещё при виде приоткрытой калитки, а когда полицейские миновали её и по засыпанной хвоей мощёной дорожке подошли к самому дому, замер в нерешительности.

Тот выглядел… неожиданно. Старый, ветхий уже, он до сих пор стоял, кажется, на одном честном слове. Подгнившие брёвна, просевшая крыша, слепые, заколоченные окна. На вид трухлявое крыльцо совсем не располагало к тому, чтобы зайти в гости, хотя дверь забита, кажется, не была.

– Как думаете, Брамс, здесь может быть водопровод? – полюбопытствовал он.

– Нет, конечно! – уверенно отмахнулась Аэлита, с неприязнью разглядывая развалюху.

– Вот и мне так кажется, – пробормотал поручик. – И как-то совершенно не тянет это жилище на место встречи с дорогой проституткой. Хотя, может, у убийцы и в этом вкусы… своеобразные? Давайте попробуем осмотреться, – решил он и, поправив фуражку, двинулся к крыльцу.

Брамс замешкалась, но неуверенно поплелась следом.

Дом ей не нравился, как порой с первого взгляда не нравятся незнакомые, ничем не примечательные люди. Мерещилось, что он зверь, затаившийся перед прыжком, что слепые глаза его щурятся в предвкушении того мгновения, когда откроется беззубая пасть и проглотит неосторожных гостей.

Аэлита не обладала развитым чутьём, поэтому не привыкла на него полагаться, но сейчас всё в ней яростно кричало, что не стоит заходить внутрь. С каждым шагом паника нарастала всё больше, и когда Титов осторожно, пробуя, ступил на крыльцо, Аэлита не выдержала:

– Натан Ильич, стойте!

– Что случилось? – растерянно обернулся он к замершей в сажени позади вѣщевичке, глядящей не на мужчину, а на окна.

– Натан Ильич, давайте мы для начала соседей опросим, а? Пожалуйста!

– Да что с вами стряслось? – подивился мужчина, глянул через плечо на дверь. – Ну старый дом. Не знал, что вы их боитесь.

– Не их, его, – жалобно ответила Аэлита, тряхнув головой. – Натан Ильич, уйдём отсюда, пожалуйста!

– Постойте тогда снаружи, я хоть проверю. Может, тут вовсе дверь не открывается, – пожал плечами Титов, которому старый дом был неприятен, но не более того. Вновь развернулся, сделал ещё один нетвёрдый шаг – крыльцо хоть и скрипело, и стонало под ногами, но пока держало.

За мгновение до того, как ладонь его накрыла дверную ручку, позади раздался резкий, пронзительный свист, и мужчина отдёрнул руку, оборачиваясь. Брамс стояла на том же месте, зажав губами мундштук флейты, и опять смотрела не на поручика, а на дом.

– Аэлита Львовна, ну что за ребячество? – устало вздохнул Натан.

Но вѣщевичка не ответила, вместо неё вновь заголосила флейта. Да так мерзко, что давешний вой по покойницам казался ангельским пением; Титов и не представлял, что благородный инструмент вообще способен издавать подобные звуки.

Поручик поморщился – от этого прерывистого, резкого, похожего на скрежет железа по стеклу «пения» сводило зубы – и вновь потянулся к дверной ручке, но тут уже передумал сам, отвёл ладонь, даже отступил на шаг.

С домом что-то происходило. Внутри него словно кто-то ворочался – большой, неуклюжий, для которого старые стены были тесны.

Натан непроизвольно отступил опять, спустился с крыльца на ступеньку ниже, ещё, не отводя взгляда от вдруг ожившего строения. Посеревшие от времени брёвна его словно бы шли волнами, дом дышал и шевелился, и всё это – в могильной тишине. Казалось, кроме хрипов и стонов флейты, не осталось больше никаких звуков. Пропал город, шумевший совсем рядом, пропали соседние дома и трамваи, река и извозчики. Только старый, оживающий на глазах дом, чёрные ели и завывания флейты. Даже небо над головой, едва проглядывающее между тёмно-зелёными макушками деревьев, будто вдруг почернело, и от этого сделалось особенно жутко.

А потом по земле прокатился низкий, тихий стон, волной ударивший под колени. Брамс дёрнулась и взмахнула руками, пытаясь устоять, и плач флейты оборвался. А дом начал раздуваться, увеличиваться на глазах, словно нечто, запертое внутри, решило стряхнуть с себя неудобный деревянный ящик. Аэлита, опустив флейту, наблюдала за этим зачарованно, едва ли не открыв рот.

Титову понадобилось мгновение, чтобы оценить обстановку и сообразить, к чему всё идёт. Прыгнув вперёд, он смёл вскрикнувшую девушку, ещё несколько шагов сделал по инерции, с ней в охапке, уже падая; после – откатился за ближайшую ель, прижав Брамс к земле, обхватив её голову ладонями и закрыв уши, а сам зажмурился, лбом уткнувшись ей в плечо. Вѣщевичка возмущённо ахнула и набрала в грудь побольше воздуха, чтобы высказать поручику всё недовольство, но не успела.

Ярко вспыхнуло и громыхнуло – низко, резко, с оттяжкой, словно совсем рядом ударила молния. По земле под спиной прокатилась дрожь, и Аэлита сама уже испуганно вцепилась в поручика, крепко зажмурившись и боясь даже дышать. Охнула ель над головой, засыпая лицо вѣщевички иголками. Земля несколько раз вздрогнула, потом вновь что-то бахнуло – тише, но где-то совсем рядом, и сверху опять посыпался мусор.

А потом всё разом стихло. Мир замер в ожидании – будет что-то ещё или уже можно облегчённо выдохнуть?

Аэлита выдыхать не спешила, только обеспокоилась – Титов лежал без движения. Вдруг с ним что-то?.. Но всерьёз испугаться не успела, потому что поручик завозился, перекатился на спину, сел, продолжая одной рукой приобнимать жмущуюся к нему девушку; да у Натана и выбора не было, Аэлита вцепилась клещом.

– Брамс, прикройте уши, сейчас я буду ругаться, – проговорил мужчина с усталой насмешкой. Вѣщевичка, конечно, не послушалась и даже китель не выпустила, но немного расслабилась и обернулась на дом.

То есть на то место, где он недавно стоял, а сейчас – полыхали развалины. Нижние венцы пережили взрыв и остались на своих местах, крышу раскидало по округе, а прочие части стен ежовыми иголками торчали в стороны. Некоторые брёвна отлетели достаточно далеко; одно из них чудом не задело полицейских, спасла толстая старая ель – живое дерево не уступило мёртвому, даже не накренилось от удара. Печь почернела и покосилась, обрушилась труба и часть кладки, и выглядела она сейчас как одинокий обломанный зуб в грязном рту старого нищего.

К счастью, реакция поручика не подвела, от дома их отделяло несколько саженей, так что взрыв не навредил ни ему, ни вѣщевичке. Только в ушах малость звенело, саднило плечо – кажется, задело обломком или, может, ушиб при падении.

Над крышами уже тревожно выла сирена. Огнеборцы не мешкали: в наполовину деревянном городе любой пожар мог обернуться катастрофой. Но, кажется, не теперь; горело как-то удивительно слабо, особенно если принять во внимание, что дождя толком не было уже две недели.

А ещё через пару мгновений, словно по велению всё той же сирены, громыхнуло прямо над головами. Сидящие на земле сыскари одновременно вздрогнули, но тревога оказалась ложной: вслед за этим взрывом с неба хлынула вода, зашелестев вверху по плотным конусам еловых крон. Гроза подкралась так незаметно, что теперь казалось – возникла прямо над горящим домом, словно намеренно, чтобы не дать пожарным работы.

Титов стряхнул оцепенение, когда с ветки скатилась крупная холодная капля и шлёпнулась ровнёхонько на макушку. Вздрогнул, мотнул головой и принялся подниматься. Дело это оказалось трудное, очень уж мешал довесок в лице вѣщевички, однако оттолкнуть её рука не поднималась – Аэлита была явно на грани паники.

Да и, если уж совсем честно, не хотелось отпускать-то. И не только потому, что обнимать её было попросту приятно, Натану и самому вот так было спокойнее.

В случайность он не верил. Ну в самом деле, что могло случайно взорваться в старом, брошенном доме? Имелось бы там что-то опасное – давно бы уже проявило себя. И даже если Брамс спровоцировала взрыв, всё равно это было исключительно странно: ну не печка же там бабахнула! Да ещё так, словно в доме хранили бутыль нитроглицерина. Ни один, даже очень толковый, вѣщевик не сумеет заставить взорваться то, чему взрываться природой не положено!

Не говоря уже обо всех тех странностях, которые происходили до взрыва и о которых Титов подумал только теперь. Ну, положим, бомба. Бабах – и нет поручика. А вот эти странные шевеления стен старого дома, да и первый, предупреждающий, толчок? Просто так совпало и где-то рядом ударила молния? Вот только на гром всё это тоже не походило, а больше ни единого разумного, внятного предположения у мужчины не появилось…

– Что это было? – жалобным тоном протянула Аэлита.

– Это я у вас хотел спросить, – отозвался Натан. – Зачем вы за флейту взялись?

– Не знаю. Мне этот дом сразу не понравился, потом я поняла, что чувствую что-то не то, и вот… попыталась проверить, что это. Я не успела подумать как следует, вы хотели в дом зайти.

– Знаете, Брамс… В следующий раз, если вам что-то такое почудится, а я продолжу упорствовать, – бейте, – с нервным смешком ответил поручик. – Готов поручиться, что ваше чутьё только что спасло нас обоих. Спасибо. Обязуюсь впредь слушаться!

Аэлита в ответ неуверенно улыбнулась, и глаза её сделались совершенно сияющими, восторженными. Она молча кивнула в ответ, не отводя взгляда.

Под этим взглядом мысли у поручика отчего-то разбредались, цеплялись за то, что ладонь девушки лежит у него на груди точнёхонько против сердца, которое колотится неровно, уж очень торопливо, в трепетном волнении.

Может, Титов и сообразил бы, отчего сердце так заходится, да только в этот момент с еловой ветки сорвалась ещё одна капля, прямо на нос вѣщевичке. Та дёрнулась, недовольно фыркнув, отпрянула, а там и пожарная сирена взвыла совсем рядом, тряхнув еловые лапы, и стало вовсе уж не до размышлений.

Глава 11. Семейная драма

Титов и Брамс сидели на скамье пожарной машины – огнеборцы гостеприимно потеснились. Огонь уже давно погас, почти без усилий со стороны людей: прошедшая гроза столь щедро залила пепелище, что прибывшим пожарным не пришлось даже разворачивать рукава. Они давно бы уже отбыли в часть, но из-за неясной природы взрыва, вызвавшего возгорание, пришлось задержаться.

Брандмейстер с вѣщевиком, ответственным за хозяйство расчёта, ругаясь, бродили по пепелищу. Мокрые от дождя, грязные от золы и сажи как черти, они сначала разглядывали место происшествия вдвоём, потом – со срочно вызванным взрывотехником. Не оставалось сомнений, что сработала бомба, они пытались определить какая, где именно и почему. Полицейские тоже не уезжали, ожидая вердикта. А больше на улице никого не было: зевак быстро разогнал дождь, хотя на окнах ближайших домов порой недвусмысленно шевелились занавески.

Брамс ревниво поглядывала на ёлки, за которыми неразборчиво слышались приглушённые голоса мужчин, вздыхала, куталась в свой анорак и жалась к тёплому плечу поручика, но помалкивала. Аэлита очень хотела бы поучаствовать в осмотре, но помощи своей не предлагала: понимала, что во взрывах она – так себе специалист.

Да и, что скрывать, обыкновенные бытовые неудобства останавливали от излишних проявлений любознательности, Брамс очень не хотелось бродить по мокрому пепелищу.

А ещё Аэлиту пока совсем не тянуло на геройство, она переживала недавнее происшествие и смаковала свои переживания. Понимание, что она оказалась права и поступила верно, предугадав опасность, чрезвычайно грело душу. Она радовалась собственному маленькому триумфу, благодаря которому наконец-то почувствовала себя в роли следователя – ну ладно, помощника следователя! – гораздо увереннее.

То есть поручик говорил, что её вычисления принесли пользу, но то была польза неявная, эфемерная, которую Брамс не вполне сознавала и не могла пока уяснить. А тут – столь яркий, столь замечательный поступок, достойный книжной героини! Искреннее же и добровольное признание её правоты поручиком и вовсе заставляло трепетать от восторга. Недели не прошло с их знакомства, а Натан Ильич уже не глядит на неё с недоумением, как на неведомую зверушку, а, напротив, относится с явным уважением и вон с каким интересом смотрит! Чем не повод для гордости?

Хотелось поделиться своим маленьким счастьем со всем миром, и особенно с задумчивым и погружённым в мысли Титовым. Обнять за шею, расцеловать в колючие и чуть сизоватые от тёмной щетины щёки, полюбоваться смешливыми золотистыми искорками в карих глазах… Почему-то казалось, что для полного счастья не хватало именно этого, но тут Аэлита проявила редкое благоразумие и сдержанность: понимала, что, как бы ни хотелось, кидаться с поцелуями к постороннему мужчине – не лучшее решение. Ладно бы наедине, но сейчас точно не поймёт, небось ещё заругает и всё испортит.

Поручик же был хмур, мрачен и с каждой минутой, с каждой мыслью смурнел всё больше.

Недавно следователю казалось, что картинка начала складываться, но эта бомба разнесла её вдребезги вместе с портретом возможного убийцы. Взрыв никуда не укладывался, да и сам этот брошенный дом – тоже. Если до взрыва Титов ещё мог бы предположить, что Навалова через пустой участок и дыру в заборе (а их тут хватало) выбиралась в переулок и шла куда-то пешком, то бомба в доме напрочь перечёркивала даже эту слабую, шаткую, за уши притянутую версию.

А если быть честным с собой, то и без всякого взрыва картина складывалась нелепая.

Проститутка ходит на встречи с любовником, всё. А тут – шпионская конспирация на хорошем, высоком уровне! Зачем было так скрываться? От жены? Да кто в таком случае эта жена, служащая Охранки?! Или Навалову с самого начала собирались убить и потому так скрывали связь? Но зачем и кому она помешала? Какой смысл был столь долго выстраивать с ней отношения?

Титов даже предположить не мог, какую сказку любовник скормил Наваловой, чтобы она решилась соблюдать его правила. Хитрая, умная, расчётливая баба, не лишённая чутья. Что он пообещал? Жениться и увезти? Может быть, но как заставил Аглаю в это поверить?

А если не любовник, то кто? Навалова примкнула к политическому подполью? Дикость какая. Всё, что Натан успел выяснить об этой женщине, категорически не подходило образу бунтарки. Протестуют обыкновенно балованные дети обеспеченных родителей, романтики, легковерные простаки и верховодящие всем этим представители иностранного капитала. Иногда люди, доведённые до отчаяния, но таковых в России, слава богу, в последнее время было немного. И уж точно Навалова не входила ни в одну из указанных групп.

Добавила Титову дурного настроения и Брамс. Нет, Аэлите поручик был искренне и глубоко благодарен, она в самом деле совершила чудо. Если бы она ещё могла объяснить, что именно почувствовала и что хотела скомандовать незнакомой вѣщи! Но нет же, обычно весьма собранная и рассудительная вѣщевичка тут неуверенно мямлила и, кажется, сама не могла ответить, кой чёрт дёрнул её достать флейту.

Натан понимал, что это совсем не конец расследования и даже не тупик: нужно поговорить с соседями, обойти пепелище по периметру и осмотреть забор, особенно – дальнюю от калитки часть. Но никак не мог заставить себя подняться со скамейки, и всё откладывал этот момент, и в итоге пришёл к договору с самим собой: дождаться результатов осмотра пожарными, затем оглядеть место, потом привести мундир в порядок и только после этого разговаривать с соседями.

А ещё поручика вновь преследовало ощущение чужого взгляда – пристального, очень внимательного, и это тоже сердило, хотя враждебности в наблюдателе будто не было. И как ни пытался мужчина списать эти чувства на зевак за окнами, взгляд нет-нет да и возвращался к тёмным, хмурым елям, скользил по их мохнатым лапам и пытался пронзить плотный сумрак у самых стволов. На Титова опять накатило чувство, будто он потихоньку трогается умом, мужчина в раздражении тряхнул головой и рывком поднялся с лавки, благо в это время через калитку вышли пожарные.

Отчёт получился довольно скупым и почти без конкретики: взорвался обыкновенный динамит, взрывателем служила некая вѣщь – распространённая практика и в горном деле, и в военном. А вот что именно это была за вѣщь, внятно ответить пожарные не смогли, взрыв разрушил её полностью.

Даже Брамс с её чудесами математики разводила руками. Одно дело, аккуратно стёртая с целого предмета умбра – это почти лабораторные, чистые и удобные условия, а совсем иное – полное уничтожение и самой вѣщи-взрывателя, и всего её окружения.

Осмотр забора показал то, чего Титов и ожидал: где-то доски просто отсутствовали, где-то – едва держались, и выбраться с участка не составляло труда. За домом вдоль рухнувшего от взрыва забора тянулся узкий, угрюмый проулок. Замусоренный и заполонённый сухостоем прошлогоднего бурьяна, пестрящего молодой зеленью, он упирался в оживлённую улицу. Получалось, Навалова действительно могла проходить через брошенный дом на другую сторону, чтобы избежать преследования, но основной вопрос по-прежнему никуда не делся: зачем нужна подобная секретность? И зачем понадобилась бомба?!

Окончив разговор с пожарными, разошлись по домам – приводить себя в порядок. То есть Брамс сначала завезла безлошадного поручика, а потом погнала «Буцефала» к родным пенатам, условившись с Натаном встретиться в буфете Департамента, чтобы обсудить происшествие.

– Алечка, что с тобой?! – ахнула Людмила Викторовна Брамс, когда дочь заявилась домой чумазая и присыпанная прелой хвоей.

– Нас с господином поручиком взорвать пытались, но неудачно, – легкомысленно отмахнулась дочь, минуя осевшую в кресло мать и на ходу расстёгивая блузу. – Натан Ильич очень моё чутьё хвалил и обещал слушаться, ежели в следующий раз я что неладное заподозрю, – бодро похвасталась она из спальни, скидывая одежду.

– В какой такой следующий раз?! – возмутилась Брамс-старшая, входя в комнату Аэлиты и хмуро наблюдая за торопливым переодеванием дочери. – Куда тебя этот поручик потащил?!

– Никуда не тащил, – слегка растерялась Аэлита. – Мы с ним осматривали место, которое посещала первая покойница, а там бомба оказалась. Но не волнуйся, я же её заметила. Мама, а ты не помнишь, где мои вишнёвые брюки? Я думаю, в них удобнее будет, чем так. А то нам сейчас ещё свидетелей опрашивать, и вообще… Ах, ну вот и они, я же помню, сюда клала!

С этими словами Аэлита выудила из платяного шкафа последний писк моды, вещь буквально на грани приличия – широкие брюки из тёмного, винного цвета тонкого габардина, с пуговицами на боку.

– Никаких свидетелей! – решительно заявила мать семейства, перегораживая проход. – Я подумала, он приличный мужчина, а он тебя по всяческим злачным местам таскает?! Нет, всё, довольно с меня! – не выдержав, женщина всплеснула руками. – Я долго терпела, всё позволяла, но довольно. Сегодня же попрошу Чиркова уволить тебя из этого проклятого Департамента!

Аэлита, успевшая только застегнуть и брюки, и свежую блузку, замерла и растерянно уставилась на мать.

– Что значит – попрошу уволить? Какое он право имеет? – хмурясь, уточнила вѣщевичка.

– Какое-нибудь да найдёт! А только нет такого закона, по которому позволено приличной барышне по подобным местам шляться! – вспылила Брамс-старшая. – Я тебе запрещаю! Я терпела твою науку, я твоё это чудовище одноглазое, грохочущее, терпела, но это последняя капля! Никакого больше сыска, хватит этих развлечений, побаловалась – и будет. Ты теперь сидишь дома, покуда я с Чирковым не поговорю, чтобы он тебя на пушечный выстрел больше к своему уголовному сыску не подпустил! И к поручику этому. Надо же было догадаться, девицу с собой потащить! А казался таким перспективным, приличным мужчиной, хорошей партией… Нет, всё, будет с тебя развлечений!

Во время этой пылкой речи Аэлита всё больше хмурилась и мрачнела.

Ослеплённая собственными страхами и беспокойством, Людмила Викторовна не обратила внимания на то, как нехорошо сощурились и потемнели глаза дочери – верный, хотя и очень редкий признак того, что вѣщевичка всерьёз сердита. Да и откуда бы матери знать об этой особенности, если подобные сильные эмоции Аэлита прежде проявляла всего несколько раз и свидетельницей таких проявлений родительница не оказывалась: мимо неё прошли как выяснение отношений с отставным женихом, так и те моменты, когда юная вѣщевичка доказывала более искушённым коллегам собственную правоту.

Спорить Аэлита не стала. Только смерила мать тяжёлым, острым взглядом, а потом вдруг по-кошачьи легко вспрыгнула на стул, оттуда – на подоконник, настежь распахнув приоткрытое окно. Не успела Людмила Викторовна глазом моргнуть, как непокорная дочь – с той же лёгкостью и без малейшей заминки – шагнула наружу.

Пока Брамс-старшая опомнилась и выскочила на улицу – более обыденным путём, через входную дверь, – дочь её уже завела «Буцефала».

– Аэлита, стой! Вернись немедленно! – выкрикнула женщина, перекрывая рёв мотора, но вѣщевичка даже не обернулась.

В правильности собственного ухода Аэлита не сомневалась: она слишком не любила ругаться, особенно если не разумела причины ссоры. Но даже при всех своих особенностях вѣщевичка сознавала, что вот такой шаг ничего не изменил и не исправил, а просто отсрочил неприятный разговор, дал время разобраться и подготовиться.

Брамс могла бы понять беспокойство матери, даже готова была успокаивать её, начни та причитать. Но вот эта странная выволочка от человека, который прежде никогда не выказывал недовольства поступками и решениями Аэлиты, поставила ее в тупик. На её взгляд, выходило, что прежде маму всё устраивало – а тут вдруг перестало. Ведь ничего же не изменилось, ведь служба сыскаря подразумевала подобное, об этом писали во всех романах!

В итоге поручик нашёл вѣщевичку в буфете над блюдцем с одиноким пирожком. Аэлита подпирала ладонью голову с совершенно отсутствующим видом и вяло крутила за ручку полную чашку чая.

– Аэлита Львовна, вы уже пообедали? – уточнил Натан, в растерянности разглядывая эту картину. Буфет при Департаменте только именовался буфетом, на деле же здесь можно было получить полноценный горячий обед, просто выбор блюд был невелик. И насколько успел заметить Титов, вѣщевичка отличалась здоровым аппетитом, и такой скромный выбор его озадачил.

– А? – вздрогнула Брамс, вскинула взгляд на мужчину и встряхнулась, стараясь взять себя в руки. – Нет, я не голодна, спасибо. Мы теперь куда?

– Обратно, на место взрыва, опросить соседей. Если Навалова часто ходила в тот дом, кто-то мог её заметить. Надо выяснить, кому он принадлежал, почему заброшен. А ещё меня смущают эти ёлки. Им уже по полвека, и неясно, зачем их вообще посадили среди города? Примета же, насколько я понимаю, весьма дурная. И ладно посадили, но почему до сих пор не спилили? Аэлита Львовна, да что с вами? – осёкся Титов, потому что рассеянный вид Брамс ясно говорил о том, что слова его падают в пустоту.

– А? – вновь вздрогнула вѣщевичка. – Простите, пожалуйста. Вы ешьте, не отвлекайтесь.

Натан ответил на это замечание удивлённым взглядом, но молча последовал совету, недоверчиво косясь на Брамс и гадая, что могло привести её к такому состоянию. Однако сейчас он не стал пытать расспросами Аэлиту, обстановка не располагала, поэтому быстро пообедал и предложил Брамс отправляться.

А когда отодвинул ей стул, помогая подняться, забыл все прежние вопросы и лишь искренне порадовался, что вѣщевичка нынче особенно ненаблюдательна, иначе получилось бы неловко.

Взгляд сам собой соскользнул на красную ткань, фривольно обтягивающую ладную фигурку, а вернее – нижнюю её часть. И на какое-то время Титову стало, прямо сказать, не до душевного состояния Брамс, куда сильнее его занимала гамма собственных чувств.

В целом мужчина ничего не имел против современных веяний моды и не считал женщин, подверженных им, порочными или испорченными. Больше того, подобные вещи он находил красивыми, приятно волнующими, привлекательными и вообще радующими глаз. Но все прежние представления были очень абстрактными.

С одной стороны, хотелось отчитать девицу и отправить переодеваться, но он понимал, что не имеет на такой поступок никакого права, поскольку Брамс – взрослая и вполне самостоятельная особа. С другой же – сложно было не признать, что Аэлита в этом наряде исключительно привлекательна, во всех смыслах, и отправить её переодеваться было бы правильно, но чисто по-мужски подобного совсем не хотелось. Хотелось наслаждаться волнующим зрелищем и впредь, и это добавляло к прежним чувствам изрядную долю смущения.

А ещё Натан сердился на себя. За все эти мысли, за беспорядок в голове; за то, что большую часть его внимания занимает изящная ладошка, лежащая на сгибе его руки, и тёплое плечо, касающееся локтя; за то, что в голову постоянно лезут неуместные детали, например, какие у Аэлиты необычные, яркие глаза, и как приятно её обнимать, и…

Вот на это всё Титов и злился. На то, что вместо мыслей о деле, которое принимало всё более крутой оборот, его голова занята хорошенькой вѣщевичкой.

И вообще, не Натан ли по осени проклинал весь женский род скопом и убеждал себя, что от чувств к этим сосудам греха одни расстройства и разочарования, полностью уверенный, что впредь не только не женится, но даже ухаживать за женщинами не станет? Конечно, чего спьяну да в расстроенных чувствах не решишь, да и равнять Брамс со всеми прочими знакомствами неуместно, но… Но неужели он всерьёз готов увлечься этой барышней? Или уже это сделал?

Да чёрт побери, дело не в вѣщевичке, она очаровательная особа. Но как же не вовремя! По городу гуляет маньяк, убиты две женщины, а он в облаках витает!

За время пути к знакомому подъезду Титов с горем пополам избавился от этих мыслей, твёрдо решив крепко обдумать собственное чересчур нежное отношение к вѣщевичке вечером, в спокойной обстановке, когда будет на то время. И пока Брамс устраивалась на «Буцефале», поручик предусмотрительно отводил взгляд, чтобы мысли не свернули опять в прежнюю колею.

А когда они добрались до места происшествия, сосредоточиться на служебных обязанностях было уже не так трудно.

На разговор соседи «нехорошего дома» шли охотно и щедро потчевали Титова байками и страшилками, в которых мелькало это строение. Одни уверяли, что жила там чуть ли не Баба-яга, другие – будто собирались на шабаш всяческие сатанинские отродья. Третьи заверяли, что в доме замуровали злющего слепого старика – не то живым, не то уже мёртвым – не то тогдашние соседи, не то дальние родственники. Все сходились в одном: ночами оттуда порой слышались леденящие душу стоны, и вообще будто бы пропадали кошки, собаки и даже люди, в частности некий «хромой Матвей». Правда, одна из соседок припомнила, что последний просто с перепоя околел в сугробе под Крещение, и ей Натан был склонен верить больше других.

Про визиты Наваловой, увы, тоже никто не мог сказать: вроде и была какая-то, но одна и та же и та ли самая, никто внятно не ответил.

Титов в конце опроса пришёл к выводу, что появление женщины действительно видели, а вот как она уходила – не заметил никто. Это хорошо сочеталось с версией о том, что Навалова просто проходила через брошенный дом, чтобы замести следы, но никак не вязалось со взрывом. А отделить тот от истории с Наваловой не получалось: Титов попросту не представлял, кому ещё могла понадобиться эта бомба. Тем более заложили её всяко не десять лет назад, когда умер последний хозяин.

Брамс всё это время отвлекала на себя часть внимания поручика, но уже совершенно в ином ключе: её странное поведение всё больше беспокоило мужчину. Например, когда одна пожилая особа из числа соседок устроила вѣщевичке настоящий выговор по поводу её наружности и непристойного внешнего вида, сетуя на нравы нынешней молодёжи, Титов внутренне похолодел, пытаясь осторожно отвлечь разговорчивую даму: меньше всего ему нужен был скандал. Но рассеянная Аэлита пропустила мимо ушей всё до последнего слова, и поручик совершенно встревожился.

Однако разговор опять пришлось отложить на потом: Титову пришла в голову удачная идея, а в срочном спасении Брамс не нуждалась.

Оставив в покое взрослых, поручик переключился на детей, и этот ход оказался верным. За двадцать минут и несколько мелких монет он получил гораздо больше полезных сведений, чем за минувшие до этого полтора часа. Разумеется, мальчишки не могли пропустить столь интересный и овеянный легендами дом и лазали в него почти все. Кто вправду, кто наврал – тут уже не разберёшь, но страшилок они рассказывали на удивление меньше взрослых.

С их слов получалось, что это обычный старый дом, ветхий и заброшенный, и никаких запертых покойников там нет. Кое-кто уверял, что слышал стоны и видел призрака у печки, кто-то якобы встречался с ним во дворе, но и только. Главное, ещё неделю назад никакой бомбы там не было, а после этого…

С одним из пострелят случилось странное. Он на спор, как и прочие, полез в дом третьего дня вечером, но не сумел открыть дверь, словно её держали с той стороны. Бился-бился, да и плюнул на это дело, обсказав ожидавшим сверстникам всё как есть. Те поначалу обозвали неудачника трусом и посмеялись. Но потом всей гурьбой отправились проверять и с изумлением обнаружили, что дверь, прежде открытая, действительно не подаётся. Причём они клялись и божились, что замок давно заржавел и запереть его никто не мог.

Верить этому или нет, Титов так и не определился, но смахнул со лба испарину, мысленно перекрестившись и отметив, что Бог бережёт детей. Хотя дверь держал в любом случае не он. Ребята застали бомбиста, который закладывал заряд? Или тот приладил какой-нибудь хитрый вѣщевой засов, который не всякий способен открыть?

От развалин дома Титов направился в Федорку. Спасибо старику Иванову, в список вошло не только сорок три фамилии, но и описание, частью весьма подробное, – кажется, профессор нашёл уместным привести все сведения, имевшиеся у него об этих людях. Брамс при руководителе малость ожила, даже в разговоре участвовала, и у поручика отлегло от сердца.

Но серьёзный разговор с вѣщевичкой вновь пришлось отложить, на этот раз – чтобы вернуться в Департамент в надежде застать на рабочем месте Элеонору. Перед обедом Титов просил делопроизводительницу выяснить, кто владел ныне взорванным домом, а теперь планировал озадачить Михельсон списком Иванова, чтобы она добавила к профессорским заметкам то, что имелось у полиции.

Как и ожидалось, утреннее задание Элеонора выполнила, хотя никакой пользы следствию это не принесло: последним хозяином был одинокий старик, учитель истории Богданов, который умер больше десяти лет назад, и после его похорон дом стоял покинутым. Почему до сих пор не ушёл с молотка – загадка, место-то хорошее.

– Натан Ильич, а вы теперь домой? – негромко поинтересовалась Брамс, когда они с поручиком шли к выходу.

– Думаю, да. Для визитов поздновато, а завтра нам с вами предстоят сложные разговоры. Сначала с Чирковым, потом с Охранкой, потом на «Взлёт» поедем. Я…

– Натан Ильич, а можно… можно я у вас переночую? – совсем уж тихо и жалобно попросила она, оборвав мужчину на полуслове.

– То есть как? – настолько опешил он, что даже забыл возмутиться.

– Я не хочу возвращаться домой, – вздохнула Аэлита печально.

– Что стряслось? – нахмурился Натан.

– Ничего не стряслось. Не хочу, и всё, – упрямо отмахнулась она.

Титов искоса глянул на грустную, потерянную вѣщевичку, и все правильные, нужные слова – о том, насколько неприлично и неподобающе для молодой незамужней барышни подобное поведение, – встали поперёк горла. Оставить Брамс в таком состоянии он, конечно, не мог.

– Пойдёмте, – кивнул он. – Чаю выпьем, отдохнём и решим, что делать.

Марфа Ивановна появление гостьи встретила с изумлением, но ничего не сказала, а потом Титов вкратце обрисовал обстоятельства – мол, беда какая-то у девушки дома приключилась, вызнать надо, что за напасть, и помочь, – и вдова прониклась пониманием и сочувствием.

Брамс усадили к столу, вручили большую кружку кипрея с мёдом. Хозяйка неторопливо рассказывала обо всём подряд. Натан отнёс фуражку, китель и портупею с прочим имуществом в комнату, а потом вернулся и поддержал женщину, тоже припомнил несколько забавных историй – частью из детства, частью из кадетских будней. Аэлита в этой тёплой, домашней обстановке потихоньку оттаяла, даже заулыбалась, что-то спрашивала… а потом вдруг разревелась – горько, отчаянно, навзрыд, уткнувшись в плечо сидящему рядом поручику.

Тот обменялся с Прокловой растерянными взглядами, оба не ожидали столь бурного проявления чувств, но призывать вѣщевичку к порядку не стали. Титов чуть повернулся, осторожно обнял Аэлиту, молча гладя по рыжим кудряшкам. Марфа Ивановна бесшумной тенью вышла из горницы в заднюю комнату, где жила сама, и принесла чистый носовой платок.

В уютных, крепких объятьях поручика Аэлите стало очень хорошо и покойно, отступило недавнее мучительное чувство, будто в мире или даже внутри у самой вѣщевички что-то невозвратно изменилось, переломилось, пришло в негодность, так что безутешные рыдания смолкли достаточно быстро.

– Спасибо. – Шмыгнув носом, Брамс приняла у мужчины платок, не спеша отстраняться и соблюдать приличия – о последнем сейчас совершенно не думалось.

– Аэлита, может быть, вы раскроете причину вашей печали? – тихо спросил Титов, опустив неуместное в подобных обстоятельствах отчество и тоже не торопясь размыкать объятья.

Брамс нахмурилась, утирая глаза и нос, а после решительно кивнула и, сбиваясь, захлёбываясь словами, принялась рассказывать о событиях в доме. О запрете матери, о её непонятных и неожиданных угрозах, о том, насколько странным всё это показалось вѣщевичке, привыкшей к постоянной поддержке и одобрению собственных начинаний. Договорилась даже до того, что мать её подменили или вообще бес попутал.

Вѣщевичка, молодой гениальный учёный – о бесах заговорила!

А потом, высказавшись, с детской доверчивостью опять прижалась к мужчине, крепко обняв обеими руками и уткнувшись носом ему в шею.

Титов шумно вздохнул, вновь погладил кудрявую голову и беспомощно глянул на сидящую через стол хозяйку.

– Да, дела-а, – протянула та, покачав головой. – Горе луковое. Нешто ты думала, что материнское сердце такое покойно встретит? Шутка ли, дочь едва не убилась…

– Она не волновалась, она ругалась, – упрямо пробурчала Брамс поручику в ключицу.

– И напрасно! – задумчиво покивала Проклова. – Хворостину бы лучше взяла да выдрала от души, может, дойдёт…

– Ну, знаете ли! – возмущённо ахнула Аэлита, резко отстранилась от мужчины и попыталась встать.

– Не сердитесь, Аэлита, – мягко попросил Натан и бросил укоряющий взгляд на хозяйку, не пуская вѣщевичку. – Марфа Ивановна просто таким образом хотела сказать, что понимает негодование вашей матери. Родительское беспокойство порой принимает подобные формы, увы.

– Но она же Чиркова хотела просить, чтобы тот мне от места отказал! – возмутилась Брамс.

– Тут, видите ли, какая штука, – осторожно подбирая слова, заговорил Титов. – Это всё от страха, что с вами беда может случиться. Прежде, пока вас к следственной работе не привлекали, это и негодования такого не вызывало, а тут ваша матушка перепугалась не на шутку, вот и наговорила в пылу всякого.

– А почему же она Коленьке ничего такого никогда не говорит?!

– Только не сердитесь, но это всё объясняется тем, что вы девушка. Всё же в глазах матери счастье дочери – в большой дружной семье. Я думаю, она любит вас и желает добра, но принять ваше стремление рисковать собой ей довольно трудно, – сказал Натан, мысленно посылая ругательства Людмиле Викторовне Брамс. Она свою дочь понять не желает, поговорить с ней не может толком, плетёт за спиной интриги, а он ещё её выгораживать должен! Если хотела, чтобы дочь скромно дома сидела, так надо было её сызмала воспитывать соответственно, а не взрослой уже девице выговаривать.

– Но я не хочу уходить из сыска! – нахмурила брови Аэлита. – А если она и впрямь к Чиркову пойдёт? А если он её послушает?!

– Никуда она не пойдёт, – вздохнул Натан. – Потому что, кроме полицейского Департамента и Чиркова, который родственник и может за вами присмотреть, есть ещё Охранка. Туда вас с вашими талантами примут с распростёртыми объятьями, и на неё никакие встревоженные матери повлиять не способны. Она сгоряча это сказала, со страху.

– Но она же и вас ругала! А вдруг она на вас нажалуется?!

– Всё будет хорошо, не волнуйтесь, – увещевательно проговорил Титов. – Она успокоится, я в этом уверен. Может, не сейчас, а завтра, но нужно хотя бы дать весточку, что у вас всё в порядке, чтобы она не беспокоилась.

– Я не хочу с ней разговаривать! – упёрлась Брамс. – Она ещё больше ругаться будет, если узнает, что я к вам пришла.

– Ну, тут её можно понять, – со смешком кивнул Натан. – Давайте сделаем так. Вы останетесь здесь, а я в Департаменте переночую, там и тахта есть. А поговорить… Может, сообщить вашему отцу? Против этого вы не возражаете?

– И правда! – заметно оживилась Аэлита. – Он, должно быть, сейчас на службе, у него там и телефон есть!

– Ну вот и замечательно. Оставайтесь, а завтра, на свежую голову, подумаем, как с вашей матушкой объясняться.

– Ох, не пори горячку, поручик, – махнула на него рукой хозяйка. – Придумает тоже, на службе спать! Я этой девице бедовой на чердаке постелю, там зимой-то холодно, но сейчас хорошо будет.

Титов спорить не стал и, вооружившись номером телефона, отправился сообщать Брамсу-старшему, что с дочерью всё в порядке, но дома её до завтра не ждать, по дороге надеясь придумать убедительный и нестрашный повод для такой отлучки.

Глава 12. Охранка

Утро у Титова опять началось рано, и всё из-за беспокойной ночи. Заснуть не давали сумбурные мысли – как о чудаковатой вѣщевичке, так и об усложняющемся деле.

У поручика не было ни единой ниточки, ни единой улики по этому взрыву! Пожарные сказали, что была бомба у входа, но и только. Вѣщевой взрыватель объяснял, почему устройство отреагировало на флейту Аэлиты, но странных метаморфоз с домом перед взрывом не объясняло ничего.

Да не только по нему, у Натана вообще, кроме списка Иванова, не было идей и обоснованных версий. Вот и выходила Титову прямая дорога в Охранку и дальше, на «Взлёт», где служили двадцать восемь из сорока двух перечисленных Ивановым вѣщевиков.

А с Брамс ещё сложнее. Поручик понятия не имел, как помочь вѣщевичке. По-хорошему, ему вообще не стоило лезть в это личное, внутрисемейное дело, но чувство ответственности не позволяло остаться в стороне. На беду, к совести добавлялось ещё и настойчивое желание помочь, защитить Аэлиту от всех неприятностей.

Поручик понимал, что Брамс уже слишком симпатична ему, чтобы назвать это простым интересом к необычной персоне, но пока ещё не решался признать себя влюблённым, это было бы слишком. Слишком быстро, слишком неожиданно, слишком странно…

Уже за полночь мужчина забылся рваным, тяжёлым сном, больше похожим на лихорадочное беспамятство, в котором виделась ему война. Отчётливо, до запахов и ощущения липкой от крови и пота одежды на коже. Канонада, выгрызающая нутро боль, холод, хриплое чужое дыхание… Несколько раз он с резким выдохом вырывался из плена воспоминаний, растревоженных взрывом, и несколько раз вновь безнадёжно тонул в них, пока наконец не плюнул на попытки нормально выспаться.

Утренняя зарядка и обливание холодной водой помогли разогнать туман в голове, но Титов чувствовал, что надолго этого не хватит. Ко всему прочему, разнылось бедро.

Натан в здешнем климате и забыл уже об этой досадной неприятности, которая в Петрограде давала о себе знать очень часто. Ан нет, никуда проклятая дырка не делась, не зажила чудесным образом, и пришлось Титову доставать из шкафа ненавистную трость, вспоминая, что не из-за одной контуженой головы списали его из кавалерии. Жiвники многое могли, но увы, не всё…

– Ой, Натан Ильич, что с вами? – испуганно ахнула вѣщевичка, когда сыскари после совместного завтрака начали собираться на службу и Титов, поднявшись из-за стола, похромал в комнату за кителем.

– Ничего нового, Брамс, – со смешком отозвался он. – Это я перемену погоды предсказываю.

– То есть как? – растерялась Аэлита.

– Рана к похолоданию ноет, – пояснил мужчина, скрываясь в комнате.

Сегодня утром пришлось перебиться без газеты – никакого желания плестись до угла у Натана не было. Обыкновенно первые часы, когда нога только давала о себе знать, оказывались самими трудными, потом боль потихоньку сходила на нет, и до того момента поручик старался поберечься.

До Департамента шли не торопясь, в удобном для хромающего мужчины темпе.

– Натан Ильич, ну признайтесь, вы ведь не при штабе служили, да? – не утерпела вѣщевичка через десяток саженей.

– А что это меняет? – со смешком уточнил он. – Я большую часть войны воевал в госпитале.

– Всё? – глянула она искоса. – Владимир Семёнович вот говорил, что штабные так себя не ведут.

– Ему-то, конечно, виднее, – улыбнулся Натан. – Я хочу обсудить наших подозреваемых с Чирковым, заодно выясню, не беседовала ли с ним ваша матушка. Подождёте меня в двадцать третьей комнате?

– Хорошо, – легко согласилась Брамс.

Переживания, занимавшие её вчера полдня, сегодня казались тусклыми и малозначительными. Облегчение вѣщевичка почувствовала ещё вечером, выговорившись и выплакавшись, а теперь ощущала себя успокоенной, поверив поручику. Откуда-то Аэлита твёрдо знала, что раз он убеждён в благополучном исходе, значит, именно так всё и будет и нет смысла изводить себя пустыми тревогами.

В двадцать третьей комнате оказалось людно. Бодрый Бабушкин, Федорин, Никитин, Валентинов, Адам и Элеонора.

– Аэлита! Чудесно выглядишь, – первым нашёлся Адам, подскакивая с места, чтобы поцеловать даме руку. Чёрные глаза его хитро, с искренним восторгом блестели, и Брамс не удержалась от ответной улыбки.

– Алечка, милая, что с тобой? – воскликнул Валентинов, подходя. – Что это за ужас?!

– О чём вы? – нахмурилась вѣщевичка, чуть склонив голову к плечу.

– Неприлично молодой барышне так вызывающе одеваться! Безобразие. Куда только смотрят твои родители, в самом деле! Даже на Владимирской…

Повисла звенящая, озадаченная тишина – случившегося не ожидал никто.

Брамс внимательно вгляделась в алеющий на щеке шокированного мужчины отпечаток, посмотрела на собственную горящую от удара ладонь, сжала и разжала кулак.

– Интересное ощущение, – задумчиво проговорила себе под нос с рассеянной улыбкой. – Кажется, я начинаю понимать…

– Да как ты… какое ты право!.. – возмущённо булькнул, пытаясь вернуть себе дар речи, Антон Денисович.

– А какое право вы имеете делать мне подобные замечания? – отбрила Брамс. – И разрешения обращаться ко мне на «ты» я вам не давала!

Мужчины только ошалело хлопали глазами, наблюдая за происходящим: от рассеянной и витающей в облаках вѣщевички никто не ожидал столь внезапной вспышки негодования. Прежде она не придавала значения подобным условностям, а если кто-то делал замечания, не касавшиеся её профессиональных качеств, пожимала плечами, глядя сквозь человека и пропуская всё лишнее мимо ушей, а тут вдруг пощёчина!

Вновь повисшую тишину разорвал хриплый, каркающий хохот Элеоноры и её же резкие хлопки аплодисментов, под которые Валентинов, окрысившись на Аэлиту и состроив злющую гримасу, пробкой выскочил за дверь.

– Браво, дорогая! – заявила Михельсон смущённой такой реакцией Брамс. – Вот что значит – правильное сочетание! Вот теперь у нас порядок будет, этак мы всю дрянь из Департамента вытурим! А там и из города тоже. – Женщина приблизилась, с сосредоточенным видом обошла вѣщевичку, внимательно разглядывая обновку, и подытожила, продемонстрировав большой палец: – А брюки отличные, потом черкнёшь мне адресок портнихи.

– Элеонора Карловна, это вы о чём? – полюбопытствовал Чогошвили. – Правильное сочетание чего?

– Мал ещё, – фыркнула женщина.

– Полагаю, Эля имеет в виду своеобразное влияние нового начальника на наше юное дарование, – улыбаясь в усы, предположил Федорин, после добавил задумчиво: – А может, и на нас всех. Честно говоря, я по-прежнему задаюсь вопросом, почему до сих пор никто из нас не начистил Валентинову лицо, ждали Титова…

– Значит, так надо было, – флегматично отозвалась Михельсон, жестом поманила за собой вѣщевичку к столу и спокойным, деловым тоном принялась ту просвещать: – Вот, держи, передашь петроградцу. Это ему из Киева телеграмма, вот здесь по вѣщевикам справки. Если вкратце, коллеги твои вполне законопослушные люди и значимых проблем с нашим ведомством ни у кого из списка не было. Так, по ерунде.

А пока Брамс отводила душу, поручик имел разговор с Чирковым, тот поворчал, но согласился с доводами Титова, что посещение «Взлёта» и беспокойство ценных специалистов оправданно. Даже не ограничился разрешительной бумагой, а сам позвонил. По тому, с какой искренней теплотой полицмейстер разговаривал с «дорогим Михал Палычем», Натан понял, что отношения у здешних полицейских с Охранкой неплохие. Возможно, не столь уж дружеские, как Чирков показывал, но поручик позволил себе надежду, что совать палки в колёса следствию смежное ведомство не станет. При наличии весомых аргументов, а их у Титова имелось в достатке.

Личная часть беседы, касательно будущего и настоящего Аэлиты, выдалась куда более напряжённой. Чирков слишком привык к мысли, что избавился от этой головной боли, пойдя на поводу у родственницы, и не желал нового обострения конфликта. Он отчаянно пытался усидеть на двух стульях, даже сознавая невозможность подобного, и Натан, покидая его кабинет, не мог уверенно заключить, какое решение принял полицмейстер и принял ли вообще. Однако Титов был готов упорствовать до конца и Брамс не уступать, даже несмотря на собственные птичьи права.

Обитателей двадцать третьей комнаты Натан нашёл в оживлении, и особенно бросался в глаза весьма довольный, даже гордый вид вѣщевички.

– А вот и начальство пожаловало, – весело поприветствовал его Федорин и выразительным взглядом обвёл трость. – Экий ты перекошенный… Вроде вчера отделались лёгким испугом?

– Это не вчера, это давнишнее, – отмахнулся Титов и растерянно уточнил: – Я что-то пропустил?

– А то! Аэлита Валентинова приголубила!

– То есть как? – обомлел поручик.

– Ну уж всяко поскромнее, чем ты вчера, – хохотнул Федорин. – Обошлась оплеухой.

– Что он натворил? – охнул Титов, тяжело опускаясь на стул.

Представить, чтобы мирная вѣщевичка вдруг перешла к рукоприкладству, он не мог. То есть мог, но должно было случиться нечто совершенно из ряда вон. Однако поручик был пока слишком хорошего мнения о служащих уголовного сыска и полагал, что в подобном случае за честь девушки вступился бы кто-то ещё.

Ведь вступился бы, да?..

– Да как обычно, гадости говорил, – отмахнулся Василий. – Сказать по правде, никто и чухнуться не успел, как Аэлита сама его на место поставила. Твоё благотворное влияние.

– Да уж, – страдальчески покривился Титов, пятернёй взъерошив волосы. – Как бы только это боком не вышло.

Он четверть часа убеждал Чиркова, что никакой беды с Аэлитой не случится и она под присмотром, а стоило отвернуться – так «благотворное влияние» из всех щелей полезло!

– Да перестань, на Аэлиту Валентинов жаловаться не пойдёт, – отмахнулся Федорин, легко проследив ход мыслей петроградца. – Она же нашему полицмейстеру родня, побоится.

– Мне бы твою уверенность, – вздохнул Натан. – Ладно, время покажет. Идёмте, Брамс, нас в Охранке ждут.

Пока шли по коридорам, задумчивая Аэлита передала поручику слова Элеоноры и выданные ею документы. Из киевского послания следовало, что историк Данила Рогов действительно имелся, по краткому описанию походил на знакомца с Песчаного острова, а дальше следовало ждать высланного воздушной почтой личного дела.

– Натан Ильич, мне не стоило этого делать, да?

– Делать что? – уточнил Титов.

– Валентинова бить. Он гадости говорил, ему одежда моя не понравилась, но я не знаю, почему вдруг решилась… Обыкновенно бы и внимания не обратила.

– Не знаю, – вздохнул Натан. – Я не сомневаюсь, что он это заслужил и вы были правы. Да по Валентинову давно батоги плачут, и я, признаться, не понимаю, отчего его все терпят. Родня у него, что ли, высоко сидит?.. Но мне не нравится, какие последствия подобное может иметь. Если он решит нажаловаться Чиркову, объясниться с вашей семьёй станет ещё труднее. Впрочем, не берите в голову, всё уладится. Чай, не семнадцатый век на дворе.

– Спасибо, – тихо проговорила Аэлита, искоса глянув на мужчину. Пару мгновений помолчала, а потом задумчиво продолжила: – Зато я поняла, почему вы его тогда ударили.

– И почему же?

– Ну… мне довольно трудно подбирать ответные слова, если кто-то хамит, поэтому я обычно стараюсь пропускать это мимо. А тут раз – и он вдруг замолчал. Просто волшебство какое-то!

Натан негромко засмеялся, качнув головой.

– Интересный взгляд на проблему. Но вы, надеюсь, не станете теперь всем налево и направо раздавать оплеухи? Это не лучшее решение, на крайний случай. А то мне останется лишь сгореть от стыда за дурное влияние на вас.

– Наверное, не стану, – рассеянно отозвалась Брамс. – Но вы не ответили, я угадала?

– Отчасти. С одной стороны, да, это способ заставить замолчать. А с другой – подобные люди просто не понимают слов.

– А что он тогда не так сказал? Ведь правда, в войне участвовали не только мы, но и союзники.

– Дело не в факте, дело в отношении к нему, – вздохнул Натан, поморщившись. – Нехорошо принижать роль союзников в войне, немецкий народ тоже очень многое совершил для прекращения экспансии саксов, не говоря о том, что война шла на их земле. Но принижать роль собственной страны и солдат куда гаже и гнуснее. Наши союзники чествуют своих героев в день памяти, мы – своих, это нормально. А вот такие вот… либералы, они не то что не патриоты, они – антоним этого понятия. Как говорил один писатель, они словно дети, бьющие и поносящие свою мать, которые радуются всем её неудачам. Это какое-то уродство, душевная болезнь, настоящий садизм – находить удовольствие в чьих-то бедах, смаковать трагедии, измываться над чужим подвигом, – жарко, уверенно проговорил он. Потом поморщился и вздохнул: – Извините, я, должно быть, увлёкся. Каждый раз подобное выводит из себя. Обыкновенно удаётся сдерживаться, но тут… Право слово, чувство такое, будто Валентинов намеренно злит окружающих и радуется, если удаётся попасть в цель.

– Ничего страшного, – проговорила Аэлита. – Это… интересно. Коленька вот приедет в отпуск из полка, вы с ним точно подружитесь.

– Полагаю, да. Вот вы сказали про сложность с поиском остроумного ответа, и мне вспомнилась наша первая встреча, – заметил он, желая перевести разговор на менее щекотливую тему. – Про дрын было весьма остроумно, хотя и нарочито, так что вы себя недооцениваете.

– Это не я придумала, – смущённо созналась Брамс. – Это у нас в любительском театре при Университете пьеску ставили детективную, «Уездный город» называлась, кто-то из студентов сочинил.

– И хорошая пьеса? – со смешком полюбопытствовал Титов.

– Мне понравилась, – смущённо отозвалась Аэлита, не вдаваясь в подробности. Пьесу ругали за вот эту самую нарочитость, но ей самой энергичная приключенческая история пришлась по душе.

Охранка квартировала неподалёку, в небольшом здании радостного лимонно-жёлтого цвета.

Номинально Охранное отделение являлось частью полицейского Департамента, но фактически стояло особняком, было как бы наравне или даже чуть выше, поскольку при необходимости имело право отдавать приказы полицмейстерам. Губернскими представительствами Охранки верховодил сидящий в Петрограде начальник, который одновременно являлся заместителем министра внутренних дел по политической безопасности. В случае разногласий высокопоставленных полицейских чиновников – полицмейстера и начальника Охранки – мог рассудить губернатор на месте или в крайнем случае сам министр. Впрочем, ничего о подобных грандиозных скандалах Титов не слышал и с трудом представлял, какая катастрофа должна была разразиться на месте, чтобы начальник Охранки взял на себя командование всей полицией.

Бобров Михаил Павлович оказался невысоким, плотным, лысым типом с пышными усами и круглыми совиными глазами за тонкими стёклами очков. Собранный, твёрдый, с тяжёлым взглядом и какой-то весь холодный, гладкий, словно вырезанный из камня. Кабинет очень ему подходил: строгие белые стены, низкий массивный стол из тёмного дерева, такие же шкафы – основательные, надёжные, без украшений. Окна выходили на север, и из-за облачной погоды здесь царил полумрак, да вдобавок плотные коричневые шторы были задёрнуты. На столе, в окружении сразу трёх телефонных аппаратов, горела неяркая лампа. Похоже, подобно сове, на которую походил наружностью, Бобров недолюбливал яркий свет.

– Титов и Брамс, стало быть? Наслышан, – медленно кивнул Бобров после паузы, а потом добавил: – Садитесь. Чирков о вас звонил. Рассказывайте вкратце, что за дело.

С объяснениями Титов управился быстро, он уже навострился пересказывать эту историю. Слушал Бобров внимательно, порой что-то спрашивал, но выражение совиных глаз оставалось прежним.

– Любопытно, – подытожил Бобров. – Весьма.

Несколько мгновений он сидел неподвижно, прикрыв глаза и сцепив кончики пальцев, а после распрямился, выдвинул один из ящиков стола и зашуршал в нём бумагами. Сыскари обменялись озадаченными взглядами, но задавать вопросы не рискнули.

– Вот, полюбуйтесь, – проговорил начальник Охранки, вынимая из безликой папки лист бумаги с какой-то таблицей, и протянул добычу Брамс. – Ваше мнение, та женская вѣщь, следы которой вы нашли на телах, может соответствовать этому образцу?

Глаза Аэлиты жадно вспыхнули, когда она вцепилась в документ, а Натан, хмурясь, переводил взгляд с неё на по-прежнему равнодушного Боброва и обратно.

– Нет, никоим образом, – рассеянно проговорила вѣщевичка. – Там что-то довольно простое, а здесь… Что это? Очень странные, непонятные сочетания, я прежде такого не видела.

Начальник Охранки впервые проявил какие-то эмоции – чуть улыбнулся, приподняв уголки небольшого, тонкого рта. Глаза при этом остались холодными, и на вопрос мужчина не ответил, выдержал паузу, после чего заговорил, кажется, безотносительно к той таблице:

– Вы превосходный специалист, Аэлита Львовна. Даже жалко, что переманить вас не удастся. Особенно теперь. – Взгляд его мазнул по Титову, а после вернулся к столу, и Бобров принялся писать какую-то бумагу.

Сыскари опять переглянулись, причём Брамс уставилась на поручика с явным вопросом в глазах, ожидая толкования намёка. А Натан только и мог, что растерянно пожать плечами: он этого намёка тоже не понял.

– Вот, отдайте майору Русакову, он на «Взлёте» начальник охраны. Окажет всестороннее содействие. Скажете на проходной, чтобы его позвали.

– Михаил Павлович, разрешите вопрос? – осторожно проговорил Титов, с благодарным кивком принимая бумагу.

– Я даже знаю какой. Не задумывайтесь вы об этой таблице, она никакого отношения к вашему делу не имеет. Вот и Аэлита Львовна подтвердила, это нечто совсем иное. Мне интересно было взглянуть на реакцию вашей спутницы, – отмахнулся Бобров. – Держите меня в курсе расследования, если вдруг окажется, что замешан кто-то из моих подопечных. Удачи в поисках. – Он ясно дал понять, что разговор окончен.

Спорить просители не стали и, распрощавшись, вышли. Но на крыльце под козырьком остановились, и Натан заглянул в выданную бумагу. Полномочия та давала самые широкие, по ней сотрудникам охраны «Взлёта» надлежало оказывать всяческое содействие полиции под страхом серьёзных служебных проблем вплоть до увольнения.

– Как думаете, что это было? – полюбопытствовал Титов, складывая бумагу в планшет. – Что за вѣщь он вам показывал?

– Не знаю, – глубоко вздохнула Брамс, всё больше хмурясь. – Вот только… Натан Ильич, не знаю, что это было, но это было неправильно, – тихо, упрямо проговорила она.

– Неправильно? – уточнил поручик.

Брамс неопределённо поводила в воздухе рукой, потом махнула ею.

– Не знаю. Я сама ещё не понимаю. Но я подумаю. А что ещё вас обеспокоило?

– Мне не нравится интерес Охранки, особенно если дело наше норовит пересечься с каким-то другим, лежащим в столе у начальника. Не верю, что он «просто хотел показать», такие люди ничего не делают «просто».

– Почему вы так к ним настроены? – удивилась Брамс.

– Потому что главная их служба – политика, а это из грязи грязь. Уголовный сыск тоже имеет дело с отбросами общества, но здесь всё как-то прозрачнее и честнее: нужно поймать преступника и предать его суду.

– А там не так?

– Не всегда. Порой их оставляют и используют, порой меняют, да и сами дела обычно грязнее, потому что речь часто идёт о предательстве. Впрочем, я забегаю вперёд, не стоит торопиться с выводами. Давайте для начала прокатимся до «Взлёта» и познакомимся с майором Русаковым.

– Натан Ильич, а у вас, может, плащ какой есть? – задумчиво поинтересовалась Брамс, поглядывая на серое, низкое небо, с которого ничего не сыпалось, но это явно было делом времени.

– Чтобы у коренного петроградца не нашлось плаща? – весело переспросил мужчина. – Мы с ними рождаемся, Брамс. А некоторые, самые удачливые, с жабрами.

Аэлита обвела его задумчивым взглядом, особенно задержавшись на шее.

– Это ведь была шутка, да?

– Местный колорит, – пояснил Титов.

– Смешно, – задумчиво похвалила вѣщевичка.

Натан в ответ расхохотался – не над шуткой, а уже над девушкой, но продолжить этот в высшей степени занимательный разговор им не дали. Приоткрылась дверь, и на крыльцо выглянул молоденький белобрысый дежурный. Заметив сыскарей, он просветлел лицом:

– Ещё не уехали?

– Уже уехали, – со вздохом ответил поручик. – Что такое?

– Ваши звонили, очень просили вас в Департамент вернуть.

– Что случилось? – нахмурился Титов.

– Я толком не разобрал, какую-то они покойницу нашли. Опять, – пожал плечами дежурный.

Натан едва не выругался в сердцах, но зацепился взглядом за Брамс и передумал, только вновь вздохнул глубоко и благодарно кивнул белобрысому.

– А где – не сказали?

– Да я и не спрашивал, вас побежал ловить.

– Хорошо, спасибо, – кивнул поручик. – Пойдёмте, Брамс. «Взлёт» откладывается.

Глава 13. Дурачок

Третий труп обнаружили не на мысу, а ниже стрелки, уже в реке, на краю протоки между берегом и Коровьим островом. То ли убийца проявил чрезвычайную осторожность, то ли полицейские оказались недостаточно старательными в своей засаде и их заметили. Титов не сомневался, что усиление патрулей не поможет предотвратить новое убийство, но надеялся хоть так их остановить. Увы, преступник оказался хитрее, а место спуска тела в воду было ему неважно.

Натан к трупу не подходил и выловить его не помогал – слишком неуверенно поручик сейчас стоял на ногах, боялся оскользнуться на истоптанном коровами глинистом берегу. Да и что там разглядывать, в самом деле? Кроме места находки, тело ничем не отличалось от предыдущих: молодая женщина сходной наружности, со следами удара на затылке и признаками утопления, спущенная в воду прежним образом, убитая вчера вечером. Только обнаружил труп не рыбак, а пригнавший стадо на водопой пастух – снулый тощий детина с плоским, рябым, неумным лицом. Взглянув на него и перемолвившись парой слов, Титов отпустил парня восвояси.

От судебных медиков сегодня присутствовал другой специалист, не Филиппов. Немолодой, невыразительный и молчаливый, он производил не самое приятное впечатление своими рыбьими глазами и редкими сальными седыми волосами. Однако дело знал крепко, был в курсе предыдущих случаев и обещал управиться со вскрытием в кратчайшие сроки.

Картина умбры, снятая Аэлитой, полностью повторяла предыдущую, с тенью некоей вѣщи, и, пока судебные, скользя и ругаясь, с помощью городового вытаскивали тело, Титов крутил в голове это обстоятельство. Откуда взялась разница? Почему на первом трупе умбра стёрта подчистую, а на двух других остались следы? Та вѣщь, которая их оставила, появилась у преступника после первой смерти? Прихватил на память у Наваловой?

Картина действий сумасшедшего вырисовывалась чётче. Первое убийство, может быть, совершённое в аффекте или с другим, вполне весомым мотивом, стронуло что-то в шаткой психике вѣщевика, и он принялся избавляться от женщин, похожих на первую жертву, прихватив у неё на память некую вѣщь. Может быть, даже не задумавшись, что это не просто украшение.

С другой стороны, оберег этот мог и не принадлежать Наваловой, а появиться у убийцы иным путём.

Увы, поиски с собаками тоже не принесли результата: не то добирался убийца не по берегу, а по воде, не то ещё что, однако след не взял ни один из трёх охотников, хотя скрупулёзно обошли весь берег до самого моста.

– Натан Ильич, у меня из головы не идёт та таблица, которую нам в Охранке показали, – негромко поделилась Аэлита, когда сыскари медленно шли в гору к дороге. Титов бы и ещё медленнее ковылял, однако упрямство не позволяло.

– И как? – уточнил мужчина, радуясь возможности отвлечься на разговор.

– Не знаю, как объяснить… – Она замялась. – Мне очень странно говорить такие слова, но та умбра принадлежала чему-то живому.

– Вы меня окончательно запутали. Как это – «чему-то живому»?

– Я и сама запуталась, – тяжело вздохнула Брамс. – Видите ли, стереть умбру с живого человека до конца нельзя, некоторое её количество постоянно вырабатывается нашими телами. У вѣщевиков и жiвников – больше, у прочих – меньше. После смерти собственная умбра очень быстро истаивает, буквально за считаные минуты. То есть, сняв умброметром показания с живого человека, мы получим определённую картину, по которой, говорят, жiвники даже могут какие-то болезни обнаруживать. Животные и растения тоже при жизни вѣщевую силу вырабатывают, но меньше. И главное, умбру человека, животного и вѣщи невозможно перепутать, они очень отличаются. А вот в той таблице было что-то среднее между умброй человека, причём вѣщевика, животного и вѣщи. Я с первого взгляда даже внимания не обратила, а ведь там же был явственно завышен уровень… – проговорила она, но, бросив взгляд на поручика, осеклась и заметила нейтральней: – В общем, очень странная картина.

– А не мог это быть, скажем, человек, на котором надета какая-то хитрая и сложная вѣщь? Или человек со зверем на плече?

– Определённо нет. Помимо прочего, там ещё недоставало некоторых важных показателей. И замаскировать их вот так, в отдельности, невозможно. Как думаете, нужно об этом сказать? Или они без нас разберутся?

– Да бог их знает, – вздохнул Титов. – С одной стороны, не хочется лишний раз привлекать внимание Охранки, без него здоровее будешь. А с другой – вдруг это важно? Если бы это говорили не вы, я бы, может, и отмахнулся. В конце концов, в Охранке своих спецов хватает. Но… – Он пожал плечами и качнул головой, а после решительно махнул рукой: – Думаю, уточнить стоит, только рваться ради этого на приём не будем. Раз уж нам велено держать Охранку в курсе, вот как дойдёт дело до следующей встречи – так и сообщим заодно. Ну что, поедемте на «Взлёт»? – предложил поручик: они как раз добрались до дороги и оставленного там верного «Буцефала».

Брамс рассеянно кивнула, укладывая чемоданчик в багажную сетку. Натягивая краги, искоса поглядывала на мужчину, а потом вдруг резко обернулась к нему и неожиданно твёрдо проговорила:

– Нет, для начала мы поедем в Департамент.

– Зачем? – растерялся Титов.

– Пообедаем, а главное, вы отдохнёте! – непримиримым тоном заявила вѣщевичка, даже грозно упёрла руки в бока. Выглядело это довольно потешно.

– Отдохну от чего? – не удержался от улыбки поручик.

– От прогулок! И совсем не смешно, – чуть сбавила тон Аэлита, но упрямо нахмурилась и продолжила: – Я же вижу, как вам тяжело! Вы утром хромали не так сильно, а теперь вообще почти на ногу не опираетесь и ещё кривитесь на каждом шаге… Натан Ильич, ну нельзя же так, взрослый человек! Что вы себя совсем не бережёте?!

Отповедь вѣщевички Титов слушал с улыбкой. И смешно было, что эта рассеянная девица ему выговаривает за упрямство, и неловко, потому что говорила Брамс по делу. А ещё от искреннего негодования и волнения Аэлиты, от того, что вообще обратила внимание, делалось очень тепло на сердце.

– Дурак, наверное, – легко согласился Натан, пожав плечами. – Значит, едемте в Департамент, всё одно вы за рулём. Не пойду же я до завода пешком.

От такого ответа Брамс на миг обмерла – она-то всю дорогу подбирала слова, настраивалась на долгий спор, а поручик взял и послушался! Пару мгновений растерянно хлопала глазами, ожидая, что мужчина передумает, но тот продолжал рассматривать её с тёплой, ласковой улыбкой. Несколько смутившись под таким взглядом, вѣщевичка молча кивнула и принялась заводить «Буцефала».

Титов же, уже привычно устраиваясь на жёстком сиденье, вынужден был признать одно несомненное достоинство железного коня перед живым: в седле бы он сейчас точно не удержался, а тут вроде и ничего…

– Случилось что-то ещё? – растерянно спросил у Элеоноры Титов, когда они с вѣщевичкой после обеда заглянули в двадцать третью комнату. Кроме делопроизводительницы присутствовал один только Бабушкин, раскладывающий за столом большой пасьянс.

– Разное, – лениво отозвалась женщина, глянув на поручика поверх газеты, которую со скучающим видом изучала. – На Соловьиной поножовщина на бытовой почве, туда Валентинов поехал, он такое любит…

– Такое – это поножовщину? – озадачился поручик.

– Такое – это когда дело большое, шумное и делать ничего не надо, – снисходительно пояснила Михельсон. – Федорин с Никитиным карманника ловят. По всему видать, щипач залётный – за два дня восемнадцать случаев, здешние так не наглеют. И я так думаю, поймают, у Васьки на них нюх, – веско проговорила Элеонора. – Адам с ними, опыт перенимает. Ну а у Шерочки с Машерочкой разбой у порта, им нынче очень на беготню везёт. Что там на Русалочьем? Третья?

– Третья, – тяжело кивнул Титов, опускаясь в кресло. – Опять та же картина: и венок еловый, и свечка, и плотик, и даже верёвка тем же узлом на запястьях завязана. По всему выходит, один человек это. И больше прочего тяготит непонимание его цели. Он ведь явно вкладывает в такие «похороны» некий смысл… Вопросов больше, чем ответов. Но этот, кажется, вопрос необходим, ведь цель убийств определяет их количество. Сколько ещё нам жертв ждать? Или он успокоится тремя? Профессор Введенский говорил, это ему что-то напоминает, но, похоже, так и не вспомнил, если не позвонил.

– В девяносто первом году, – вдруг задумчиво подал голос Бабушкин, – был у нас в городе забавный случай…

Проговорил и умолк. Титов подождал несколько секунд и собрался уточнить, но его внимание взмахом руки привлекла Элеонора и выразительно приложила палец к губам, веля терпеть. Поручик растерянно послушался, а старик ещё с десяток секунд помолчал, потом вновь заговорил:

– У одного городского дурачка сестра преставилась. Думали, сам он её и порешил по дури своей. Поймали за тем, что он плотик снаряжал, на который сестру пристроить пытался – простоволосую, в венке из еловых веток, со свечкой в руках. И всё у него не получалось никак пристроить её ладно, постоянно она с плота соскользнуть норовила. Пацанва окрестная его застукала и взрослых позвала. Дети этого дурачка боялись до жути – большой, мычит страшно… Так он её и прилаживал, до самого прихода городового.

Платон Агапович опять умолк, но на этот раз Титов проявил терпение и без сторонних напоминаний. Ясно, почему старик заговорил: выходило буквально один в один нынешние три трупа.

– Да. Только вот дурачок тот не виноват оказался, с сердцем сестре его плохо стало. Больная она была, как и братец. Только он рассудком, а девка – эвона как. А он её так похоронить хотел. Доктор, что его осматривал, говорил, дескать, хорошо он ей решил сделать, помочь. Воду она, дескать, любила и всё повторяла, что русалкой бы стать хотела – у них ни хлопот, ни забот, ни болезней. Только грех на душу взять не смогла, Бога побоялась. Такая вот история.

– Что ж вы молчали, Платон Агапович? – раздосадованно проговорил Титов. – Это ведь всё меняет!

– Да я ж и сам запамятовал, – смутился Бабушкин. – Вы вот Введенского помянули, и вспомнилось. Мы тогда дело одно расследовали, тоже с преподвыподвертом, и как-то про всякую чертовщину тогда разговорились, я и это вспомнил, и ещё кой-чего…

– Ладно, главное, вспомнили, – оборвал Натан, понимая, что рассказывать истории старик может долго. – А родня у них какая-нибудь осталась?

– Двое их было, по-моему, сирот. Дурачок тот, Остапом звали, потом при больничке жил. Жалели его, кормили, а он помогал по мере сил. Безобидный был, тихий, но сильный как вол. Да и сестру свою пережил всего на три года, отмучился. И то доктора дивились, что он вообще до таких лет дотянул.

– А где они жили, помните?

– Отчего же не помнить? – Старик вскинул брови, не отрывая взгляда от карт. – На Новособорной, у самой железки их хибара была. Её, поди, с землёй сровняли давно… Кожины их фамилия была, ежели спрашивать станете.

– Станем, – кивнул Натан. – Элеонора Карловна, пожалуйста, узнайте, есть ли у нас в архивах то дело, и запросите выписки, кто проживал в окрестностях. Ну что, Брамс, едем? – подорвался с места Титов.

– На «Взлёт»? – Она вопросительно вскинула брови.

– «Взлёт» подождёт, у нас с вами есть дело поинтереснее. На Новособорную.

– Так ведь Платон Агапович сказал, что все уже умерли и дома того нет? – нахмурилась Брамс, в коридоре привычно цепляя поручика под локоть.

– Дома нет, а люди остались, – отмахнулся он. – Вот вам самой не кажется подозрительным подобное совпадение? Тридцать лет назад городской дурачок пытался похоронить так свою сестру, а теперь вдруг кто-то повторяет тот ритуал в точности.

– Ну, по теории вероятности возможны любые совпадения, – задумчиво пробормотала Аэлита. – Но скорее убийца просто в курсе той истории.

– Точно! – удовлетворённо кивнул Натан. – Либо слышал о ней, либо и сам был свидетелем. И я бы поставил на последнее.

– Потому что очень точное повторение? – полюбопытствовала Аэлита.

– И это тоже. Но главное, рассказанные истории не так запоминаются, как те, что произошли рядом. Это ведь случилось больше тридцати лет назад, но так запомнилось, что сейчас он в мельчайших чертах воспроизвёл именно ту картинку. Впрочем, я не утверждаю, что он не мог углядеть это, скажем, в газетах и по некой причине крепко запомнить. Нашему убийце вполне может быть и пятьдесят, и шестьдесят лет, однако… Если я что-то понимаю в людях, то злодей был среди мальчишек, которые обнаружили этого дурачка. Сильный страх, яркое впечатление детства, прекрасно объясняет, почему убийца запомнил всё это и воспроизвёл теперь. Начнём с разговора с местными, это в любом случае нелишне.

– Наверное, – не стала спорить Брамс. – Только… вы не будете возражать, если мы по дороге заглянем в пару лавок? А то ведь у меня даже зубного порошка нет и смены одежды тем более.

– Погодите, какой ещё смены одежды? – растерялся Титов. – Зачем она вам?

– Ну, к родителям я ехать не хочу, поживу пока с вами, – невозмутимо пожала плечами вѣщевичка.

Поручик остолбенел от такого ответа и некоторое время пытался найти слова. Упирать на неприличие подобного решения, очевидно, не стоило: такое утверждение не возымело бы на упрямую девицу никакого действия, тем более формально всё было не столь уж губительно для репутации девушки, в доме неотлучно находилась хозяйка.

Да и вообще, Титов не имел ничего против компании Брамс, но способ, которым та решила начать новую, самостоятельную жизнь, мужчине откровенно претил.

– Может быть, проще забрать ваши вещи, чем покупать новое? – осторожно предложил он наконец.

– Я не хочу туда заходить, – рассеянно повела плечами Аэлита. – Мать наверняка дома.

– Брамс, мать о вас беспокоится и заслуживает хотя бы объяснений. Вчерашнего демарша более чем достаточно для демонстрации характера, – чуть поморщился Титов.

– Не хочу, – упёрлась вѣщевичка. – И вообще, я вот вас не поучаю, как именно общаться с вашими родителями!

– Это было бы затруднительно, потому что они давно умерли, – хмыкнул мужчина.

Аэлита осеклась, но потом недовольно нахмурилась и проговорила:

– Ну и тем более!

Несколько секунд, пока Брамс натягивала краги, они молчали. Натан чувствовал, что разговор зашёл в тупик: Аэлита, даже если понимала его правоту, попросту упёрлась рогом, и переубедить её добром не представлялось возможным.

– В общем, так, – наконец твёрдо проговорил поручик. – Вы хотите, чтобы я помог вам остаться в сыске и освоиться здесь? Тогда делайте, что говорят.

– Так нечестно! – Рыжие брови гневно сошлись на переносице, и Брамс опять грозно подбоченилась. Натан едва поборол улыбку. – Вы пользуетесь собственным служебным положением! Это шантаж!

– Да, – со смешком кивнул мужчина. – Он самый. Ну а как с вами ещё быть, если вы не желаете слушаться по-хорошему?

– Я не собираюсь никого слушаться! – проворчала Аэлита.

– В таком случае мы зашли в тупик, – развёл руками Титов. – Вы желаете моей помощи, но отчаянно ей сопротивляетесь, категорически отказываясь следовать советам. Не видите здесь логического противоречия?

Брамс заметно стушевалась, отвела взгляд и закусила губу, но теперь угрюмо скрестила руки на груди, явно не желая просто так признавать свою неправоту.

– Ну полно вам, Аэлита Львовна. Почему вы боитесь поговорить с ней? Не съест же она вас, в самом деле! – мягко заметил поручик.

– Я не боюсь. Я не хочу, – хмуро отозвалась Брамс, а потом вдруг нервно всплеснула руками: – Ну что вы мне, драться с ней предлагаете, если она меня запереть попытается? А она уже пыталась! Это вам легко, вы мужчина, вон какой здоровый, кто вам что поперёк скажет! – Пылая лихорадочными алыми пятнами на щеках и, кажется, чуть не плача, она яростно хлопнула поручика ладонями по груди и резко отвернулась, обхватив себя руками.

Натан глубоко вздохнул. Пару мгновений боролся с желанием обнять её, но проиграл. Тихо приблизился, обхватил свободной ладонью её плечо и сумел не прижать крепче. Брамс вздрогнула от неожиданного прикосновения, но не отстранилась. А через мгновение плечи её поникли, и Аэлита прислонилась лопатками к груди мужчины, щекоча растрёпанными кудряшками его подбородок.

– Хотите, я пойду с вами? – предложил Титов, даже понимая, что поступает неверно, отказать Аэлите в помощи просто не мог. – Не станет же она при посторонних скандалить.

Брамс отрывисто кивнула, не оборачиваясь, и рукавом быстро утёрла щёки – слёзы пролились, только не горькие, а злые.

Аэлите всегда, сколько она себя помнила, помогала мысль, что уж дома-то можно рассчитывать на всяческую поддержку, и теперь, когда это вдруг оказалось не так, чувствовала себя маленькой, слабой и очень одинокой, словно заблудившийся в тёмном лесу ребёнок. И она сердилась на себя за эту слабость. Сколько доказывала окружающим, что она самостоятельная и не нуждается в снисхождении, а теперь вот выходит, что без помощи со стороны обойтись не получается.

А вот на поручика она совсем не злилась – ни за его упрямое желание во что бы то ни стало столкнуть вѣщевичку с матерью, ни за то, что именно Титов вдруг оказался тем самым человеком, чья поддержка ей столь необходима. Это было странно: Брамс на дух не выносила людей, видящих и знающих её слабости. Прежде исключение делалось только для родных, поскольку к ним Аэлита привыкла, да и… родные, им положено. А теперь вдруг этот посторонний, почти незнакомый мужчина сделался для неё ближе и надёжней, чем они.

– Только, думаю, визит этот стоит оставить на вечер, да? – осторожно предложил тем временем Натан.

Брамс снова кивнула, шумно вздохнула. Потом развернулась под рукой мужчины, порывисто обняла его, прижавшись на какое-то мгновение, и, быстро клюнув губами в подбородок, порскнула к «Буцефалу», не поднимая на поручика глаз.

Опрос обитателей Новособорной о семье Кожиных значимой информации не принёс, кроме того, что при перестройке города и прокладке водопровода в начале века в этом месте сковырнули множество ветхих халуп, курных ещё избушек, и найти теперь их прежних обитателей, рассеявшихся по городу, весьма проблематично.

Титову удалось обнаружить всего одно семейство: отец его в своё время сложил хороший каменный дом, который вписался в новый план. Супруга того купца средней руки, немолодая бойкая женщина, с удовольствием напоила сыскарей чаем и во всех подробностях поведала о давней истории, которую помнила почти отчётливо. Кое-что приукрасила, но в общем её рассказ мало отличался от слов Бабушкина, разве что содержал куда больше эмоций.

Ещё от купчихи он узнал точный год события и месяц, которых Бабушкин не назвал, и потому визит на «Взлёт» ещё отложился: надо было полистать подшивки газет за то время и понять, что именно мог узнать о происшествии человек посторонний.

Аэлита даже обрадовалась такому повороту: поручику куда полезнее было спокойно посидеть с бумагами. К тому же это был хороший повод кое-что посмотреть для своей докторской работы, давно собиралась.

– Брамс, а вам в Федорку не нужно? – опомнился Титов, пока они вновь грузились на «Буцефала».

– Нет, я взяла несколько выходных, – отмахнулась она. – С вами интереснее.

Возразить поручику было нечего, и мотоциклет понёс их на Дворянскую, в городскую публичную библиотеку – беспокоить университетскую ради газет не хотелось, хотя у Брамс и имелись читательские билеты обеих.

Своеобразные «похороны» попали всего в пару газет краткими заметками, не сумев затмить куда более громкое событие – кровавое убийство семьи из пяти человек, и доскональное описание ритуала нигде не приводилось.

Нельзя сказать, что Титов всерьёз рассчитывал на успех и на то, что эта старая ниточка приведёт к убийце. Свидетелем событий тот мог оказаться случайно – скажем, гостил у знакомых или вовсе был проездом. Но вдруг да и случится пересечение со списком вѣщевиков? Тогда у поручика наконец-то появится крепкий подозреваемый.

Поскольку Департамент располагался по дороге ко «Взлёту», Титов решил сделать крюк. Он вдруг сообразил, что список Иванова имеется у него в единственном экземпляре и не лучшая идея – отдавать его охране завода, которую он намеревался озадачить выяснением алиби подозреваемых вѣщевиков.

– А где Элеонора? – растерянно спросил поручик скучающего в одиночестве Адама, в распоряжении которого оказалась вся двадцать третья комната.

– Ой, как вы удачно приехали! Элеонора Карловна там пострадавшего описывает, в двадцать шестой, это напротив, – обрадовался Чогошвили.

– А с каких пор она побоями занимается? – подивился Титов.

– Нет, ну Элеонора Карловна, конечно, экстравагантная женщина, но зря вы о ней так думаете, она никогда не дерётся, – с укором проговорил Адам.

– Что? Чогошвили, что ты мне голову морочишь?! – возмутился Натан, но потом всё же сообразил: – А, ты про побои? Ну так ты сам сказал, что она пострадавшего описывает. Не труп же у неё!

– А-а! – просиял молодой человек. – Нет, он живой и здоровый. Родственник третьей покойницы.

– Беда с этими гражданскими, – проворчал Натан. – Как с делом развяжусь – буду учить тебя докладывать по уставу, коротко.

Комната за другой дверью оказалась не намного больше, но зато тут имелось окно, делавшее скудную обстановку не столь унылой. Голые серые стены, пустой стол с одинокой старой лампой, три стула с высокими спинками – и всё. Напротив расположившейся за столом Михельсон сидел светловолосый мужчина средних лет. При появлении новых лиц он поднялся с места в знак приветствия. Среднего роста, хорошо сложённый, одетый элегантно, даже с оттенком франтовства, и гладковыбритый, он тем не менее производил впечатление потрёпанного жизнью человека. Вероятнее всего, из-за тёмных кругов усталости под глазами – кажется, давно не спал или же часто не высыпался.

– Как удачно, на ловца и зверь бежит, – проговорила Элеонора, приветственно кивая.

Представились. Пострадавшего звали Горбачом Сергеем Михайловичем, и являлся он супругом третьей покойницы – Акулины Матвеевны Горбач, урождённой Мартыновой, в Департамент мужчина прибыл прямо из морга, где опознал супругу.

Михельсон, оценив количество людей и стульев и поделив одно на другое, потихоньку выскользнула за дверь, оставив начальство разбираться с понурым родственником. Начальство не возражало.

– А почему вы сразу направились в морг?

– Не сразу, – устало возразил тот. – Сначала я обошёл тех общих знакомых, у которых она могла оказаться, потом посетил окрестные больницы, и там меня заприметил городовой… как же его фамилия? Не то Васюков, не то Васюткин… Выслушав описание моей жены, он и привёл меня в морг.

– Выходит, вы хватились супруги только сегодня? Почему?

– Ночью я был на службе, пришёл уже утром и сразу лёг спать. Акулины не было, но я не обеспокоился, она рано встаёт и могла куда-нибудь выйти по своим делам. Но потом явилась её мать и сообщила, что у неё сердце не на месте: дочь обещала заглянуть утром, но не пришла. Я и начал поиски, – вздохнул он. – Кто же знал, что они так закончатся…

Натан смерил мужчину задумчивым взглядом – особенно убитым горем Горбач не казался, только уставшим, – и спросил:

– Когда вы видели супругу в последний раз?

– Вчера утром, – отозвался тот.

– Она ушла из дома утром и больше не вернулась? – уточнил Титов.

– Нет… не знаю, – замялся вдовец.

– То есть как? Вы спали? – растерялся поручик.

– Нет. Да ладно, к чему лукавить? – Горбач поморщился и пояснил: – Мы давно уже не в ладу живём… Жили. Не ссорились, но словно чужие люди. Разойтись – негодно, Богом венчаны, а рядом быть – тоже невмоготу. Вот и жили как соседи.

– И отчего вдруг такая нелюбовь? – удивился Натан.

– Да как-то накопилось, – неопределённо пожал плечами Горбач. – Она яркая, молодая… была, хотела нарядов и красивой жизни. Я мог обеспечивать её желания и увлечения, но всё дольше пропадал на службе, а она всё сильнее сердилась, что я не желаю проводить время с ней. Вот и вышло, что брак наш и сладился за год, и расстроился так же.

– Больше никто в доме не живёт?

– Есть прислуга, но вся приходящая. Никто из них не смог сказать, ночевала Акулина дома или нет, – развёл руками мужчина.

Титов понятливо кивнул и постарался выяснить всё, что знал муж о распорядке дня и привязанностях жены, но выходило прискорбно мало. Родственников, кроме матери, у Акулины не имелось, подруг её он не знал, увлечений, помимо нарядов, тоже.

– Как думаете, жена хранила вам верность? – осторожно поинтересовался Натан, внимательно наблюдая за поведением вдовца. – Мог у неё быть другой?

– И хотелось бы с жаром отказаться, заявить, что она не такая, но увы, утверждать этого с уверенностью не могу, – развёл руками Горбач, ничуть не задетый бестактным вопросом. – Но если кто-то имелся, то имени не назову, она была весьма осторожна. Расспросите лучше её мать, они были близки.

– А вы ей изменяли?

– Разве что со службой, – со смешком ответил мужчина, не обидевшись и на этот раз. – Почти вся моя жизнь проходит там.

– И где же вы служите столь увлечённо? – уточнил поручик.

– На «Взлёте», инженером-вѣщевиком, – отозвался тот, и Титов внутренне подобрался, стараясь не показать этого собеседнику.

Робкая, тоненькая ниточка связала уже двух жертв и возможного подозреваемого. Родственник второй жертвы был шофёром на этом заводе, муж третьей – вѣщевиком. Титов проглядел список. Горбач в нём числился, хотя и не на первом месте, и охарактеризован был Ивановым как спокойный, сдержанный, исполнительный человек, который в студенческие годы любил гульнуть, но… кто в молодости этого не любит!

Натан расспросил вдовца, как регулярно тот бывает на службе и сколько времени проводит, не уточняя прямо даты убийств, а делая вид, что просто очень заинтересовался столь странным графиком – он же представлял себе службу инженера совсем иначе, какие ночные дежурства?

В подробности вѣщевик не вдавался, но в целом рассказывал охотно – видно было, что человек любит свою работу. С его слов получалось, что сейчас некий важный агрегат, в проектировании которого Горбач принимал деятельное участие, выдерживал какие-то испытания, на которых требовалось постоянное присутствие специалистов, в том числе и инженера, вот и дежурили они по очереди. Работы начались шестнадцатого, после обнаружения первой жертвы, и на время второго преступления у него имелось алиби: с восьми часов вечера мужчина находился на территории «Взлёта».

Верить вѣщевику на слово поручик не собирался, скрупулёзно записал всё, чтобы проверить при визите на завод, который, однако, вновь откладывался: нужно было осмотреть комнату третьей жертвы и опросить её знакомых, чтобы выяснить, что представляла собой убитая.

Глава 14. Кулечка

Судебные расстарались: выяснилось, что отчёт о вскрытии уже у Элеоноры. Титов не нашёл ничего для себя нового, смерть третьей жертвы полностью повторяла гибель второй. Сокрушительный удар по затылку, чудом не ставший смертельным, потом утопление. Вчера вечером, с девяти до полуночи.

Впрочем, нет, одна весьма интересная деталь имелась. Оказалось, Акулина с месяц носила ребёнка, но сведения эти раскрывать вдовцу Титов пока не стал. Горбач, похоже, не знал о ребёнке, но, если супруги делили постель, мог быть отцом; зачем этот новый жестокий удар? А если отношения супругов были столь холодными, то отцом ребёнка был кто-то другой. И даже если муж не знал о беременности, то мог точно знать об измене и относиться к ней не так легко, как желал показать. Хорошо, судебные медики не стали болтать лишнего.

Жили Горбачи неподалёку, через улицу – на Торговой, у самой Петропавловской площади, в каменном двухэтажном доме – небольшом, но весьма изящном и со вкусом обставленном. Инженер-вѣщевик и впрямь недурно зарабатывал, имел здесь личный телефон, водопровод и прочие удобства, хотя само жилище досталось ему в наследство. Сергей Михайлович, как оказалось, происходил из старого дворянского рода, нетитулованного, но зажиточного, до земельных реформ имевшего обширные угодья в С-ской губернии и десяток крупных деревень, но теперь от прежних просторов остался только этот городской особнячок.

Приходящая прислуга состояла из кухарки и двух горничных, следивших за порядком. Опросив их по очереди, Титов лишь подтвердил правдивость слов хозяина дома. Жили Горбачи не в ладу, но не ругались, причём все три женщины как одна винили во всём хозяйку, очень жалея её мужа. По их словам, он был честным, работящим, никогда не придирался к ним и лишнего себе не позволял, хотя одна из служанок и была весьма молода и хороша собой. Никаких гостей хозяин не приводил, светской жизни тоже не вёл; в доме бывали только подруги хозяйки и её мать, и то нечасто.

А вот Акулину Матвеевну прислуга не любила, называя женщину вздорной, привередливой и заносчивой. Все три уверенно заявляли, что полюбовник у хозяйки имелся, и даже не один, потому что женщина часто и подолгу отлучалась, хотя куда именно уходила, каковы из себя были эти любовники и как их звать – служанки не представляли. Только один раз кухарка якобы видела её с каким-то чернявым, рослым, громогласным типом, с которым Акулина нежно любезничала. Показания были сомнительными, приметы – смутными, однако выбирать не приходилось, и Титов аккуратно всё записал. Увы, ответить, когда хозяйка покинула дом, никто из них не сумел.

Горбач явно любила вышивать и была в этом весьма искусна, а ещё зачитывалась «французскими» романами про любовь. В секретере у покойной нашлось огромное количество писем и иных бумаг – она исправно собирала счета, старательно всё записывала и подкалывала. А ещё женщина оказалась идеальной жертвой: она вела дневник. И как бы ни было неприлично читать чужие личные записи, но поручик изъял и письма, и эту толстую книжицу с изящным золотым замочком, возлагая на них большие надежды.

Женщина действительно не знала недостатка в драгоценностях и нарядах, от которых гардеробная буквально ломилась. Однако среди шелков и бархата поручик обнаружил несколько весьма простых и скромных одеяний, одно даже со следами починки.

Больше ничего интересного в доме не нашлось. Обыску Горбач содействовал, хотя и не понимал, что за надобность обходить прочие помещения. Да поручик и не надеялся найти что-то этакое, но порядок есть порядок, всё же хозяин дома – вѣщевик из списка.

Мать Акулины жила в своём доме. Дверь открыла крепкая, дородная нелюдимая женщина с грубым круглым лицом, чёрной тугой косой и усиками на мясистой верхней губе. Служанка впустила полицейских молча, без вопросов, и проводила их в гостиную, не интересуясь целью визита и не обращая внимания на попытки поручика объясниться.

Хозяйка нашлась в гостиной. Скрючившаяся в кресле, закутанная в тёмную цветастую шаль, с жёлтой кожей и неряшливыми клочьями редких волос, она казалась древней старухой, что стало для Титова полной неожиданностью. Акулине же всего двадцать два, и она единственный ребёнок. Как же так получилось?

Или это вообще не тот дом?

Впрочем, приглядевшись – не глазами, а чутьём жiвника, – Титов понял, что дело в болезни. Какой-то недуг, незнакомый поручику, пожирал женщину изнутри, и, кажется, ей оставалось совсем недолго. Болезненность хозяйки особенно бросалась в глаза в этой гостиной – нарядной, с кружевной скатертью на столе, персиковыми обоями и тёплой ореховой мебелью. И первый вопрос, почему она сама не пыталась искать дочь, отпал естественным образом: непонятно, как она сумела дойти даже до соседнего дома. Не иначе как при помощи сиделки.

Натан почувствовал горечь. Сейчас ему предстояло самое трудное в службе дело: глядя в глаза умирающей женщине, сообщить, что она, несмотря на недуг, пережила собственную дочь.

– Здравствуйте, Наталия Николаевна, – мягко заговорил поручик. Собеседница молча смотрела в окно и не удостоила гостей взглядом. – Я…

– Всё же не обмануло материнское сердце, – тяжко вздохнула женщина и словно бы с трудом повернула голову. Светлые, полузакрытые бельмами глаза уставились на Титова, но тот не мог поручиться, что она хоть что-то видит. – Умерла Кулечка моя… Теперь и мне жить незачем, скоро у Бога с девочкой встретимся. Да вы не мнитесь на пороге. Садитесь. – Она слегка кивнула.

Натан, помявшись, направился к кушетке, и Брамс поспешно втиснулась рядом с ним. Хотя вдвоём сидеть было неудобно, но возле этой старухи вѣщевичке было по-настоящему жутко, и она не желала оказаться далеко от надёжного поручика и его твёрдого плеча.

– Скажите, она не мучилась? – негромко спросила хозяйка дома. – Как она умерла?

– Нет, – уверенно ответил Титов, качнув головой. Он сомневался, стоит ли отвечать на второй вопрос, но не сумел отказать матери в праве знать о последних моментах жизни ребёнка. – Её внезапно ударили по голове, и она ничего не успела почувствовать.

– Спасибо, – тихо вздохнула женщина. – Слава богу, что она хотя бы не страдала…

– Мы стараемся найти убийцу, – осторожно продолжил поручик. – Вы сможете ответить на несколько вопросов?

– Я должна это сделать, – кивнула она. – Говорите.

– Какие отношения были у Акулины с супругом? Они плохо ладили?

– Они совершенно не понимали друг друга, – медленно качнула головой Наталия Николаевна. – И, верно, не желали понять… Когда женятся в горячке страсти, та вскорости остывает, и остаётся только зола да два чужих человека.

– Но почему они не разошлись? И в чём причина размолвки?

– Кулечку я вырастила так, что для неё в человеке главным был человек. А для Сергея Михайловича важнее наружность. Ей муж нужен был, а он всё камнями и тряпками отдаривался…

– Как вы думаете, у Акулины мог быть другой мужчина? Насколько она была в отчаянии от такого непонимания?

– Она не стала бы беспокоить меня подобными новостями. – Хозяйка вновь покачала головой. – Она была хорошей, честной, чистой девочкой…

Голос женщины дрогнул, и Титов постарался аккуратно увести разговор немного в сторону. Ясно, что отвлечь безутешную мать от горя не получится, но хотя бы не бить по больному ещё сильнее. Он выспросил всё про подруг, про планы на вчерашний день, про обычные наряды для выхода и какие-то, может быть, новые тревоги дочери.

На выход Акулина, если верить матери, одевалась скромно и аккуратно, а в последнее время – не дни, скорее недели – была задумчива и становилась мрачной, особенно когда дело доходило до вопросов о муже. Своё настроение она не объясняла, лишь отшучивалась, но Наталия Николаевна предположила, что дочь намеревалась прекратить затянувшуюся агонию печального брака. Невзирая на неминуемое неодобрение и даже порицание окружающих, особенно старшего поколения, Акулина, кажется, была уже готова к этому шагу.

Двух других покойниц, портреты которых поручик на всякий случай показал Наталии Николаевне, та предсказуемо не опознала и среди круга общения дочери таких не видела.

Титов записал показания, возлагая куда больше надежд на дневник и подруг Акулины.

– Наталия Николаевна, как вы себя чувствуете? – наконец ровно спросил поручик, когда все прочие детали оказались выяснены. – У меня есть ещё один, последний, вопрос, но он может быть весьма тяжёлым и болезненным.

– Спрашивайте, господин полицейский. – Тонкие бледные губы тронула слабая улыбки или её тень. – Мне остались считаные дни или даже часы, и если вы сократите этот срок – я буду счастлива.

– Вы знали, что ваша дочь носила ребёнка? Около месяца.

Женщина несколько мгновений сидела неподвижно, после чего медленно качнула головой, хотя уже можно было обойтись и без этого: ответ стал ясен сразу.

– Что ж. Раз Богу так было угодно… Видимо, я сильно грешила в жизни. Скоро уже за всё отвечу. – Голос её сошёл на невнятное бормотание, потом повисла тишина. Через несколько мгновений неловкого, напряжённого молчания Наталия Николаевна вновь заговорила – ровно, почти твёрдо: – Это всё, что вы хотели узнать?

– Да. По крайней мере пока.

– Потом уже не будет. Мы уже не увидимся, – качнула головой женщина. – Поймайте его, пожалуйста.

– Мне самому очень этого хочется, – искренне проговорил Натан, избегая обещаний и клятв.

Титов не отличался суеверием, но не хотел брать на себя подобное обязательство, тем более от умирающей и раненной горем женщины. Он собирался сделать всё от него зависящее, чтобы убийца понёс суровое наказание, но далеко не всё в этом мире зависело от поручика.

Хозяйка дома кивнула, и сыскари, распрощавшись, вышли, остановились у крыльца.

С низких, толстых серых туч продолжал сыпаться мелкий дождь. Аэлита запрокинула голову, подставляя лицо мороси, и, крепко зажмурившись, несколько раз глубоко вздохнула.

– Вы в порядке? – озабоченно проследив за этими действиями, спросил Титов.

– Да, наверное, – отозвалась Брамс, не опуская головы. – Это… ужасно.

– Что вы думаете об Акулине?

– Не знаю, – поморщилась вѣщевичка. – Да не разбираюсь я в людях и её совсем не могу себе представить!

– А всё-таки? – заинтересовался Титов. – Что именно вас особенно смущает?

– Это экзамен? – подозрительно покосилась на него Брамс, после визита взвинченная и склонная огрызаться.

– Нет, мы просто обсуждаем общее дело, – спокойно улыбнулся поручик. – Вы же хотите научиться следственному ремеслу, да?

– Ну да, – не вполне уверенно откликнулась она и, нахмурившись, пробормотала: – Странно это. Муж говорит, ей нужны были деньги, а мать уверяет – наоборот. Как такое возможно?

– Очень просто, – удовлетворённо хмыкнул Натан. – Один из них врёт или ошибается.

– А вы не стали их разубеждать и пытаться на этом поймать.

– Если я им не верю, им совсем не обязательно об этом знать. Зачем? – пожал плечами поручик. – Кроме того, ложь может быть неумышленной. Матерей зачастую слепит любовь к детям, и не исключено, что её образ «Кулечки» далёк от истины. А с другой стороны, решительно все, начиная с самого Сергея Михайловича, говорят о том, что супруги не ладили и не понимали друг друга, были чужими. Не исключено, что проблема в этом.

– Но нам же необходима правда, да? – Аэлита заметно оживилась и заинтересовалась словами поручика, стряхнув оцепенение. – И как её выяснить?

– Лучше всего о человеке говорят его вещи, – задумчиво протянул Титов. – Они почти никогда не лгут и не ошибаются.

– И что они сказали сейчас?

– Акулина была очень аккуратной и бережливой, она следила за тратами и порядком в доме. И это, к слову, прекрасно объясняет антипатию к ней прислуги.

– Почему? – полюбопытствовала Брамс.

– Это просто. Люди любят лениться и зачастую по мере сил изыскивают способ облегчить себе труд. Я не утверждаю, что прислуга Горбачей ленива и нерасторопна, но сомнительно, что они выполняли свои обязанности с излишним тщанием, отсюда и конфликт. Акулина требовала совершеннейшего порядка – и в вещах, и в тратах. Может быть, отличалась завышенными требованиями, только не в силу своей избалованности, а из-за склонности к порядку. Припомните её наряды. Ни одна модница и избалованная жена с запросами не станет хранить и чинить старые платья. Возможен другой вариант, что она была исключительно скупа и склонна к накопительству, но тут уже стоит припомнить слова и матери, и мужа: никто из них о подобном не обмолвился, а не заметить такую черту в человеке трудно. Да и говорил бы в этом случае супруг о жадности жены, а не желании красивой жизни.

– Выходит, муж врёт?

– Выходит, он её не понимал, – мягко возразил Титов. – Что честно признал.

– Тогда что нам дают все эти измышления? – Брамс тряхнула головой.

– Пока лишь более точный портрет убитой.

– А зачем он нам? – изумилась женщина. – Или вы думаете, её муж убил? И двух других?!

– Он не мог убить двух последних женщин, у него алиби. Мы проверим, что он делал на «Взлёте» ночью, действительно ли был там с восьми часов и не имели ли возможности выбраться тайком, но я не думаю, что он стал бы столь нагло и глупо лгать.

– А если у него был сообщник? – азартно спросила Аэлита. – Или вот, скажем, он специально двух убил, чтобы отвести от себя подозрение?

– Это прекрасно, но так можно любого человека обвинить, – улыбнулся Титов, откровенно любуясь горящими интересом глазами Брамс и наслаждаясь её искренним пылом. – У нас пока нет ни единой причины действительно подозревать в убийстве Горбача. Да, он подозрителен уже потому, что совмещает в себе вѣщевика из списка и родственника одной из жертв. Но нет ни мотива, ни оснований подозревать наличие помощника. Умбру-то убийца стирал сам, и как минимум во втором случае Горбач бы явно не успел. Вот смотрите. Мы точно знаем, что вторая жертва, Елена, около восьми часов вечера была ещё жива, и почти уверены, что примерно в это время Горбач пришёл на «Взлёт». Уточнение «около» даёт разбег по времени, но вряд ли он по-настоящему значителен. Ну полчаса, сорок минут – ему бы этого не хватило. Да и умбру стереть дело не пяти минут. Можно допустить, что действовали два сообщника-вѣщевика, но это слишком. Особенно если речь идёт просто об устранении неверной жены.

– Ну да, – нехотя согласилась Брамс. – Но кто же тогда?

– Не знаю, но почти уверен, что искать его нужно на «Взлёте». Слишком много совпадений для одного дела. Странно, но единственная из общей картины выбивается Навалова. Словно она была важнее всего, а остальные – для отвода глаз. Я многое бы отдал, чтобы выяснить об этой скрытной особе хоть что-то, но увы, она не оставила шансов: ни родных, ни друзей, ни личной переписки. Даже её вещи, как и вещи Дёминой, до сих пор не нашли и, я уверен, уже не найдут. Так что «Взлёт» и вѣщевик – это по-прежнему единственное, что у нас есть.

– И взрыв ещё в доме, – напомнила Аэлита.

– И взрыв. Теперь попробуем выяснить ещё что-нибудь о жизни Акулины. Пройдёмся? Здесь недалеко дом её ближайшей подруги, вдруг да и расскажет что. А вечером займёмся с вами дурным и низким делом.

– Это каким таким? – удивилась вѣщевичка, подцепляя поручика под локоть.

– Чтением чужих писем и дневника.

– Всего-то? – разочаровалась Аэлита. – Да что ей в тех письмах, она же мёртвая!

– Всё одно, чужой дневник, – пожал плечами Титов. – Ничего благородного в этом нет.

– Скажете тоже, трагедия… Вон, дневники и письма всяких мёртвых писателей публикуют, и немалым тиражом! – логично возразила Брамс.

– Кхм. Пожалуй, с этой стороны я на вопрос не смотрел, – чуть смутился Натан.

– Погодите, но как же «Взлёт»? Разве это не срочно?

– Тоже срочно, но в первую очередь нужно разузнать побольше о круге общения третьей жертвы и её последних минутах. Умерла Акулина после девяти, но когда её оглушили – неясно. Пока выходит, что последней её видела мать около полудня.

Бело-розовый, легкомысленного вида особнячок, в котором обитало большое семейство Царёвых – родители, два младших сына и четыре дочери, стоял чуть в стороне от дороги, за небольшим сквером со старыми липами.

Тамара, лучшая подруга покойной, была старшей дочерью семейства и оказалась типической приличной девушкой из хорошей семьи, незамужней, но, кажется, уже с женихом. Со светлыми кудряшками и лицом сердечком, с голубыми глазами и в розовом, немного кукольном платье, она выглядела мило и даже трогательно, как девочка. Единственной зацепившей внимание деталью облика были чуть припухшие нос и глаза. Деталь эту барышня пыталась загримировать, и от обилия пудры лицо казалось фарфоровым.

При беседе пожелал присутствовать отец, статный мужчина из бывших офицеров и нынешних чиновников, и Титов не видел причин ему отказывать.

– Если вы не желаете говорить об этом сейчас, мы можем прийти в более удобное время, – сказал поручик, переводя взгляд с заплаканной девушки на родителя и обратно.

– Нет-нет, задавайте свои вопросы, я понимаю, это нужно, чтобы узнать, кто Кулечку… – Царёва шумно вздохнула, приложила платок к глазам.

Кажется, несмотря на общую искусственность облика, в своей печали Тамара была искренна.

– Для начала я бы хотел уяснить, что не так было в их с мужем семье. Насколько я понял, женились они без принуждения, по взаимной склонности?

– По склонности, Кулечка была очарована Сергей Михалычем, он так красиво ухаживал – цветы, театр, мелкие подарки. Они очень, очень гармоничная пара! Были, – поправила себя барышня с новым вздохом. – А потом я и сама не поняла! Я Кулечке постоянно говорю: ну чего тебе не хватает? Умный, жалованье большое, ни в чём не отказывает. Староват, но мужчине можно, он же не толстый был, как вот, например…

– Тамара, – тихо, но веско проговорил отец. – Господину полицейскому неинтересны твои сплетни о соседях. Соберись.

Кажется, вызвался присутствовать при разговоре он не из опасения, что полицейские обидят дочь, а чтобы не позволять ей отвлекаться.

– Да… Так вот, Кулечка и сама не могла сказать, что не так, всё твердила, что он ей как чужой стал и словно бы откупиться от неё пытается. А зачем ей, говорит, наряды, если она мужа и не видит толком, а без него, мол, нехорошо куда-то идти.

– В последнее время что-нибудь изменилось?

– Знаете, да. – Нахмурившись и немного подумав, Тамара медленно кивнула и, чуть подавшись вперёд, заговорила торопливо, словно боялась забыть: – С пару месяцев назад она вдруг так преобразилась, разом похорошела. Я расспрашивала, что да как, но она только смеялась и обещала рассказать, потом, когда-нибудь. Потом она опять то весёлая была, то грустная и задумчивая и про мужа своего не говорила больше. Да я и не спрашивала, Васечка же как раз тогда моей руки просил, и я… В общем, не спрашивала я, своим была так занята, что и поговорить мы могли редко когда. – Она вновь шумно вздохнула, опять торопливо промокнула глаза и на несколько мгновений умолкла, кажется, унимая подступившие слёзы. – А ещё было… Не знаю, важно ли? В аккурат на Пасху, я потому и запомнила. Кулечка очень тихая в тот день была, всё про Бога говорила и обронила между прочим, что мужа своего словно бы и совсем не знает.

– Что значит – про Бога говорила? – растерялся Натан.

– Я точно не помню, – виновато вздохнула она. – Что-то про выбор между двух грехов, про предательство, я не разобрала, а она объясняться не стала, велела не брать в голову и потом смеялась, что в Светлое воскресенье грехи особенно тяжкими кажутся. А какие у неё грехи? Кулечка всегда такая добрая, такая отзывчивая была… Простите. – Она отвернулась, прикрываясь платком.

– Тамара Олеговна, прошу прощения, но ещё один, последний вопрос, и я не побеспокою вас больше, – через мгновение продолжил Титов, стараясь говорить как можно мягче. – Вы видели вчера Акулину?

Оказалось, подруги встречались и до четырёх пополудни гуляли по лавкам. Потом Горбач осталась в уютном ресторанчике, где девушки присели отдохнуть, а Тамара упорхнула к жениху. Это был какой-никакой след. Убедившись, что и Царёва не знает убитых Навалову и Дёмину, Натан распрощался и отправился в тот ресторанчик.

Пока нашли то место, точного расположения которого Царёва не запомнила, пока опросили половых – день склонился к вечеру.

Акулину вспомнили. Она сидела тут больше часа, потом к ней присоединился некий мужчина, причём половой предположил, что это был муж – уж очень тепло они беседовали. Однако дальнейшие расспросы окончательно убедили Титова в наличии у покойницы любовника: визави Горбач оказался тот самый огромный и чернявый тип, которого вспомнила одна из горничных. Пробыли они здесь очень недолго, мужчина заплатил по счёту, и пара скрылась в неизвестном направлении. След на том оборвался.

В ресторанчике витали столь дивные запахи, что сыскари единогласно решили здесь и перекусить, заодно подведя итоги дня.

– Занятно выходит, – задумчиво проговорил поручик. – Кто, интересно, этот чернявый? Ясно, что любовник, вот только где его теперь искать?

– Может, в письмах что-то будет? – предположила Брамс, полностью согласная со спутником.

– На это и надежда. И хорошо бы успеть сегодня, чтобы завтра добраться до «Взлёта». А вы там, к слову, бывали?

– Да, пару раз, – обрадовала Титова вѣщевичка. – У нас же институт частью при «Взлёте», мы все там бывали, многие туда и устраивались, кончив учёбу.

– Это весьма кстати! Мне прежде не доводилось посещать подобные места, очень хорошо, что у вас имеется о них представление.

– А что, в Петрограде нет заводов? – изумилась Аэлита.

– Отчего же? Масса. Просто не случалось.

– У вас была настолько скучная служба в столице? – предположила Брамс.

– Напротив! – засмеялся Натан, и некоторое время он рассказывал о прежней жизни.

Поручик припомнил одну забавную историю, потом другую и быстро увлёкся. Это оказалось исключительно приятно; нет, не травить байки, а смешить Аэлиту.

Титов любовался ею, и сам не мог не улыбаться в ответ, и под конец уже сам смеялся не меньше её, просто заразившись весельем. Добрый час они вот так просидели, болтая и не думая о важном, а потом Натан насилу вспомнил, что сегодня им предстоит ещё одно серьёзное и не самое приятное дело и откладывать его дольше не стоит. Да и, вспомнив, не сразу сумел заставить себя прервать приятный вечер.

Глава 15. Квартирный вопрос

– Не тряситесь столь откровенно, не съедят же они вас, – насмешливо улыбнулся Титов, наблюдая за суетливыми попытками Брамс избавиться от дорожной униформы и прихорошиться. – Всё будет в порядке.

– Мне бы вашу уверенность, – вздохнула Брамс, отчаянно путаясь дрожащими пальцами в собственных кудряшках, сбившихся под шлемом в колтун.

– Позвольте, я помогу, – не выдержал он наконец, и Аэлита доверилась его рукам с облегчением.

Развернув её к себе спиной, ловко выбрал из волос шпильки, с удовольствием пользуясь благовидным предлогом зарыться пальцами в шелковистые рыжие пряди. Держа заколки в зубах, проворно собрал волосы, скрутил, завернул, заколол – всё это заняло несколько секунд.

Аэлита ощупала пучок и свою голову, глядя на поручика с изумлением.

– Где вы так наловчились?..

– У меня две сестры, – легко улыбнулся Натан. – Одна старше на год, вторая – младше на четыре, на них и натренировался.

– Они в Петрограде? – полюбопытствовала вѣщевичка.

– Да, и обе вполне счастливы, – пожал плечами Титов. – Ну что, пойдёмте? Перед смертью не надышишься.

– Умеете вы утешить, – вздохнула Аэлита, но решительно двинулась к крыльцу.

Дом Брамсов был старым, ещё деревянным, но ухоженным. Не дом – уютное семейное гнездо, в котором чувствовалась и женская рука, и мужская. Сложно было представить рассеянного Льва Селивановича в роли крепкого и рачительного хозяина, однако с домом он, на удивление, возился с удовольствием. Постоянно что-то перестраивал и придумывал, с большой энергией воплощая достижения прогресса, хотя делал это не своими руками, обыкновенно приглашал мастеров. В доме давно были проведены свет и водопровод и даже установлен, буквально пару лет назад, вѣще-электрический водонагреватель.

– Ой, Алечка, здравствуй! Натан Ильич, добрый вечер… – Дверь открыл отец семейства, и Аэлита не удержалась от облегчённого вздоха: раз папа дома, всё обойдётся. Она на это надеялась. – Это у вас только закончилось ночное дежурство? Долго, – протянул он, но не укоризненно, а скорее уважительно, и после крикнул в дом: – Людушка, накрывай на стол, гости! Да вы проходите, не стойте на пороге.

– Здравствуйте, – ровно проговорила Людмила Викторовна, возникая в дверях. Пронзительно глянула на дочь, но та старательно отводила глаза.

– Да мы ужинали уже, – нервно отмахнулась Аэлита и, привычно разозлившись на себя за смятение и неуверенность, выпрямилась, вскинув голову, и заявила, глядя на отца: – Я за вещами. За частью. Я хочу жить своей жизнью и решать, как её устраивать. Жалованье у меня замечательное, его вполне хватит.

– Откуда вдруг такое стремление? – озадачился Лев Селиванович.

– Тогда за меня точно никто решать не сможет, и даже пытаться не будет, – проговорила она, бросив обиженный взгляд на мать.

– И где же ты жить собираешься? – всё так же ровно спросила женщина, скрещивая руки на груди.

– А вот у Натана Ильича, – бесхитростно созналась Аэлита, отчего сам Натан Ильич поперхнулся воздухом, мать её побагровела от негодования, и только отец семейства, чуть нахмурившись, неуверенно проговорил:

– Не знаю, удобно ли будет…

– Не у Натана Ильича, а у той же хозяйки, – поспешил вмешаться Титов, пока мать семейства не хватил удар от нравственного падения дочери. – Хорошая женщина, вдова, сдаёт несколько комнат.

– Так это вы её надоумили? – недобро сощурилась Людмила Викторовна. – Ваше влияние, да?

– Людушка, ты чего? – Лев Селиванович, глядя на поведение супруги и слушая её слова, сделался растерянным. – Ну хочет девочка сама пожить, так я большой беды не вижу, она взрослая уже. Кроме того, и повода сомневаться в благородстве Натана Ильича нет никакого…

– Ты ни в чём беды не видишь! – всплеснула руками Людмила. – Ладно, когда она в учёбу свою ударилась, это хотя бы безопасно, но вот сейчас, с этой полицией, – это совсем никуда не годится! А если её убьют?!

Повисла напряжённая тишина. Аэлита, упрямо поджав губы, смотрела в пол, отец переводил удивлённый взгляд с жены на дочь и обратно.

– Аэлите Львовне никто, разумеется, не даст участвовать в задержании опасных вооружённых преступников, у неё нет соответствующей подготовки, – ровно проговорил Титов. – А в прочих случаях вероятность, что с ней приключится беда, ничуть не выше случайных неприятностей на улице.

– То есть вы не возражаете, чтобы она якшалась с отбросами и преступниками? Считаете это нормальным для приличной девушки? – язвительно проговорила мать семейства. – Вот интересно, свою жену, сестру или дочь вы бы тоже отпустили заниматься подобным?

– Моя старшая сестра – штурман дирижабля, младшая – судебный медик, и это не помешало их счастливому замужеству. Так что – да. Если дорогой для меня особе захочется избрать опасную профессию, я окажу ей поддержку, чтобы выучилась как можно лучше и обрела уверенность в себе, – твёрдо проговорил он. И после небольшой паузы добавил, прямо глядя в глаза женщине и даже сумев удержаться от язвительности: – И уж точно я не стал бы пользоваться связями и знакомствами, чтобы не допустить её до интересного дела, ограничить и, хуже того, устроить личную жизнь.

Людмила Викторовна смущённо вспыхнула и отвела взгляд – она поняла, что имел в виду поручик. Но упрямо проговорила:

– Вот когда будут свои дети, тогда и посмотрите, каково это!

– Возможно, тяжело, но необходимо, потому что дети должны жить своей жизнью, – отозвался Натан и продолжил увещевательно: – Аэлита Львовна – рассудительная, осторожная и разумная девушка, она никогда не станет лезть на рожон. Вам стоит больше доверять ей.

Людмила Викторовна ещё некоторое время упорствовала и сомневалась, но Титов её в итоге уговорил, дав слово офицера, что станет беречь Аэлиту как зеницу ока. Обещать подобное было нетрудно, куда труднее было сохранять спокойствие и сдерживаться на протяжении всей сцены. Слишком хотелось прямо высказать всё, что он думал об этой женщине с её интригами.

Вѣщевичка в разговоре не участвовала, только поглядывала на родителей и поручика и напряжённо прислушивалась, ожидая итога.

Лев Селиванович тоже не вмешивался, заметно тяготясь нервной атмосферой, и, когда спор кое-как разрешился, с явным облегчением покинул прихожую, в которой под светом небольшой люстры с одинокой слабой лампочкой происходила вся эта «баталия». Сыскари остались вдвоём.

– Аэлита Львовна, может, теперь нет смысла куда-то уезжать? – осторожно предложил Титов. – Ваша матушка, кажется, не намерена больше чинить препятствия службе.

– Нет, я всё решила, – насупилась Брамс. – Это она сейчас, при вас, согласная, а потом – не поручусь. И вообще, одной лучше, ни перед кем отчитываться не надо.

– Одной не лучше, – уверенно возразил Натан. – Родители вас любят, не нужно судить их столь строго. Да, они люди и могут ошибиться, даже обидеть ненароком, но неужели одна их ошибка заслуживает такой разительной перемены? Дайте матери шанс. Люди не вечны, и мы не знаем, как жизнь повернётся, и завтра может стать поздно мириться. Я прошу, поговорите с ней хотя бы теперь, когда она успокоилась и приняла ваш выбор. Не дело это, чтобы чужой человек промеж вас вестовым служил.

Несколько секунд Аэлита помолчала, а потом подняла на поручика грустный, потерянный взгляд и пробормотала неуверенно:

– Но что же мне делать? Что сказать?

Натан от такого вопроса стушевался. Пожав плечами, неуверенно предложил:

– Может быть, просто сказать, что вы её любите? И благодарны за заботу, но хотите жить своим умом. Это сложно, но если не пробовать, то и не научишься ничему. Нельзя выучиться плавать, не входя в воду… – проговорил он и сам поморщился от того, насколько по-книжному, нелепо всё это прозвучало. – Забудьте, я говорю глупости. Просто будьте искренни, мне кажется, сейчас она вас выслушает. А я, с вашего позволения, лучше подожду снаружи, хорошо?

Аэлита кивнула и, проводив поручика взглядом, некоторое время неподвижно простояла на месте. На звук двери выглянул отец и чуть улыбнулся, обнаружив дочь в одиночестве:

– Ты чего застыла? А куда Натан Ильич делся?

– Задумалась, – вздохнула вѣщевичка. – А Титов вышел, сказал, будет снаружи ждать.

– Ну так и чего ты стоишь? Беги вещи собирать, нехорошо человека мурыжить. Потом расскажешь, как устроилась.

Он подошёл, поцеловал дочь в макушку и преспокойно удалился обратно в комнату.

Короткий разговор с отцом сильно приободрил Аэлиту, она, прекратив топтаться на одном месте, двинулась в кухню.

Людмила Викторовна сидела у окна, глядя в темнеющее стекло. Аэлита помялась на пороге, не зная, как начать. Хорошо Титову говорить – «быть искренней»! Вѣщевичка сейчас особенно искренна: стоит истуканом.

– Мама! – окликнула она наконец. И тихо попросила, не найдя слов для объяснения: – Помоги мне, пожалуйста, выбрать, что из вещей взять.

Несколько секунд старшая женщина сидела неподвижно, потом вздохнула и поднялась с места.

– Пойдём уже, горюшко моё самостоятельное!

Может быть, Аэлита и не нашла правильных слов, но непроизвольно угадала с тактикой: совместно занявшись пустяковым, но приятным делом, мать и дочь безо всяких громких признаний незаметно примирились. Людмила Викторовна успокоилась, занятая сборами дочери, да и мысли её с каждой минутой приобретали всё более светлый оттенок.

Когда небольшой саквояж был уже собран, Брамс опомнилась и под озадаченным взглядом матери приложила к вещам пару непромокаемых сапог.

– К чему это? – растерялась женщина.

– На всякий случай, – чуть смутилась Аэлита, но пояснять подробнее не стала.

Дальнейший переезд прошёл спокойно. Марфа Ивановна не возражала против ещё одной жилички, только уточнила, как к тому отнеслись её родители. Брамс попыталась высказаться, что ей никто не указ, но Натан, во избежание новой ссоры, убедил Проклову, что родители поставлены в известность и побега не было. Женщина на том успокоилась и, прихватив с собой Аэлиту и оставив поручика кипятить воду, отправилась прибираться. Брамс строила недовольные рожи, но отказаться помочь старому человеку не позволила совесть.

С уборкой общими усилиями управились быстро, да и было её немного – пыль протереть да вынести кое-какой хлам в сарай, для чего вновь ангажировали грубую силу в лице Титова. Тот стремился заняться письмами и дневниками покойницы, но стоически терпел: в конце концов, именно он навязал Прокловой такое вот развлечение.

После уборки обитатели дома собрались в большой комнате за чаем, и посиделки оказались по-семейному уютными. Марфа Ивановна вязала цветастый половичок из старых, негодных тряпок, разрезанных на полосы, Титов добрался до улик, а Брамс, которая всё равно не могла помочь с письмами, занялась своей докторской работой, к которой не притрагивалась уже с неделю или того больше.

Просидели в тишине с полтора часа, до ночи, а там Проклова, поворчав для порядка на не желающую угомониться молодёжь, принялась собираться ко сну. Правда, и шагу ступить из комнаты не успела, как в дверь громко постучали.

– Кого ещё на ночь глядя принесло? – удивилась она.

– Давайте я открою, – предложил Титов, аккуратно складывая письма, но хозяйка только махнула на него рукой.

– Да сиди уж, подорвался! Небось соседке чего понадобилось, – решила старушка и шмыгнула в сени.

Говорили негромко и недолго, и Натан, чутко прислушиваясь на предмет неприятностей, разобрал только, что поздний гость – мужчина. А после в комнату вернулась хозяйка и сообщила с искренним удивлением:

– Это к тебе, касатик. Парень молодой, видный. В дом проходить наотрез отказался, – развела руками Проклова.

– Говорил же, надо мне идти, – усмехнулся Титов, совершенно уверенный, что беспокоят его по делам службы.

Однако выйдя на крыльцо, с искренним изумлением обнаружил там не городового и не кого-нибудь из служащих уголовного сыска, а лишь единожды виденного магистра-математика из Федорки. В неярком свете фонарей рассмотреть внимательно не получалось, но поручик всё равно узнал.

– Добрый вечер, – не скрывая растерянности, поздоровался Натан, прикрывая входную дверь, и спустился с низкого крыльца. – Чем могу быть полезен? Что-то случилось? – предположил он.

Единственным, на взгляд Титова, разумным объяснением такого визита являлось щекотливое дело, лежащее в компетенции полиции, которое молодой человек не решился доверить случайному городовому и потому явился к единственному знакомому сыскарю.

Угадал Титов только в одном: дело и впрямь оказалось щекотливым.

– Я хочу поговорить с вами об Аэлите, – твёрдо заявил молодой человек. Рослый, плечистый, он был крупнее и выше жилистого Натана.

– Что она опять натворила? – усмехнулся поручик. Он уже догадался, какого рода беседа его ожидает, но не желал облегчать гостю задачу.

– Какие у вас с ней отношения? – в лоб спросил математик, чьё имя Титов силился и никак не мог вспомнить.

– Позвольте, а что вам до этого за дело? – уточнил Натан.

– А такое, что я ухаживать за нею намерен и не потерплю, чтобы вокруг Аэлиты увивались всякие! – решительно заявил ночной гость.

– Намерены – ну так и ухаживайте, я вам не запрещал, – пожал плечами поручик, поглядывая на математика с прежней насмешкой, но ощущая тем не менее, что начинает раздражаться.

Тут, словно почуяв, что именно о ней идёт разговор, а может – попросту изнывая от любопытства, на порог выглянула вѣщевичка.

– Натан Ильич, случилось что?.. Ой, Володя! А ты чего здесь? – искренне изумилась она.

Гость замер, оторопело вытаращившись на Брамс, и Титов едва удержался от ухмылки: грешно смеяться над больными и влюблёнными, пусть математик и сам хорош.

– У господина шляпу украли, – с невозмутимой миной ответил за гостя поручик. – Он заглянул спросить, как верно поступить в таких обстоятельствах.

– Шляпу? – удивлённо выгнула брови Аэлита. – Скука какая. А я подумала, это из Департамента…

– Сплюньте, Брамс, и постучите по дереву. Срочные вести из Департамента не бывают приятными, нам только ещё одного трупа недоставало, – укорил её Титов.

– И то верно, – согласилась Аэлита и, мигом потеряв интерес к гостю, вернулась в дом, напоследок пожелав математику: – Удачи с вашей шляпой!

– Вы! Да вы!.. – через несколько секунд после её ухода, в которые Натан не спешил нарушать повисшую вязкую тишину, зло выдохнул молодой человек. – Лжец!

– Прекрасно, – поморщился Натан, отступил от двери, сделал широкий приглашающий жест и предложил: – Подите да объясните Аэлите Львовне, кой чёрт принёс вас сюда на ночь глядя. Заявите ей, что желаете ухаживать, а я вам мешаю, и посмотрим, что она ответит. Мне, признаться, даже любопытно.

– Вы мерзавец! – после новой паузы заявил математик, стискивая кулаки. – Вы же… вы порочите её честь!

– Шорин, – наконец вспомнил его фамилию Натан, – вы уж или вызывайте, или прекращайте брызгать слюной, пока я вам в морду не дал безо всяких экивоков, по-простонародному.

– Да! – вспыхнул молодой человек. – Дуэль! И победитель получает Аэлиту!

– Вы дурак, что ли? – растерялся от такого заявления Титов. – Что она вам, ваза или иной какой предмет мебели? Шорин, вы вообще кодекс дуэльный знаете, кинжал в руках держали?

– Трус!

– Ну, как пожелаете, – кивнул поручик. – Значит, завтра в семь утра. Если до тех пор передумаете – приходите. Слово офицера, этот разговор останется между нами.

– Даже не надейтесь сбежать! Я требую сафис… сафисакции!

– Чего? – Брови поручика удивлённо выгнулись, а потом до него наконец дошло: – Эй, брат, да ты же пьян в доску!

– Лжец! Я жду вас завтра…

– А ну-ка, пойдём, дуэлянт… – Окинув гостя взглядом, Титов решил попробовать окончить дело миром и легко, в два движения, скрутил парня, заломив тому руку за спину. Крупный и сильный, Шорин совсем не умел драться. – Вот и как ты со мной на ножах в круге силой мериться хотел? – со вздохом спросил Натан, в обход дома оттаскивая молча сопящего и пытающегося вывернуться математика на задний двор, где у сарая стояла бочка с принесённой для хозяйственных нужд водой.

После первого окунания Шорин разразился бранью, после второго – гневно булькал, после третьего – затих, а после четвёртого, кажется, достаточно протрезвел, потому что взмолился человеческим голосом:

– Пустите, Натан Ильич!

– Полегчало? – участливо спросил Титов, отпуская донельзя смущённого и взъерошенного парня.

Тот, молча глядя в землю, понуро кивнул, утирая лицо рукавом и зябко ёжась.

– Пойдём в дом, поговорим толком, – решил поручик, прощаясь с возможностью спокойно продолжить работу сейчас, а значит – нормально поспать этой ночью. И дневник, и письма нельзя было откладывать на потом, но не гнать ведь сейчас парня прочь в таком виде. Да и поговорить по совести стоило.

– Нет, я… домой, – насупился тот. – Не надо.

– А, постой, ты про Аэлиту? – догадался Натан о причинах ненавязчивости Шорина. – Побудь здесь, я гляну. Она, может, уже спать легла.

Титов угадал, Брамс действительно быстро наскучило сидеть в одиночестве, утомительный день взял своё. Пока поручик купал незваного гостя, она поднялась на чердак, и теперь в доме царила тишина. Поэтому Натан спокойно провёл смущённого математика к себе в комнату, открыл настежь окно, чтобы гостя не сморило в тепле, в кухне нацедил холодного кваса в кружку. Нахохлившийся у стола Шорин озирался по сторонам и выглядел совсем несчастным.

– Держи. – Титов сначала дал ему квас, потом – полотенце. – И расскажи толком, отчего ты ко мне явился ругаться вместо того, чтобы, собственно, пригласить барышню на свидание. Догадываюсь, что привёл тебя больше хмель, нежели рассудок, но всё же?

– Да пробовал я, – вздохнул математик. – Намёков Аэлита не понимает, да вы небось и сами видели. А когда не выдержал и позвал прямо – она только отмахнулась. Говорит, времени у неё нет по свиданиям бегать. Я и так к ней, и этак, всё без толку. А тут вы появились, и всех разговоров стало только о вас и расследовании. Потом она вовсе в институте перестала появляться, вот я и… погорячился. Не держите зла, сам сейчас понимаю, что дурак. Эвон как вы меня ловко скрутили, и спасибо, что здесь, а не прилюдно, в круге. Я плаваю хорошо, бегаю, это думать помогает, а драка… только и знаю, за какой конец нож держать. И говорили вы правильно, гадко бы это было по отношению к Аэлите…

– Забыли, – согласился Титов. – И давай на «ты», а то я тебе тыкаю, а ты меня по имени-отчеству, неловко. Я не настолько тебя старше.

– А сколько вам… то есть тебе?

– Тридцать один.

– Всего на три года, – смутился Шорин. – Я бы тебе лет сорок дал.

– На войне – год за три, а то и за пять идёт, – пожал плечами Титов. – Ладно, хорош носом клевать, ложись-ка спать.

– Нет, я лучше домой, я…

– Ложись, ложись. Куда ты в мокрой рубахе, просквозит, а моё на тебя не налезет. А у меня всё равно ещё дела есть, я и не собирался ложиться.

– Спасибо, – кивнул математик, после окликнул уже выходящего Титова: – Натан, ты правда не имеешь никаких видов на Аэлиту?

– А вот этого я не говорил, – усмехнулся поручик. – И обещать могу только, что сегодняшнее происшествие останется между нами.

Шорин понуро кивнул, окончательно выкинув из головы свою «сафисакцию», и Натан вышел в большую комнату, чтобы вернуться к бумагам.

Однако мысли в голову лезли самые далёкие от службы и охоты за преступником, и с четверть часа Титов мерил медленными шагами комнату, пытаясь осмыслить последние события.

Безответно влюблённый Шорин, несмотря на свои математически и, наверное, очень ладно скроенные мозги, пошёл по обыкновенному пути: с горя выпил и направился от безысходности решать проблему, устраняя, как казалось, первопричину равнодушия девицы.

Сам Титов поступил не лучшим образом: не попытался объясниться, наоборот, пошёл на поводу у сиюминутных чувств и дразнил Шорина. И не одумайся поручик в последний момент, эта история сделалась бы совершенно некрасивой, и быть бы назавтра нечестной дуэли, стыдной для Натана, – уж больно заметно разнились умения мужчин, а выставить заместо себя другого, более опытного бойца, что в подобных случаях допускалось кодексом, математику бы не позволила гордость.

Стоило признать, Натан приревновал вѣщевичку. Не только теперь, но и в первое своё знакомство с Шориным. И вот сейчас тоже явственно дал понять, что Брамс ему интересна и за сердце девушки он намерен побороться. Повёл себя как собака на сене? Или – влюбился?

А коль влюбился, что теперь делать? Переболеть да не мешать ей устроить жизнь? Шорин хоть и балбес изрядный, но от любви кто хочешь поглупеет. Главное, незлой, честный…

От этой мысли сделалось до того тошно, что Титов вновь пожалел о своём давнем решении бросить курить – папироса была бы кстати. Налив вместо неё крепкого, остывшего уже чая, поручик уселся к столу. Хлебнул тёплой горечи, опять поднялся. Сделал круг по комнате. Тихонько вышел на крыльцо, чтобы глотнуть холодного сырого воздуха с запахом дождя.

Ночная свежесть отрезвила, успокоила, и поручику стало стыдно: там убийца на свободе разгуливает, трёх женщин безнаказанно погубивший, а он думает невесть о чём!

Пятернёй взъерошив волосы, Титов ругнулся себе под нос, сплюнул под ноги и вернулся к бумагам. А Брамс… Вот разберётся с этим делом, тогда и решит, что предпринять.

Незадолго до рассвета Марфа Ивановна нашла своего жильца у стола. Натан, уронив голову на сложенные поверх бумаг руки, спал сном настолько крепким, что не заметил не только появления Прокловой, но и её хлопот по хозяйству. Женщина поглядывала на постояльца насмешливо, но будить не стала.

Очнулся Титов только тогда, когда по узкой крутой лестнице, ведущей на второй, получердачный, этаж, спорхнула Аэлита, выбив звонкую дробь каблуками и чудом не оступившись.

– Доброе утро, Натан Ильич! – бодро поприветствовала Аэлита сонно растирающего глаза мужчину и с размаху плюхнулась на ближайший стул. – Нашли что-нибудь?

– Доброе утро, – сцедив зевок в кулак, кивнул Титов. – Нашёл.

Глядя на него, Брамс не удержалась от хихиканья – взъерошенный, сонный, помятый поручик настолько не походил на безупречно выглаженного и подтянутого петроградца, с которым она познакомилась в дядюшкином кабинете, что казался другим человеком.

Повинуясь сиюминутному порыву, Аэлита протянула ладонь, погладила мужчину по щеке и вновь хихикнула, пояснив в ответ на его озадаченный взгляд:

– Колючий, так забавно! – И пока Натан пытался опомниться и понять, что всё это значило и как следует ответить, Брамс враз посерьёзнела и спросила: – Так что вы узнали?

– Имя её любовника, – встряхнулся Титов. – Также можно утверждать наверняка, что о беременности Акулина не догадывалась. Она записывала в дневник все переживания и такое важное событие точно не пропустила бы. И ещё одна мелочь, помните, Царёва про Пасху вспоминала? Есть запись, сейчас… – Натан, уже окончательно проснувшись, зашуршал страницами. – «…Право, я в совершенной растерянности и не знаю, что предпринять. Как досадно, что некому…», так, дальше об одиночестве и нежелании беспокоить мать, это неважно… Вот. «Муж мой, которого я доныне считала образцом благочестия и разумности, совершил ужаснейшую вещь. Я нынче поставлена перед трудным выбором – какой позор, какое предательство предпочесть. Из двух зол выбирают меньшее, но как быть, ежели оба они равно отвратительны в своей лицемерности?» В подобном ключе она рассуждает ещё некоторое время, но прямо не говорит, что именно совершил её муж. Может, любовницу завёл, может, развестись надумал. А что до любовника, то сошлась она с этим… Русланом Меджаджевым поболе двух месяцев назад. – Сложное имя поручик прочитал по бумажке. – Поначалу отношения их носили больше платонический характер, а вот где-то после Пасхи изменились. И я почти уверен, что все свидетели, вспоминавшие спутника Акулины, видели именно его.

– Почему? – полюбопытствовала Брамс. Глаза её азартно, очень заинтересованно блестели.

– Что – «почему»?

– Почему вы думаете, что это именно он? Вы же его не видели. Или просто других подходящих мужчин в дневнике не упоминалось?

– Видеть не видел, и, исключительно в теории, он может оказаться блондином, но вряд ли, – засмеялся Натан, сообразив, что собеседница имела в виду. – Черкесская фамилия подобного не предполагает. Но если вас это не убеждает, да, других подходящих мужчин нет, хотя имя его с какого-то момента перестаёт появляться в дневнике, заменённое безликим «Л». А самое интересное, что этот Меджа… Меджаджев, во-первых, знакомец её мужа, именно так она его впервые упоминает, а во-вторых, вѣщевик из списка, работающий на «Взлёте». И после завтрака мы с вами наконец-то направимся туда на экскурсию.

Глава 16. Встреча

Тучи обложили город С*** плотно, от горизонта до горизонта, и продолжали орошать зелень окрестных полей, радуя крестьян, но у горожан вызывая ворчливое недовольство. На дорогах блестели лужи, текли ручьи, и прохожие жались к стенам домов, чтобы не стать жертвой случайного лихача, поднимающего колёсами фонтаны брызг. Мокрые, укрытые попонами лошади нехотя шлёпали по лужам, прядая ушами и отфыркиваясь, а железные авто, которым непогода была нипочём, огибали их, словно бы поглядывая свысока.

«Взлёт» находился вблизи городской окраины, и дорога туда пролегала едва ли не лучшая во всём городе: ровная как зеркало, асфальтовая, широкая, одно удовольствие ехать. Даже «Буцефал» на ней как будто не ревел, а довольно урчал, почти бесшумно шелестя шинами.

«Буцефал» ехал быстро. Брамс, радуясь возможности, гнала железного коня вперёд во весь опор, счастливо улыбаясь хлещущему в лицо мокрому ветру и не обращая внимания на то, что капли скатываются за шиворот. Натан крепче держал фуражку, чтобы не сорвало, и пытался одновременно придержать плащ-накидку, полощущуюся флагом. Он озирался по сторонам, любуясь видом зелёной, просторной городской окраины, и никакое предчувствие или беспокойство не кололо сердце, пока вдруг…

Что именно произошло, Титов и сам не понял. Просто возникло ощущение, что на них катится какой-то вал, словно кто-то дунул горячим дымом, и воздух над дорогой пошёл рябью.

Руки оказались быстрее головы. Как обычно в моменты опасности, время для Натана тянулось, словно золотистая капля смолы.

Движение вперёд, рывок за руль с одновременным нажатием тормоза – и как только попал с первого раза! Резкий наклон в сторону всем корпусом, со взвизгнувшей Брамс в охапке, за мгновение до падения – сильный толчок, чтобы не оказаться под тяжёлым мотоциклетом.

Мужчина даже успел услышать визг тормозов и сообразить, что следом за ними ехала машина.

«Буцефал» опрокинулся и, скрежеща по асфальту, пошёл юзом.

Первый удар Титов принял на плечо, и то прошибло болью до самого затылка. Сгруппироваться с девушкой в охапке получилось кое-как, хотя защитить Аэлиту и уберечь от удара голову он сумел.

Покатились кубарем, ссаживая об асфальт ноги, руки и молясь не провалиться от очередного удара в темноту – с концами. Но новая вспышка боли проткнула бедро, рассыпалась искрами перед глазами и отправила поручика в беспамятство.

Брамс, не успевшая ничего понять, перепугалась настолько, что, взвизгнув в первый момент от неожиданности, потом замерла, задержав дыхание. Воздух выбило из груди очередным ударом, пока сыскари кубарем катились по гладкому сырому асфальту. И ещё некоторое время после того, как движение остановилось, Аэлита не могла вдохнуть, пошевелиться и поверить, что всё обошлось и она жива.

Скинуть оцепенение и сделать вдох заставил чей-то голос неподалёку, разразившийся таким потоком брани, что у Брамс покраснели кончики ушей.

Девушка резко села, радуясь, что, кажется, ничего не сломала. В стороне, в нескольких саженях, лежал на боку заглохший «Буцефал». Вот только Аэлита вместо того, чтобы броситься к железному коню, что наверняка сделала бы прежде, спешно обернулась к Титову. Тот лежал на боку, бледный и неподвижный.

– Натан Ильич! – испуганно ахнула Аэлита, отбросила перчатки, сдвинула очки на макушку и потянулась к мужчине. Потрясла за плечо, но Титов от толчка мягко перекатился на спину и в себя не пришёл. – Натан Ильич! – Она потянулась следом, не глядя оперлась на сбитую коленку и, охнув от боли, упала на поручика сверху. Тут же приподнялась, похлопала Титова по щеке. – Натан Ильич, миленький, очнитесь! Ну пожалуйста!

– Эй, вы там! Живые? – окликнул грубый мужской голос, прежде смачно матерившийся. Всё это сопровождалось неприятным металлическим скрежетом.

– Натан Ильич!.. – всхлипнула вѣщевичка, не замечая ничего вокруг, продолжая теребить поручика и хлестать по щекам.

От очередной оплеухи, которая вышла особенно сильной, Титов дёрнулся и застонал, болезненно скривившись.

– Натан Ильич! – счастливо взвизгнула Аэлита, обняла лежащего обеими руками и принялась без разбора целовать – лоб, щёки, зажмуренные глаза, искажённый болезненной гримасой рот. – Как же вы меня напугали!

– Брамс, нога! – с трудом сумел выдохнуть Титов, едва не теряя сознания повторно.

Она испуганно ахнула и, скатившись с него, принялась торопливо ощупывать в поисках перелома.

– Нет, Брамс, всё в порядке, – поспешил успокоить её Натан, переводя дух и наслаждаясь затихающей болью. – Просто вы сели на раненое бедро. Как вы, не ушиблись?

Как только боль слегка отступила и поручик понял, что руки-ноги на месте, он завозился, пытаясь сесть, не растревожив и без того пострадавшую сегодня ногу и ноющее после ушиба плечо.

– Натан Ильич, как вы меня напугали! – всхлипнула вѣщевичка, вновь бросившись мужчине на шею. К счастью, тот уже вполне уверенно сидел и сумел не упасть.

Морщась от боли в плече, Натан погладил Аэлиту по спине, мысленно с приятным изумлением отмечая, что обошлось без перелома или вывиха – рука слушалась.

– Только напугал? Ничего не болит?

Она затрясла головой – пережитый страх оказался куда сильнее боли, и ушибов со ссадинами вѣщевичка пока просто не замечала.

В этот момент внимание их привлёк особенно пронзительный металлический скрежет. Натан вскинулся, наконец огляделся и заметил в стороне грузовик. «Бычок», как называли в народе эту тяжёлую и норовистую, но очень мощную машину Московского завода, от резкого торможения занесло и развернуло почти поперёк дороги. У автомобиля было выбито лобовое стекло, а край кабины покорёжило так, что шофёра замуровало внутри. Человек оказался крепче и упорнее металла и сумел освободиться из плена покорёженной жестянки. Скрежет издала дверь, которую тот сумел отжать. Утирая рукавом лоб, разбитый о рулевое колесо, шофёр поспешил на помощь ко всё ещё сидящим на асфальте людям.

– Эй, двухколёсные! Живые? Помочь чем? Что это было такое?! – возбуждённо тараторил он на ходу, чуть шепелявя и щедро пересыпая поток вопросов бранью. – Ох ты ж… девка! То есть барышня, простите великодушно, – добавил смущённо, уже без матерщины, и обратился к ней немного заискивающе: – Поднимайтесь, ножки целы?

Аэлита отрывисто кивнула и позволила этому крепкому, с чёрными от работы руками мужчине, чья одежда остро и кисло пахла машинным маслом и бензином, поднять себя на ноги. Только шумно и резко вдохнула, когда тот неаккуратно прихватил за разбитый локоть, но ничего не сказала.

Только теперь она начала обращать внимание, что многочисленные ссадины и ушибы отзываются болью тут и там, руки и ноги дрожат, в затылке тяжело пульсирует – не от удара, ей повезло; скорее от пережитого страха. Лоб тоже немного ныл, но стукнулась она головой несильно, да и ссадин на лице удалось избежать благодаря большим, закрывающим пол-лица очкам, которые чудом остались целы. Отчаянно захотелось присесть и выпить горячего чаю – Аэлиту начало знобить.

Титов, морщась и тихо шипя от боли, глотая рвущиеся с языка ругательства, тоже с трудом и с помощью шофёра поднялся на ноги. Болело у него, кажется, всё тело, какая-то часть слабее, какая-то – сильнее, но это мелочи. Главное, голова оставалась ясной и обошлось без серьёзных травм, что само по себе почти чудо: падение на такой скорости легко могло оказаться последним в жизни. А с учётом внешнего вида грузовика можно было утверждать, что сыскари отделались лёгким испугом: что бы ни ударило машину, от людей оно бы оставило мокрое место.

Насколько бы Титов ни был неверующим, он подумал, что сейчас самое время зайти в церковь и поставить свечку в благодарность.

– Поехали, до завода довезу, – предложил шофёр. – Там костоправ всегда есть, оно поближе, чем в больничку.

– Погодите к костоправу, – отмахнулся Титов, напряжённо хмурясь. – Расскажите толком, что произошло? Вы что-нибудь успели разглядеть?

– Ну дык, ёлы-палы! – даже как будто обрадовался вопросу работяга. – Еду я, вполглаза мотоциклет ваш осматриваю, занятный аппарат. А тут вы вдруг возьми – да и… закувыркайся! Ну, думаю, что ж за… чудак странный руль крутит? Дорога же как… В общем, хорошая дорога, где тут падать-то? Ну я по тормозам, чтобы не подавить, а тут меня как…

– Шарахнет? – со смешком подсказал Натан.

– Во, точно! Как… В общем, оно самое. Бесовщина, точно тебе говорю! – заявил он и перекрестился.

– М-да, – буркнул себе под нос Титов, поглядывая на грузовик. – Точнее не скажешь…

В тот словно врезалось нечто большое и тяжёлое, вот только пустая дорога просматривалась далеко, других участников аварии не было. Поручик ощутил холодок на спине: ни единого разумного объяснения происшествию у него не было.

Однако вместе с тем появилась необоснованная уверенность, что виной был чей-то умысел и этот некто наверняка неподалёку.

Мужчина окинул взглядом обступившую дорогу зелень и с тоской отказался от идеи отправиться в погоню. Пока он туда доковыляет в нынешнем виде, любой преступник три раза удрать успеет, а паниковать и ждать нового удара… Если бы мог, давно ударил бы!

Однако осмотреться стоило.

– Брамс, ваша флейта цела? Чемоданчик с собой, работать сможете? – решительно обратился он к Аэлите.

Та пару раз ошалело хлопнула глазами, пытаясь уложить в голове сказанное, бросила взгляд на свои мелко дрожащие пальцы, опять подняла глаза на поручика и отстранённо признала, что Титов действительно являет собой настоящего героя приключенческого романа, а вот она совсем, безнадёжно не годится в героини. Правда, сейчас Брамс не хотелось подвигов и свершений, ей хотелось кружку горячего какао и чтобы с неба перестал сыпаться мелкий дождь.

Вѣщевичка очень неуверенно пожала плечами, глядя на мужчину потерянно и жалобно. Натан задумчиво посмотрел на неё, но обратился к шофёру:

– Попросите, пожалуйста, вон того господина вернуться на «Взлёт» за помощью, всё одно он здесь не проедет. Пусть пришлёт костоправа, кого-нибудь из заводской охраны и сообщит о происшествии в полицию, скажет – совершено нападение на служащих сыска, но жертв нет.

Сплавив постороннего и разумно предполагая, что быстро тот не вернётся, доковылял до вѣщевички, тяжело припадая на больную ногу. Осторожно взял маленькие изящные ладони в свои, поднёс к губам, дохнул, согревая ледяные пальцы.

– Испугалась? – тихо, мягко спросил он, и Аэлита медленно кивнула, не сводя с лица поручика зачарованного взгляда. – Всё хорошо, всё обошлось, – так же ласково добавил он, коснулся кончиков пальцев губами, заодно аккуратно прибегая к собственному дару, чтобы оценить, насколько сильно пострадала девушка, и по возможности подлечить.

– Что это было? – шёпотом спросила она.

– Понятия не имею, но хочу выяснить, – хмуро ответил Натан, продолжая поглаживать руки Брамс. Для лечения это было не нужно, зато – приятно. Пальчики тонкие, хрупкие, кожа нежная и пахнет, несмотря ни на что, розовым мылом… Не удержался, вновь поднёс к губам. – Может быть, вас усадить в автомобиль? Отдохнёте, успокоитесь толком, а я пока осмотрюсь и подумаю, откуда могло прилететь… то, что прилетело.

Брамс вновь рассеянно кивнула, но через мгновение решительно нахмурилась и упрямо тряхнула головой. Вдруг стало стыдно: поручик едва на ногах стоит, не ходит – ковыляет, и её ещё успокаивает, а она ведёт себя как… как… как барышня кисейная!

Сила жiвника быстро помогла успокоиться и взять себя в руки. А может, не столько она, сколько горячие ладони и ласковый взгляд тёплых карих глаз…

– Я всё-таки попробую, если флейта цела и саквояж тоже.

– Уверены? – чуть нахмурился Натан.

Аэлита кивнула решительно, и мужчина, ещё раз поцеловав её пальцы, нехотя выпустил их.

Когда, встревоженные звонком, Федорин с Никитиным примчались на место, картина им предстала запоминающаяся. У обочины – почти новый «бычок» с помятой мордой, к заднему колесу которого привалился «Буцефал» с малость погнутым рулём. Следом вдоль дороги стоял легковой автомобиль и, чуть дальше, мотоплатформа, на борту которой сидела Аэлита, укутанная брезентовым чехлом. Вѣщевичка сосредоточенно хмурилась, неотрывно наблюдая за стоящим в паре шагов Титовым, который, энергично размахивая одной рукой, обсуждал что-то со светловолосым, полуседым, неприметной наружности мужчиной лет пятидесяти. Рядом с девушкой прислонился к платформе пожилой тип в длинном тёмном плаще и белой докторской шапочке, который посматривал на поручика с явным неодобрением.

Сам же Натан выглядел особенно жалко: без кителя и рубашки, в порванном нательном белье, частью туго забинтованный, с одной рукой на перевязи. В прорехах штанов тоже виднелись бинты, а на плечи был накинут старый, с чужого плеча, засаленный и кое-где прожжённый ватник. Чуть помятая, мокрая и местами грязная фуражка сидела криво.

– Ну хорош! – насмешливо присвистнул Федорин, окидывая поручика взглядом. – Ты ж на ногах едва стоишь! Что случилось? Здравствуйте.

– Вот, может, вы на него повлияете как сослуживцы? – спросил мужчина в докторской шапочке. – Ему хоть день бы отлежаться, пока без ноги не остался!

– Попробуем, – хмыкнул Федорин.

Все представились. Светловолосый оказался Русаковым Романом Анатольевичем, начальником службы безопасности «Взлёта», до которого сыскари не доехали всего ничего, а второй – дежурным доктором оттуда же.

Вскоре Титов убедил Русакова собрать нужные сведения об интересующих полицию людях, и тот вознамерился отбыть обратно на «Взлёт».

Натан в горячке рыпнулся позвать Брамс и сесть в машину к Русакову, но Федорин, молча стоявший рядом, с ухмылкой подхватил оступившегося на первом же шаге начальника под локоть и протянул насмешливо:

– Ку-у-уда? Нет уж, Натан Ильич, довольно тебе на сегодня подвигов. И не спорь, это ты в раже пока бегаешь, а через полчасика как пить дать свалишься. Что я, не вижу?

– И то верно, что-то я разогнался. Не даёт покоя эта чертовщина! – вздохнул Титов. – Поможете коня погрузить? – Он кивнул на «Буцефала».

– Поможем, а ты сядь, смотреть больно. Что стряслось-то? – негромко спросил Федорин, помогая едва стоящему на ногах Титову добраться до машины.

– По дороге расскажу, – поморщился тот, с блаженным видом откидываясь на спинку сиденья и прикрывая глаза.

История получилась недлинной: толком определить место, где находился некто, покушавшийся на жизнь Брамс и Титова, не вышло, как не вышло разобраться в сути происшествия. Аэлита воспользовалась умброметром, но с ходу получить какую-нибудь зацепку не удалось, для этого предстояло запросить на заводе стандартный уровень умбры для «бычка» и произвести вычисления. Однако Натан не верил, что и тогда картина прояснится.

Сначала прибыл доктор, следом за ним – Русаков, который после краткого рассказа шофёра отправил того посидеть в служебном авто и не трепать языком: решил, что распространяться о происшествии не стоит, и возжелал пресечь болтовню. В успех этого предприятия Титову не верилось.

– Вот уж точно – чертовщина, по-другому и не скажешь, – подвёл поручик итог. – Бабахнуло как из пушки, но ведь не воздухом же! Да и без чертовщины я уже решительно ничего не понимаю в этом деле. С трупами хоть две версии есть: безумец и некто, кто под него подделаться пытается. Но взрыв? А это нападение? Мы с Брамс и сами точного времени не знали, когда сюда поедем, не сидел же он в засаде несколько суток кряду! Сложная хитрая ловушка, привязанная, положим, к нашим пропускам? Всё это слишком неоправданно сложно, есть куда проще способы прибить обоих. Да даже чёрт с ним, со способом. На кой это вообще нужно?

– Слушай, Титов, а как получилось, что вы живы-то остались? – задумчиво проговорил Федорин. – Ну в прошлый раз ладно, Алечка умбру почуяла дурную. Она девушка талантливая, могла и на расстоянии ощутить. А теперь-то что?

– А теперь я что-то почуял, – со вздохом отозвался Натан, потирая шею – та, потянутая при падении, противно ныла. – Только объяснить не смогу. Прежде ничего такого не случалось, снарядов я загривком не предсказывал. А то бы, может, поныне в армии был. Впрочем, мне сейчас пришла одна странная мысль… Скажите, вѣщевики, а есть ли какое-нибудь оружие, которое на вѣщевой силе работает? Хоть бы и опытное.

– Оружие?! – негодующе ахнула Брамс.

– Я о таком не слышал никогда, но, ежели сила есть, отчего бы не использовать? – раздумчиво пробормотал Никитин.

– Ясно. Значит, снова придётся на поклон к Боброву идти, справки наводить. Уж если кто в курсе, так лишь он, – сокрушённо проговорил Натан.

– Ты гляди, хоть сегодня от визитов воздержись! – веско заявил Федорин.

– Не извольте беспокоиться, матушка, – отозвался Титов, вновь расслабленно откидываясь на спинку сиденья, и добавил себе под нос: – Я сегодня и не дойду никуда.

– Натан Ильич, а как же так можно? Ну, я про оружие, – тихо спросила Брамс. – Неужели правда?..

– Не удивлюсь. Было бы странно, если бы никто не пытался создать нечто подобное. Да вот только дело, видать, хлопотное, раз до сих пор – нигде и ничего. Может, как с жiвниками, не получалось достаточно увеличить поражающую силу или расстояние, а теперь вдруг кто-то что-то придумал…

– А что, дар жiвников можно использовать во зло? – совсем растерялась Аэлита.

– Я же говорил, во все времена мы были лучшими палачами, – нехотя отозвался Титов. – Нынче не Средневековье, но от этого средства никто так и не отказался.

– То есть?

– То есть полицейских жiвников учат больше допрашивать, чем лечить, – пояснил Никитин. – Не пытать в полном смысле, но… Разные есть способы. Другое дело, что применяются они редко, тут разрешение суда нужно.

– Василий, а отчего ты начальником уголовного сыска быть отказался? – после нескольких секунд тишины вдруг спросил Титов.

– Неожиданно, – хмыкнул тот в усы. – Ты с чего об этом заговорил?

– Подумалось вот, что обязанности эти я саботирую безбожно, – тихо усмехнулся поручик. – Начал прикидывать, выходит, из тебя бы лучше получился. Неужто Чирков не предлагал?

– Да вот ровно по той же причине, что и ты, – засмеялся Федорин. – Как-то не до бумажек, город-то больше занимает. Да ты не бери в голову, Натан, как-то же мы до сих пор жили. Пока с нами Михельсон, надёжный тыл по части документов обеспечен. Ей не в тягость, она привычная. Как прежнего нашего старшего на пенсию проводили и началась чехарда, так Михельсон у нас, почитай, за него.

– Так, может, её и предложить в начальники? – улыбнулся Натан. – Элеонора будет хорошо смотреться на этом месте.

– Откажется, – отмахнулся Федорин.

– Какой у нас уголовный сыск скромный, никто на начальственную должность не рвётся, – тихо засмеялся Титов.

– Отчего же никто? А Валентинов?

Все промолчали, сыскари только фыркнули одинаково. К тому же в этот момент автомобиль остановился у небольшого домика на Полевой, и стало не до разговоров.

– Андрей, отвезёшь пока Алечку? – предложил Федорин. – А я с нашим героем посижу, хоть подлечу его малость в меру сил.

– Не надо меня никуда везти, – отмахнулась та, прихватив с заднего сиденья свои вещи. – Я здесь живу!

– То есть как? – возмутился Василий и недобро глянул на поручика, явно заподозрив в дурном.

– Комнату она у той же хозяйки решила снимать, – со вздохом пояснил Натан. – Я пытался отговорить, но Аэлита Львовна весьма упряма.

– Есть такое дело, – усмехнулся Федорин расслабляясь.

А там и сама Марфа Ивановна показалась на глаза, и сыскарь окончательно успокоился. Титов был не настолько плох и мог двигаться самостоятельно, пусть с трудом, так что как-то до комнаты доковылял бы, но помощь товарищей всё равно пришлась кстати, и принял её Натан без возражений. Хорошо, что приехали все вместе, опираться на женщин он бы себе не позволил, хотя обе всё равно вертелись рядом, снедаемые тревогой.

– Тебе бы в больницу, – ворчливо заметил Федорин, помогая петроградцу умыться, переменить одежду и улечься. Ночной гость, о котором Натан ещё утром предупредил хозяйку, к нынешнему моменту успел проспаться и уйти.

– Вась, ты сам прекрасно знаешь, что не настолько мне плохо, – отмахнулся поручик. – Серьёзных травм нет, а это всё само пройдёт за пару дней. Если бы не нога, можно было бы дальше служебные дела делать.

– Прошло бы оно за пару дней, не трать ты силы на лечение царапин девицам, – проворчал Федорин. – Вот отчего нельзя было и её, и себя докторам сдать и не надрываться?

– Так не до докторов, надо было по горячим следам разбираться, а Брамс колотило, – отмахнулся Титов. – Я-то стреляный, а она… Можно подумать, ты бы на моём месте как-то иначе поступил!

– На твоём месте я бы женился и жену по всяким злачным местам не таскал, – расхохотался Василий. Ещё больше веселья ему добавило и откровенное смущение поручика. – Брамс, конечно, девица довольно дурная, но хорошая, чего ты кругами ходишь – не понимаю.

– Ты никак в сводни заделался? – неприязненно нахмурился Натан. Одно дело, когда он сам обдумывает нечто подобное, а вот посторонних носов в таких вопросах петроградец не терпел.

А вообще, странно это. Сговорились они все, что ли, его с Аэлитой свести? Чирков со своими женщинами, теперь вот этот…

– Делать мне больше нечего, – отмахнулся Федорин. – Хотя тут только слепой не заметит, как вы друг друга влюблёнными глазами провожаете.

– Вась, не лезь, без тебя разберутся, – одёрнул его доселе молчавший Никитин. – Титов седмицу в городе, дай человеку хоть освоиться на новом месте! А ты его уже женить вздумал.

– И то верно, – виновато крякнул Василий. – Не серчай, Натан, я как-то подзабыл, что ты у нас человек новый, уж больно ладно в жизнь влился, словно всегда тут и был.

– Забыли, – отмахнулся Титов.

Вскоре сыскари распрощались, а петроградец почти сразу уснул. Аэлита же, которая стараниями Натана чувствовала себя превосходно, первым делом занялась мытьём. Привычная к такому благу современного мира, как водопровод, она ворчала от необходимости таскать вёдра воды из большой бочки на дворе и мыться в корыте, потому что топить баню долго, но стоически терпела лишения. К тому же сердобольная хозяйка помогла ей промыть волосы, причитая над синяками и ссадинами: Титов хотя и облегчил Аэлите жизнь, но полностью их залечить не сумел.

Переодетая в чистое, Брамс почувствовала себя совсем бодрой и полной сил, пришлось находить занятие на день самостоятельно. За этим дело не стало: и без подсказки Титова вѣщевичка догадалась, что полученные от умбрографа результаты лучше бы расшифровать поскорее. Некоторое время подумав над тем, где можно выяснить заводской уровень вѣщевой силы автомобиля, Брамс ничего путного не придумала и, невзирая на ворчание Прокловой, направилась в Федорку на наёмном моторе, с тоской помянув раненого коня.

Вернулась она часа через два с хорошим уловом и устроилась в общей комнате, обложилась бумагами и вооружилась потёртой логарифмической линейкой. Так и просидела до вечера, увлечённо покрывая чернильными закорючками лист за листом.

Марфа Ивановна бросала на вѣщевичку насторожённые взгляды и украдкой крестилась, высшая математика Брамс казалась малограмотной старушке сродни сказочной магии. Однако вопросами и подозрениями жиличку не донимала: ну сидит и сидит, бурчит себе под нос какие-то заговоры непонятные, про каких-то «объёмных интриганов», так ведь никому не мешает.

И, главное, креста не боится, Проклова проверила.

Пообедали женщины вдвоём, Титова будить не стали, а вот к вечеру Марфа Ивановна пошла проведать заспавшегося жильца. И хорошо, что решила разбудить: позвала – молчит, тронула за плечо – а тот горячий, словно печка.

– Алечка, собирайся за доктором, быстрее. Поручику-то нашему плохо, – встревоженно проговорила она, выходя в общую комнату.

– Как – плохо? – охнула та.

– Жар. Иди, иди, да поскорее, я пока ему помочь попробую, – заторопила она, отыскивая бутыль с уксусом.

Доктора, слабого жiвника, Брамс привела минут через сорок, однако особенной пользы визит не принёс. Мужчина только развёл руками: причины для подобного состояния пациента он не видел. Раны, может, не совсем пустяковые, но и такого вреда от них быть не должно, так что врач списал лихорадку на общее истощение жизненных сил организма. Осмотрев, снял воспаление на бедре, сделал укол и наказал следить за температурой, оставив заодно мазь для ушибов и ссадин.

– Давайте я с ним побуду? – предложила Брамс. – Вот тут за столом устроюсь, мне разницы никакой, где сидеть.

Оставшись в одиночестве, Аэлита с интересом осмотрелась – прежде в комнате поручика она не бывала. Пусть и маленькая, съёмная, говорила та о жильце очень многое. Образцовый, армейский порядок в вещах – Аэлита сама так не умела. На дверце шкафа висел парадный китель – красивый, с шитьём и эполетами, он наверняка был очень к лицу поручику.

На столе Брамс обнаружила плоский прямоугольный футляр, в котором на одной стороне имелось чуть треснутое зеркало, а на другой крепился помазок и опасная бритва. Она не удержалась, чтобы не взять последнюю и не открыть – лаковая, отполированная чужими пальцами рукоять так и просилась в ладонь. Открыв же и пощупав на остроту, Аэлита предсказуемо порезалась и зашипела от боли, сунув палец в рот. Однако бросать чужие вещи абы как не стала, сложила аккуратно на место.

Рядом с бритвенным прибором лежала книга в потёртой коричневой обложке, нетолстая, небольшого формата. Имя автора ничего ей не сказало, но название «Чужое небо» показалось привлекательным и подходящим для какого-нибудь приключенческого романа. Однако, открыв, Аэлита с изумлением и некоторым разочарованием обнаружила, что на столе Титова лежал томик стихов – к поэзии она была равнодушна. Скользнув рассеянным взглядом по дарственной надписи от автора, в которой внимание зацепило только слово «однополчанину», Брамс отложила томик.

Какое-то время Аэлита перекладывала записи, пытаясь продолжить работу, лишь искоса поглядывая на мужчину. Но дело не шло, любопытство и жалость не давали покоя, и она всё-таки подвинулась вместе со стулом к постели. Осторожно, губами, коснулась лба – тот был хоть и горячий, но не сильно. А поручик просыпаться не спешил…

– Натан Ильич, а я умбру посчитала, – тихонько проговорила она, подвинулась ещё ближе и осторожно, чтобы не потревожить бинты, переложила руку мужчины себе на колени, нежно поглаживая шершавую ладонь и кончиками пальцев прослеживая выпуклый узор вен на тыльной стороне. – Только я всё равно понять не могу, что это значит. Представляете, очень похоже на те странные цифры, что Бобров показывал. Всё какая-то чертовщина в голову лезет. Вы только очнитесь, а то второй раз за день меня пугаете. Не надо, пожалуйста, умирать, или что-нибудь ещё в подобном духе…

– Например? – тихо спросил поручик, не открывая глаз, и ладонь его проворно сжалась, перехватывая пальцы вѣщевички.

Брамс ойкнула и дёрнулась от неожиданности, попыталась отобрать руку.

– Так вы что, не без сознания?! И давно?

– Достаточно, – слабо улыбнулся он. – Простите. Вы бы тогда не вызвались со мной сидеть…

– А что вам до этого? – недовольно спросила девушка, но трепыхаться прекратила.

– Приятно, – туманно отозвался мужчина, но потом пояснил: – Когда вы рядом – приятно. Даже как будто легче делается от одного только присутствия.

– А что с вами случилось? – Аэлита окончательно успокоилась.

– Не знаю, – поморщился он. – То есть чувствую, что был жар, и вроде бы почти прошёл… Доктор приходил или мне приснилось?

– Приходил. Натан Ильич, а почему вы себя не вылечили? Мне вон как помогли, у меня даже не болит ничего.

– Жiвник не может вылечить себя сам, увы, – вздохнул поручик. – Только кого-то. Но зато мы почти не болеем и быстро восстанавливаемся.

– То-то вы пластом с жаром лежали! – не удержалась от язвительного замечания Брамс.

– Грешен, – признал Натан. – Может, меня тем-не-знаю-чем задело, что вы высчитали?

Аэлита пожала плечами, но, сообразив, что мужчина не видит, ответила:

– Может быть.

– Завтра поговорим с Бобровым. Что-то мне подсказывает, у него есть если не все ответы, то их внушительная часть, – предположил Титов.

– Вы сначала оклемайтесь, – возразила вѣщевичка. – Может, вам лучше поспать? Ну или хотя бы отдохнуть.

– Попозже. Посидите, пожалуйста, ещё немного!

Аэлита не нашла в себе сил отказать. Она кивнула, опять невесомо погладила его ладонь, а потом вдруг предложила:

– Хотите, я вам поиграю?

– То есть?

– На флейте. Я же не только вѣщами управлять умею, я и так инструмент хорошо знаю.

– Если вам нетрудно.

Вскоре флейта зазвучала – тихонько, нежно. Было странно слышать эту несложную, трогательную песню после мерзких звуков, которые извлекала Аэлита из инструмента по долгу службы.

Музыка мягко окутывала, ласкала, убаюкивала и удивительным образом приносила облегчение, словно смывая тягучую тяжесть, которую оставил после себя схлынувший жар. И вскоре мужчина уснул – крепко, спокойно.

Брамс некоторое время играла. Флейту она любила, но случай помузицировать выдавался редко, да и забывала она о подобной возможности, чаще находя себе иные занятия и развлечения. Заметив в конце концов, что Титов не шевелится, в первый момент опять встревожилась. Коснулась лба – жар спал совершенно.

Какое-то время вѣщевичка сидела, с любопытством и без малейшего стеснения разглядывая полуодетого мужчину: живой поручик был гораздо интереснее картинки в анатомическом атласе. И красивей. Ладный, пропорционально сложённый, жилистый, со светлой кожей, он напоминал Аэлите античные статуи – и формой, и даже цветом, разве что тёмные волосы на груди и руках нарушали сходство. А вот мелкие неровности шрамов, наоборот, усиливали, напоминая трещинки на мраморе. Несколько совсем небольших и бледных отметин, а несколько вполне заметных, справа, – наверное, части той самой раны, из-за которой у поручика болела нога. Тонкая борозда под рёбрами, пара светлых клякс и широкий рубец на боку, начинающийся у талии и теряющийся под нетуго завязанным поясом кальсон, сползшим чуть ниже пупка.

Глава 17. «Взлёт»

Утром Титов почувствовал себя значительно лучше. Правда, ушибленное плечо распухло и ныло, а рука плохо слушалась, и оставалось только радоваться, что левая, а то ни побриться, ни поесть толком.

Со сменой повязок помогла хозяйка, которой подробности происшествия рассказывать не стали, сославшись на обыкновенную аварию.

Прокловой и этого хватило, чтобы всё утро вдохновенно причитать об ужасах прогресса и современного транспорта.

– Доброе утро! – просияла при виде поручика Брамс. – Как вы себя чувствуете?

– Доброе, – согласился тот, присаживаясь к столу. Мужчина хоть и прихрамывал, но обходился без трости и оптимистично полагал, что к вечеру и так вполне терпимая боль пройдёт окончательно. – Гораздо лучше, чем вчера, и готов к новым свершениям. А вы?

– Прекрасно! Какие планы у нас на сегодня?

– Постараемся добраться до «Взлёта», но только не сразу, – со смешком отозвался Натан. – Начнём с прогулки до Департамента, надо выяснить, как там дела, заодно возьмём служебное авто. Потом в Охранку и только после этого уже на «Взлёт». Мне не приснилось, вы в самом деле расшифровали умбру на месте удара?

– Да. Я полночи об этом размышляла, и знаете, у меня очень странное ощущение от происходящего… – пробормотала Брамс и замолкла.

– Ну-ка, поделитесь, – подбодрил её Титов.

– Только обещайте не смеяться!

– Обещаю.

– Мне кажется, что мы сейчас с вами столкнулись с чем-то таким, чего прежде никогда не видели. Причём не только мы, – неуверенно протянула она.

– Поясните, – нахмурился Натан, понимая, что Брамс имеет в виду совсем не отсутствие у них личного знакомства с преступником.

– Мне не дают покоя поведение Боброва и две странных умбры. – Аэлита в задумчивости потёрла лоб. – Он… как это сказать? Он будто знает что-то серьёзное, чего не знаем мы. Мы сейчас с вами словно… ну словно Рентген, который только-только обнаружил свои икс-лучи! Словно рядом существует целая огромная область неизведанного, к которому мы едва-едва прикоснулись и пока даже не сознаём масштабов! – горячо проговорила Аэлита, возбуждённо всплёскивая руками.

– Какой… своеобразный вывод, – заметил Титов, задумчиво разглядывая собеседницу. – И вы сделали его всего лишь на основе двух таблиц умбры?

– Вы мне не верите?

– Отнюдь, – отмахнулся поручик. – Я просто пытаюсь успеть за вашими мыслями и безнадёжно отстаю. Что именно вас так зацепило в этих результатах?

– Их невозможность, притом вероятность ошибки слишком мала. Бобров показывал сотню раз проверенный результат, и во вчерашних измерениях умброметра нет сомнений. Я сняла значения два раза и между этими съёмами проверила прибор, так что ошибка исключена. Может быть, он после потрясения и потерял в точности, но не настолько!

– Что ж, вариантов у нас немного, будем выяснять подробности у того, кто ими владеет, – подытожил Титов. – Но для начала – в Департамент.

На улице в сравнении со вчерашним распогодилось. Слегка потеплело, облака поднялись и поредели, местами обретя тусклый серо-голубой цвет там, где они вот-вот грозили прорваться чистой синью. Пахло подсыхающими лужами и тополями. Выйдя на крыльцо, сыскари, не сговариваясь, несколько секунд постояли на месте, наслаждаясь утром, которое обещало хороший, светлый день.

– Вы не против немного прогуляться вон туда, до перекрёстка? Хочу купить газету, – предложил Титов. Мужчина хоть и вооружился на всякий случай привычной тростью, но почти не хромал.

– Нет, не против. Знаете, Натан Ильич, я вот ещё что подумала… Жалко, что в том доме всё взорвалось. Почему-то мне кажется, мы бы обнаружили там такие же следы, как вчера. Я не могу ничего доказать, но почти уверена: наше с вами предчувствие связано со странностью умбры этих необычных явлений.

– Интересная версия, – покосился на неё поручик. – Но разве возможно заметить умбру на расстоянии, да ещё без навыка?

– Нет, но ведь это не значит, что она куда-то пропадает и прекращает влиять на окружающие предметы и людей, – логично возразила Аэлита. – Обычная умбра людей и вѣщей не вызывает чувств ни вблизи, ни на расстоянии, а вот с этим «чем-то» возникает явственный диссонанс, на который мы подспудно реагируем как на угрозу, потому что это новое, незнакомое. Можно сравнить с инфразвуком: его мы тоже не слышим, но реагируем, испытывая безотчётный страх. Очень надеюсь, что Бобров и впрямь что-нибудь прояснит. Что пишут? – полюбопытствовала она, потому что в этот момент поручик развернул взятую у торговца газету.

– Ничего неожиданного, – отозвался Натан, проглядывая заголовки и, по диагонали, заинтересовавшие заметки.

«Губернские ведомости» кричали про душегуба и бездействие полиции, а все прочие темы не представляли интереса. Вчерашняя авария в печать не попала, да и неудивительно: где замешана Охранка – прессе не место. Сложив газету, с тем чтобы внимательнее изучить позже, Титов вновь предложил спутнице локоть, и они двинулись в обратный путь.

В двадцать третьей комнате снова царствовала Элеонора, а в углу тихо сидел Бабушкин со своим пасьянсом. Женщина подняла взгляд на вошедших, несколько секунд их рассматривала, и в это время её тонкие, тщательно выщипанные брови медленно поднимались всё выше.

– Хоро-о-ош! – с почти искренним восхищением протянула она, завершив осмотр.

Поручик только усмехнулся в ответ. Он отдавал себе отчёт, как выглядит с рукой на перевязи и, главное, ссадинами на лице – особенно внушительной над бровью, окружённой насыщенным фингалом, и несколькими помельче.

– Зато живые, – возразил весело.

– Это не может не радовать, – сдержанно улыбнулась Михельсон. – Что у вас там произошло – не спрашиваю, заходил Василий, обсказал.

У Титова к самому себе оставались вопросы после того происшествия, а у окружающих, выходит, нет? То ли Федорин умолчал о загадочных деталях падения, представив его рядовой дорожной аварией, то ли Элеонору всё это и вправду не заинтересовало, что было весьма неожиданно.

– Было ещё что-нибудь важное?

– Да, из архива пришли списки обитателей кварталов у начала Новособорной, – рассеянно и равнодушно кивнула Элеонора, и Натан решил, что она сегодня просто не в настроении. – Про некоторых известно, куда подались после, про некоторых – нет. И дело на дурачка и его сестру, оказывается, заводили. Да, вот ещё от пожарных бумага о взрыве.

– Замечательно! Что бы я без вас делал? – улыбнулся Натан. – Давайте-ка мы, Брамс, для начала сравним списки, а то, может, и ехать никуда не придётся…

Как ни странно, повезло почти сразу, причём по-крупному: в деле среди фамилий очевидцев упоминался «отрок Руслан Меджаджев семи лет от роду, сын ссыльного смутьяна с Кавказа». Титов растерянно хмыкнул.

– Платон Агапыч, Элеонора, а что, в городе ссыльные живут? Вот прямо так, среди прочих граждан?

– Это ты где такое вычитал? – озадачилась Михельсон, и поручик процитировал.

– А-а, – протянул Бабушкин. – В девяносто первом дело было? Так за пару лет до того на Кавказе опять какие-то волнения случились, вот царь-батюшка и осерчал, вывез всех смутьянов, прямо целыми семьями. Этот твой Меджаджев, видать, смирный был или из родовитых каких, вот до Сибири и не доехал, здесь осел. Горцы, когда целая семья, милейшие люди: и гостеприимные, и домовитые, и работящие, и к старикам уважительные. Но то ежели отец семейства рядом, его слово для них – закон, тут бы и нашим некоторым впору поучиться. А вот если парни без глазу, то ровно стая делаются. Чужаки им не указ, кровь горячая, ухарства – на троих в каждом. Вот их и перевозили сразу семействами, со скарбом, стариками и детьми. Тех, что не совсем пропащие, не разбойники.

– Ясно. Значит, где-то и дело на отца семейства должно быть?

– Поищу, – понятливо пообещала Элеонора, и поручик опять погрузился в списки: следовало проверить всё до конца.

Других совпадений не было.

Отчёт пожарных невероятными открытиями тоже не изобиловал, а лишь подтверждал изначальные предположения о динамите «со взрывателем неустановленной конструкции». Да Титов на него и не надеялся. Потом поручик сдал делопроизводительнице письма и дневник для приобщения к делу, какое-то время потратил на бюрократические мелочи – подписание отчётных внутренних бумаг. И только после этого, прихватив Брамс, двинулся к выходу.

Даже выйти не успели: дверь распахнулась, и на пороге они едва не столкнулись с Валентиновым.

– Здравствуйте, здравствуйте! Какие люди! – Тот мгновенно расплылся в приторной улыбке.

Титов мелко вздрогнул, не сводя взгляда с лица Антона Денисовича: совершенно явственно он увидел вместо человеческого рта длинную, от уха до уха, узкую щель, полную мелких треугольных зубов, а глаза показались тёмными круглыми плошками.

Моргнул – всё пропало.

– Наслышаны о ваших приключениях, что же вы так неаккуратно? – продолжал Антон Денисович тем же елейным тоном.

– Доброе утро. – Титов стряхнул оцепенение. На вопрос отвечать не стал, лишь жестом пригласил Аэлиту на выход, придержав дверь.

Огромные усилия он прилагал, чтобы не пялиться на Валентинова с подозрением, вглядываясь в тонкие черты в поисках мелькнувшего видения, тут уже не до любезностей. Больше того, он до последнего не мог избавиться от глупого ощущения, словно сейчас коллега прыгнет на холку и вцепится вот этими треугольными зубами в горло. Так что, когда дверь двадцать третьей комнаты закрылась за спиной, вздохнул с облегчением.

«С ума я, что ли, схожу? – мрачно подумал поручик. – Сначала язычник со своими русалками, теперь вот того хуже…»

– Аэлита Львовна, а что вы думаете о Валентинове?

– Он похож на жабу, – без раздумий ответила Брамс. – Такой же склизкий и противный, только что не зелёный. Не знаю, почему Элеонора Карловна его тараканом называет, тараканы гораздо приятнее. А к чему вы про Валентинова спросили?

– Да так, – неопределённо отмахнулся Титов. Не говорить же, что у него видения начались! – Я не могу понять, почему он ещё здесь и почему чувствует себя столь вольно? Ведь это же полиция, уголовный сыск. Здесь таким, как он, не место. Он трусоват, лицемерен, подл, презирает государя, страну и народ, которым служит. Жалованье у нас хорошее, но явно недостаточное для столь амбициозного человека, вряд ли оно способно его удержать.

– А отчего бы ему уйти, если его тут всё устраивает? Да и выгнать вроде не за что, следователь-то неплохой, – заметила Брамс.

– Есть множество способов выжить человека или хотя бы поставить его на место.

– Вроде как вы давеча? – хитро блеснула на него глазами вѣщевичка.

– Я не про рукоприкладство, это самый негодный способ, который не решает вопросов. Мне сложно поверить, что Михельсон столько лет не хватало язвительности и остроумия, чтобы окоротить его. Машков, Федорин, да и остальные – мужчины не робкого десятка, не могут же они бояться этого хлыща! Но его словно бы опасаются тронуть, как будто он в некоем привилегированном положении.

– Не знаю, – медленно протянула Брамс. – Я прежде не задумывалась об этом… Да я, признаться, раньше и в Департаменте бывала от силы раз в седмицу, и то в основном охранный контур проверить! Даже странно, что дядюшка смягчился. До этого я всего несколько раз на место преступления выезжала, и то только на кражи, если там охранный контур имелся вроде здешнего. Даже не поверила в первый момент, что меня как настоящего следователя до службы допустили. Так разволновалась… Я вам, наверное, такой глупой тогда показалась, да? – с лёгкой грустью и смущением проговорила она. – Испугалась, что вы откажетесь, потому что я женщина. Так обидно сделалось…

– Неправда, – с тёплой улыбкой отозвался Титов, стараясь отвлечься от уколов совести: уж он-то точно знал причины проблемы и ощущал неловкость от необходимости промолчать по этому поводу. – Вы были очень милы, непосредственны и очаровательны. Хотя, признаться, воспринимать вас всерьёз я начал не сразу, и за это во многом стоит благодарить ту выходку с дрыном.

– А сейчас воспринимаете? – недоверчиво покосилась вѣщевичка.

– Вы даже не представляете насколько, – с нервным смешком ответил он.

Брамс намёка и двусмысленности в сказанном не уловила, лишь удовлетворённо кивнула и улыбнулась. Дальше продолжать разговор не стали – как раз добрались до гаража Департамента.

В здании Охранки, куда сыскари направились первым делом, их постигла неудача: полицейские уткнулись в запертую дверь, Боброва не оказалось на месте. Расспрашивать, куда уехал, не стали, удовлетворившись ответом «сегодня не будет», и с сожалением отправились дальше. Наверное, можно было обсудить интересующий вопрос с кем-то ещё, но Титов предпочёл подождать: подходящего лица он не знал, а опрашивать всех встречных глупо.

Всю дорогу поручик старался и не мог сосредоточиться на насущном. Фантазия его, подстёгнутая видением в двадцать третьей комнате, не на шутку разошлась, связывая в один большой узел Валентинова, слова язычника с острова про русалок и прочие странности последних дней вплоть до необычной умбры с места вчерашнего нападения. Уж не является ли она следами какой-нибудь сказочной нечисти? Нечто среднее между человеком, животным и вѣщью…

Хуже того, навязчиво лезли в голову и прежние жизненные впечатления, свои и чужие. Не сказки из детства; обрывки историй, баек и даже стихотворений современных поэтов – «блудницу с острыми жемчужными зубами» и другие накрепко засевшие в памяти пронзительно-жутковатые строки.

Натан сердился на себя, напоминал, что так недалеко и до повторного визита к профессору Лопуху, однако избавиться от этих мыслей не получалось. Оставалось только единственное верное средство: разговор.

– Аэлита Львовна, а расскажите пока про «Взлёт».

– Тридцать лет назад это была маленькая мануфактура, велосипеды делали. Да и сейчас делают, но главное там самолёты, которыми они ещё до Великой войны занялись. У них отличные инженеры, есть сильные теоретики, очень много патентов, большинство закрытые.

– Это как?

– Ну, секретные. По аэродинамике, по конструкциям двигателей, даже по металлургии, по-моему. А вообще, я не знаю, что о нём можно рассказать. Завод и завод. Большой, солидный, важный.

– А с охраной как?

– Очень строго, – Брамс недовольно наморщила нос. – На проходной проверяют досконально, с собой ничего нельзя, словно в тюрьме. Я потому передумала там работать.

– Занятно, – растерянно хмыкнул Натан.

Насколько всё на самом деле строго, поручик понял сразу, стоило выбраться из машины у небольшого двухэтажного здания из красного кирпича, прерывавшего своим фасадом забор.

Дорога, образуя здесь квадратную площадку, ныряла под ворота слева от строения, сейчас запертые. Ограда внушала уважение – высокая, глухая, с железными рогатинами поверху, между которыми частой сетью змеились ряды колючей проволоки – густой, злющей. Забор от прочего окружения отделяла широкая полоса выкошенной травы, обеспечивая отличный обзор охране на вышках. Тут и там на заборе алели крупные буквы предостерегающих надписей: «Стой! Стреляют!»

– Да уж, – кашлянул поручик, озираясь. – Вот это поворот. Как-то я не ожидал, что тут всё настолько секретно. Конечно, самолёты, но… И впрямь хуже тюрьмы.

Внутри всё тоже оказалось строго, хотя и не столь угрожающе: если вооружённая охрана и присутствовала, то скрытно и в глаза не бросалась. Ту часть помещения, в которую вошли полицейские, отделяли от второй половины две высокие, вычурно-резные арки, между которыми стояла конторка с ещё одним телефоном. За ней сидел крепкий молодой мужчина, который смерил посетителей пристальным, оценивающим взглядом, но не окликнул и излишнего служебного рвения не проявил.

Мешкать на пороге Натан не стал и прошёл прямо к нему, назвался и попросил пригласить майора Русакова.

К счастью, тот оказался на месте. Временные пропуска полицейским выписали в минуту. Даже оружие не вынудили сдать, хотя охранник и поглядывал на начальника укоризненно.

Прошли через арку и по лестнице – зеркалу той, что осталась за проходной, – поднялись в кабинет. Пустоватый, безликий, казённо-унылый: серо-зелёные стены, трёхрожковая люстра с белыми плафонами, большое, чуть пыльное окно без занавесок. Два стола буквой «Т», несколько потёртых стульев, три закрытых шкафа – один несгораемый, два обыкновенных, самых простых и грубых, словно деревянные ящики.

Единственной интересной деталью оказалась изящная фоторамка на столе, однако чья карточка в ней хранилась, посетителям было не видно. И Натан от всей души пожелал, чтобы там стояло изображение какой-нибудь миловидной девушки или семейная фотография. Просто так. Просто потому, что в столь скудной, неуютной обстановке должно быть хоть что-то человеческое.

Немногословный, сосредоточенный Русаков предложил посетителям садиться, в молчании выдал поручику неподписанную картонную папку, а сам углубился в собственные записи. Титов с Брамс озадаченно переглянулись, но склонились над подшивкой таблиц.

Разобраться оказалось несложно: люди, даты, время прихода и ухода с точностью до минуты. Вскоре Титов уже знал, что Горбач не врал, во время последних убийств он находился на территории завода, а вот Меджаджев отсутствовал и, значит, вполне мог совершить преступления – если у него не имелось других свидетелей.

Алиби не оказалось и у Хрищева, которого поручик на всякий случай не стал выпускать из поля зрения, но здесь также требовалось уточнение: будучи шофёром, он не так уж много времени находился на заводе.

– Роман Анатольевич, не выделите проводника? Нам бы с Меджаджевым поговорить, если он на месте.

– Сейчас организуем, – окинув их задумчивым взглядом, кивнул Русаков и потянулся к телефону. – Прокоп Кузьмич, Меджаджев на месте? В цех пошёл? Куда? К Лямину, на токарку? Спасибо, сейчас их наберу… Алло, Яна Сергеевна? Русаков. Меджаджев на участке? Батраков сказал, к вам пошёл. Что? Только пришёл? А, вот теперь и я слышу. Прекрасно. Передайте, пусть ко мне срочно зайдёт. Если через десять минут не будет, я за ним эскорт из внешнего оцепления снаряжу. Да, так и передайте. Спасибо! Скоро будет, – обратился начальник охраны к поручику.

– Да мы бы и сами дошли, – растерянно проговорил Титов. – Мы же не арестовывать, задать несколько вопросов.

– Сами бы вы за ним полдня бегали из цеха в управление и обратно, – хмыкнул Русаков. – Ну и кроме того, с подобными людьми лучше разговаривать на своей территории, особенно в первый раз. Сейчас придёт, сами убедитесь. С вами дама, это подействует благотворно, но боюсь, если он поймёт, что вы его в чём-то подозреваете, придётся и впрямь звать охрану.

– Такой буйный? – удивился поручик.

– Вспыльчивый, – согласился Русаков. – А вы, насколько я понимаю, расследуете эти убийства? Три утопленницы, одна из которых – жена Горбача? Не знаю, что у вас на Меджаджева, но очень маловероятно, что это именно он.

– Почему? Не способен на убийство?

– Этот? Отчего же, легко, – пожал плечами майор. – Только не так. Пришибить в ярости может, это да, словно бык дуреет. Но на женщину руку бы не поднял.

– Поглядим, – не стал спорить Натан и кивнул на папку: – А вы всех вѣщевиков из этого списка лично знаете?

– Это одна из главных подотчётных ценностей. – Русаков усмехнулся. – Я и спутницу вашу прекрасно помню.

Натан бросил удивлённый взгляд на смешавшуюся при этих словах Аэлиту, но вопросы придержал, чтобы не смущать её ещё больше. Тем более он догадывался, что стало камнем преткновения в общении этих двоих: Брамс сразу нелестно высказалась о местных правилах безопасности, вряд ли она прежде об этом молчала, могло и Русакову достаться на орехи.

– Какого дьявола тебе опять от меня нужно?! – громыхнуло от двери, распахнутой как будто ударом ноги. – Сам ни хрена не делаешь, так хоть людям не мешай работать!

Глава 18. Любовник

Оглянувшись на вломившегося в кабинет посетителя, Титов не без иронии припомнил описания, которые давали этому господину разные люди, и подивился их лаконичному остроумию. Вот именно «большой, чёрный и громкий», иначе и не скажешь.

Меджаджев Руслан Яхъяевич росту был богатырского, не меньше трёх аршин, сложение имел могучее и, несмотря на гладковыбритое лицо, действительно был чёрен: глаза, буйные смоляные кудри, даже кожа смуглая. Одет неброско, почти небрежно – простые тёмные штаны, стоптанные сапоги да кое-как подпоясанная рубаха навыпуск с завёрнутыми до локтя рукавами. Кулаки пудовые, под стать прочей наружности.

– Не громыхай, с тобой из полиции хотят поговорить, – спокойно, с видом ко всему привычного человека ответил майор. – Садись.

– Да я эту вашу полицию… – зарычал вѣщевик и явно хотел завернуть оборот покрепче, но тут заметил Брамс. Русаков хорошо знал своего подопечного: при виде девушки Меджаджев притих. В кроткого ягнёнка не превратился, но малость сдулся, сбавил тон и закончил почти мирно: – В глаза бы не видел и времени на неё не тратил.

– А придётся, – проговорил Титов. – Садитесь.

– Я вас оставлю на некоторое время. Без меня прошу кабинет не покидать, – проявил тактичность Русаков.

Вѣщевик проводил хозяина кабинета взглядом, покривился, но опустился на тяжело скрипнувший стул напротив поручика. Тот представил Аэлиту, назвался сам, в это время успел достать всё нужное из планшета, включая блокнот для записей и чернильную ручку – когда-то очень дорогую, а сейчас потёртую и непрезентабельную. Подарок сестры к началу новой работы и заодно жизни, который с тех пор служил верой и правдой наряду с наганом, сделавшись чем-то вроде оберега.

– Руслан Яхъяевич, в каких отношениях вы состояли с Акулиной Матвеевной Горбач, урождённой Мартыновой? – сразу начал с главного Натан.

– Да ты вконец озверел, меня про женщину… – зарокотал вѣщевик, поднимаясь с места.

– Сядьте! – коротко рявкнул поручик, не меняя позы и спокойно глядя снизу вверх на грозно нависающего Меджаджева. – Эту женщину третьего дня убили, – холодно, ровно добавил он. – Как и двух других до неё. Как могут найти сегодня ещё кого-то, потому что минуло два дня, а именно такое время разделяет прежние жертвы. Вы пока ещё свидетель, но, похоже, очень желаете перейти в разряд подозреваемых. Если не прекратите истерику, я вынужден буду задержать вас за оскорбление служащего уголовного сыска при исполнении. А теперь, может быть, мы продолжим разговор здесь?

За время этой короткой речи он достал из небольшой стопки документов по делу, которые возил с собой, фотокарточки и аккуратно, неторопливо, одну за одной выложил их на стол перед вѣщевиком – чёрно-белые покойницы на фоне декораций морга. Мельком отметил, что надо бы завести практику возить фотографа на место происшествия.

– Как это – убили? – проговорил растерянно Меджаджев, медленно опускаясь обратно на стул. В руках он держал фотографию Акулины, с которой всё это время не сводил взгляда. – Я не знал… Кто это сделал?!

– Руслан Яхъяевич, вы можете разговаривать спокойно? – задумчиво поинтересовался Натан. – Если бы я знал ответ на этот вопрос, меня бы здесь не было. Ну так что? Какие отношения связывали вас с Горбач?

– Близкие, – тяжело вздохнул он. – Я хотел на ней жениться.

– А как же её муж? Вы ведь вместе работаете? – продолжил Титов.

– Да Горбачу на неё плевать, – поморщился вѣщевик. – Был бы ещё муж, а она для него как дорогая картина на стене – для положения и статуса. Почти убедил развестись…

– Она была беременна, около месяца. Это мог быть ваш ребёнок?

Беречь нервы нынешнего собеседника поручик не стремился, это не больная старая женщина. К тому же, пусть это его и не красило, Натан был предвзят: он очень не любил вот таких агрессивно-несдержанных людей, которые рычат на всех по поводу и без. И ладно бы они разговаривали сейчас один на один, но присутствие Аэлиты, с явным опасением поглядывающей на шумного вѣщевика, лишало поручика всякой снисходительности.

Меджаджев от этого известия разом посерел и осунулся, и Титова запоздало кольнула совесть.

– Видать, мой и был, – уронил вѣщевик, отложил фотографию, аккуратно разгладил смятый уголок. Скользнул равнодушным взглядом по остальным. – Это всё?

– Это только начало, – возразил Натан. – Где вы были четырнадцатого, шестнадцатого и восемнадцатого вечером, после шести?

– Да как ты… – начал, вновь зверея, подниматься со стула Меджаджев.

– Хватит! – рявкнул Титов, зло саданув ладонью по столу и резко поднявшись, так что Брамс рядом аж подпрыгнула от неожиданности. – Ещё раз позволите себе повысить голос, и разговор мы продолжим в камере! – процедил он, упираясь кулаком здоровой руки в стол – от резкого движения бедро прострелило болью, и хорошо, что успел опереться, а то бы знатно загремел на потеху вѣщевику. – Повторяю свой вопрос, – проговорил, дождавшись, когда угрюмый собеседник сядет обратно. – Где вы находились в указанных числах текущего месяца?

Предупреждению Меджаджев наконец-то внял, поэтому дальше разговор пошёл хоть и в напряжённой обстановке, но уже не на повышенных тонах. С алиби у него оказалось плохо: во время убийств вѣщевик находился дома. В момент первого и второго – с Горбач, которая уже ничего не могла подтвердить, а во время третьего – и вовсе один.

– Как же так получилось? Вы ведь встречались с ней в этот день, около пяти вечера.

– Хорошо ищете, но не там, – проворчал Руслан. – Хотя… я тоже отчасти виноват в случившемся…

– Поясните.

– Не надо было её отпускать, – вздохнул Меджаджев. – Мы… немного поспорили. Я давно убеждал Кулю прекратить это всё и расстаться с мужем, она сомневалась и откладывала. А тогда я заявил, что коль боится говорить – то приеду и заберу её и с Горбачом объяснюсь. Куля сказала, что ей нужно подумать, отказалась, чтобы я её провожал, и ушла. Обещала дать ответ через пару дней. Это было около семи, она взяла извозчика, и я посчитал, что она будет в безопасности, и не стал провожать.

– Не припомните, как выглядел извозчик? Где вы расстались? – спросил Титов, не заостряя внимания на чрезвычайной неубедительности ответов собеседника.

– Извозчик как извозчик. Простой мужик, двуколка потёртая, лошадь обыкновенная, гнедая. Какой Куля адрес назвала – я не слыхал, но, видать, не домой поехала…

Поручик задокументировал всё сказанное, точное место, где девушка села в экипаж, описание её одежды. Потом Титов расспросил вѣщевика о работе, и на вопросы тот отвечал крайне неохотно, односложно, совсем не с таким пылом, как Горбач.

Аккуратно расспросив о родных и причинах, по которым Меджаджев до сих пор холост, выяснил, что из родственников осталась только сестра, у которой давно своя семья. Жена была, но умерла родами пятнадцать лет назад, и ребёнка тоже спасти не удалось. Титову стало совсем уж стыдно за свою недавнюю резкость, однако возвращаться к этому вопросу и заострять извинениями внимание он не стал.

К тому моменту, когда на пороге появился хозяин неуютного кабинета, Титов успел расспросить вѣщевика решительно обо всём, что хотел узнать, и ещё кое о чём, что ему было без надобности. Поручик уже начал предчувствовать неприятное неловкое молчание, когда дверь отворилась, пропуская внутрь Русакова в компании Хрищева. Спросил Натан и о вере, не понимая, как Меджаджев намеревался решать этот вопрос в браке с Горбач, однако вѣщевик оказался не мусульманином, как ожидал следователь, а вовсе даже атеистом, хотя ради любимой готов был и креститься.

– Не помешаем? – осведомился Роман Анатольевич.

– Нет, вы вовремя, мы как раз закончили, – кивнул поручик, наблюдая за тем, как свидетели довольно по-тёплому здороваются. – Вы знакомы?

– Да, конечно, – отозвался бесхитростный шофёр. – Я Руслана порой вожу, да и вообще мы недавно едва не породнились.

– Это как? – насторожился Натан.

– Так Руслан чуть на Лене не женился.

– Сестре вашей супруги?! – уточнил поручик.

– Ну да… А что?

– Я могу идти? – недовольно привлёк к себе внимание Меджаджев.

– Боюсь, теперь нет, – нахмурился Титов. – Сядьте.

– Да какого…

– Сидеть! – рявкнул поручик, и вѣщевик осёкся.

Хрищев вздрогнул и поспешил занять последний оставшийся гостевой стул, а Русаков, слегка усмехнувшись уголками губ, прошёл к своему месту.

– Вы были знакомы с Еленой Дёминой?

– Что значит «был»? – напрягся тот, а Титов подвинул к нему ближе фотокарточку второй жертвы. – Что… это Лена?! – проговорил вѣщевик изумлённо.

– Какие отношения вас связывали, когда и почему вы разошлись?

Меджаджев, похоже, наконец-то понял, в сколь плохую историю попал, и заговорил уже иначе. Впрочем, до заискивания не опустился, чем вызывал уважение. Был собран, краток и точен. Пару раз порывался вспылить, но Титову не приходилось его окорачивать – сам брал себя в руки и смирял норов.

Про то, что он едва не женился на Дёминой, её зять преувеличил. То есть Руслана заинтересовала девушка, он даже начал ухаживать, но они оба быстро поняли, что характерами не сходятся: «нашла коса на камень». Резкий, порывистый, шумный Меджаджев готов был беречь и защищать свою женщину от всего на свете, вот только бойкую и решительную Елену совсем не прельщала роль опекаемой жены и матери. Обсудили это, поняли, что не сладится, и мирно разошлись ещё до Рождества.

Собственное знакомство с Наваловой он отрицал, уверяя, что до отношений с Акулиной посещал совершенно иное заведение, и доказать обратное Натан пока не мог. И про взорванный заброшенный дом, куда проститутка часто наведывалась, ничего как будто не знал.

Что до Хрищева, заподозрить его в участии оказалось весьма сложно. Как минимум потому, что на первое убийство алиби давал присутствовавший здесь Русаков, которого шофёр возил в Б*** уезд, а во время третьего он находился в соседней губернии. Конечно, он имел возможность поучаствовать в убийстве своей родственницы, потому что в тогдашний вечер колесил по городу и окрестностям, по большей части в одиночестве, и легко мог выкроить час, но всерьёз эту версию Титов не рассматривал и вскоре отпустил Хрищева с миром.

А вот до расставания с Меджаджевым было пока ещё далеко. Настойчивую просьбу осмотреться в его доме вѣщевик воспринял в штыки, однако дураком не был и препятствий обыску чинить не стал. Понимал, что в противном случае его просто перестанут спрашивать.

Руслан Яхъяевич оказался почти соседом Титову, жил всё на той же Полевой, только в другом её конце, у самой реки, – сюда его семья перебралась с Новособорной. Дом был хороший, крепкий, на каменном фундаменте, в два этажа. Просторный двор ограждался невысоким ладным забором со следами починки в одном месте у дороги – некрашеные доски вызывающе ярко желтели на солнце.

– Один болван въехал, в поворот не вписался, – ворчливо пояснил хозяин, заметив задумчивый взгляд Титова, и открыл калитку.

– Давно?

– Двенадцатого числа, – отозвался Меджаджев и кивнул на верстак у забора, под которым желтела стружка и лежала приличная стопка досок, не пошедших в дело. – С тех пор вот потихоньку латаю, как время и погода позволяют.

Чтобы попасть в дом, пришлось подождать: у вѣщевика имелась охрана от посторонних, и потребовалось с минуту, чтобы она пропустила чужих.

Обстановку явно подбирали с большим тщанием, хотя и в непривычном ключе: похоже, занимался этим ещё отец Меджаджева, опиравшийся на традиции и обычаи родины. Много ковров, узорчатая мебель, кое-где даже мозаика. Но на всём здесь лежала печать запустения, одинокому холостяку дом явно был велик. Хотя пыли не наблюдалось даже в закрытых комнатах, где мебель стояла, накрытая чехлами, а ковры были свёрнуты. Разве что на чердак в последний раз заглядывали очень давно, там пыли хватало, поэтому Титов даже осматриваться не стал, только заглянул и отметил отсутствие следов на ровном сизом ковре.

Обжитыми выглядели несколько комнат на первом этаже – спальня, небольшая гостиная да кухня. Ничего интересного или компрометирующего не встретилось, разве что в кухне обнаружился люк в подпол, запертый на навесной замок. Хозяин насилу вспомнил, где хранится ключ, так что Натан подозревал, что открыть будет трудно. Однако ключ провернулся без усилия, словно замок недавно смазали.

Снизу дохнуло холодным запахом сырости, плесени и… хвои?

– У вас есть фонарь? – спросил Титов.

– Сейчас найду, – пожал плечами Меджаджев.

– Впрочем, нет, не надо, мы поступим иначе, – одёрнул поручик вѣщевика, который шагнул в сторону двери. – Брамс, позовите шофёра вместе с фонарём, если не ошибаюсь, у него должен быть.

Аэлита задавать вопросы не стала, хотя покосилась на напряжённого жiвника растерянно. Примерно так на него поглядывал и хозяин дома, на которого поручик, в свою очередь, смотрел пристально, словно в прицел, да ещё руку на кобуру положил – непроизвольно, незаметно для самого себя.

– Что случилось? – нахмурился Меджаджев, от которого это движение не укрылось.

– Надеюсь, ничего, – ровно отозвался Титов.

Пара минут, пока Брамс бегала за подмогой, прошли в напряжённой, вязкой тишине, в которой обоим мужчинам делалось всё больше не по себе. Натан вглядывался в хозяина дома, пытаясь уловить все оттенки эмоций, но тот лишь хмурился, похоже, и впрямь не понимая происходящего.

– Принесли? Прекрасно. Спускайтесь, – велел поручик появившемуся на пороге шофёру.

– Вот вам делать больше нечего, – проворчал тот, однако возражать не стал, послушно полез вниз, невозмутимо зажав ручку фонаря зубами.

Спускался достаточно долго, или это просто показалось от напряжения? Титов всё больше хмурился, периодически бросая короткие взгляды на дыру в полу, в которой пятно света медленно удалялось.

– Ух! Хорош у них подвальчик, – донеслось наконец снизу ворчание шофёра. – Чего вы меня сюда загнали-то?

– Что там такое? Опишите, пожалуйста, – попросил поручик.

– Ну стол какой-то. Доски вон лежат. Ветки еловые, сухие уже. Саквояж какой-то чудно́й, пёстрый… Доставать?

– Нет, ничего не трогайте, – ответил Титов.

Видимо, прочитав что-то в его взгляде, совершенно помрачневший Меджаджев качнулся в сторону выхода, но в следующее мгновение на него уже смотрело дуло нагана.

– Не советую, – мрачно предостерёг поручик. – Меджаджев, вы арестованы по подозрению в убийстве трёх человек. Не делайте глупостей. Брамс, кликните городового. У вас свисток есть? Держите мой.

– Я никого не убивал, – процедил вѣщевик, гневно стискивая кулаки, но благоразумно не двигаясь с места: в готовности и способности следователя выстрелить он не сомневался. – Я любил Кулю!

– Разберёмся, – уронил Титов. Делать поспешные выводы, бросаться обвинениями сверх сказанного и требовать покаяния он не собирался.

Городовой появился через несколько минут, которые Титов провёл напряжённым словно струна. Он здраво оценивал собственные силы и понимал, что со здоровяком Меджаджевым врукопашную не справится при всём желании, тем более – с одной рукой, поэтому предусмотрительно держался в отдалении. Пуля всяко быстрее человека, а стрелять по живым мишеням поручик научился давно.

Вѣщевик глядел волком, попавшим в капкан, но кусаться не пытался: понимал, что любое сопротивление лишь усугубит проблемы. После заявления о своей невиновности он не обронил больше ни слова. Позволил городовому сковать руки за спиной, и только когда ключ повернулся в замке наручников, Титов позволил себе расслабиться и опустить пистолет.

– Посадите его в машину. Глаз не спускать! – велел он городовому, назвавшемуся Ерёминым, и тот взял под козырёк.

– Натан Ильич, так он в самом деле убийца? – спросила Брамс, когда Меджаджева увели.

– Посмотрим, – вздохнул Титов. – Убийца всяко ненормален, а безумцы бывают исключительно хитры и изворотливы. Не говоря уже о том, что некоторые из них порой не отдают себе отчёта в собственных действиях и даже забывают о совершённых поступках. Да что с вами, Аэлита Львовна? – нахмурился он: она была бледна и весьма напряжена.

В ответ на это Брамс глубоко, судорожно вздохнула и нехотя проговорила:

– Он жуткий. Не представляю, как эта девушка умудрилась с ним встречаться?!

– Ну так уж прям и жуткий, – недоверчиво хмыкнул Натан.

– Жуткий-жуткий! Как он у Русакова рычал, что твой медведь…

– Эй, служивые, мне тут долго ещё куковать? – окликнул снизу шофёр.

– Погодите, сейчас спущусь, – опомнился поручик. – Полезете в подвал?

– Конечно! – с энтузиазмом отозвалась Брамс, стряхнув тревогу. Подземелье – это не Меджаджев, это не страшно.

Спуск оказался и впрямь долгим: лаз глубиной в добрую сажень, да и сводчатый потолок высокий. Тёмное, пахнущее сыростью помещение было почти пустым. Луч фонаря чертил во мраке золотистый конус, и когда тот проскальзывал по стенам, чудилось, что следом за ним катится вал тьмы.

Стены и своды подвала были сложены из тяжёлых серых камней, точно подогнанных друг к другу. По плотно утоптанному сырому земляному полу ноги ступали бесшумно, даже если не прикладывать к тому усилий.

Этажерка для вина, в которой пыльные тёмные бутылки занимали несколько ячеек. Старые стеллажи, на них – пустые ящики, в одном из которых темнела непонятная масса, кажется, остатки сгнивших запасов. Несколько пустых бочонков для солений, ржавый садовый инвентарь или что-то вроде; всё это не представляло интереса, хотя Натан добросовестно заглянул в углы и рассмотрел старую кладку, заметно отличающуюся от той, какой сложен был дом. Наверху это были кирпичи, а здесь – в полном смысле камни. Высокие своды, украшенные арками стены – такой подвал скорее ожидаешь встретить в монастыре, нежели в обыкновенном городском доме.

Всё самое интересное шофёр перечислил скрупулёзно. У стены обнаружился простой деревянный стол, к одной из ножек его привалился открытый мешок, на треть заполненный еловыми лапами, несколько лежали на столе, рядом с ними – моток бечёвки и непримечательный тупой потёртый нож. Сбоку к столу прислонялось несколько досок разной длины.

В углу стоял саквояж, подробно описанный Хрищевой, здесь же нашлась шляпка с вуалью и небольшая сумочка, с которой и Царёва, и сам хозяин дома видели Акулину Горбач. Разложены вещи были с особенным тщанием, аккуратно, даже любовно, словно трофеи.

– А что это значит-то? – полюбопытствовал шофёр. – Это вот тот огромный – топитель, что ли, и есть?

– Возможно, – задумчиво проговорил Натан.

Взял в руки одну из разновеликих досок, осмотрел. Горбыль был неровный, с обломанным краем. Провёл пальцем по столу – пыли на нём не было, столешницу явно недавно чистили. Присел на корточки, осмотрел пол под столом – ровная утоптанная земля.

Обошёл кругом, внимательно глядя под ноги, выхватил лучом фонаря вбитые в стену скобы, образующие лестницу, осмотрелся под ними, вдумчиво поковырял носком сапога земляной пол.

– Натан Ильич, что вы ищете? – не выдержала Аэлита, со всё возрастающим интересом наблюдавшая за метаниями поручика.

– Следы, Брамс, – отозвался Титов, опять остановился у стола, шаря по нему лучом света. – Следы, – повторил задумчиво, переложил фонарь в подвешенную на перевязь руку, а освободившейся – сбил фуражку на лоб и рассеянно потёр затылок. – Чёрт знает что…

– Да что такое-то?!

– Брамс, вас ничего не смущает в этой картине? – проговорил Натан. – А вас, Алексей Семёныч?

– А что искать-то надо? – спросил шофёр. – Ну лежит барахло, хранится, так на то и подвал…

– Аэлита Львовна, а вы что скажете?

– Картина как картина! – проворчала Брамс, совершенно не понимая, чего от неё хотят и что она должна заметить. – Все те материалы, которые на трупах были. Вроде бы. Только свечей нет.

– Есть, вам просто не видно. Они вон в щели между досок закатились. Ладно, давайте вы сейчас снимите здесь умбру, с комнаты и с предметов, отпечатки с ножа, ручки вот этой сумки… – Она уверенно кивнула, и Титов продолжил: – Потом заберём имущество покойниц, нож и верёвку, да пойдём, больше тут делать нечего.

– А доски? Лапы еловые? – не поняла вѣщевичка. – Это разве не надо?

– Давайте и их прихватим для порядка, – согласился Натан. – Алексей Семёнович, поможете? Вот эту доску поменьше, и вот, лапу держите да полезайте. Брамс, вы печати накладывать умеете?

– Угу.

– Прекрасно, тогда ещё и прикроем тут всё. Давайте помогу ваши прищепки расставить, – предложил он.

– Сам вы прищепка! – искренне возмутилась вѣщевичка. – А это щупы!

– Щупы так щупы.

Натан не удивился, что отпечатков на уликах не осталось, однако это был ещё один тревожный звоночек. Выходит, преступник предусмотрительно не оставил следов, но – притащил улики к себе домой. Более чем странно.

Закончив с этими делами, полицейские вместе с оставшимися уликами выбрались наружу. Титов прикрыл люк и запер замок, жестом предложив Аэлите продолжить. Всё необходимое для создания печати имелось в том же чемоданчике с умброметром – небольшой, заранее подготовленный листок фольги, покрытый затейливой вязью. Вѣщевику оставалось только правильно установить его и отдать команду: печати эти были рассчитаны на каждого, кто обладал хоть крупицей таланта, не требуя особой искусности.

Такую же печать Аэлита по просьбе Натана установила и на парадную дверь, через которую они прошли в дом, и на чёрную, обнаруженную уже после, и даже на калитку.

Меджаджев, угрюмый и насупленный, ожидал в автомобиле. Бежать и сопротивляться он не собирался, лишь молча наблюдал через небольшое окно за действиями Брамс, а потом – за тем, как сыскари пристраивают в багажник и салон свою добычу, прощаются с городовым, рассаживаются…

– В Департамент? – понятливо уточнил шофёр.

– Да, поехали, – рассеянно подтвердил Титов.

Аэлиту он усадил вперёд, сам устроился сзади, рядом с вѣщевиком. Глянул на него задумчиво и предложил:

– Давайте наручники вперёд перестегну, неудобно.

– А не боишься? – огрызнулся тот.

– Ну, как хотите, – равнодушно пожал плечами поручик.

Глава 19. Подвал

С Меджаджева сняли отпечатки пальцев и определили его в тесную одиночную камеру, коих в подвале Департамента было полтора десятка как раз на такой случай, да там покуда и оставили, избавив от наручников. Титов немного побродил по зданию, чтобы оформить задержанного и приобщить к делу улики, а потом засел в двадцать третьей комнате за чистовик протокола обыска на основе пометок, сделанных в блокноте, изучение дела ссыльного смутьяна, Яхъи Рустамовича Меджаджева, и уточнение иных мелочей.

– Чего это он? – театральным шёпотом обратилась к Аэлите Михельсон, кивая на петроградца.

Брамс в ответ пожала плечами:

– Мы подозреваемого задержали, вѣщевика. Я думала, Натан Ильич обрадуется, а он, по-моему, ещё пуще прежнего посмурнел. Не говорит ничего. Может, просто типа того жалеет? Хотя с чего бы…

– А что за тип? – оживилась Элеонора, да и остальные присутствующие – Адам и Валентинов – навострили уши.

Брамс слушателей не разочаровала, во всех подробностях изложив собственные впечатления от знакомства с громогласным вѣщевиком, по непонятной причине произведшим на обыкновенно равнодушную к людям Аэлиту неизгладимое впечатление. И подвал она живописала в красках, и своё восхищение хладнокровием Титова – особенно.

Чогошвили искренне разделял восторги Аэлиты, Валентинов скроил постную мину и сдержанно поручика хвалил, а вот Михельсон поглядывала на петроградца в задумчивости и с выводами и поздравлениями не спешила. Может, сама она и не блистала логикой и некими особыми сыскными талантами, но зато знала людей. И сейчас, наблюдая за Титовым, сделала единственный вывод: сам Натан не просто сомневается в виновности арестованного, он вообще в неё не верит.

– Что, Натан Ильич, пора дырочку под орден крутить? – приторным тоном поинтересовался Валентинов, когда жiвник закончил писанину и отдал бумаги Михельсон.

– Кто может вам это запретить? – рассеянно пожал плечами Натан, кажется, почти не услышав его слов. – Как сказал один из великих, надежда живёт даже возле могил. Пойдёмте, Брамс, воспользуемся советом знающего человека и поговорим с нашим арестантом в более располагающей обстановке.

Аэлита с готовностью поднялась с места и, кивнув, устремилась за ним.

– Натан Ильич, что-то не так? – спросила вѣщевичка, когда двадцать третья комната осталась позади.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… Мы же нашли преступника, но вы не выглядите обрадованным. Вам жалко его?

– Преступника… – повторил Титов, словно пробуя слово на вкус. – Если бы всё было так просто!

– Думаете, это не он? Но почему? Есть же улики…

– По многим причинам, – поморщился поручик. – И улики эти меня смущают сильнее всего.

– То есть как? Это ведь те самые материалы, которые использовал преступник, разве нет?

– Те самые, и это исключительно странно. Вы не обратили внимания? Там не было никакого инструмента, кроме почти негодного ножа. Положим, отрезать бечёвку таким можно, ветки – ломать руками, но как пилить доски? Ладно, инструмент он мог унести. Но ведь и следов никаких нет, что некие действия с этими материалами совершались именно в подвале: ни опилок, ни осыпавшихся иголок. Выходит, убийца мастерил всё это не там? Но зачем было вот так всё складывать? Зачем тащить горбыль в подвал, почему не бросить с остальными досками? Да и вообще, зачем он нужен, когда у Меджаджева прорва нормальных досок для забора? И мешок еловых лап – к чему? И даже свечки на месте! Притом всё это принесли и аккуратно положили, не побросали кое-как. Так нарочито, что трудно поверить. Да и вёл себя Меджаджев слишком спокойно для человека, у которого в подвале столь серьёзные улики, а он не похож на хладнокровного лицедея. Ну или безумен настолько, что сам не помнит части своих действий, притом эта, другая, личность сознательно пытается подставить первую. На мой вкус, это слишком. Да и сличение его ладони с отпечатком, который оставил топитель на спине Наваловой, оправдывает его: папиллярный рисунок восстановить невозможно, но у Меджаджева ладонь заметно больше! Нет, я почти уверен, что его подставляют. И улики решительно все, и отсутствие алиби на все три случая, и его фамилия в том деле тридцатилетней давности о дурачке. А что показал умброметр в подвале?

– Я так с ходу не скажу, я же даже толком не посмотрела, только сняла, и всё, – пожала плечами Брамс.

– Простите, что так вас торопил.

– Да я сама виновата, – отмахнулась она. – Вот пока вы отчёт свой писали, могла глянуть, а я забыла. Но я исправлюсь, обещаю!

На этом разговор прервался: сыскари спустились в подвал, и Титову пришлось потратить некоторое время на организацию допроса. Для этих целей здесь имелась отдельная комната – каменный мешок с двумя дверьми в разных концах и небольшим столом посередине, возле которого стояли несколько табуретов.

На поручика, вошедшего вслед за охранником, Меджаджев глянул хмуро, тяжело, исподлобья, но сыпать оскорблениями не спешил и вообще более никаких действий не предпринял.

Отпустили охранника, расселись. Натан разговор не начинал, а Аэлита тем более не вмешивалась, пока разглядывая непривычную обстановку. Серые стены были скучны и унылы, но не более, и никакого давящего впечатления не производили – чулан чуланом, разве что свет одинокого белого плафона на потолке был ярок.

Первым тишины не выдержал арестованный.

– Вы меня сюда помолчать притащили? Так я бы и в камере мог, лёжа. Надо же привыкать к тюремным будням, – едко проговорил он.

– За убийство трёх человек куда вероятнее виселица, – спокойно поправил Титов, продолжая изучающе глядеть на вѣщевика. Опять выдержал паузу. – Скажите, Руслан Яхъяевич, кто имел доступ к вашему подвалу?

– В каком смысле? – опешил тот.

– В прямом. И хорошо подумайте, прежде чем ответить, от этого зависит очень многое. Кто мог проникнуть в ваш подвал? Скорее всего, в ваше отсутствие.

– Никто не мог, что за чушь? – возмутился он. – Постоянной прислуги у меня нет, раз в неделю приходит женщина убраться, так я в это время дома, а еду из трактира напротив приносят.

– Плохо, – уронил Натан хмурясь. – Друзья, родственники? Неужели и гостей никаких не бывает? А когда приходят, вы неотлучно при них? Особенно в последние несколько дней.

– Не было никого, – нахмурился Меджаджев. – Да вы сами видели, ко мне так просто не влезешь!

– А для чего, кстати, вот такая охрана? Есть что красть? – поинтересовался Натан.

Несколько секунд они мерились взглядами, а потом арестованный ответил:

– Когда отец поставил дом, то была ещё окраина города. А он добротный, крепкий. И несколько собачьих ублюдков решили, что там есть чем поживиться. Их потом и поймали, и вздёрнули – та банда несколько домов в городе опустошила. Да только из всей большой семьи осталась в живых лишь старшая сестра, которая ушла в дом мужа, да я, потому что у друга гостил. Тогда я решил, что в моём доме чужих не будет, – угрюмо завершил он.

– Простите, я не знал, – растерялся от такого откровения Титов. – Но тогда выходит, кроме вас, в этот подвал некому было попасть?

– Выходит, так. Да только я Кулю не убивал. И Лену тоже. И третью эту, как её… – процедил Меджаджев, а после пробормотал себе под нос: – На кой чёрт отец этот подвал вообще оставил? Предлагала же мать засыпать.

– В каком смысле «оставил»? – уцепился Натан даже прежде, чем в его голове успела выстроиться логическая цепочка.

– Да в прямом. Там, видать, дом какой-то стоял или вовсе крепость. Подвал случайно откопали, когда водопровод тянули, вот отец и решил его оставить. Обустроил, приготовил… Но воспользоваться толком уже не успел и спуск нормальный сделать – тоже. А я закрыл да и забыл.

– Занятно. А кто знал о существовании подвала?

– Я из того тайны не делал, – пожал могучими плечами вѣщевик. – Да на кой он вам сдался?

– Этот подвал, Меджаджев, как привёл вас сюда, так и вывести может, причём отнюдь не на виселицу и даже не по этапу, а обратно к человеческой жизни.

– Так разве не всё со мной решено? – озадачился арестованный.

– Было бы решено, мы бы лясы не точили, – поморщился Титов. – Всё только начинается. Скажите, Меджаджев, у вас были враги? Настоящие и подлые.

– Да чёрт их разберёт, – совсем растерялся мужчина. – Оно разве по лицу поймёшь, у кого за пазухой для тебя камень припрятан?

– Что, и совсем никто не приходит в голову? А Горбач за рога свои обидеться не мог?

– Мог, если бы узнал, но не до такой же степени, чтобы людей убивать! – искренне возмутился вѣщевик.

– Вы рьяно его защищаете, – рассеянно заметил Титов.

– Для того, кто с его женой шашни крутил, имеете в виду? Договаривайте уже, – огрызнулся Меджаджев. – Знаю, что повёл себя дурно, но не я их семью разрушил и поначалу ещё помирить пытался. Только к тому, что Серёга – человек хороший, это никакого отношения не имеет! Мы с детства с ним дружили, учились вместе.

– И сейчас – тоже дружите? – задумчиво уточнил поручик.

– Сейчас – нет, – нехотя признался арестованный. – Как институт кончили, так и разошлись почти. Сейчас только по рабочим делам, и то редко.

– Почему? Вроде бы в одном месте работаете.

– Так я больше на производстве, да ещё по планерам, а он – по проектированию движителей, – пожал плечами Меджаджев. – Где нам пересекаться?

– Ладно, а, кроме него, кому вы вообще могли перейти дорогу? Хоть бы в той же степени, что Горбачу. Может, уволили кого из-за вас? Или повышением в должности обошли?

Титов ещё с четверть часа безрезультатно расспрашивал вѣщевика о его знакомствах и круге общения. В представлении Меджаджева, все разногласия решались на месте, вопросов ни у кого не оставалось, а люди делились на два сорта: гниль и отбросы, с коими вѣщевик не пересекался и коих было в мире меньшинство, и нормальные, честные. Попыток переубедить его Натан не предпринимал, только ещё больше утвердился во мнении, что убить женщин этот человек не мог. Руку поднять в приступе ревности или ярости – да, но и то сам бы первый виниться пришёл, снедаемый угрызениями совести.

Про историю с дурачком он тоже со скрипом вспомнил и только после наводящих вопросов Титова, однако подробностей тех «похорон» назвать не сумел и уж тем более – тех, кто был с ним в тот день и кто ещё мог видеть эту сцену.

– Куда мы теперь? – полюбопытствовала Брамс, когда подвал остался позади.

– В архив, конечно.

– В архив?! Зачем?

– Изучать старинные планы города и его окрестностей. Надеюсь, нам это хоть что-нибудь даст, – искренне пожелал поручик.

– Ничего не понимаю. – Аэлита тряхнула кудряшками. – Почему вы так заинтересовались этим подвалом?

– Всё просто, – пожал плечами Титов. – Если принять за аксиому, что Меджаджев не убийца, то улики ему подбросили. А коль наш арестант столь подозрителен к гостям и уверен, что они не могли сделать этого обыкновенным путём, сверху, выходит, есть другая дорога. Не удивлюсь, если подвал – это часть чего-то большего.

– Почему? – спросила Аэлита, заинтересованно поглядывая на спутника.

– Ну хотя бы… Вспомните, что там было, в этом подвале? Ну, кроме мебели, явно поставленной позже.

– Ничего? – пару мгновений сосредоточенно подумав, решила она. – Стены, скобы лестницы, земляной пол…

– Скобы лестницы – и всё, – повторил за ней Титов. – Причём они явно сделаны новыми хозяевами вместе с дырой в потолке. А в остальном потолок был цел. Согласитесь, нелепо соорудить такое надёжное подземелье, приложить к этому массу усилий – и не предусмотреть нормальный спуск. Обыкновенно в таких местах, насколько я себе это представляю, делается каменная лестница. Может быть, довольно крутая и отвесная, но надёжная. Иначе зачем нужен такой погреб, если туда ничего не затащишь?

– А может, это и не погреб? – с жаром предположила Брамс.

Мысль о такой изумительной находке, о старинных секретах и потайных ходах, до крайности взволновала её. Пережитый во время аварии на дороге страх уже подёрнулся дымкой забвения, потускнел и перестал мешать мечтам о приключениях, а что может быть увлекательней загадочных древних построек? Это же буквально история со страниц авантюрного романа! Спорила Брамс исключительно из азарта. Ей нравилось выдвигать самые фантастические версии и получать подлинное удовольствие, когда Титов аккуратно разбирал предположение на части, что-то отвергая, а что-то – добавляя в общую картину расследования.

– По такому принципу разве что усыпальницы строились! Едемте, Брамс! Чую я, этот подвал приведёт нас к настоящему убийце.

На деле всё оказалось сложнее, чем мечталось Титову. До самого закрытия они просидели в сумрачном холодном здании земельного управления, развлекли визитом архивариуса, который с охотой принялся за нетривиальную задачу, но – тщетно. Двигаясь в прошлое, от современного плана города к более старым, они ничего не нашли.

Поручику вспомнились местные легенды о тайном городе, лежащем под С***, но архивариус упоминание о них воспринял скептически. Лично ему за полсотни лет работы не попадалось ни одного источника, достойного внимания.

Так и пришлось покинуть архив несолоно хлебавши, и Титов по этому поводу был задумчив и хмур. А вот у Брамс отношение было двояким: с одной стороны, досадно столько времени потратить впустую, но зато с другой – подвал с каждым часом делался всё более загадочным и странным.

– Аэлита Львовна, а что с результатами измерений умбры? Вы их расшифровали? – опомнился Титов уже дома, за чаем.

– Да что там было расшифровывать! Просто внимательно прочитать, – отозвалась Брамс. – Да, я посмотрела, но ничего определённого не нашлось. Умбра у вещей почти так же, как на телах, из достаточно отчётливых следов – только тот самый женский оберег, он явственно отпечатался на уликах. А всё остальное – это ощущения и скорее предчувствия, нежели результат. Под землёй тень быстро смазывается и исчезает. На вещах убитых в меньшей степени, на досках и еловых лапах – в большей есть остаточные следы, похожие на умбру автомобиля. А ещё мне почудился след, один в один как на месте нашей аварии.

– Как это – почудился?

– Смутно, и поручиться я за это не могу, – смущённо пожала плечами она. – Я вам потому говорю, что вы на слово верить обещали. Я бы сказала, что эти предметы не меньше нескольких часов, а может, и дней лежали в автомобиле, в отличие от тел покойниц, на которых тот не успел оставить следы. С ними в том же транспорте находился и оберег. После автомобиля непродолжительное время рядом было… нечто, наше живое-неживое. Может быть, однократно воздействовало. А потом всё это лежало в подвале, и земля вокруг стёрла следы, так что остались лишь намёки. День-другой, и даже это бы уже растаяло.

– Занятно, – задумчиво протянул Натан. – А следы на всех предметах одинаково отчётливые? Их принесли в подвал вместе?

– Нет. Самые отчётливые следы на досках, еловых лапах и сумочке третьей жертвы, а на шляпке вообще почти ничего. Наверное, их приносили по очереди.

– Выходит, чувствовал себя в этом подвале преступник безнаказанно, проникал туда свободно и беспрепятственно и точно знал, что хозяин вниз не полезет раньше времени. Занятно.

– Да. А ещё я догадываюсь, где именно нужно искать проход, – сообщила она. – Общий фон имеет некоторые неоднородности, довольно незначительные, но… это ведь лучше, чем ничего?

– Определённо да, – согласился Натан. – Завтра и попробуем. А ещё, Аэлита Львовна, у нас с вами появилась, кажется, серьёзная, настоящая улика.

– Это которая?

– Оберег. Судя по той картине, которую вы описали, я рискну предположить, что эта вѣщь принадлежала Наваловой, потом с её тела попала в багажник и, судя по всему, поныне находится именно там. Завалилась куда-то, а убийца не заметил. Так что у нас есть особая примета автомобиля. С маркой было бы сподручнее, не снимать же умбру со всех в городе, но зато это – настоящее, полноценное доказательство. Дело за малым: найти его. Но это потом, а теперь предлагаю ложиться спать, завтра нас ждёт долгий день.

…Подвал опечатанного дома встретил возвращение сыскарей с прежним равнодушием. Пока Брамс пыталась связать цифры с действительностью и указать места неоднородностей, Титов подошёл к ближайшей стене, разглядывая и трогая кончиками пальцев сырые холодные камни. Тёмные, шершавые, они когда-то давно были обтёсаны редким умельцем: пригнаны друг к другу так, что шило не войдёт. И никаких следов раствора.

Мужчина ещё раз огляделся, пытаясь прочитать подсказку в абрисах арок и потолочных сводах, заметить некую неровность в монолите кладки. Однако, как и в прошлый раз, взгляд ни за что не цеплялся. Три арки вдоль, три – поперёк, пробитый лестницей каменный свод. Если представить, что последней нет, пропадают любые ориентиры.

Вчерашними результатами вѣщевичка не ограничилась, опять разложила прищепки – то есть, конечно, щупы – и достала умброметр вместе с флейтой. Сегодняшние немузыкальные звуки отличались от прежних: короткие, отрывистые свистки, не пытающиеся слиться воедино.

Повизгивал инструмент недолго, прибор стрекотал и того меньше, и вскоре Брамс уверенно указала:

– Вот здесь неоднородность, ну и ещё там, где лестница.

– Простенок, не арка? Занятно, я бы в первую очередь подумал на какую-то из них. – Поручик пристально вгляделся в указанный вѣщевичкой участок стены в аршин шириной.

Осмотрел, ощупал снизу доверху при деятельном участии Аэлиты, простучал, едва не обнюхал, но ни один камень под пальцами не подавался, никаких полостей не нашлось. Да и сама стена не двигалась – ни в сторону, ни наружу, ни вглубь. Монолит. Если там и имелся какой-то скрытый механизм, открывающий проход, отыскать его с наскока не удалось. Оставалось положиться на грубую силу.

– Надеюсь, прикидки ваши верны. Ну-ка, подержите…

Титов предусмотрительно полез в подвал в «полевой», немаркой зелёной форме, но махать в ней кувалдой было несподручно. Фуражку, китель и портупею Титов вручил помощнице.

Оставшись в рубашке, тщательно закатал рукава, поднял оставленную у лестницы кувалду, взвесил в ладонях, оценивая не столько её, сколько собственное плечо. То, однако, не беспокоило: сегодня Натан не только обошёлся без перевязи, но уже почти не ощущал ушиба. Стоило с седмицу поберечься, но он решил, что несколько раз взмахнуть кувалдой сумеет.

– Отойдите чуть в сторону и светите на стену, – скомандовал Титов, примериваясь.

Один удар, другой, третий… Плечо очень быстро напомнило о себе, но Натан проявил упрямство. После восьмого точного удара стена оставалась незыблемой, и Титов почти поверил, что долбит сплошную кладку, но просто так сдаться не мог и продолжал молча, насупившись, работать молотом.

На восемнадцатом ударе кувалда с проникновенным хрустом провалилась в стену, Натан едва не выпустил её из рук от неожиданности. В плече от резкого рывка стрельнуло, но Титов лишь поморщился. Крякнул, с усилием высвободил инструмент и заглянул в тёмную неровную дыру.

– Ну-ка, Брамс, света сюда, сейчас мы быстренько этот орешек расколупаем! – воодушевился он, запястьем утирая выступивший на лбу пот.

Дважды вѣщевичку приглашать не пришлось, она и так уже подпрыгивала от нетерпения. Она немного покрутилась возле дыры, пытаясь одновременно заглянуть туда и подсветить фонарём, но отверстие было слишком маленьким. Натан терпеливо дождался, пока спутнице надоест. Заодно успел немного перевести дух и размять плечо, кривясь от ноющей боли. Через несколько секунд Аэлита с разочарованным вздохом отодвинулась и обиженно проговорила:

– Не видно ничего.

– Сейчас вскроем и рассмотрим. Главное, это проход, а не крошечная полость. А вообще, знаете… Не сочтите за труд, поднимитесь наверх и наберите Департамент. Кажется, там в прихожей стоял телефон. Расскажите Михельсон, что мы накопали, пусть организует подмогу, хотя бы пару-тройку человек.

– Зачем? – нахмурилась Аэлита. – Мы что, туда не пойдём?!

– Пойдём. Но, если помните, мы с вами два раза чудом не погибли, причём взрыв ещё можно списать на совпадение, а вот происшествие на дороге – уже никак. Я считаю глупым в подобных обстоятельствах очертя голову кидаться в неизвестность. Брамс, не кисните, – не удержался он от улыбки и легонько мазнул костяшками пальцев по её щеке, стирая каменную крошку, в которой вѣщевичка изгваздалась, пытаясь заглянуть в дыру. – Мне тоже любопытно и хочется узнать, что мы нашли, но спешка оправданна лишь при ловле блох, а наш зверь покрупнее будет.

– Ну ладно, – нехотя согласилась Аэлита. – Только без меня никуда не ходите!

– Всенепременно, – кивнул мужчина, и Брамс поспешила к лестнице.

Можно было доломать простенок с помощью кувалды, но Натан предпочёл изыскать иной способ, несколькими ударами расширив дыру до такой степени, чтобы иметь возможность просунуть туда и фонарь, и голову. Должен же этот ход открываться!

Мудрёного механизма и правда не нашлось, невесть как слепленная из кусков камня дверь работала очень просто: как дверь. Поворачивалась на оси с одной из сторон, открывая неровные края прохода, просто пригнана была невероятно ладно, ни единой щели не видно. Со стороны прохода её запирал солидных размеров ржавый засов. Крепость её вызывала недоумение: не выглядели ни дверь, ни засов до такой степени прочными. Да и пригнал её к проходу некий весьма талантливый искусник – ни щёлки не видать. Объяснение могло быть одно: над ней неплохо поработал какой-то вѣщевик, замаскировав со стороны подвала и укрепив её.

За дверью начинался низкий тёмный коридор, сложенный из того же камня, что и стены подвала, и оба этих сооружения, очевидно, являлись частью единого комплекса.

Спорхнувшая вниз Брамс первым делом, восторженно ахнув, попыталась нырнуть в проход, но Натан перехватил её под локоть.

– Ку-уда? – насмешливо поинтересовался он.

– Ну Натан Ильич, ну миленький, ну давайте посмотрим! Я всех вызвала, скоро приедут, ну давайте хоть немного пройдём! – затараторила вѣщевичка, не отрывая взгляда от провала.

– Чёрт с вами, – вздохнул поручик. – Держите фонарь и, ради всего святого, не лезьте вперёд! – попросил он, вооружаясь другим фонарём и доставая из кобуры наган. Вряд ли злодей караулил сразу за дверью, но осторожность не помешает.

Коридор шёл неровно, неожиданно ломался под прямыми углами, и это Титову не понравилось уже на первом повороте. Зачем так строить? Тратить время, городить изгибы… А за очередным поворотом обнаружилась развилка – в две стороны разбегались одинаковые коридоры.

– Ну что, возвращаемся? – предложил поручик, оглядевшись.

– Ага, – печально вздохнула Аэлита. В этот раз спорить она не стала: ещё не хватало заблудиться в подземельях!

Но стоило развернуться и сделать несколько шагов, как по коридору прокатился негромкий скрежет. Сыскари замерли. Оттеснив Брамс за спину, Натан поводил фонарём из стороны в сторону, но больше звук не повторился и ничего нового в коридоре не появилось.

На первый взгляд.

Глава 20. Дети подземелий

– Ой! – тихонько выдохнула Аэлита и испуганно вцепилась в локоть мужчины.

Тот вполголоса выругался, на мгновение забыв о её присутствии рядом; она его и не услышала.

– Как же это?.. – Она протянула руку, недоверчиво коснулась камня. Жалобно проговорила: – Натан Ильич, это шутка какая-то, да?

– Найти бы этого шутника, живым не уйдёт, – сквозь зубы процедил поручик. – Погасите свой фонарь и держите пока этот, – скомандовал он, чтобы освободить руку.

Переложил наган в левую, ощупал камни – те выглядели и ощущались так, словно лежали тут всегда. Опустился на корточки – пол был ровно такой, как возле остальных стен: никаких следов от двери или плиты, никаких свежих рытвин или иных следов. Словно не мышеловка захлопнулась, а некто враждебный в одно мгновение возвёл стену. Притом совсем не там, где находилась впустившая их внутрь дверь – дыры не было.

– Чертовщина, – проворчал Титов, поднимаясь на ноги. На всякий случай украдкой перекрестил стену и себя – не помогло. Хлопнул по камням ладонью – никакого отличия от остальной кладки.

– Натан Ильич, как такое может быть? – потерянно прошептала вѣщевичка. – Ведь ни ловушек никаких не было, и стены ровные, и… и вообще!

– Понятия не имею, – отозвался тот, глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

– И что нам теперь делать?!

– Вижу два варианта: или сидеть здесь и ждать, пока придёт помощь, или попытаться найти выход. Разумнее дождаться подкрепления, но я боюсь, они не догадаются где-то здесь что-то сломать. Нет гарантии, что там, за стеной, не появился другой коридор, в котором нас и станут искать: уж больно подозрительны были эти необоснованные повороты, тут, кажется, подлинный лабиринт. И через стену мы не докричимся. Так что предлагаю посмотреть, куда нас желает отвести тот, кто захлопнул ловушку. Хотели бы убить – уже бы попытались, не похоже на это. Пойдёмте?

В ответ Брамс кивнула – движение было смутно видно в отсветах фонаря – и тихонько шмыгнула носом.

– А если мы заблудимся? – дрогнувшим голосом, в котором звучали слёзы, предположила она.

– Тогда и будем думать, – оборвал её Натан. Потом привлёк к себе свободной рукой, обнимая за плечи, проговорил уверенно: – Ну бросьте, Брамс, рано ещё отчаиваться. Обратите внимание, в каком прекрасном всё состоянии! Голову даю на отсечение, выходов из этих коридоров существенно больше одного, какой-нибудь да отыщем.

– Простите меня, пожалуйста! – невнятно всхлипнула Аэлита ему в плечо, обнимая обеими руками за пояс. – Это всё из-за моего любопытства, если бы мы дождались…

– Прекратите, это не ваша вина, – возразил мужчина. – То есть лезть не стоило, но вряд ли что-то изменилось бы, будь нас больше. Вы же не думаете, что оно само закрылось? Соберитесь, Аэлита. Вы храбрая, решительная девушка, что вы так переволновались из-за ерунды?

– Так уж и храбрая, – смущённо пробормотала она, но поручик ощутил, что плечи под его рукой заметно расслабились, и немного перевёл дух. Истерика – это последнее, что было им нужно в нынешних обстоятельствах.

Натан не врал откровенно, но бравировал: ему и самому было здорово не по себе от происходящего и, главное, их нынешнего положения.

– А то как же, – уверенно откликнулся Титов. – Один мотоциклет ваш чего стоит.

– Храбрый – это вы, а я… упрямая и всё назло делаю, – шумно вздохнула она.

– Целеустремлённая и решительная, – тихо засмеялся поручик. – Ну полно вам, не грызите себя. Лучше подумайте о приятном. Чего бы вам сейчас хотелось? Не считая того, чтобы выбраться наружу.

– Кое-чего глупого и неуместного, – приглушённо пробормотала Аэлита. Слова были сказаны совершенно непонятным тоном, и Натан пожалел, что не видит выражения её лица: фонарь по-прежнему держала Брамс, и светил он сейчас куда-то в сторону.

– Ну и ладно. Главное, чтобы в удовольствие. Мне, например, чертовски хочется мороженого.

– Я тоже люблю мороженое, – задумчиво отозвалась Брамс.

– Ну вот выберемся, и вы покажете, где его в городе самое вкусное делают, – с немного преувеличенной бодростью заявил Титов. – И вы так и не ответили на вопрос. Обещаю не смеяться и сохранить в тайне.

– Поцелуйте меня, пожалуйста, – тихо попросила Аэлита.

Просьба эта на несколько мгновений совершенно обескуражила мужчину, заставив долго и мучительно подбирать верные слова для ответа.

– И у этого желания именно сейчас есть какое-то объяснение? – осторожно спросил он наконец. – Или, как у меня с мороженым, просто хочется?

Он почувствовал, как Аэлита пожала плечами, и лишь после услышал ответ:

– Мне давно хотелось, а потом я постесняюсь вас просить, если это «потом» ещё наступит. А то я вас целовала, а вы меня вон только в лоб, как ребёнка. А сейчас темно и нестыдно, к тому же вы обещали не смеяться…

И свести бы Натану всё это к шутке – мягко и осторожно, чтобы не обидеть. Или коснуться губами бархатистой, усыпанной веснушками щеки, тем более в глубине души мужчина понимал, что имелось в виду нечто подобное, и не сомневался, что иных поцелуев эта девочка и знать не знает. Всё же совсем не место и не время для подобного, и стоит уже двигаться дальше, пока фонарь ещё горит.

Вот только сердце сладко замерло в предвкушении и до чёртиков захотелось действительно поцеловать. Потому что губы у неё капризные, нежные, тёплые. Потому что сама она – необыкновенная, удивительная, ни на кого не похожая. Потому что… темно и нестыдно, а «потом» может ещё и не наступить.

Натан чуть отстранился, огладил кончиками пальцев едва заметно очерченный отсветами фонаря овал лица. Приподнял её подбородок. И наконец, решившись, поцеловал – осторожно, ласково, со всей нежностью, какую имел. Чтобы не напугать, не расстроить, не обидеть; чтобы первый в её жизни настоящий поцелуй получился именно таким, как до́лжно.

И пусть кругом не дивный цветущий сад, а холодные тёмные своды коридора-ловушки, через несколько мгновений всё это потеряло значение. Аэлита ответила на поцелуй – неумело, но искренне, и Натан понял, что пропал уже целиком и полностью. Когда голова кругом и сердце заходится от восторга – плевать на прежние зароки!

Целовались долго, всё увереннее и жарче, но потом Титов заставил себя вспомнить, где они находятся, и отстранился. Однако отпускать девушку не спешил, да та и сама не рвалась – прижалась крепко, спрятав лицо на груди мужчины.

Аэлита больше прежнего радовалась, что здесь темно и поручик не видит её огнём пылающих щёк, от которых свечки зажигать можно. Было ей радостно, томно и хорошо до невозможности – оттого, что губы до сих пор сладко ныли и чувствовали вкус поцелуя, а под щекой торопливо, в унисон её собственному, билось чужое сердце.

Про то, что несколько минут назад она чего-то боялась, вѣщевичка и не вспомнила, поглощённая новыми переживаниями. От поцелуя она ожидала иного, но разочарована не была.

– Натан Ильич, а про мороженое вы просто так говорили? Что я смешного сказала?

– Ничего, – поспешил заверить Титов. – Просто… Мне кажется, сейчас самое время перейти на «ты» или хотя бы, для начала, избавиться от отчеств. А то нелепо как-то…

– Я согласна! – перебила она. – То есть на «ты» согласна. Так что там с мороженым?

– Для этого сначала неплохо бы отыскать выход, чем я и предлагаю пока заняться, – нехотя напомнил поручик о неприятных обстоятельствах, в которых они находились. Сложно оказалось заставить себя разомкнуть объятья, но Натан утешился тем, что перехватил свободной рукой девичью ладошку. – А вообще я не понял вопроса. Что значит – «просто так говорил про мороженое»?

Так они и двинулись вперёд: рука в руке, она с фонарём, а он – с наганом наготове, благо ширина коридора позволяла.

– Просто поесть мороженого или это свидание? – уточнила Аэлита.

– Когда я об этом говорил, было «просто», – со смешком отозвался поручик, на мгновение замешкался на развилке и решительно свернул налево, по его прикидкам именно это направление вело в сторону центра города. После, мгновение помолчав, негромко добавил: – А теперь, боюсь, просто уже не будет.

– Почему?

Мужчина вздохнул и с усталой иронией уточнил:

– А до выхода любопытство не потерпит? Это не тот разговор, который стоит вести на бегу.

– Ну а всё-таки? – проявила упрямство вѣщевичка.

Любопытство терпеть не желало.

Титов снова вздохнул, но остановился, чтобы с ходу не вляпаться опять в какие-нибудь неприятности, и ответил:

– Потому что я позволил себе этот поцелуй.

– Но ведь я сама попросила! – напомнила Аэлита, окончательно запутавшись: как связан поцелуй с мороженым и что именно не будет просто?

– Ты просила не об этом, – возразил Натан. – А я… Чёрт побери, Брамс! Это самое неподходящее место и время для объяснений, какое можно вообразить!

– Паки лобзай ея, доволе лясы точити! – раздался откуда-то снизу-сбоку ломкий, как у подростка, хриплый голос.

Брамс вскрикнула и дёрнулась от неожиданности, едва не выронив оба фонаря. В следующее мгновение горящий отобрал Титов и, задвинув вѣщевичку себе за спину, принялся торопливо ощупывать коридор неярким конусом света. Кроме них двоих, никого видно не было.

По спине пробежал холодок, волосы на затылке встали дыбом.

– Кто здесь? – резко спросил мужчина. – Появись!

– А се узг тебе! Еликий ты клюкавый! Буде я покажуся, ты мя свещником своим уязвиши!

– Мать-перемать, ну и чертовщина! – пробормотал поручик, продолжая шарить лучом фонаря по пустому коридору. В одну сторону посветил, в другую переметнулся, обратно…

– Он света яркого боится, не явится, – прозвучал ещё один голос – звонкий, девичий.

Натан дёрнулся, повернулся на звук – и почувствовал, что ему отчаянно не хватает воздуха. Той рукой, в которой сжимал наган, он резко дёрнул воротник, с мясом выдрав пуговицу.

Тусклый фонарный свет очертил девичью фигурку. Ладная, хорошенькая, она была одета в расшитую белую рубаху и тёмно-зелёный сарафан. Из-под очелья с алым обережным узором змеилась на плечо длинная, до края подола, пшеничного цвета коса, перевитая лентой. Личиком дева тоже была хороша – глаза голубые, щёчки румяные.

Всё бы ничего, но росту в этой взрослой на вид девице было пол-аршина да два вершка…

– Ой, мамочки! – тихо пискнула Аэлита и обеими руками ухватилась за локоть поручика.

– Доброго денёчка, красавица, – дрогнувшим голосом проговорил Натан, изо всех сил пытаясь сохранять остатки невозмутимости.

Он ни чёрта лысого не понимал, что происходит, но нечто – не то здравый смысл, не то память о детских сказках, не то обыкновенное воспитание – подсказывало, что лучше быть вежливым. Присутствие за спиной вѣщевички помогало сохранить хотя бы видимость спокойствия.

– И ты будь здоров, добрый молодец, – хихикнула незнакомка, кокетливо теребя косу.

– Кто ты, красавица? И откуда взялась, если только что тебя видно не было?

– Так видно не было, а я была, – вновь захихикала она. – Невелика премудрость – спрятаться от тех, кто глядеть не умеет. Я – чахкля. Или дивья. Или чудь подгорная, вы наш народ по-всякому называете.

– Может, ты ещё знаешь, кто нас здесь запер?

– Никто не запирал, он не умеет, – отозвалась девушка весело и мотнула головой куда-то вбок. – Только путать да пугать горазд.

– Он? – Спокойный разговор позволил наконец Титову взять себя в руки, поэтому слушал поручик теперь очень внимательно.

Подумаешь, девица ростом по колено! Главное, зла чинить не пытается, разговаривает. Да Натан на чёрта лысого был согласен, если бы тот внятно разъяснил, что в этом подвале треклятом творится!

– Бука. Он с лешаками в родстве, морочить умеет, да только простора обычно нет. А тут ему есть где развернуться. – Дивья повела рукой.

– То есть это бука отказался нам являться, потому что света боится? – переспросил Титов. – А почему пришла ты?

– А это потому, что кое-кто правила нарушает! – Она недовольно зыркнула в тень. Сбоку раздалось обиженное ворчание, в общем сводившееся к тому, что плевать там хотели на любые законы и ограничения.

– Какие правила?

– Середника не трогать, пока в силу не войдёт, – пояснила девушка, глянув исподлобья.

На мгновение Титову почудилось, словно бы глаза у неё – совершенно кошачьи, со зрачками-щёлочками, но наваждение как явилось, так и прошло вмиг. Хотя поручик вполне мог бы поверить, что это никакое не наваждение: после всех последних открытий это было сущей мелочью.

– Кто такой середник? – спросил мужчина.

– Бережняк, проводник, хранитель, опекун… да кто он только ни есть! – отмахнулась дивья, а потом насупилась. – Послушай, я ведь тоже права никакого не имею с тобой разговоры разговаривать. Только бука любопытный и глупый. Мало того что себя без разрешения проявил, так добром бы на что хорошее, а он попугать вздумал! Полбеды, если бы не вышло, а ну как удалось? Хуже нет напасти, чем обозлённый середник, вот я и вмешалась, пока дурень этот вас не прогневил.

– Сама дура! – раздалось грозное, недовольное ворчание, и свет фонаря словно бы ещё потускнел, стиснутый со всех сторон сгустившейся тьмой. – Девка безочестная да беспутная, да я…

– Нишкни! – сердито, резко, с лязгнувшей в голосе властностью цыкнула чахкля, и фонарь, мигнув, вновь разгорелся в полную силу. – А вы идите куда шли. – Она махнула рукой вперёд. – Путь верный, назад вертаться нужды нет. Бука вам больше не повредит, дойдёте миром: в этих краях тихо, почитай и нет никого. Главное, только ниже не спускайтесь, вам наверх дорога.

– Ниже? – переспросил растерянно Натан, но странной девицы след простыл.

Впрочем, поручиться, что она ушла, мужчина не мог. Вдруг просто спряталась? Как она там говорила, «невелика премудрость». Тем более Титову навязчиво чудился пристальный взгляд из темноты.

– Что это было? – негромко спросила Брамс.

– Ещё бы я знал, – вздохнул мужчина. – Пойдём, а то мне эта чертовщина уже до смерти надоела, хочется выбраться к свету. Голова кругом. Будем надеяться, дивья не соврала. Испугалась? – мягко спросил он, вручая спутнице фонарь.

– Немного, скорее от неожиданности, – пожала плечами Аэлита. – Любопытно очень, кто это такие? Неужто и впрямь – бука? Вот тот самый, которым детишек пугают? А про чудь эту подгорную я и не слышала никогда! Вот разве что помнишь сказку про Мальчика-с-пальчика? Выходит, это был кто-то из их народа?

– И тебя это не смущает? – малость растерялся Титов.

– Нет причины не верить своим глазам, – легко отозвалась Брамс. – Она же ясно сказала, что они прячутся. А ещё… ты только не смейся, ладно? Я в детстве точно видела буку, правда, никто не поверил. Он лохматый, в аршин ростом и пахнет плесенью. А ещё меня однажды русалка спасла, когда я с другими детьми на речку бегала и однажды едва не утонула.

– Погоди, ты вот это сейчас серьёзно? Ты в самом деле так спокойно рассуждаешь о сказочных персонажах, словно они существуют? – осторожно уточнил Натан. – А как же научная картина мира?

– Если мы пока ещё чего-то не знаем, это не значит, что его не существует! Сто лет назад и автомобиль показался бы чудом, а между тем ничего волшебного в нём нет. Мне вот что любопытно: кто такой этот середник, о котором они говорили?

– Понятия не имею, но полагаю, что речь шла о ком-то из нас.

– И ещё, – продолжила Аэлита, проигнорировав ответ или вовсе его не услышав, – очень жалко, что не было возможности снять их умбру…

– Что ты имеешь в виду?

– Мне сейчас пришло в голову. Они весьма необычные, эти существа, и умбра их должна отличаться от привычной. Что, если они и есть то «живое-неживое»?

– Это многое объяснило бы, – кивнул поручик.

Одно дело, если такая мысль в порядке нелепой фантазии приходит в голову ему, человеку от науки далёкому, а совершенно иное – если подобную идею высказывает вѣщевичка, да ещё теперь, после знакомства с букой и чудью подгорной.

Подземелья тянулись нескончаемо, образуя целый подземный город, однако совершенно пустой. Поначалу Натан ещё насторожённо зыркал по сторонам и вглядывался в тени, но потом лишь внимательно смотрел под ноги. Переходы разбегались лабиринтом улиц, порой выводя на площади – в широкие гулкие подземелья вроде того, с которого сыскари начали свой путь, но чаще куда больше. Длинные анфилады сводчатых залов, сложенных из всё того же тёмного камня, и ни одной лестницы.

Точнее, одна попалась – высокий арочный портал, от которого в темноту спускались выглаженные временем или рукой неведомого мастера ступени, – но, памятуя предостережение чахкли, сыскари обошли её стороной. Да и без предупреждения они вряд ли сунулись бы туда: искали выход, а не новые проблемы. Хотя любопытная Брамс проводила лестницу любопытно-тоскливым взглядом.

Интересно, кто и когда сложил эти переходы, для какой надобности? Если бы здесь кто-то когда-то жил, то остались бы хоть какие-нибудь мелочи, пусть совершенно истлевшие, но не могла же решительно вся обстановка испариться бесследно!

Топая в неизвестность, Натан с Аэлитой коротали время за разговором, обсуждая неожиданную встречу и её возможные последствия. К стыду своему, Титов был благодарен и буке, и дивье за предоставленную передышку: из-за них Аэлита, увлечённая новой загадкой, забыла о предыдущих событиях.

Натан не собирался идти на попятную, увиливать впредь или вовсе отказываться от Аэлиты. Просто… всё случилось настолько внезапно и некстати, что поручик растерялся и испытывал теперь сильную неловкость.

Дорога всё тянулась и тянулась, петляя, нескончаемая и однообразная. В темноте трудно было вести счёт времени, и начало казаться, что блуждают они уже несколько часов и вот-вот потухнет фонарь.

Натан всерьёз заподозрил, что они заблудились, когда очередной коридор вдруг окончился тупичком с закрытой на засов потайной дверью – вроде той, через которую они сюда попали, – а за ней обнаружился небольшой, заброшенный, но когда-то, совсем ещё недавно (в сравнении с прочими залами и переходами), обжитой подвальчик. Шкафы, сундуки, непонятный хлам, но главное, здесь вдоль стены тянулась крутая каменная лестница, ведущая к люку в потолке. Судя по её виду, та была не новостроем, а являлась неотъемлемой частью катакомб.

– Да неужели, – рассеянно проговорил Титов. – Ну-ка, посвети, попробую открыть. Надеюсь, там нет большого тяжёлого замка…

Замок не замок, но что-то наверху определённо было, потому что люк, в который поручик упёрся плечом, не подавался. То есть сдвинулся на ноготь, а дальше – ша. Мужчина ещё немного попыхтел, но изменить ничего не сумел и присел на ступеньку.

– Бесполезно.

– А может, здесь что-нибудь подходящее найдётся? – предположила Аэлита, обводя подвал лучом фонаря.

– И впрямь, – опомнился Титов. – Давай-ка оглядимся.

Улов оказался небогат, но и он давал надежду на скорое спасение: побитый ржой лом да совершенно тупой топор на рассохшемся, частью трухлявом топорище. По счастью, в подвале было не настолько сыро, чтобы вещи пришли в полную негодность, и Натан, вооружившись инструментом, опять примерился к люку.

В итоге поручик сумел проделать отверстие, в которое удалось просунуть лом и использовать его как рычаг. Оттуда, сверху, пахло гарью и сыпался тёмный сор, и Титову в голову лезли весьма странные и большей частью мистически-чепуховые предположения относительно места, куда они пытаются попасть.

В конце концов, не подняв, а раскурочив крышку люка, поверху обгоревшую, Натан высунулся наружу и обнаружил себя не просто на пепелище, а на хорошо знакомом пепелище.

– Ну что там? – послышался снизу голос изнывающей от любопытства Брамс.

– Сюрприз, однако, – растерянно проговорил под нос Титов, но тут же опомнился и принялся выбираться наружу, не обращая внимания на то, куда опирается: сейчас явно не до чистоты и порядка. – Иди сюда, – позвал спутницу. Дважды ту приглашать не пришлось, и вѣщевичка нырнула в дыру, где Натан подхватил её под мышки и как морковку выдернул наружу.

– Ух ты! – восхищённо ахнула Брамс, оправляя брюки и озираясь. – Получается, тут тоже подземный ход есть?!

– Зато понятно, куда девалась Навалова, – согласился Титов.

Подняв на него взгляд, Аэлита вдруг захихикала.

– Ты прямо как чертёнок из скороговорки! Ну-ка… – Она достала из кармана небольшой белый платочек и принялась вытирать сажу с лица мужчины. Натан посчитал затею бесполезной, но спорить не стал. Она не видела, что и сама испачкалась – поменьше поручика, но всё же. Натан машинально протянул руку, чтобы стереть с её щеки пятно сажи, но превратил его в широкую ровную полосу и не удержался от смешка. Мазнул по второй щеке, по лбу…

– Ты чего?

– Боевая раскраска, как у индейцев, – со смешком пояснил Титов. – Дочь Монтесумы.

Брамс попыталась утереть лоб, но сделала только хуже, растащила сажу грязным рукавом блузы. Китель поручика, в который она до сих пор куталась, не нашёл лучшего момента, чтобы соскользнуть наземь. Аэлита ахнула, кинулась его поднимать из сажи и, подняв, бездумно встряхнула, отчего пепел взвился в воздух.

Натан подхватил Брамс под локоть и потащил прочь с пепелища, задыхаясь от смеха с кашлем пополам. Стоя под ёлками, они хохотали уже вдвоём – от облегчения, от возможности полной грудью вдыхать свежий, пьяняще ароматный воздух, кажущийся сладким после стылого духа подземелий.

Титов забрал китель, аккуратно встряхнул, но сам надевать не стал, а опять накинул на плечи девушки – несмотря на падение, тот был всяко чище его рубашки. А в следующее мгновение так получилось – очень естественно, само собой, – что Аэлита оказалась у него в объятьях. Прильнула теснее, прижалась, уже не обращая внимания на сажу, вздохнула как-то особенно умиротворённо. Рыжие растрёпанные кудряшки щекотали мужчине подбородок – и нос, когда Титов непроизвольно склонился ниже.

Они простояли так всего пару секунд, а Натан вдруг с кристальной, потрясающей ясностью понял: сколько бы времени у него ни было, он никогда не найдёт нужных слов, которые полностью его устроят, и никогда не наступит момент, идеально подходящий для объяснения…

– Аэлита, – позвал Натан негромко.

– А? – откликнулась та, впрочем, не отстраняясь, лишь запрокинув голову, чтобы взглянуть в глаза. Которые были сейчас очень близко и глядели неожиданно серьёзно, внимательно.

– Я люблю тебя. И буду счастлив, если ты окажешь честь и согласишься стать моей женой.

На первых словах глаза Аэлиты изумлённо распахнулись, а губы тронула растерянная улыбка. Но к концу фразы на щеках проступил – неровно, пятнами – лихорадочный румянец, а общее выражение лица приблизилось скорее к искреннему испугу.

– Женой? – севшим голосом переспросила она. – А… это обязательно?

– Я же не могу тебя заставить, – кривовато усмехнулся Натан, смешавшись от её поведения. Выглядела она так, словно предложили ей… жабу погладить. И уж конечно, видеть подобный отклик было неприятно. – Если ты откажешься, я пойму и не стану больше досаждать.

– Нет! Да! Не знаю… – жалобно протянула она. Нервически крепко, до побелевших пальцев, вцепилась в его рубашку и, спрятав лицо, шумно, прерывисто вздохнула.

– Не знаешь чего? – осторожно уточнил поручик. Сквозь не успевшие толком родиться разочарование и обиду просочилась здравая мысль о том, что, кажется, поведение её он истолковал неправильно. Потом Натан запоздало напомнил себе, что имеет дело с особой исключительной и поспешные выводы в разговоре с ней строго противопоказаны.

– А мы не можем поступить как-нибудь иначе? – пробормотала Аэлита, не поднимая головы. – То есть… зачем вот прямо так сразу женой? Ну вот так целоваться, и мороженое есть, и гулять, но как-нибудь… без жены. Я совсем не хочу замуж. То есть никогда.

– Почему, позволь спросить? – ошарашенно уточнил Титов.

– Ну… я… а как же я без службы? И без Федорки? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Погоди, а как это связано? – изумился поручик.

– Ну как же? Матушка вечно говорит, что выйду замуж и не до глупостей этих станет – хозяйство, дети, и вообще муж никогда не позволит, чтобы жена там куда-то шлёндала…

– Ну и затейливые же глупости попадаются порой у тебя в голове! – Натан рассмеялся от облегчения.

– То есть как – глупости? – Аэлита насторожённо глянула на него из-под нахмуренных бровей.

– Ты что, в самом деле думаешь, что я только и мечтаю, как дома тебя запереть? – Продолжая улыбаться, он ласково провёл пальцами по её чумазой щеке.

– А зачем тебе тогда вообще жена? – искренне удивилась Брамс.

Титов мысленно ругнул будущую тёщу, которая вместо интриг за спиной дочери могла бы хоть немного поговорить с ней по душам, по-женски. Но потом постарался собраться с мыслями и ответить, да так, чтобы и не наврать, и не испортить всё.

– Когда люди любят, им свойственно желать быть рядом с предметом привязанности. И даром не сдалась мне какая-то там жена – что она, лошадь, что ли, которую в хозяйство приобретают по надобности? Мне ты нужна.

Аэлита несколько секунд напряжённо хмурилась, молча глядя скорее сквозь Натана, чем на него: пыталась осмыслить сказанное, и мужчина многое бы отдал, чтобы проследить ход мыслей вѣщевички и успеть разъяснить какие-то непонятные вещи до того, как Брамс придумает новую глупость.

Когда мама рассуждала о ведении хозяйства и утверждала, что это первейшая женская обязанность, всё было ясно: мужчина женится, чтобы в доме был порядок, а женщина – чтобы мужчина обеспечивал ей спокойную жизнь. Ещё дети, но о них Титов ничего не говорил и, по всей видимости, не думал. А вот зачем ещё нужно жениться, Брамс так и не сообразила: любить ведь можно и без свадьбы!

Любовь в её голове никакой связи с замужеством не имела.

– Я правда смогу заниматься своей работой в Федорке и мне не придётся уходить со службы в сыске? – наконец задала Аэлита самый важный вопрос.

– Слово офицера, я не стану препятствовать твоим увлечениям и службе, – рассмеялся Натан. – Так что уйдёшь, если только сама вдруг передумаешь.

– Тогда согласна! – уверенно кивнула Брамс, окончательно успокоившись на сей счёт и мудро рассудив, что вреда подобное решение не принесёт.

Во-первых, Титов ей по-настоящему нравился, во всём, и Аэлита была только рада разделить его желание быть вместе. Во-вторых, если поручику этого хочется и надо, то вѣщевичке совсем не сложно сделать ему приятно: велика трудность – свадьба! Ну а в-третьих, Аэлита вдруг сообразила, что в случае замужества матушка совершенно точно перестанет донимать её этим вопросом и уже точно никоим образом не сумеет помешать службе.

Что ответила верно, она поняла сразу. Сначала Натан улыбнулся ей – светло, счастливо, – и Аэлите самой от взгляда на него стало тепло и радостно на сердце, а потом ещё и поцеловал так же сладко и нежно, как давеча в подземелье. И всяческие сомнения окончательно выветрились из головы.

– Ну что, невеста, пойдём убийцу ловить? – со смешком предложил Титов некоторое время спустя, прервав поцелуй и вновь бережно погладив девушку по щеке.

Глава 21. Сказки народов мира

Желающего отвезти чумазых погорельцев, несмотря на полицейский мундир и наличие звонкой монеты, удалось отыскать не сразу. Только через четверть пути, которую Брамс с Титовым покрыли пешком, попался синий от пьянства тип на разбитом скрипучем экипаже, запряжённом полудохлой лошадёнкой, который решил, что сидений ему не жалко, особенно если господин добавит сверху. Добавил, куда было деваться.

У дома Меджаджева встретилось подкрепление, вот только совсем не то, которого ожидал Титов. Дом караулили не служащие уголовного сыска с городовыми, которых в окрестностях не наблюдалось, а Бобров собственной неуловимой персоной с несколькими служащими Охранки при мундирах, и это был повод не то что для насторожённости, но для настоящей тревоги. Михаил Павлович бродил по двору, разглядывая местность, и, кажется, попросту дышал свежим воздухом. У калитки внутри стоял часовой, ещё один – у двери дома.

– А вот и пропажа, – со смешком проговорил Бобров, подходя к остановленным привратником сыскарям. – Оставь, свои. Здравствуйте, Аэлита Львовна, Натан Ильич. Рад видеть в добром здравии. Где вы этак разукрасились?

– Встречный вопрос, как вы здесь оказались и для чего? – не стал торопиться с откровениями Титов.

– В двух словах не объяснишь. Пройдёмте в дом, там будет удобнее.

Спорить не стали, присесть в спокойной обстановке было кстати. В дом зовут, не в камеру.

Прежде всего сыскари старательно умыли руки и лицо, а после устроились вместе с начальником Охранки в кухне, у люка в подпол.

С одной стороны, ближе к предмету интереса, а с другой – не хотелось портить мебель в доме, а здесь стояли обыкновенные деревянные стулья без обивки, достаточно обшарпанные.

– Я, если позволите, начну издалека, – заговорил Бобров. Вынул платок, снял свои круглые очки и стал их аккуратно протирать, почему-то ощупью, прикрыв глаза. – Вы что-нибудь слышали о таком фольклорном персонаже, как Баба-яга?

Сыскари переглянулись с одинаковой растерянностью на лицах, но кивнули.

– Сказки всем в детстве рассказывали, – добавил поручик, сообразив, что жеста собеседник не видел.

– Что ж, в таком случае всё немного проще. – Бобров водрузил очки обратно на нос и только после этого взглянул на собеседников – холодно, пронзительно, хищно, совсем по-совиному. – Учёные – исследователи народных сказок полагают, что облик этой особы и сама её суть сводятся к посредничеству между миром живых и миром мёртвых – Явью и Навью. На деле всё обстоит несколько иначе.

– На деле? – вырвалось у Титова нервное.

Захотелось ущипнуть себя и потрясти головой. Ладно встреча с дивью, но начальник Охранки, рассуждающий о подлинной природе Бабы-яги, решительно не укладывался в голове.

Бобров сдержанно улыбнулся уголками губ – бесстрастно и равнодушно.

– Исследователи не ошиблись, она на самом деле посредник и, если угодно, в итоге третейский судья между Явью, «явным» миром людей, и живущей с ней рядом Навью, «неявным» миром… нелюдей. Поговаривают ещё, будто существует некая Правь, где живут боги и куда отправляются души умерших, но этот вопрос я опущу как посторонний.

– Это очень познавательно, но какое отношение всё это имеет к вашему здесь присутствию и лабиринтам под городом? – Титов предпринял ещё одну бесполезную попытку вернуть его в рациональное русло.

– Имейте терпение. Насколько я вижу, Навь вот-вот откроется вам окончательно, так что я взял на себя обязательство отчасти разъяснить происходящее, чтобы вы в горячке не наломали дров. В давние времена своя Баба-яга имелась не более чем в двух-трёх днях пути от каждого поселения. Но однажды навьи решили, что не желают общаться с людьми. Понятно, не на ровном месте. Тут, если уж совсем между нами, дело в Петре Алексеевиче. Да-да, том самом, Великом. Не знаю, чем именно, но государь очень обидел навьев, и они ушли. Правда, до поры до времени никакой беды в этом никто не видел. Если точнее, до Великой войны.

– Это мы так к сути подошли? – не удержался от иронии Натан.

– К главной, – спокойно отозвался Бобров. – Великая война дала понять, что разрыв Нави с Явью есть не просто ошибка, но огромная взведённая бомба, угрожающая не только жизни государства Российского, но самому существованию всего нашего народа, а вернее – всех народов, потому что… эти два мира находятся в незримом, но очень тесном и сложном сплетении. Навьи сильно зависят от людей, живущих на той земле, с которой соприкасается их место обитания. Можно сказать, что своя особая Навь есть у каждого народа, и если на землю приходят чужаки, захватчики, то они приносят с собой свои… сказки и мифы. Волшебных существ. А коренные гибнут. Да, так случается не всегда. Тонкие миры порой не вытесняют друг друга, а сливаются. Вы не представляете, насколько изумительное зрелище являет собой Навь, скажем, Казани, где переплелись обычаи славянские и татарские. Но, впрочем, здесь я в самом деле отвлёкся… – одёрнул он себя. – О чём я рассказывал?

– О Великой войне, которая всё изменила, – подсказал Титов, смирившись с длительным экскурсом.

– Да, война. В жизни наших западных соседей также был момент столкновения двух миров – вы не могли не слышать о Святой инквизиции. Если на нашей земле имело место искусственное межевание, которое хоть неприятно, но жертв не несло ни с одной из сторон, то там разразилась настоящая война, которая вылилась в вассалитет навьев по отношению к тамошним государям. Где-то они зовутся сидами, где-то носят другие имена. Я не буду вдаваться в подробности интриг и объяснять, кто на самом деле кому и насколько подчиняется. Главное состоит в том, что в Великой войне они выступили единым фронтом. И если бы не наши германские союзники, начало той кампании оказалось бы для нас трагическим.

– Я не припомню нечисти на фронте, – мрачно возразил Натан.

– Вы и не могли её заметить, – снисходительно сказал Бобров. – Главное, выводы сделали те, кто принимает решения. Навь хоть и отгородилась от жизни Яви, некоторая связь всё равно оставалась. Кроме того, память о Нави сохранилась не только в сказках, но и в архивах некоторых ведомств и в императорской фамилии. Способ заключить договор незамедлительно изыскали, жить хотелось всем, и Великая война в целом окончилась благополучно. Сейчас предпринимаются шаги по восстановлению если не прежнего положения вещей, то крепких союзнических отношений.

– А от нас вы чего хотите?

– Ну же, Натан Ильич, где ваша следовательская сообразительность? Яга города С*** – это вы, – сообщил он. Пару мгновений с явным удовольствием разглядывал вытянувшееся лицо поручика. – То есть вы вместе. Живая и мёртвая вода, мужское и женское начало, единство противоположностей. Канонически жiвником в паре бывает женщина, это больше их дар, но тут как получилось.

– Да какого…

– Успокойтесь, Титов, – оборвал его начальник Охранки, и под тяжёлым, пробирающим до костей взглядом поручик против воли опустился обратно на стул. Продолжать давить дальше Бобров не стал, снисходительно улыбнулся и зашёл с неожиданной стороны: – Вас не утомили настойчивые намёки окружающих на перспективу женитьбы?

– Откуда вы… – потрясённо начал Натан, но его вновь прервали.

– Это неизбежно. Знаете поговорку «муж и жена – одна сатана»? Она не на пустом месте возникла, долгий союз приводит к… как бы поточнее выразиться? – Его взгляд скользнул по кухне, зацепился за Брамс и прояснился. – К резонансу умбры. То есть она становится как бы одна на двоих. Такие пары окружающими воспринимаются очень тепло, в их домах царит особый, волшебный почти дух крепкой семьи. Из-за вашего резонанса окружающие подспудно принимают вас за такую пару и реагируют соответственно.

– И вы хотите сказать, что всё вот это – совпадение?

– Господь с вами, – отмахнулся Бобров. – Конечно нет. Для того чтобы человек подошёл на роль середника, должно выполниться несколько условий. Во-первых, весьма выраженный дар вѣщевика и жiвника. Во-вторых, человек должен иметь нравственную склонность, «готовность к чудесам». В-третьих, это прикосновение Нави: знак, что та сторона примет человека в качестве судьи. Ну и в-четвёртых, пара таких особенных людей должна встретиться, познакомиться и составить супружескую чету. Сами понимаете, вероятность случайного выполнения последнего условия в наше время ничтожно мала. Учёт подходящих лиц ведётся тщательно. Мы не можем никого заставить или повлиять на сердечные склонности, но обеспечить условия для встречи – в наших силах. Правда, Аэлита Львовна оказалась настолько крепким орешком, что, боюсь, и не вспомнит тех трёх жiвников, знакомство с которыми мы помогли ей составить.

– Каких таких жiвников? – Брамс удивлённо подняла брови.

– Да уже неважно, – усмехнулся Бобров. – Тем более в поле зрения так удачно попал господин поручик.

– Попал? – уцепился Титов. – То есть не находился в нём раньше?

– С вами вообще всё трудно, – повёл плечами начальник Охранки. – До недавнего времени вы категорически не подходили на роль проводника, пока не увернулись затейливым образом от смертельного проклятья.

– Какого ещё проклятья? – оторопел поручик.

– Того, которым наградила вас напоследок госпожа Храброва Александра Витальевна. Я, помните, говорил, что Явь и Навь соприкасаются? Ну вот. Ваша бывшая невеста – настоящая колдунья в худшем смысле этого слова. Вы разрушили её планы, убили любовника, как подобное стерпеть! Вот тогда-то вы ощутили прикосновение Нави, незаметно приготовились к встрече с чудесами и, тем самым выполнив три первых условия, стали нам интересны.

– Погоди, кого ты убил? – изумлённо глянула на него Аэлита.

Бобров со своими объяснениями не полез, предоставляя Титову право самому ответить или уйти от неприятной темы. Натан поморщился, дивясь быстроте перемен в жизни: он чуть больше седмицы в этом городе, а та история кажется столь далёкой и пустой, словно произошла давно и не с ним.

– В прошлом году я едва не женился, но обнаружил, что невеста неверна. Убил на дуэли её любовника и разорвал помолвку, – коротко пояснил поручик.

– А зачем ей два? – ещё больше удивилась Брамс.

– Что – два?

– И жених, и любовник. С Акулиной Горбач я поняла, они с мужем друг друга разлюбили, стали чужими людьми, и она нашла другого, к кому испытывала чувства. А тут – зачем? Ну и выходила бы за любовника! Странная какая-то…

Натан ответил на это насмешливой улыбкой, взял ладонь вѣщевички в свою и ласково поцеловал пальцы, а после, уже не выпуская тонкой руки, обратился к Боброву:

– И каким же образом я… увернулся?

– Чистое везение. Когда вы изволили портить свою репутацию и со дня на день должны были напороться на нож, а если точнее – когда ввязались в драку с надворным советником Преображенским. Свидетелем вашей ссоры стал один господин, разделявший вашу точку зрения в том политико-историческом споре и потому всей душой за вас болевший. И так получилось, что он отчасти принадлежит Нави, поэтому заметил проклятье и снял его. Вы произвели на этого господина хорошее впечатление, и он посчитал, что будет печально, если, цитирую, «столь пылкий юноша погибнет по столь досадному поводу». Собственно, с его же подачи и личное дело вам подправили, устранив некоторые неприглядные подробности. Это справедливо: вы не в полном сознании совершали те проступки, за которые понесли кару, проклятье подталкивало.

– И кто же этот господин?

– Один из моих коллег, – обтекаемо отозвался Бобров. – А с переводом сюда всё получилось спонтанно. Шуховской для вашего же блага рассматривал подобный вариант, но, входя в положение и учитывая семью, склонялся к Кронштадту. Однако один из ответственных за перемещение возможных проводников, перебирая дела… В общем, не суть. Было выдвинуто предложение отправить вас сюда, возражений не нашлось ни у кого, включая и вас самого. Можно считать, это судьба.

– Ладно, оставим. Объясните толком, к чему всё это? Что от нас требуется? И почему здесь сейчас ваши люди, а не полицейские?

– Да, простите. Дело в том, что о существовании этих катакомб давно уже известно, но – узкому кругу лиц, и то хватает искателей приключений, которые пытаются туда влезть. С теми, кого нам удаётся вычислить, проводится… беседа, а лаз берётся под наблюдение или замуровывается. Однако решения о серьёзном изучении этих подземелий пока нет, хотя планы такие имеются. Чтобы сделать всё аккуратно, нужно много людей и средств, и, среди прочего, необходим проводник, потому что коридоры эти уж очень тесно связаны с Навью и как бы не напрямую туда ведут. Так что можете поспособствовать.

– Каким образом?

– Войдёте в силу, договоритесь с дивьями, чтобы провели. Но вам не о том сейчас думать надо, – попытался одёрнуть его Бобров.

– А вы понимаете, что из-за вашей скрытности, из-за того, что о существовании этих коридоров никто не знает даже в полиции, мог отправиться на виселицу невиновный? – игнорируя последнее утверждение собеседника, проворчал Титов. – Выходит, преступник об этих тоннелях осведомлён, а мы отстаём на пару шагов: он не просто знает о них, но ещё и неплохо в них ориентируется!

– Насколько он ориентируется, это всё домыслы, – поморщился Бобров. – Давайте сделаем вид, что никто из нас об этих ходах до сегодняшнего дня попросту не знал. Вам сейчас гораздо важнее освоить обязанности проводника и…

– Наша обязанность сейчас – найти сволочь, которая уже трёх женщин убила и, может быть, на этом не остановится, – оборвал его поручик и поднялся.

– Сядьте, Титов! – Голос начальника Охранки вновь потяжелел, норовя придавить к полу, но в этот раз на поручика уже не подействовало.

– Это приказ? – ровно осведомился он.

– Просьба, – устало вздохнул Бобров.

– В таком случае прошу простить, но мы вынуждены откланяться. Служба. – Он коротко кивнул и потянул Аэлиту к выходу.

С минуту они молча шли, рука в руке. Брамс не возражала против окончания разговора: совоподобный Бобров с тяжёлым взглядом очень не нравился вѣщевичке, и та была только рада избавиться от неприятного общества. Однако понимала, что осталась ещё масса незаданных вопросов.

– А мы ещё с ним увидимся? – полюбопытствовала Брамс.

– С кем? С Бобровым? – уточнил Титов. Он, малость поостыв на свежем воздухе, уже досадовал на себя за эту вспышку и тоже думал о том, что нелишне было продолжить расспросы. Но не возвращаться же теперь! – Полагаю, не единожды.

– А почему ты так на него рассердился? – с интересом покосилась вѣщевичка на спутника.

– Да как-то всё сразу, – вздохнул Натан. – И эта безумная история с Бабой-ягой, и его появление… Никак не получается забыть о старых счетах. Меня ещё в Петрограде злило, что порой в неподходящий момент являлась Охранка и забирала дело, к которому ты уже привык и в котором разобрался, и сейчас, увидев его, я с ходу настроился на подобное. Один преступник в сравнении с благом страны – мелочь, но дьявол вообще скрывается в мелочах. И сам Бобров этот уж больно неприятный тип, словно не с человеком, а с механической куклой говоришь…

– Мне он тоже не нравится, – согласилась Брамс. Успокоенная тем, что возможность обсудить важные детали наверняка представится, она переменила тему и припомнила Титову ещё один вопрос без ответа: – И я так и не поняла, что случилось с твоей невестой. То есть зачем ей это было нужно?

Натан с недовольной гримасой пожал плечами. Разговаривать об этом не хотелось, но и отмахиваться не стоило, проще сразу исчерпать вопрос, нежели ждать, какие неприятности он принесёт после.

– Полагаю, я казался более выгодной партией, – отозвался поручик. – Дворянин, хорошее жалованье, блестящие перспективы. А тот, другой, был не то мошенником, не то актёром, но, вероятно, имел иные важные достоинства. Да я не собирался убивать его на дуэли, проучить, только судьба распорядилась иначе.

– Это всё очень неприятно. Не представляю, чего ей не хватало, ты замечательный, – заметила Брамс, а потом, после короткой паузы, вдруг добавила: – А я тоже чуть замуж один раз не вышла.

– И что помешало? – искренне удивился поручик.

– Он сказал, что наука для женщины – баловство и что жене своей он такого не позволит.

– Ну и дурак, – со смешком подытожил Титов этот обмен жизненными неурядицами.

Путь до Департамента был недлинным, так что проделали его сыскари пешком, оставшуюся часть посвятив обсуждению поисков преступника.

Натан снова досадовал на себя, что ушёл от разговора с Бобровым, так и не выяснив кое-какие очень важные детали. Например, по поводу той таблицы с умброй. Что это было, зачем?

Впрочем, некоторые вопросы и без начальника Охранки стоило обдумать.

Почти наверняка Навалова ходила куда-то тайным ходом. Только лишь к любовнику? Сомнительно, слишком уж серьёзная конспирация. А вот собирать для кого-то ценные сведения, как нередко бывало с проститутками, она могла, и это куда лучше объясняло взрыв в доме.

Список постоянных клиентов покойной у поручика имелся, но Титов лишь сравнил его со списком вѣщевиков и на том успокоился, не найдя совпадений. Не попались среди них и другие известные в городе фамилии, это особенно отметила Михельсон. Да и при той осторожности, с которой злодей обставлял их встречи, едва ли он позволил бы себе примелькаться.

Подземный ход задавал поискам ещё одно важное направление: требовалось выяснить, откуда убийца о нём прознал. С ходу припоминался только прежний хозяин дома, историк Богданов. Человек подходящего образования, он не мог не заинтересоваться необычным подвалом под собственным домом, наверняка слышал городские легенды о подземельях. Почему никому не сказал? Использовал для своих целей? Или тут вмешалась Охранка?

Либо убийца был знаком с покойным историком и знает Меджаджева вместе с его историей о подвале, либо – у него есть карта. Не исключено, что от Богданова и полученная.

Нужно выяснить, куда ходила Навалова. Собаку к этому делу привлечь? Бобров связал поручика своей секретностью по рукам и ногам, пусть и находит проверенного человека с выученной ищейкой! Или не связываться с Охранкой, а прямо попросить о помощи дивь? Она там как у себя дома, наверняка без труда ответит.

– Явились не запылились! – поприветствовала их появление Михельсон. Однако после, оглядев замызганную парочку с ног до головы, исправилась: – А впрочем, запылились, и преизрядно. – И взялась за примус, чтобы вскипятить воды – за чаем любой разговор течёт ровнее.

Кроме Владимиров и Элеоноры в двадцать третьей комнате был только Бабушкин, который с удовольствием переместился из своего угла в общую компанию.

– Не то слово, – устало согласился Титов.

– Проходите, проходите, гости дорогие! – кривляясь, позвал Шерепа, откладывая газету. – И расскажите уже, какого чёрта мы с Машковым возле этого проклятущего дома наткнулись на караул Охранки и получили от ворот поворот. На кой чёрт ты их вызвал?!

– Брамс только сюда позвонила, – поморщился поручик, усаживаясь на тахту.

– Значит, телефон слушают, – предположил Машков. – Иначе никак.

У Натана имелись другие предположения, однако оглашать их он не спешил. Какие бы чувства ни вызывала в нём Охранка, секретные сведения выдавать не стоило. Брамс тоже смолчала.

– Так что вы там нашли?

– Да… уже не важно, – отмахнулся Натан. – Главное, в расследовании продвинулись, и есть твёрдые основания подозревать, что Меджаджев в самом деле невиновен.

– Вы бы хоть почистились толком, черти полосатые! – со смешком предложил Шерепа.

– И девушку отпусти одежду переменить, ирод, – весело поддержал приятеля Машков. – Ладно сам как трубочист, но красавицу нашу зачем обижать?

– Вот и ничего подобного, никто меня не обижает! – возмутилась Брамс, чем только дополнительно развеселила Шерочку с Машерочкой.

– Ну всё, будет, усовестили! – усмехнулся поручик. – Надо, конечно. Просто заговорились по дороге, не подумали. Вот сейчас чай допьём да пойдём.

Однако покинуть Департамент не получилось: едва засобирались, как в дверь постучали, а потом внутрь заглянул Сергей Горбач.

– Здравствуйте, дамы, господа. – Он вежливо склонил голову. При виде поручика брови вѣщевика изумлённо выгнулись, но задавать лишние вопросы он не стал, поспешил сразу пояснить цель своего появления: – Натан Ильич, я хотел испросить разрешения на похороны. В морге сказали, без него никак…

– Да, конечно, – кивнул Титов. – Проходите, сейчас всё напишу, это недолго.

Горбач прошёл к стулу, оглядываясь по сторонам с непонятным выражением лица; нечто вроде горького удовлетворения, которое, наверное, куда правильнее было отнести на счёт печальной цели визита.

Пока Титов составлял бумагу, остальные служащие уголовного сыска помалкивали из чувства такта, и в комнате висела звонкая, неловкая тишина. Потом Михельсон от души шлёпнула на бумагу синюю печать.

– Вот, пожалуйста. И ещё раз – примите мои соболезнования, – промолвил Титов.

– Спасибо. А знаете, ведь Наталия Николаевна вчера тоже преставилась.

– Это печально, – искренне сказал поручик. – А как давно она болела? Ведь нестарая ещё женщина была.

– Она сгорела всего месяца за три. Ещё на Рождество была полна сил, а оно вон как обернулось. И всё равно дочь свою пережила, – заметил Горбач. Он явственно мялся, собираясь спросить что-то ещё, и, уже поднимаясь со стула, решился: – Натан Ильич, а это верно, что преступник – Меджаджев?

– Очень похоже на то, – отозвался Титов, избегая одновременно прямого ответа и лжи. – Вы как будто неплохо знакомы, да? Имею в виду, не только по службе.

– Мы в детстве были дружны, – признал вѣщевик, а после нахмурился и добавил: – Тем горше видеть такой исход. В последнее время мы почти не общались, но вот это – слишком. Почему он сотворил такое с Акулиной? И с остальными женщинами…

– Вероятно, это некое психическое расстройство, – столь же расплывчато ответил Титов, пытаясь сообразить, что именно его царапнуло в словах Горбача, незамеченное ранее. Наконец понял: – Постойте, а как же получилось, что вы столь давно знакомы? Вы живёте не так чтобы по соседству.

– Это из-за родителей. Мой отец, светлая ему память, взял тогда в услужение Яхъю Рустамовича. Я в детстве очень тяжело сходился со сверстниками, а вот с Русланом мы как-то разом сдружились, не знаю почему.

– Ясно, – кивнул поручик, хотя ничего ему ясно не было.

Ссыльный Меджаджев-старший не был простым человеком. Очень уважаемый на родине за мудрость и ум, из старого, можно сказать аристократического рода, владевший большим стадом, а значит, богатый, он был выслан как человек, недостаточно преданный царю и при этом способный сплотить вокруг себя других: никакой действительной, серьёзной вины за ним не имелось, и потому семья Меджаджевых осела именно здесь.

Титов плохо разбирался в обычаях народов Кавказа, но даже его познаний хватало, чтобы понимать: люди это гордые, горячие, решительные. И чтобы вот такой, привыкший к уважению, мужчина, отец семейства, пошёл прислуживать? Меджаджев скорее бы пошёл в каменотёсы, чем в прислуги. Да и дом с подвалом был уж слишком хорош для человека, имеющего скромный достаток.

Впрочем, многое ли понимал мальчишка, которого не посвящали в дела взрослых? Вероятнее всего, у тех двоих просто были какие-то общие планы, а Горбач-младший истолковал это в меру собственного разумения.

Проводив посетителя, Натан вместе с Аэлитой вновь направился к двери, чтобы добраться домой и переодеться, но снова в проходе столкнулся с Валентиновым. Однако в этот раз отшатнулся именно Антон Денисович. Не просто отшатнулся – буквально шарахнулся назад, а потом торопливо, не здороваясь, припустил по коридору.

Вместо лица следователя Титову вновь привиделась та сероватая морда с глазами-плошками и острыми мелкими зубами. Точнее, поручик уже был почти уверен, что ему не привиделось.

– Опять чертовщина какая-то, – проворчал Титов.

Глава 22. Новый поворот

На вечер Титов условился с хозяйкой о бане, Брамс идею восприняла также с энтузиазмом, и это было поручику на руку: у него имелось одно важное неоконченное дело, которое требовалось провернуть в отсутствие Аэлиты. Как раз, пока она будет париться, успеет. Как положено прийти к родителям и попросить благословения сейчас не собраться, а вот купить колечко – дело одного часа.

Поведение Брамс заставляло его ощущать неуверенность. Сердце было не на месте, и постоянно тревожило, что Аэлита передумает.

Однако надобность в посещении ювелирной лавки отпала сама собой, совершенно случайно.

Доставая из шкафа свежее бельё, Натан смахнул шкатулку с орденами и прочими ценностями. Упав, она не разбилась, но открылась, рассыпав содержимое.

Титов чертыхнулся и, опустившись на корточки, принялся осторожно собирать безделушки, и почти сразу ему под пальцы попался перстенёк – маленький, женский. На ложе из золотых листиков, усыпанных бриллиантами и, вероятно, рубинами, настолько мелкими, что уместнее было бы назвать их пылью, – каплевидная жемчужина необычного, нежно-розового цвета. Может, невесть какой ценности украшение, поручик в подобных вопросах разбирался плохо, но выглядела вещица чудесно: нежная, лёгкая, изумительно тонкой работы. Искал бы – не нашёл более подходящего.

Натан попытался припомнить, как к нему попал перстенёк, и через несколько мгновений наконец сообразил: мама, это было её украшение. Обручальное кольцо, которое отец подарил ей на помолвку, и до того оно какое-то время «жило» в семье.

Подивившись своевременности находки и искренне порадовавшись, что колечко раньше пряталось и не далось в руки в прежнюю его попытку обзавестись женой, поручик решил, что это хороший знак. Улучив момент, когда они с Аэлитой остались вдвоём, подарил ей перстенёк и даже не удивился, что тот пришёлся впору.

Брамс приняла подарок благосклонно. Смешно растопырила пальцы, позволяя мужчине надеть кольцо, потом с искренним любопытством его разглядывала.

– Забавное чувство, – хихикнула она в конце концов, несколько раз сжав и разжав руку. – Никогда колечек не носила…

– Постой, но ты же говорила, что был жених? – растерялся Титов.

– Был, и даже колечко было, но в шкатулке лежало. Большое, неудобное, да и не нравилось оно мне.

– А это нравится? – спросил Натан, чувствуя, как сердце замирает.

– Это нравится, – легко согласилась Брамс. – Надо присмотреться получше, но я уже сейчас уверена, что это вѣщь. Довольно старая и очень хорошая, причём не только в смысле исполнения, а ещё и по характеру. Ну и красиво, – улыбнулась она.

Натан перевёл дух и позволил себе улучить минуту на поцелуй. Служба службой, но как тут удержаться!

Заходить в двадцать третью комнату после возвращения не стали, сразу двинулись в подвал для разговора с Меджаджевым. Тому, на взгляд Титова, пребывание в камере шло на пользу: вѣщевик сделался как будто спокойнее, уравновешенней.

– Хорошо выглядите, – не сумел промолчать Титов.

Но собеседник неожиданно совершенно не обиделся и ответил с иронией:

– Можете не верить, но и чувствую себя неплохо. Кормёжка – дрянь, но сытная, света не хватает, но я уж и не припомню, когда последний раз так славно высыпался. Есть что-то новое?

– В прошлый раз вы так и не ответили на этот вопрос, но сейчас придётся вспомнить. Кто знал о подвале под вашим домом?

– Как – кто? – растерялся тот. – Да каждая собака! Что это за дом без подпола?

– Нет, я про другое. Кто в нём бывал? Или, может, вы рассказывали историю его обнаружения?

– Чего вы вообще так к этому подвалу прицепились? – проворчал вѣщевик.

– Там есть потайной ход, – прямо ответил Титов.

– Потайной ход? – переспросил ошарашенно Меджаджев. – Это что же, получается, оттуда в любой момент какая-нибудь сволочь вылезти могла?!

– Ну, не совсем в любой и не совсем любая, – хмыкнул Натан. – Вряд ли он впервые проник в ваш дом именно так, пробираясь через подвал. Скорее, сначала он вызнал подробное его описание или побывал там с вашего дозволения и только потом отыскал иной путь. Ну так что?

– Да никто из них не может быть в этом замешан, вздор! – непримиримо фыркнул арестант. – Я за каждого готов поручиться!

– Вы, Меджаджев, то ли дурак, то ли издеваетесь, то ли уж я не знаю что, – проговорил Натан, в задумчивости склонив голову к плечу. – Вы понимаете, что вас пытаются подвести под виселицу? Цинично, расчётливо, старательно. И делает это тот, кто знает историю тридцатилетней давности о дурачке, пытавшемся сплавить по реке свою сестру, кто вхож в ваш дом, знает распорядок вашей работы. Вы не случайный козёл отпущения, а объект чьей-то искренней и сознательной ненависти! Или же убийца.

– Да не знаю я, кто это может быть! – буквально взвыл Меджаджев, хлопнув ладонями по столу, отчего Брамс дёрнулась, едва не подпрыгнув на месте. – Вот режьте – не знаю! А впрочем… Чёрт с вами, пишите, что я убийца, и кончим с этим.

– Прекрасно. Мне попросить принести верёвку? – обводя злого вѣщевика спокойным взглядом, предложил Титов.

– Что, прямо сейчас вздёрнешь? – едко откликнулся тот.

– Нет, зачем? Вы просто продемонстрируете, как вязали руки трупам. На мне, на Брамс, на ком-нибудь из охраны, неважно.

Несколько мгновений они мерились взглядами, потом Меджаджев сгорбился и отвернулся.

– Не хочу.

– Не хотите чего? Жить?

– Да что ты вообще знаешь о моей жизни! – взревел мужчина. – На кой мне эта жизнь далась после такого?! Служба, служба, служба… да будь она проклята, эта служба!

– То есть вы желаете, чтобы убийство трёх человек, включая вашу любимую женщину, сошло этой сволочи с рук? Четырёх, если считать нерождённого ребёнка, – говорил Титов ровно, холодно. Бил по самому больному. – Вы вправду желаете взять эту кровь на себя? – Он поднялся, прошёлся туда-сюда как бы в задумчивости и остановился у стола, нависая над вѣщевиком. Подвинул табурет, словно собирался на него сесть, но в последний момент передумал. – Так уверены, что этот мерзавец подобного заслуживает? У меня складывается впечатление, что вы знаете убийцу и сознательно его покрываете. А может, вы тут мне лапшу вешаете на уши, а на деле никакую Кулю не любили? Или любили, но такой вот странной любовью, что не пожалели ни её, ни нерождённое дитя…

На этом Меджаджев наконец взорвался. Вскочил и, отшвырнув в сторону стол, взбешённым быком кинулся на поручика с рёвом:

– Да что ты вообще можешь понимать!

К чему-то подобному Натан и готовился. Титов ускользнул с линии движения арестанта, а вот стул – остался, предсказуемо не замеченный Меджаджевым. Споткнувшись об него, здоровяк с руганью полетел вперёд и с грохотом приложился о стену. В следующее мгновение распахнулась дверь и на пороге возникла пара конвойных, которые тут же взяли буяна на мушку. Впрочем, видя, что продолжать драку вѣщевик не намерен, а сидит на полу, ошалело тряся головой, Натан махнул рукой, давая отбой тревоги.

Потом бросил взгляд на Аэлиту – та сидела на стуле, ошалело хлопая глазами, живая и невредимая.

– Как вы с таким темпераментом до своих лет дожили? – тяжело вздохнул поручик, без опаски подходя к ушибленному.

– Сволочь ты, поручик, – проворчал Меджаджев вполне мирно. Выплеснув ярость, он ожидаемо успокоился.

– Может быть. – Титов со вздохом пожал плечами и положил ладонь сидящему на макушку, пояснив, чтобы не надумал себе ничего лишнего: – Я жiвник, проверю, сильно ли вы ударились.

– Какого чёрта тебе от меня надо? – проворчал тот, отталкивая руку следователя и уверенно поднимаясь на ноги – падение было больше громким, чем ощутимым.

– Мне надо, чтобы вы прекратили ныть, жалеть себя и помогли найти убийцу, – проговорил Титов, поднимая стол, а следом и стул. – Вспоминайте не тех, кто кажется вам способным на такой поступок, а тех, кто был в курсе существования подвала и имел возможность достаточно недавно смазать замок. Начнём сначала, с приходящей прислуги. Уборщица ваша. Она могла смазать замок?

– Нет, не думаю. На кой ей это?

– Да хоть бы за дополнительную плату, или просто некто ловко заронил эту мысль в её голову. Скажем, убедил, что ржавые замки в доме – к несчастью. Назовите её имя и адрес, лучше спросим у неё самой, – решил Титов. Артачиться в такой мелочи вѣщевик не стал. – А в подвале она бывала?

– Нет, – мгновение подумав, качнул головой Меджаджев. – Что в подполе, она точно не знала, никогда туда не спускалась, и я с ней об этом не разговаривал.

– Тогда тем более стоит поговорить с ней. Ладно, дальше. Кто ещё?

– Сестра. Страшная убийца? – вновь с ядом в голосе процедил Руслан.

– Необязательно, но могла оказаться случайным осведомителем. Например, проболтаться кому-то о подвале, – спокойно пояснил поручик. – Дальше. Друзья, знакомые?

Столкновение головы со стеной пошло вѣщевику на пользу. Он собрался с мыслями и принялся последовательно вспоминать всех, кто бывал в доме в недавнем прошлом и хотя бы гипотетически мог оказаться один в кухне. И непоследовательно – тех, кто мог знать о подвале чуть больше, нежели сам факт его существования.

Список – в две колонки – рос, но не так быстро, как можно было ожидать, и за счёт людей, чьи имена в большинстве были поручику незнакомы. Хотя мелькнуло и несколько интересных фамилий: двое вѣщевиков из списка Иванова порой захаживали в дом к Меджаджеву, а Горбач не просто знал о подвале, но даже спускался туда и помогал, вместе с ещё парой сокурсников, поднимать наверх хлам на выброс.

– Скажите, Руслан Яхъяевич, а как вы познакомились с Сергеем Горбачом? – задал следующий вопрос Титов, когда какой-никакой список был составлен сразу в двух экземплярах, для поручика и для самого арестанта, чтобы тот мог на досуге подумать и вспомнить кого-то ещё.

– Отец-то, помимо овцеводства, был сканщиком, очень хорошим, и при этом – слабым вѣщевиком-самоучкой, отец Горбача сделал какой-то большой, солидный заказ, я уж сейчас и не вспомню, что именно. Ларец, что ли. Мы несколько раз к ним ездили. Я хоть и был мальчишкой, но отец считал, что общение с покупателями – тоже часть ремесла, поэтому брал с собой. Вот там мы с Сергеем и познакомились и как-то быстро сошлись. Мне кажется, отец его не одобрял такой дружбы, но и не препятствовал: сын ему был не особенно интересен.

– Почему вы так решили? – спросил Титов.

– У них были странные отношения. Михаил Назарович сына, с одной стороны, баловал и берёг, а с другой – словно бы делал это из обязательства, без души. Ну как яснее высказать? Меня вот отец порой лупил, за уши таскал будь здоров, а на Сергея даже голос не повышали. И вроде бы именно у него должно быть всё хорошо, а у меня – нет. Но при этом мне отец был отец, а ему… воспитатель, совсем чужой человек.

– И как сам мальчик к подобному относился? – вновь вставил вопрос Натан.

– Мне кажется, не замечал ничего этакого, для него-то всё было в порядке. А там – кто знает, что именно есть порядок? Может, вот как у Горбача – как раз и верно… Что до дружбы, Серёжа в детстве заносчивый был, гордый, так что друзей у него особенно не водилось, а со мной иначе себя держал. Поначалу тоже нос задирал, да я особо и не обращал на то внимания. А потом как-то я набедокурил, и отец меня выдрал так, что сидеть не мог, и вот Серёжа, когда узнал, что случилось, ко мне очень переменился. Кажется, отца моего он стал бояться, а меня – жалеть. Мы и в гости друг к другу бегали, и он той старой халупой не брезгал. А потом дар в одно время пробудился, да ещё сходный. Ну и учиться вместе пошли, и в университете куролесили. Потом – всё, как отрезало. Пару лет ещё как-то пытались продолжать дружбу, но нет, разошлись дорожки. А теперь… вот. Сошлись вновь. – Он горько усмехнулся, а потом опомнился: – Так вы что, всё-таки его подозреваете?

– Многовато его в этом деле, – признался Титов. – Такое случайно не происходит.

– Куда теперь? – спросила Брамс, когда они покинули допросную.

– Пойдём хлопотать о свидетельстве психиатра, пусть этого буйного осмотрит, насколько он в себе, а там надо пообедать и подумать, что у нас есть, чего недостаёт. Ты не очень испугалась? – спросил он виновато. – Прости, я заранее не подумал, что всё так обернуться может, а то оставил бы тебя снаружи.

– Вот ещё! – непримиримо фыркнула Аэлита, а после призналась с лёгким смущением: – С тобой не страшно.

Странностей накопилось изрядно, и коротким обсуждением ограничиться не удалось, так что в буфете они обосновались накрепко.

Незаметная, но существенная разница в действиях с трупами. Почему Навалову утопили в ванне, а остальных сначала оглушили, понятно: проститутку удалось заманить в укромное место, а двух других – нет. Другое неясно: следы умбры с тела проститутки стёрли на реке или совсем незадолго до этого, перед спуском на воду. А вот две других какое-то время после стирания находились рядом с некой вѣщью.

– Машину надо искать, – подытожил Натан. – У Меджаджева её нет, у Горбача тоже, да и неумно это – использовать для такого дела собственный автомобиль. Надо осмотреть транспорт «Взлёта» и узнать, кто имеет к нему доступ, проверить окружение подозрительных лиц: может, кто-нибудь одалживал мотор у соседа.

– А если был сообщник? – полюбопытствовала Брамс.

– Сообщник был, – вздохнул Натан. – Причём из навьев, тот, что пытался нас убить. Но по порядку. Дальше дом. Положим, для чего его взорвали – ясно, следы заметали. Не попади мы туда через тайный ход, и не подумали бы разгребать завал, устройство-то наверху было, подле двери. А потом злодей мог вообще эту землю выкупить, и тем более никто уже не раскрыл бы его главной тайны. Отчего взрыв такой странный получился и что с домом происходило перед ним? Взрыватель твоя флейта спровоцировала, это понятно, но… – Он качнул головой. – Дальше странность с Наваловой. Отчего убийца не боялся ей переходы показывать, главную свою тайну?

– А может, её заморочили? Ну вот как нас – бука. Если мы уже решили, что сообщник – навь.

– Что-то у нас с тобой сплошная чертовщина в деле выходит. Надо, надо с навьями поговорить обстоятельно! Может, они и про сородича своего чего расскажут. Со слов Боброва выходит, что у этих существ нет нужды ссориться с людьми, отчего же одно из них в интриги полезло?

– А может, это шпион? – предположила Брамс азартно. – Бобров же говорил про чужих навьев, которые в войне участвовали, отчего бы и тут не подсобить своим.

– Почему шпион? – озадачился Натан.

– Ну не знаю, обычно так скрываются именно шпионы. В книгах, имею в виду, – несколько смутилась Аэлита.

Титов усмехнулся, а потом улыбка медленно сползла с его лица.

– А и впрямь, – проговорил поручик. – Одно к одному складывается. И ниточка ко «Взлёту» сразу становится понятной. Секретов там полно, да и замешан во всём этом деле сильный вѣщевик. Навалова – проститутка, причём пользовалась успехом у мужчин солидных, с положением. Может, к ней кто из высокопоставленных лиц завода захаживал! Русакову надо список её постоянных клиентов показать, вдруг признает!

– А зачем её вообще убили? Ну, Навалову?

– Да леший знает, – поморщился Титов. – Может, наглеть начала, может, подозревать что-то, а может, надобность в ней отпала. В последнем случае у нас есть нешуточный повод для беспокойства: если от неё избавились, получается, злодей добился поставленной цели. Вызнать бы у кого сведущего про Навь побольше, не хочется к этим существам без подготовки соваться. В сказках это ни к чему хорошему не приводит, и, думается мне, неслучайно… А давай-ка мы к языческому старосте наведаемся! Похоже, про местную нечисть Рогов знает не меньше Боброва.

– Поехали! – оживилась Аэлита, чем вызвала у поручика понимающую улыбку.

– Надо только узнать у Михельсон, не присылали ли документы из Киева. Ещё бы за Горбачом проследить, уж больно много к нему вопросов, но сделать это незаметно вряд ли получится. Особенно если замешаны потусторонние силы, – сказал он, собирая свои записи.

Визит в двадцать третью комнату не затянулся. Михельсон на месте не оказалось, они осмотрели окрестности стола Элеоноры, но ничего похожего на письмо из Киева не нашли.

Глава 23. Чужой среди чужих

Погода радовала: по ослепительной, по-весеннему яркой лазури плыли пушистые облака, и каждое из них вместе с тенью приносило порывы сырого, прохладного ветра. Тот облизывал разогретый солнцем мир и людей и дарил облегчение. Зыбкое зеркало речной глади дрожало мелкой волной и рассыпало слепящие блики. Самое то с возлюбленной на лодке кататься, как с иронией отмечал поручик, поглядывая на довольную поездкой Брамс.

Натан вдруг осознал, насколько ему повезло, что Аэлита работает в сыске. В другой ситуации ему бы пришлось разрываться между службой и её обществом, а так – совмещают приятное с полезным.

Помолвка с Храбровой… Сейчас Натан понимал: Александра оставалась с ним потому, что не особо интересовалась Титовым как таковым, и в какой-то мере поручик сам, собственным невниманием подтолкнул невесту в чужие объятья. Храброву это не оправдывало, она могла бы разорвать отношения, но толику вины он и сам нёс.

Ну что ж, главное, выводы из той истории он извлёк и не станет повторять предыдущие ошибки.

Обстоятельства встречи со старостой повторились: он снова ожидал гостей наверху, у начала тропы.

– Доброго дня, – первым поздоровался Титов.

– И тебе не хворать, поручик, – усмехнулся язычник. – Невесту-то, красавицу свою, представишь?

– Да, конечно. Аэлита, знакомься, это местный староста, Данила Рогов. Аэлита Брамс, эксперт-вѣщевик.

Бывший историк бросил на Натана насмешливый взгляд, но девушке приветливо кивнул и аккуратно пожал её ладошку – тонкие девичьи пальцы в здоровенной «лопате» старосты буквально утонули.

– А почему вы решили, что невесту? – полюбопытствовала Брамс.

– Ну а кого ещё? – с улыбкой спросил староста, вновь хитро покосившись на поручика. – Того гляди съест – вон как облизывается, когда смотрит!

– В прошлый раз у вас получалось остроумнее, сдаёте, – поморщился Титов. – Аэлита, всё просто. Он осведомлён о навьях, середниках и прочем, а ещё отличается завидной наблюдательностью и не мог не заметить колечко на твоём пальце.

– Ну извини, Титов, не было времени подготовиться! – расхохотался язычник, разводя руками. – Я тебя ожидал, но не так быстро. Бережняку, чтобы в силу войти, обычно поболе времени надо.

– И что могло на это повлиять? – спросил поручик.

– А это уж ты мне скажи, как ты со своей зазнобой так быстро столковались, – вновь засмеялся он.

– Объяснитесь, – недобро нахмурился Натан.

Рогов понял по его лицу, что хватил маху, и дурачиться перестал.

– Легче, поручик, легче. Я в твою жизнь не лезу и судить никого не берусь. Бережняк тем быстрее силу набирает, чем больше пара вместе времени проводит, обыкновенно это всё только после свадьбы случается, – пояснил он.

– Ну да, или после седмицы совместной службы в сыске, – смягчился Титов, улыбнувшись и весело глянув на Аэлиту, которая подтекста не поняла и потому слушала со спокойным любопытством.

– Рассаживайтесь, гости дорогие, – пригласил Рогов, проводив сыскарей в свою, уже знакомую Натану, избу. – И рассказывайте, зачем пожаловали.

От такого простого и справедливого вопроса Титов растерялся: направляясь к язычникам, он отчего-то был уверен, что хитрый староста и сам прекрасно знает, что нужно рассказать.

– Для начала расскажите о середниках. Главным образом возможности и обязанности.

Староста усмехнулся в усы, слегка качнул головой в ответ каким-то невысказанным мыслям, но заговорил.

О природе бережняка он ничего нового не сказал, а вот долг разъяснил подробнее. Середнику вручалась нешуточная власть и над навьями, и над людьми, которые касались тонкого мира, – ведьмами, ведунами и прочей чистью и нечистью. Она ограничивалась вопросами общения и соприкосновения двух миров, но зато на этой грани слово бережняка было нерушимо, и оспорить его решение могла только сама Навь. Он должен был распутывать несогласия и стычки, выступая судьёй, и наказывать виновных. Обыкновенно из соображения «око за око», однако возможность смягчения приговора оставалась на усмотрение середника. Как такового свода законов у этих существ не имелось, но неписаные правила заключались буквально в соблюдении христианских заповедей.

Про дивь рассказал: именно они являли собой основное население Нави – не столь многочисленное, как люди в Яви, но по сути равнозначное. Они старшие над прочими духами и существами, самые разумные и организованные, и именно к их помощи стоило прибегать при необходимости.

– А много тех, кто живёт на два мира? – задумчиво спросил Титов. – Не духов вроде русалок и диви, а ведьм, колдунов и прочих. И кого вообще – прочих?

– Не особо, – пожал могучими плечами Рогов. – Колдунов большинство, а помимо них есть ещё навьи, которые людьми умеют прикидываться. Их немного, и они обычно зловредны, хотя по-настоящему опасные встречаются редко. Правда, если некому им противостоять, могут довольно долго пить силы из окружающих людей и нервы мотать.

– Лярва, случайно, не из их числа? – медленно вымолвил Титов. В голове поручика словно бы что-то щёлкнуло – сложилась мозаика из оговорок Элеоноры и странностей, связанных с Валентиновым.

– Самый наглядный пример, – согласился староста.

– А как вообще всё это работает? – не утерпела Брамс.

– Что работает, красавица? – удивился Рогов.

– Ну как же? Вот с силой вѣщевиков и жiвников всё ясно, а как с навьями? И вообще, как эта Навь выглядит и где именно она существует? По каким законам? На наш мир похожа? И как осуществляется связь, на каких принципах? И насколько она прочная? – заговорила Аэлита, с каждым словом всё более возбуждаясь и впадая в азарт. – Мне представляется нечто вроде бутылки Клейна, только это должно быть что-то несравнимо более сложное и многомерное. Сюда неевклидова геометрия очень просится. Как вы думаете, может, Николай Иванович тоже был знаком с этим миром? Может, именно эта встреча подтолкнула его к созданию его трудов?! Досадно, что нет решительно никакой возможности узнать точно!

С каждым словом Аэлиты лицо язычника всё больше вытягивалось, и Титов, глядя на него, едва удерживался от улыбки. Это было мелочно и низко, но сейчас, благодаря Брамс, Натан чувствовал себя отмщённым за прошлый визит.

– М-да, – кашлянул староста, не находя слов. Титову даже подумалось, что в подобном замешательстве тот оказался впервые в своей жизни.

– Скажите, а вы-то во всей этой… иерархии какое место занимаете? – спросил Натан, уводя разговор в сторону от метафизики сказочных существ и спасая хозяина дома от дальнейших потрясений. – И ещё вы обещали рассказать, какое событие в жизни заставило вас задуматься о мудрости предков. Я правильно понимаю, именно после него вы узнали о существовании Нави?

– Кхм. Да. Великанов на нас натравили, – пояснил Рогов, стряхнув оцепенение. – Их немного было, но, заразы, крепкие – ни пуля, ни снаряд не берёт, да ещё невидимые. Поначалу думалось, что нас обстреливают чем-то уж больно прицельно, а потом… Я едва не последний из своих остался, когда наши навьи на помощь пришли. Вот там-то я, не иначе с перепугу, начал замечать то, что прежде было скрыто. Ох и страху натерпелся, когда образины эти разглядел! Я теперь, выходит, ведун – тот, кто ведает, то есть – знает.

Увы, о том, кто мутит воду и сердит русалок, Рогов ничего не знал, только подтвердил существование пришлого навьи и заверил, что проявил себя тот недавно, аккурат со смертью первой жертвы.

Про способности навьев староста мог порассказать многое, но не про всех. Чудь подгорная свои таланты скрывала весьма старательно, да и про чужаков, сидов, язычник знал немного. Единственно уверял, что общим почти для всех них являлось умение заморочить человека.

Староста также не знал, как можно пригласить для разговора определённого навью и как заставить его явиться; сам бывший историк общался с духами, которые были привязаны к определённым местам обитания, – с домовыми, с лешими, с русалками и водяными, – существами более простыми и сговорчивыми, нежели дивь. Но Рогов предположил, что у середника проблем с этим не возникнет.

Остров Титов покидал в задумчивости. С одной стороны, он ждал чего-то большего, уж слишком значительной, огромной казалась недосказанность в прошлый визит. Но с другой – Рогов и так рассказал немало.

Аэлиту же целиком занимала новая идея: попытаться привязать мистические и очень расплывчатые понятия Яви и Нави к действительности с помощью сложных пространств «воображаемой» геометрии. Да она и про преступление забыла, вошедшая в раж решения новой задачи, и неизвестно, когда бы вспомнила, если бы не Титов.

– Надо поговорить с навьями, раз Рогов уверен, что нам они зла не причинят. Вдруг про Навалову расскажут?

– Я с тобой! – опомнилась Аэлита.

– Значит, переодеваться, – весело постановил Натан.

В этот раз они, не сговариваясь, подготовились более основательно. Брамс повязала косынку, достала невесть зачем прихваченные из дома рабочие штаны и простую рубаху из небелёного льна. Титов щеголял в такой же рубахе и в старых, потёртых форменных штанах. Общее впечатление от парочки смазывали только чисто выбритая физиономия поручика да добротная, крепкая обувь: лапти с онучами были бы уместнее.

Посмеявшись при виде друг друга, они вновь попрощались с хозяйкой и двинулись на извозчике к развалинам.

Тёмные угрюмые ели словно отделяли пепелище от остального мира, даже небо над ними как будто отличалось цветом от прочего. И сейчас Натан остро чувствовал: это не игра воображения, место и впрямь особенное.

Стоя на хвойном ковре под сенью широких, старых еловых лап, Натан не просто ощущал чей-то взгляд из темноты у самых стволов, он точно знал, что там притаился наблюдатель.

– Появись! – резко скомандовал Титов, пристально вглядываясь в крону. Брамс рядом вздрогнула от неожиданности и крепче вцепилась в его руку, но тут же заинтересованно заозиралась, а после спросила шёпотом:

– Ты кому?

– А вот тому, кто за нами наблюдает. Появись, говорю! Пока не случилось чего…

– Ишь, раскомандовался, – донёсся скрипучий голос словно бы со всех сторон разом.

Потом едва вздрогнула одна из елей, уронив щепоть старой хвои, жёлто-бурый опад у самого комля шевельнулся, будто кто-то по нему топнул. А в следующее мгновение взгляд поручика уловил на том месте небольшую, в пол-аршина, лохматую фигурку неясных очертаний.

– Так добром же ты не представился, – хмыкнул поручик, вглядываясь в странное существо и, к собственному удивлению, не ощущая ни малейшего беспокойства или недоумения.

День прошёл, а Титов уже преспокойно ведёт беседы со сказочными существами.

– А ты бы попробовал для начала, – не сдался неведомый собеседник.

– Ладно, не ворчи, – примирительно проговорил Титов. – Извини, в следующий раз сначала попробую по-другому, это с непривычки.

– Тебе чего надо-то? – вроде бы смягчился лохматый, даже приблизился, позволяя лучше себя рассмотреть – насколько это вообще было возможно при его наружности. Он словно весь состоял из густой пакли нечёсаных волос, из клубка которых торчал только длинный крючковатый нос да поблёскивали тёмные круглые глаза.

Брамс опустилась на корточки, чтобы получше рассмотреть странное существо, и Титов последовал примеру спутницы, даже протянул руку для пожатия, не вполне понимая, как именно собеседнику надлежит на него отвечать.

– Для начала неплохо бы познакомиться. Это Аэлита, я – Натан, мы… середник или середники, не знаю уж, как правильно.

– Да вас-то всякая собака уже знает, – проговорило существо с деланым пренебрежением. Однако скрыть удовольствие от такого серьёзного приветствия всё равно не сумело, осторожно протянуло лапку и легонько пожало указательный палец мужчины – как раз хватило размера крошечной шестипалой ладошки. – А я шишок. Теперь. Жихарем был, а как хозяин дома помер, так вот и одичал. – Он выразительно поскрёб лапкой лохматое пузо. – Ждал всё, может, найдётся какая родня у старика, да без толку. А сейчас и вообще неясно, чего будет. Дом, ироды, поломали, небось и деревья попилят… Один подвал и останется!

– Так, наверное, новый дом отстроят, – предположил Титов. – Считаешь, тебе там места не найдётся?

– Новый дом – это хорошо, – задумчиво протянул шишок. – Слушай, может, ты, как середник, и поспособствуешь, а? А то ж я тут совсем зарасту, озлоблюсь, речь человечью забуду… Мы, шишиги, народ зловредный.

– Попробуем, – кивнул поручик. – А тебе прямо жилой дом нужен? Или, ежели лавка какая будет или присутственное место, тоже сгодится?

– Жильё бы, конечно, лучше, – протянул тот. – Но я непривередливый. Лавка даже безопаснее, а то привезут с собой новые хозяева своего домового, ну как характерами не сойдёмся?

– Понятно, – кивнул Натан. – Посмотрим, чем тебе можно помочь.

Никакой сложности решение проблемы диковинного существа не представляло: приличный участок земли в старой части города по всем признакам не мог долго пустовать. Титову подумалось, что именно присутствие шишка помешало скорейшему решению вопроса, однако вслух высказывать эту идею он не стал, а то обидит ненароком.

– Погоди, а, случайно, не ты ли здесь за всем наблюдал? – предположил поручик. – Не позволил тогда мальчишкам влезть и взорваться и нам фору дал перед взрывом?

– Чего дал? – удивился шишок.

– Время убежать. Уж очень странно взрыв выглядел.

– А-а, всё-таки заметил! – с удовольствием протянул тот. – Я. Мальчишки что, их отогнать просто, а с вами бы я не сладил, всё равно бы двери открыли. Почувствовали бы загодя – и вмешиваться не пришлось, но вы ж ещё не совсем в силе были, куда уж.

– Спасибо большое, ты нам жизнь спас, – прочувствованно проговорил Натан.

– Да ладно, чего уж там, – отмахнулся шишок, а сам даже малость раздулся от гордости. – Покойники – та ещё гадость. Говорю же, я ведь не урождённая шишига, мне это всё неприятно.

– Слушай, а ты всех видел, кто сюда приходил, так? Скажи, много их было? Не считая мальчишек, конечно.

– Баба часто приходила. Молодая, – задумчиво проговорил шишок.

– И что делала?

– В подвал спускалась и дальше куда-то уходила – я в те коридоры не ходок, ты это у кого другого спрашивай. И не возвращалась. Видать, иной выход имела.

– Одна? Ни с кем здесь не встречалась?

На этом месте дух замялся, немного сдулся, сделавшись как будто меньше и тоньше, и наконец проговорил неуверенно:

– Был кто-то, он же и бомбу снарядил, да вот кто – не скажу.

– Почему? – озадачился поручик.

– Прятался он, – вздохнул шишок. – Сильный, гад. Одно только точно: ненашенский, чужой.

– Кто-то из навьев? – нахмурился Титов.

– Ну да. Только как их там величают – мне неведомо. Он бабу в доме встречал, дальше вместе шли, а наружу носа никогда не казал.

– Откуда ты всё это знаешь, если не видел его? – уточнил Титов.

– Так силу чужую мы все издаля видим, для того знакомиться не обязательно, – развёл лапками бывший жихарь.

– Занятно, – медленно протянул Титов. – А как к этому чужаку относилась та женщина? Радовалась встрече или боялась его?

– Да она его, кажись, и не видела, – огорошил полицейских шишок. – Говорю же, силён, злыдень, голову ей дурил только так.

– Интересно начинаются манёвры! – присвистнул Титов. – Ладно. Спасибо тебе большое ещё раз, очень помог. Извини только, надолго мы задержаться не можем – искать надо этого, чужого.

– А вот оно правильно, – закивал бездомный домовой. – Спервоначала дело, болтовня потом. Хорошо, что середник появился, порядок наведёт, – удовлетворённо заключил шишок себе под нос и, не прощаясь, исчез.

– Забавный, – заметила Брамс, когда они поднялись и двинулись к пепелищу.

– Да, необычное создание. Разобраться бы надо, какие вообще навьи бывают. А то я, например, ни про шишиг, ни про жихарей ничего не знаю. Слова известные, но поди пойми, что значат!

– Можно поискать в библиотеке, – предложила Аэлита. – Не уверена, что прямо учебник попадётся, но хоть что-то…

– Сборник народных сказок и фольклорный словарь, – с иронией предложил Титов. – Давай помогу спуститься.

В подвале зажгли фонари. Та дверь, через которую сыскари утром выбрались из хода, оставалась открытой. Натан вспомнил шустрых мальчишек из окрестных домов и подумал, что надо бы как-то прикрыть лаз, а то чёрт знает, куда любопытство пацанов заведёт!

В коридоре они аккуратно затворили за собой дверь в подвал, заперли, и только после этого Натан обратился к прохладной сыроватой темноте:

– Есть здесь кто? Отзовитесь, дело к вам. Важное.

– Деловой какой, – тут же ответил звонкий голос из темноты. – И что же такое важное ты делать собрался?

– Чужака ловить и выпроваживать, – сразу взял быка за рога Титов. Кажется, верно поступил, потому что невидимый собеседник в ответ уважительно хмыкнул:

– Ишь ты. А от нас чего хотел?

– Мне бы выяснить, куда ходила из этого дома женщина в сопровождении чужака. Есть кто-нибудь, способный дорогу указать?

– Есть. Но ты, середник, губу не раскатывай, мы тебе в следствиях твоих на побегушках служить не нанимались и теперь помогаем только из-за чужака, – ворчливо предупредил голос.

– И не думал даже, – успокоил его Титов. – Тут случай исключительный, без вашей помощи не обойтись.

– Только фонарь погаси, она не любит.

Кто именно «она», поручик спросить не успел: вдали, в темноте коридора, мелькнули два синеньких огонька.

– Интересно, кто это? – спросила Аэлита, разглядывая смутный силуэт, увенчанный огоньками – длинными, треугольными, словно пламя свечи, только пошире у основания.

– Земляная кошка. Идите, она покажет дорогу, – неожиданно ответил всё тот же голос, и вѣщевичка восторженно ахнула: кошачьи уши! Огоньки были – точь-в-точь они, даже шевелились похоже.

– Спасибо, – в один голос ответили сыскари и двинулись по тёмному коридору почти ощупью.

Кошка оказалась толковой проводницей, вперёд не убегала и не терялась из виду, хотя близко не подпускала, не позволяя разглядеть. Уши обычно колебались низко у земли, но порой взмётывались кверху, словно зверь поднимал голову и озирался. В темноте сложно было оценить размеры кошки, но порой, когда она приближалась, чудилось, что уши у неё с мужскую ладонь или даже больше, а сама навья тварь – длиной в добрую сажень.

Счёт времени под землёй опять безнадёжно потерялся, как и в прошлый переход, и чудилось, что это не шутки разума, а жутковатое свойство подземного лабиринта, расположенного между Явью и Навью. Могло пройти и четверть часа, и час, и два, когда земляная кошка в очередной раз подпустила сыскарей к себе ближе – и исчезла, напоследок по-звериному дёрнув правым ухом. Темнота в мгновение сделалась нестерпимо плотной, стиснула огромными мягкими лапами со всех сторон так, что даже дышать стало тяжелее.

– Эй, кис-кис-кис! – негромко позвал Титов, но никто не ответил.

– Мы пришли? – спросила Аэлита. – Может, свет зажечь?

– Наверное. Давай я, а ты глаза прикрой, с непривычки больно будет.

Когда они притерпелись к неожиданно яркому после кромешной тьмы свету фонарей и сумели оглядеться, выяснилось, что дорога и впрямь закончилась – такой же каменной дверью, какие они уже встречали в этих подземельях. И тоже запертой со стороны коридора.

Поручик задумчиво оглядел засов, который был очищен от ржавчины и влажно блестел свежей смазкой, им явно часто пользовались.

– Попробуем заглянуть, – предложил он, доставая и проверяя наган. На душе было неспокойно: одно дело – столкнуться с пусть опасным и жестоким, но человеком, а совсем иное – с неведомой тварью, невесть на что способной. – Только надо проверить, нет ли там сюрпризов вроде очередной бомбы.

– У меня флейты нет, – смущённо призналась Аэлита. – Решила не брать, а то мало ли.

Натан некоторое время колебался – возвращаться за инструментом не хотелось.

– Ладно, обойдёмся, – решил Титов. – В доме-то ты их так почувствовала…

Брамс долго ощупывала дверь, но ничего подозрительного не ощутила, и поручик рискнул – отправил Аэлиту подальше, а сам мягко толкнул дверь.

Этот подвал разительно отличался от предыдущих, причём не только отсутствием пыли и ощущения запустения. Он вообще выглядел не подполом, где хранят продукты, а скорее гостиной в старом замке.

Каменные стены до середины обшиты панелями из тёмного дерева, пол деревянный, причём клали его, явно зная о тайном ходе: дверь легко открывалась и не оставляла царапин. Наверх вела широкая, удобная лестница, застеленная ковровой дорожкой, и заканчивалась она не люком, а дверью.

В дальнем конце просторной комнаты темнел широкий зев камина, у которого стояла пара кресел с высокими спинками, а между ними – низкий столик. Несколько стеллажей с книгами, секретер в углу и напольные часы в деревянном корпусе, украшенном затейливой резьбой, на стенах и потолке – ажурные кованые светильники.

Глава 24. Мамуна

– Интересно, где мы? – огляделся Титов.

– Уютно, – протянула Брамс.

– Да уж, во вкусе хозяину не откажешь, – хмыкнул поручик. – Вот только… Уж больно обжитое место, такое за пару месяцев не обустроишь, здесь явно давно живут. И мне эта мысль не нравится, с учётом некоторых деталей.

– Каких? – не поняла Аэлита.

– Камин, – уронил Натан. – Много ты видела в этом городе домов с каминами?

– Ну-у… – протянула Брамс и ответила неуверенно: – Ни одного?

– Вот именно, – подтвердил мужчина. – Дров уходит прорва, тепла никакого, да и пользы нет, одна гарь. Не про наши зимы эти украшательства.

– Сами пришли, – вдруг насмешливо протянул красивый женский голос. – Прекрасно!

Рука у Титова оказалась быстрее не только разума, но даже чутья. Ощущение близкой опасности – почти как тогда, на дороге, – ещё не успело сформироваться, а он уже толкнул Брамс в сторону, метнувшись следом и одновременно с этим вскидывая револьвер. Кресло подлетело и шваркнулось о стену. Зло гавкнул наган. Остро пахнуло порохом.

Шесть.

Натан торопливо, спиной, отступал к открытой двери прохода, тесня туда же Аэлиту. Вѣщевичка манёвр поняла и не противилась. Отправить бы её сразу в безопасное место, но выпускать её из поля зрения поручик боялся, и потому они пятились вдвоём.

– Немедленно прекратить! – потребовал тот же голос, и в темноте у камина соткался человеческий силуэт. – Убери оружие, смертный!

Вступать в полемику поручик не стал, вместо него опять рявкнул револьвер – раз, другой. Титов не целился, с четырёх саженей в человеческую фигуру он мог попасть и от бедра.

Четыре.

Откуда-то Титов точно знал, что убить противника обыкновенной пулей не получится, но надеялся задержать. И, кажется, угадал, потому что ответом ему стало громкое шипение, с каким спускают пар из котла.

– Ах ты, животное! Я приказываю бросить оружие!

«Бах! Бах!» – возразил наган.

Две.

Силуэт расплылся, но Титов не мог поручиться, что это не игры света и тени – луча фонаря не хватало, чтобы толком разглядеть противника.

Последние пули поручик выпустил уже с порога и захлопнул за собой дверь, кое-как заклинив засов бесполезным сейчас револьвером. Наградной, верный, его было жалко до слёз, но жизнь дороже.

– Если хотите избавиться от этой твари, самое время оказать помощь, – на бегу, за руку таща Брамс, бросил он в пространство.

Сзади послышался ответом невнятный вой и грохот.

Навьи вставать на пути обозлённого неведомого создания не спешили и, показалось, не откликнулись вовсе. Однако через пару мгновений впереди как будто мелькнули знакомые синие уши-огоньки.

Сначала Титов решил, что обманулся, однако огоньки не пропали. Памятуя о нелюбви проводницы к свету, бежал, стараясь не отрывать луч фонаря от пола: совсем выключить его было нельзя, но и обижать единственную помощницу чревато.

Преследователь не издавал ни звука или, может быть, их заглушал собственный топот шагов и дыхание беглецов, однако поручик ни на мгновение не сомневался, что тварь идёт по следу, буквально дышит в спину, и от ощущения близкой опасности дыбились волосы на затылке.

Титов не задумывался, почему погоня ещё не окончилась самым печальным образом, разнылась нога, да и плечо, которому никак не предоставляли возможности выздороветь, давало о себе знать: левой рукой поручик тащил на буксире запыхавшуюся уже невесту.

С непривычки бежать вѣщевичке было тяжело, она очень быстро выдохлась, однако не жаловалась, хотя пробежка надоела ей уже через пару саженей, а все повороты и развилки быстро слились в одно. Нимало не заботясь о выборе дороги, Аэлита всё порывалась оглянуться и рассмотреть, что происходит там, позади, однако на дороге беглецам не попадалось ни одного достаточно длинного прямого участка, чтобы преследователь попал в поле зрения. Оставалось только упрямо перебирать уставшими ногами, бояться за себя и за Титова и бесплодно гадать, что вообще происходит, поскольку на разговор не хватало воздуха, да и поручик не выглядел расположенным отвечать на вопросы.

Аэлита строила предположения, почему никто из навьев, кроме кошки, не согласился помочь, но тут же одёргивала себя: с чего она подобное взяла? Не исключено, что именно благодаря навьям их до сих пор не догнали!

Однако с каждым шагом и поворотом становилось труднее связно думать, и вскоре всё внимание оттянули на себя безнадёжно сбившееся дыхание, горящие огнём лёгкие, колотьё в боку, слабость в ногах и чёрные пятна перед глазами, не имевшие ни малейшего отношения к окружающей темноте.

Коридор кончился вдруг. Стены расступились и потерялись во мраке, впустив беглецов в огромный зал – или пещеру – со всё тем же плотным земляным полом. У Натана возникло неприятное, скользкое чувство, что попали они из огня да в полымя: спасаясь от одной, чужой, твари, забежали в логово ещё более страшной, только местной. Подумалось, что Змей Горыныч, сколько бы голов он ни имел, прекрасно мог здесь поместиться. Почудилось даже, что воздух наполнился кислым запахом змеиной чешуи.

Титов невольно чуть сбавил шаг, но в следующее мгновение в спину подтолкнул гневный возглас на незнакомом резком, гортанном языке, тут же раскатившийся по залу громким эхом, и Натан вновь ускорился. Тем более что никто из местных жителей не появился, зато кошка вывела сыскарей к огромному колодцу, по краю которого вилась лестница, и шмыгнула на ступени, не сбавляя темпа.

Поручик, вспомнив недавнее предостережение чахкли, замешкался, но лишь на мгновение: опасность внизу была воображаемой, а позади – реальной.

На ступеньках Брамс запнулась, и лететь бы ей кубарем донизу, но Титов успел подхватить. Правда, поступок этот стоил ему разбитого фонаря.

– Держись, надеюсь, недолго осталось, – обронил он на бегу, но Аэлита смогла только кивнуть. – И фонарь крепче держи.

Поручик и сам запыхался, тренированности не хватало, да и нога совершенно уже разболелась, а кошка неустанно продолжала вести вниз, всё глубже и глубже. Один виток, другой – а дальше и не разобрать, и казалось, что они несутся по кругу.

Лестница наконец кончилась высоким и широким сводчатым коридором, прямым как стрела, в дальнем конце которого угадывался слабый свет. Последний воодушевил, однако в следующую секунду навстречу прикатился пронзительный гул, похожий на паровозный гудок, который вновь заставил сбиться с шага. Но земляная кошка продолжала уверенно вести вперёд.

Свет уплотнялся, впереди уже явственно виднелась арка выхода. Звук повторился – ниже и ближе, а проводница вдруг попросту исчезла.

Натан в растерянности перешёл на шаг, тяжело дыша и вглядываясь в пятно света впереди. Почудилось, что ноги начали гудеть от усталости, но в следующий момент Титов понял: не ноги. Это мелко и гулко дрожала земля, как бывает, когда где-то рядом несётся табун.

Свет впереди мигнул.

– Что за?.. – пробормотал Натан.

– Отбегалис-сь! – торжествующе прозвучал позади голос, а потом…

Земля в двух саженях дальше по коридору раздалась в стороны, легко и тихо, словно водная гладь, выпуская из недр нечто огромное. Свет фонаря выхватил то ли бок, то ли спину неведомого зверя, покрытого длинной, неопределённо-тёмной, косматой шерстью. Вновь послышался трубный звук, который обеспокоил поручика несколько секунд назад, и стало понятно, что издал его именно этот гигант.

Натан, не разбираясь, толкнул Брамс в сторону, к стене. Обнял, вжал в камни, закрывая собой, и приготовился к удару. Которого, однако, не последовало: странное существо не интересовалось сыскарями. Мохнатый бок его находился совсем рядом, так что ощущалось исходящее от него тепло и слышался запах – земли, травы и резкий звериный дух, одновременно напоминающий и псину, и овечью шерсть, и в той же мере не похожий ни на что знакомое, – а вот морда была повёрнута к преследователю. Существо словно защищало беглецов. Та самая помощь, на которую Натан надеялся?..

Оно опять затрубило – тихо, но как-то удивительно зло.

– Что… Да какого демона?! Это издевательство! Дикари! Фу! Пошло от меня! Что ты вообще такое?! Отвратительно! Убирайся! Варвары!

То ли пришлая нечисть ударила первой, а то ли существо обиделось на «варвара», но в следующее мгновение оно опять яростно затрубило и ринулось вперёд. Послышался электрический треск, ослепительная белая вспышка контрастно очертила гороподобного зверя и пробежала мелкими голубоватыми молниями по его шерсти. Потом короткий вскрик, оборвавшийся влажным хрустом, и – тишина.

Зверь, ворча и шумно дыша, зашевелился, повернулся. А потом медленным текучим движением прянул вперёд и нырнул, в мгновение скрывшись под землёй. В коридоре остался только запах шерсти, озона и каких-то цветов – резкий, душный, словно разлился флакон духов.

Выждав пару секунд, Натан отстранился и забрал у Аэлиты оставшийся фонарь, чудом переживший погоню. Конус света зацепился за яркое бело-зелёное пятно, отчётливо видневшееся на тёмном земляном полу. Не то груда сена, не то неровная клумба – кажется, всё, что осталось от преследователя.

– Что это было? – сипло выдохнула Аэлита, которая так до сих пор и не выровняла ещё дыхание, напрочь сбитое погоней. У неё болели горло и рёбра, но навязчивое желание умереть, чтобы не мучиться, уже прошло.

– Понятия не имею, – признался Натан, тоже переводя дыхание. – Пойдём глянем, что там? – Он вгляделся в пятно света в конце коридора.

– Пойдём! – тут же воспрянула духом вѣщевичка. – Как думаешь, где мы?

– Заодно и узнаем. Как ты?

– Я совсем не гожусь для приключений, – грустно заявила Аэлита. – Думала, умру от усталости!

– Тут главное – чаще практиковаться, – весело ответил Натан.

– А можно поступить по-другому? – жалобно вздохнула она. – Как-нибудь… не бегать?

– Это уж как повезёт, – засмеялся поручик и обнял девушку за плечи. – Ты всё равно настоящая героиня. Тут бы и у опытного человека нервы сдали, а ты ничего, держалась.

От похвалы Брамс разулыбалась – света уже было вполне достаточно, чтобы это разглядеть, – и повеселела. А потом они добрались до выхода и замерли, потрясённые, забыв о разговорах.

Снаружи раскинулась тундра. Летняя, яркая – мягкие ржаво-зелёные волны низких холмов, усыпанные огромными пятнами из белых, жёлтых, алых, фиолетовых цветов. Из-под пёстрого ковра выглядывало серое каменное исподнее равнины; между валунамии и купами растений блестели зеркальца озёр, или, скорее, больших луж; чуть в стороне серебрилась лента реки, а за нею из горизонта торчали острые ломаные зубцы гор. Небо затягивала белёсая дымка, не позволяя найти солнце, но даже с ней дух захватывало от ощущения необъятности открывшегося простора. Прохладный воздух пах сыро и сладко, слабый ветер лениво перебирал цветы.

Это было что угодно, но точно не подземелье.

Поручик обернулся – и вздрогнул. Посреди тундры стояла ведущая в никуда каменная арка, забранная чернотой, словно полотнищем.

– Ой, смотри, мамонты! – ахнула Брамс.

– Это куда ж мы попали?! – растерянно пробормотал Натан, глядя в указанном направлении.

Там, справа от них и чуть позади, в полуверсте или даже меньше, через неподвижное море тундры плыли несколько величественно-огромных лохматых зверей с длинными хоботами и белоснежными, красиво изогнутыми бивнями – один в один как на картинках.

Точнее, так показалось в первый момент, а потом взгляд начал цепляться за странности: за походку, совсем не слоновью, какой следовало бы ожидать от этих ископаемых животных: они сильно раскачивались и переваливались с боку на бок, как ваньки-встаньки. Потом – за неправильный абрис; под шерстью было не видно, но создавалось ощущение, что у них слишком длинные тела и слишком короткие лапы.

Но когда у впереди идущего «мамонта» «бивни» медленно скрутились в колечки и затем один из них стремительно выпрямился, точно копьё бросили, Брамс выдала тихое изумлённое «Ой!», а Титов ругнулся сквозь зубы и перекрестился. Бивень же преспокойно вернулся в прежнее положение. На конце его теперь темнело нечто округло-бесформенное, что зверь перехватил хоботом и отправил в рот.

А потом один из неведомых зверей и вовсе вытянулся в струнку – и хоботом, и «бивнями», – совершил сложное волнообразное движение телом и, слегка подпрыгнув, нырнул, скрывшись под землёй.

– Нет, не мамонты, – глубокомысленно изрекла Аэлита.

– Родня им, – уверенно заявил посторонний голос.

Оглядевшись, сыскари обнаружили рядом с собой чудь подгорную. Молодой светловолосый мужчина, наружностью и нарядом очень подходящий к местности: тёмные штаны, высокие сапоги, синяя рубаха, щедро расшитая жёлто-алыми лоскутами и подпоясанная широким ремнём.

– То есть как? – уточнила Аэлита.

– А не видно? – ухмыльнулся дивь. – Мамуны это. Мамонты там, у вас, жили и померли, а эти здесь появились и, как видите, живы-здоровы, бродят где вздумается.

– Может, вы даже знаете, почему земляная кошка вывела нас именно сюда, к ним? – спросил Титов.

– А что ей ещё было делать? – фыркнул дивь. – Фоморы – духи сильные, злобные. У нас с ними есть кому бороться, но драка такая в Яви до добра не довела бы, да ещё в подземельях. Оно тебе надо, середник, чтобы пара улиц под землю ушла? А коли вести в Навь, да так, чтобы зараза эта ничего не заметила, проще сразу сюда. Мамунам кто поперёк встать может?

– А кто такие фоморы? – полюбопытствовала Брамс, дождавшись паузы.

– В стеклянной башне посреди океана сидит их царь, бездны морской сын, который всё видит, как всё видит вода, – нараспев заговорил чахкля. – А в подчинении у него демоны с разделёнными душами: половина их в навьем мире всегда, а половина – в Яви. Людей они ой как не любят и души их зверям своим скармливают – кабанам огромным, косматым, вот с такими клыками. – Он широко развёл ладони. – Племя это с людьми издавна в ссоре и не успокоится, покамест не изведёт всех до последнего!

– А кто они такие на самом деле? – со смешком уточнил Титов.

– Заносчивые франты с островов на западе, – рассмеялся дивь. – Тех, кто живёт иначе, чем они, величают дикарями, кто перенимает их образ – считают ничтожествами и своими рабами. Люди там полагают, что после войны фоморы, как и прочие «сказочные существа», присягнули им на верность, но я бы не доверял этой присяге: верны они исключительно себе. Эта давно здесь ходит, да только всё больше в Яви, к нам носа не казала.

– Насколько давно? – уцепился Титов.

– Да уж пару лет наездами, а вот с полгода назад плотно обосновалась. Только прежде вела себя тихо, не наглела.

– Поэтому вы её и не трогали?

– Это дела того мира, – пожал плечами чахкля. – Хотя… вот теперь, чую, кончилась наша привольная, покойная жизнь, – добавил он, смерив сыскарей весёлым взглядом.

– Скажи, а ты что-нибудь знаешь о коридорах наверху? Кто их построил? – задал поручик, пользуясь случаем, ещё один сложный вопрос.

– Это давно было, – с расстановкой протянул чахкля. – У нас о тех временах тоже лишь сказки остались. Говорят, с коридоров этих весь наш мир начался, по ним создатели пришли, от них Явь и Навь построили – словно на двух сторонах одного листа.

– Быть такого не может, – проворчала Брамс. – Что за глупости – мир начался с коридоров?! Это антинаучно!

– Коридоры есть? Есть, – весело ухмыльнулся дивь. – И коридоры старше Яви и Нави. Да и что в этом глупого? Любая изба с сеней начинается, считай, они и есть. Это уж ваша наука ерунду какую-то говорит.

Аэлита аж задохнулась от негодования, а Натан, пока его спутница пыталась отыскать слова для отповеди, поспешил вновь переменить тему:

– А может, раз ты столько всего знаешь, то в курсе, кто нас убить пытался? Вот эта фомора?

– Больше некому, – пожал плечами чахкля. – Слабые чужаки так долго не продержались бы в Яви на чужой земле без помощи посредника, а сильных немного. Да ещё они обычно единоличники, чужой силы рядом с собой не терпят даже ради дела. Если только старший прикажет, но и то – сомнительно. И не чуяли мы больше чужих.

– Интересно, что её заставило действовать?

– Велика загадка! – фыркнул дивь. – Привыкла чувствовать себя привольно, а тут – бережняк появился. Вот и попыталась вас со свету сжить, пока не освоились и не разобрались с нею по-свойски. А мы мешали как могли. – Он подмигнул. – Напрямую к середнику, который ещё в силу не вошёл, лезть не по правилам, но тут обстоятельства особые.

– Про бомбу я знаю. Выходит, и в аварии без вас не обошлось? – предположил Титов.

– Ну, большей частью вы и сами справились. Мы так, падение малость смягчили, чтобы не покалечились. Ну и потом маячили вокруг. Вы-то не видели, а она лезть не рискнула: бережняк хоть и на особом положении, но человек, а ежели бы она кого из наших чарами своими приголубила, осталось бы только ноги уносить.

– Спасибо, – веско сказал поручик и кивнул на тёмное чрево арки: – И за вот это тоже.

Дивь медленно кивнул в ответ, принимая благодарность, а потом заговорил твёрдо, без улыбки:

– Навьи разные есть, иных ничто не погубит и ничего им не страшно, и потому на всё плевать. А нашему народу, чуди подгорной, лучше, чтобы середник был. Мы порядок любим. А тут сунулась – сама виновата, другим наука.

– А может, ты заодно знаешь, с кем эта фомора в сговоре была? Из людей.

– Вот чего не знаю – того не знаю, – отмахнулся чахкля. – Кстати, я бы на вашем месте не задерживался здесь. Время у нас нынче редко шалит, но может. Воротитесь домой через неделю, оно вам надо?

– Лучше обойтись без таких приключений, – согласился поручик. – Последний вопрос, и мы пойдём. Насколько сильно эта фомора могла влиять на разум людей? Могла заставить что-то сделать против воли?

– Дотошный какой, – хмыкнул дивь, как показалось, уважительно, а после ответил: – Нет, что за чушь? Может задурить, обмануть. Например, скрыть своё присутствие от человека, или заставить его потерять тропу, или показать вместо скучного длинного тоннеля нарядную аллею. А вот украсть, солгать, убить – это человек сам решает.

Сердечно поблагодарив и распрощавшись с чахклей, Натан за руку потянул Аэлиту к выходу, то и дело оглядываясь на пасущихся в навьей тундре мамунов. Всё же они впечатляли и поражали воображение даже в сравнении с прочими чудесами, с какими поручику довелось столкнуться в городе С***.

Титов не мог взять в толк, откуда взялись эти странные навьи создания. Почему здесь живут именно такие существа? Ладно русалки, домовые, бука и даже дивь – они знакомы по сказкам, пусть последние под другим именем. Но мамуны?! Ведь мамонты жили дальше к востоку, за Уралом!

– Интересно, как они это делают? – задумчиво сказала Брамс.

– Что именно? – спросил Натан. – И кто, мамуны?

– Нет, дивьи. Как появляются и исчезают по собственной воле? Думается мне, они не просто делаются невидимыми, а именно переносятся туда, куда им хочется. А вдруг мы тоже так сможем, если постараемся? Представляешь, как здорово: не нужно плестись пешком до самого выхода… И ничего смешного, я устала, – обиженно проворчала вѣщевичка.

– Прости, – с улыбкой повинился Титов. Остановился, повернул Брамс к себе и, обняв ладонью её лицо, поцеловал. – Потерпи немножко, родная. Нам же всё равно надо добраться до выхода и узнать, что за дом находится над тем подвалом.

– Да я понимаю, что надо, – страдальчески вздохнула она, с удовольствием прильнув к мужчине. – Но можно же помечтать?

– Можно. Хочешь, я тебя понесу?

– Ты опять хромать начал, – укорила вѣщевичка, гневно ткнув его острым кулачком в бок. – И плечо у тебя болит. Болит, и не спорь, я же вижу, как ты его трёшь и кривишься!

– Бесполезный тебе жених достался. Бракованный, – тихо засмеялся Натан, борясь с чувством неловкости.

– Так жених же, а не лошадь, чтобы ездить, – возразила Брамс и сама решительно потянула Титова дальше по коридору. – Ладно, пойдём. Как думаешь, что это за дом окажется?

– Даже гадать не возьмусь, – качнул головой Натан.

За разговором обратный путь показался гораздо менее обременительным, чем мог бы. На поворотах Титов почти не мешкал, легко вспоминая путь. Воевал он недолго, но в полковой разведке быстро наловчился запоминать дорогу – там без этого никуда.

Дверь из комнаты-подвала в коридор полицейские нашли проломленной. Пол устилали осколки камня, нижняя часть двери, покосившись, висела на том углу, на который прежде опиралась. Погнутый засов, оказавшийся крепче, торчал из проушины. Поворошив осколки мыском сапога, Титов отыскал свой наган, подобрал, глянул вдоль ствола на свет и сокрушённо вздохнул: дуло заметно погнулось.

– Жалко, – пробормотал он, убирая безнадёжно испорченное оружие в кобуру.

– Что? – переспросила, не расслышав, Аэлита, всё внимание которой было сосредоточено на комнате за порогом, куда она пока не могла проникнуть: жених перегораживал проход.

– Наган, говорю, жалко. Наградной же, надёжный, ни разу не подвёл, – отозвался Натан, спускаясь в подвал.

Первым делом они осмотрели стены, и не напрасно, у лестницы обнаружился выключатель. Вполне рабочий, так что Брамс погасила фонарь. Потом Титов приблизился к секретеру, внимательно осмотрел его, не прикасаясь, хотя руки так и чесались.

– Надо бы это изъять, – заметил он наконец. – Подозреваю, тут много интересного. Но для начала стоит поискать всевозможные сюрпризы – и вѣщевого характера, и обыкновенного. Фомора эта была падка на ловушки, мало ли что устроила.

– Я ничего определённого не чую, – проговорила Брамс, осторожно погладив ладонью полированный бок секретера. – Но проверить тщательно нелишне, я чувствую, что секретер этот – вѣщь, пусть и довольно слабая. Только флейта нужна и умброграф.

– Осмотримся наверху и добудем всё нужное. Если тут есть телефон, воспользуемся им, если нет – отправим городового.

Дверь, ведущую из подвала, даже не пришлось ломать, она запиралась на обыкновенную щеколду. А наверху, за ней, обнаружился ничем не примечательный двухэтажный особнячок. Кирпичный, небольшой, обставленный хоть и хорошей мебелью, но скудно и без души. Похоже, в верхних помещениях фомора почти не бывала, хотя жила тут одна: в гардеробной нашлась только женская одежда, на первый взгляд одного размера.

Сильнее всего Титова заинтересовали три вещи в доме: роскошная ванная, табличка с номером и названием улицы снаружи и телефон, с которого поручик позвонил в Департамент. Михельсон, судя по недовольному тону, была перехвачена на пороге, но спорить с желающим поработать Титовым не стала и пообещала прислать с посылкой кого-нибудь, кто не успел удрать.

На этот раз поручик решил дождаться подкрепления прямо у входа и вскоре порадовался собственной предусмотрительности: почти одновременно возле особнячка на Предтеченской затормозили два автомобиля, и если из первого появились Шерочка с Машерочкой, то из второго выбрался – тоже не вызвав удивления – Бобров собственной персоной.

Предотвращая неизбежный в случае столкновения конфликт, поручик сбежал по ступенькам крыльца, сходящим сразу к тротуару, безо всяких палисадников и иных излишеств.

– Доброго вечера, господа, – проговорил Натан, сначала приветствуя рукопожатием коллег из полиции и только после – уже начальника Охранки. Некоторое нарушение устава, но сознательное: Боброва сюда никто не звал.

– Я с самого начала подозревал, что он совсем не добрый, а сейчас-таки в этом уверен. Куда ты, Титов, снова влез? – фыркнул Шерепа, после чего пояснил, противореча собственным словам: – Михельсон велела посылку передать, но мы посовещались и придумали лучше: передать вам в помощь себя.

– Я полагаю, вы можете спокойно ехать отдыхать, – снисходительно заметил Бобров, выразительно глянув сначала на них, потом на поручика.

– А я полагаю, что это не ваше дело, – ровно ответил тот, спокойно выдерживая потяжелевший, недобрый взгляд начальника Охранки. – При всём уважении, Михаил Павлович, мне до смерти надоели эти пляски. Дело ведёт уголовный сыск полицейского Департамента, а вы либо не вставайте нам костью в горле, либо забирайте уже дело.

– А вам не кажется, поручик, что вы слишком многое на себя берёте? – раздумчиво, с расстановкой и вроде бы без угрозы проговорил Бобров.

– Отнюдь. Я выполняю свою работу.

Повисла напряжённая тишина, в которой Титов продолжал мериться с начальником Охранки взглядами.

Прошло несколько секунд – вязких, удивительно долгих, – когда перед глазами поручика очертания собеседника начали слегка расплываться, кожа Боброва словно бы посерела, собираясь тяжёлыми складками. Натан мелко, едва ощутимо, вздрогнул от неожиданности, моргнул, и наваждение спало. Впрочем, чтобы сделать вывод, хватило и такого намёка.

– Скажите, Михаил Павлович, я верно понимаю, что решительно все вопросы вашего общения с людьми на территории города – или даже губернии – лежат в нашей с Аэлитой компетенции? – тем же спокойным, протокольным тоном спросил поручик.

– Титов, ты стукнулся головой? – не удержался от замечания Шерепа, удивлённо вскинув брови.

– Наглый, – без выражения проговорил Бобров, игнорируя всех прочих. – Это… полезное качество. Предлагаю пройти в дом и разговаривать там.

– Разумно. Не думаю, что хозяева станут возражать.

В дом прошли пятеро: пара служащих Охранки, безмолвными тенями сопровождавшая начальника, замерла снаружи, а вот Шерочка с Машерочкой, почуяв интересное, окончательно решили остаться. Разместились в небольшой гостиной, где Брамс первой с мученическим стоном рухнула в ближайшее кресло.

– Значит, вы намерены поставить своих коллег в известность? – первым вернулся к разговору Бобров.

– Не вижу смысла скрывать, раз уж свыше принято решение восстанавливать прежние связи. Тем более это глупо, учитывая, что как минимум двое из служащих уголовного сыска и так осведомлены о нынешнем положении вещей гораздо больше моего.

– Принимается, – кивнул начальник Охранки.

– Что, и всё? – вырвалось у Титова озадаченное. – И спорить не станете, грозить?

– И не думал даже, – улыбнулся уголками губ собеседник. – Это ваше дело, а я вполне удовлетворён вашим рвением и готовностью отстаивать свою точку зрения. Глупо доверять столь серьёзное дело человеку, который оной не имеет, согласитесь.

– То есть проверяли? – со смесью растерянности и раздражения предположил поручик.

– Всегда, – спокойно кивнул Бобров.

– Вы о чём вообще? – не выдержал наконец Шерепа. – Ещё морзянкой бы начали перестукиваться. Поимейте совесть, Володьку вон Шурочка дома ждёт, и если он явится чёрт-те когда, головомойку опять устроят мне!

– Прости. Сейчас объясню…

Глава 25. Моменты истины

Рассказ занял неожиданно много времени, хотя Титов и старался быть кратким. Шерепа энергично взмахивал руками и ругался, засыпая начальника вопросами, Машков – молчал и хмурился, о чём-то напряжённо размышляя. Бобров наблюдал за разговором с видимым интересом, порой вставлял короткие замечания, но больше тоже выступал слушателем.

– Значит, от фоморы вы город избавили? – подытожил Бобров. – Прекрасно. Я очень на вас рассчитывал в этом вопросе.

– Вы именно её умбру тогда показывали, да? – уточнил поручик.

– Нет, что вы. Стоит больше доверять вашей второй половине, она ясно сказала. Так бы эта фомора и далась умбру с неё снимать! Это один из местных жителей. Я лишь хотел подтолкнуть вас к скорейшему осознанию собственного положения в окружающем мире и немного предостеречь.

– А заодно посмотреть, как мы станем выкручиваться самостоятельно, – переиначил Натан. – Этого следовало ожидать. Как и постоянных проверок «на вшивость», даже если мы в одной лодке. И за эту небольшую любезность с умброй, как я понимаю, стоит поблагодарить, потому что это – большее, на что мы можем рассчитывать. Верно?

– Такие времена, – развёл руками Бобров. – Это прежде середник мог позволить себе сиднем сидеть в избушке и в ус не дуть, а нынче беззубого съедают. Зато теперь я понимаю, почему прежние попытки Охранки подобрать сюда проводника провалились. Нави очень по душе госпожа Брамс, и она не желала соглашаться на другую, но, чтобы уравновесить силу Аэлиты, требовался не менее незаурядный человек.

– Разберёмся, – поморщился Титов. – Откройте тайну, лично вы – кто? Ведь не дивь? И почему сами не избавились от этой фоморы, хотя наверняка могли?

– Не дивь. Но сущность моя к делу не относится, – со смешком отозвался Бобров, поправив очки. – А избавиться… Это скользкий вопрос. Она не вступала в противоборство с навьями и не давала повода избавиться от себя по нашим законам, предпочитала находиться среди людей. А для суда и наказания по человеческим законам у меня тоже не было никаких прав и доказательств. Впрочем, теперь последние наверняка найдутся. – Он обвёл задумчивым взглядом гостиную. – Вы уже осмотрелись, здесь есть какие-нибудь документы?

– Не успели, – слукавил Натан. – У Аэлиты при себе не было нужных приборов, а без них лезть чревато. Господа вот вызвались всё привезти. А теперь, может быть, вы позволите нам выполнить нашу работу? Обещаю, если попадётся что-то интересное по профилю Охранки, непременно передам в ваши руки.

– Ну что ж, будем считать, вы меня убедили. До встречи, Натан Ильич.

Когда он, распрощавшись, вышел, в комнате повисла тишина, исполненная чувства облегчения и покоя. Здесь как будто стало проще дышать, и сыскари некоторое время молча наслаждались этим ощущением.

– Давайте уж к делу, не хочется до завтра оставлять.

Мужчины одновременно с сомнением покосились на мирно спящую в кресле вѣщевичку и с молчаливым единодушием решили её не будить, Машков сам справится.

Обыск затянулся за полночь, но с этим обстоятельством вполне примиряла его результативность. Начать с того, что в сливе ванны, куда сыскари не поленились залезть, хотя и заняло это больше часа, нашёлся крестик на порванной цепочке. Он подходил под описание того, что принадлежал покойной Наваловой, и можно было утверждать, что свою смерть женщина встретила здесь.

Нашлись и следы визитов некоего мужчины. Забытый мужской зонт, в постели под матрацем – завалившаяся запонка. Предметы были хорошего качества, но фабричного производства, не штучные, да и отпечатки на них, как назло, оказались смазанными, так что установить владельца не вышло.

Распотрошили сыскари и секретер, в котором обнаружилось несколько тайников, пара даже с неприятными сюрпризами. Мужчинам хватило опыта избежать серьёзных последствий, но изучение документов отложили на потом, бесцеремонно собрав ценные бумаги в наволочку за неимением иной тары.

Осмотрели камин и единогласно постановили, что именно в нём сгорела одежда убитых: среди золы попались непрогоревшие обрывки ткани, пуговицы и ещё кое-какие мелочи. Осталось там немного, установить происхождение находок не вышло бы, но общую картину они подкрепляли.

– Комнаты, подвал… да, как будто всё. Находки в Департамент забросим, и можно отдыхать. Спасибо вам за помощь!

– Это было познавательно, – тонко улыбнулся Машков. – Пойдём, что ли? Надо только Брамс разбудить. Совсем ты девчонку заморил, Чирков не простит.

Титов мучительно скривился и махнул рукой.

– Как-нибудь выдержу. Да и чего её будить, уж до машины-то донесу, – добавил вполголоса, когда мужчины вошли в гостиную.

Шерочка с Машерочкой озадаченно переглянулись, но предлагать помощь не стали. Достаточно было взглянуть, с какой нежностью и осторожностью петроградец выколупывает свернувшуюся клубком вѣщевичку из кресла и как та в полусне обнимает его рукой за шею, тихонько пробормотав: «Домой?» – чтобы понять, что стороннее участие излишне.

– На свадьбу-то позовёшь? – не удержался от шпильки Шерепа.

– Куда я денусь! – улыбнулся Натан в ответ. – Дверь придержи, гость дорогой. И запереть за собой не забудь. Засаду бы тут оставить…

Так и доехали: Машков с уликами в охапке, Титов – с Аэлитой. На попытку последнего поучаствовать в доставке улик оба Владимира только одинаково зашикали, отправив его с ценной ношей домой.

Поручик по дороге с тоской вспоминал баню, которую обещалась затопить хозяйка, и понимал, что та откладывается на неопределённый срок. Однако он слишком плохо знал Проклову: упрямая вдова решила, что для бани никогда не поздно, поэтому тут же бесцеремонно загнала туда так до конца и не проснувшуюся вѣщевичку, а через час и до Титова очередь дошла.

В общем, после такого дня, да ещё хорошо пропаренный, Натан уснул, кажется, ещё по дороге к постели и проспал безо всяких снов и тревожных мыслей не только первых петухов, но и вторых, и даже третьих, с трудом продрав глаза лишь к десяти часам, и то только благодаря хозяйке, заволновавшейся о постояльцах – не влетит ли им на службе.

В Департамент Титов с Брамс заявились уже к полудню. Ничего интересного они не пропустили: о засаде ещё с вечера распорядился Машков, а документы в наволочке дожидались своего часа. Покосившись на них, поручик решил, что подождут ещё, а случаем следовало воспользоваться: в двадцать третьей комнате в этот момент, помимо них с Аэлитой, присутствовала только Михельсон, к которой у него имелся ряд вопросов. Не по существу, сводящихся больше к сакраментальному «и как вам не стыдно?», но задать их всё равно хотелось.

– Ну что, Элеонора Карловна, рассказывайте, – насмешливо проговорил поручик, усаживаясь через стол от делопроизводительницы и разглядывая ту поверх пишущей машинки.

Женщина с невозмутимым видом смолила папиросу, читая колонку в сложенной пополам газете. Отгораживаться от начальника она не стала, глянула на него искоса, выпустила ноздрями дым и с мечтательным видом заговорила:

– Когда я была юна и невинна, за мной ухаживал один пехотный офицер…

– Погодите, какой ещё офицер, вы о чём?

– Ну, ты же велел рассказывать, а что – не уточнил, – ехидно парировала Михельсон.

– М-да, упущение, – хмыкнул Натан. – Ну, в таком случае ответьте хотя бы: вы человек? Ведьма?

– Каждая женщина немного ведьма, – расхохоталась Элеонора. – Ну и я тоже, в меру своих скромных талантов. Опыт, его, знаешь ли, не пропьёшь. Так люди говорят! – Она назидательно воздела мундштук.

– Я бы с радостью поупражнялся с вами в острословии, но увы. – Он выразительно кивнул на стол с наволочкой на нём. – Вы многое знаете о Нави, Яви, середниках. Я прав? Ваши бесконечные намёки и оговорки наконец-то собрались воедино.

– Ох, Титов, какой же ты занудный порой, – усмехнулась Михельсон, закусила мундштук и перегнула газету на другую сторону, пробегая строчки глазами. Поручиться, что она вообще понимает написанное, а не делает вид, Натан не мог. – Ну знаю, и что? Легче тебе от этого?

– Представьте себе, да, – спокойно согласился он.

– Ну, допустим, ведьма. И что тебе из этого?

– Для начала достаточно признания, – усмехнулся Титов. – А дальше у меня к вам множество вопросов. Например, почему вы, зная подлинное положение вещей, вместе со всеми терпели Валентинова и не постарались от него избавиться? Кстати, где он?

– Так он тебе и явился, да. Один раз ты ему уже лицо начистил, а теперь, как вы силу почуяли, он тебя вовсе десятой дорогой обходить станет. Скорее уж можно рассчитывать, что он от нас сам сбежит. А вывести… Кто тебе, Титов, сказал, что я добрая ведьма? – ухмыльнулась Михельсон.

– Интуиция, – невозмутимо отозвался тот, не поддаваясь на провокацию. – И опыт.

– Ишь ты. Ну не могла я вмешиваться. Когда середника нет, лезть в чужие дела можно, только если кто-то опасное чего творит. А Валентинов жрал аккуратно, ни разу даже не подошёл к границе дозволенного, так что и придраться не к чему.

– Пусть так, – примирительно кивнул Натан, не желая продолжать пустой разговор. – Давайте я вас лучше немного по службе нагружу. Узнайте, кому принадлежит дом на Предтеченской, пятьдесят третий номер. А я бумагами займусь.

Брамс оценила масштабы бедствия и изъявила готовность помочь. Поручик возражать не стал, а через пару часов работа принесла весьма интересные плоды: в одном из конвертов вместо письма обнаружились аккуратно проложенные пергаментной бумагой микрофильмы.

– Дамы, в Департаменте есть техника, чтобы посмотреть эти картинки? – Титов буквально сделал стойку, словно охотничий пёс.

– Есть, есть. Тёмная комната с проектором, – усмехнулась при виде такого рвения Михельсон. – Пойдёмте, тут рядом.

Возбуждение и предвкушение поручика быстро передалось его спутницам, так что к нужной комнате компания устремилась едва ли не вприпрыжку, что, впрочем, не помешало Элеоноре аккуратно запереть на ключ логово уголовного сыска. Оставлять ценности без пригляда Михельсон никогда не любила.

На микрофильмах обнаружились чертежи – десяток снимков настолько сложных изображений, что в глазах сразу же зарябило от линий. Титов, ни черта не смысливший в технике, и Элеонора, понимавшая даже меньше него, напряжённо уставились на Брамс.

– Аэлита, на тебя вся надежда, – высказал общий настрой мужчина. – Что это? Хотя бы примерно!

– Ну, я не специалист, а теоретик, – пробормотала вѣщевичка, рассматривая чуть расплывающиеся в луче проектора изящные лекальные кривые с последнего кадра. – И фамилии тут с названием закрыты. – Она указала в угол, где, по её представлению, должны были находиться оные, однако имелось только белое пятно.

– Хотя бы какое-то предположение!

– Предположение… Где-то там была система впрыска горючего. – Брамс задумчиво потёрла ладонью лоб. – Странная, но определённо она. Впрыск, кажется, идёт вот сюда. – На чертеже красовалась неведомая штуковина, похожая то ли на затейливый графин, то ли на шахматную пешку, и Аэлита обвела рукой её голову. – А вот что происходит дальше, я не представляю, – добавила со вздохом. – Обычно высвобождаемая из топлива энергия толкает поршни, а тут ничего такого нет. Впрочем… куда-то же должно идти пламя! Наверное, вот сюда, – она провела рукой по «горлышку графина», потом поменяла микрофильм и принялась вглядываться в совсем уж непонятную Титову схему. Вернула пешку, опять сосредоточенно умолкла.

– Да бог с тем, как она работает. Что это? – не выдержал поручик.

– Не знаю. Для оружия великовато, а в остальном… Хм. А знаешь, это же движитель! – сообразила Брамс. – Я совсем забыла, а ведь наш ректор в своих работах как раз нечто подобное описывал! Просто это не моя область, – пояснила смущённо. – Об эффективности ничего не скажу, но он большой, самолётный, наверное.

– Если эти снимки ей понадобились, значит, эффективен, – отмахнулся Титов и сощурился, пристально разглядывая чертёж. – Движитель, говоришь. Тогда я знаю, кто наш убийца, осталось только доказать. Непонятно, ради чего он на измену подписался, но… Элеонора Карловна, Горбача надо задерживать. Отправьте к нему городовых и кого из наших, хорошо? А мы с Брамс прокатимся на «Взлёт»!

– Отправлю, никуда он не денется, летите, голуби, – усмехнулась та, жестом веля выметаться из проекторной.

– И что нам там нужно? – поинтересовалась Аэлита. – И почему ты так уверен, что это именно Горбач?

– Всё просто, – спокойно отозвался Титов. – В доме, где убита Навалова, находятся чертежи некоего необыкновенного движителя. И Горбач, чья жена умерла той же смертью, что проститутка, по стечению обстоятельств является вѣщевиком, способным стереть умбру, и работает на военном заводе, где занимается темой движителей. Пока главным и единственным доказательством невиновности Горбача является его алиби на два последних убийства. Раньше мы могли уверенно положиться на данные охраны завода, а вот теперь, когда под городом обнаружилась огромная сеть переходов, да ещё проявили себя существа, способные кому хочешь задурить голову, можно поискать лазейку. Вряд ли фомора могла обмануть вѣщевую защиту, иначе ей бы никакой Горбач не понадобился, но есть и другие варианты, которые нужно проверить.

Сомнений в том, что он убийца, почти не осталось, но оставались непонятны некоторые детали. Роль Наваловой, смерть бедняжки Дёминой. Неужели швея провинилась только тем, что зналась с Меджаджевым и внешне подходила на роль жертвы маньяка? Жену-то Горбач, вероятно, наказал за измену и бывшего друга подставил с той же целью, но это тоже предположение. А ещё непонятно, что толкнуло на преступления обеспеченного, умного человека с отличным жалованьем.

Сначала пришлось заглянуть в арсенал и получить под расписку новое оружие: с пустой кобурой поручик чувствовал себя неуютно. Погнутый именной наган остался дома до тех пор, пока у хозяина появится время на визит к оружейнику. Натан полагал, что револьвер обречён, но решил дождаться вердикта мастера.

В гараже неожиданно возникла заминка: привезли «Буцефала», и с ним возился один из механиков. Уж конечно, Брамс не могла пройти мимо любимого коня и кинулась справляться о его здоровье. Известия оказались утешительными, и к жениху Аэлита вернулась в исключительно приподнятом настроении.

– Будет жить? – весело полюбопытствовал поручик.

– Завтра будет готов, – с удовольствием ответила она. – Так что не придётся шофёров дёргать.

– Не придётся, – согласился Титов, ощутив сожаление. Автомобиль привлекал его куда больше железного коня, но не разочаровывать же Брамс… – Только ты помнишь, что куртка твоя тоже пришла в негодность?

– Да, действительно, – посмурнела вѣщевичка. – Надо новую найти. И шлем тебе!

– Проку от него! – скривился поручик, но развивать тему не стал.

Один из служебных автомобилей выкатился из ворот и уверенно устремился в сторону «Взлёта». Проход на территорию завода на этот раз занял гораздо больше времени. На месте не оказалось Русакова, а его заместителем был дотошный и мучительно неторопливый тип, который долго трепал сыскарям нервы вопросами, проверял бумаги и едва не пробовал на зуб записку от Боброва. Наружностью своей этот мужчина, назвавшийся Марьяновым, до комичности походил на упыря: тощий, с бледной в синеву кожей, покрасневшими глазами и редкими седыми волосами. Хотя был при этом, кажется, человеком, и даже, насколько мог судить Титов, вполне здоровым.

Наконец, преодолев все бюрократические препоны и получив в сопровождающие одного из неразговорчивых, хорошо вооружённых охранников, полицейские миновали проходную.

Прямо от проходной начиналась широкая «главная улица», которая тянулась с полверсты и упиралась в стоящие на рельсах-направляющих громадные створы ворот. Сейчас те были раздвинуты, и в сумрачном зеве ангара смутно виднелся абрис широких плоскостей – вероятно самолётных крыльев. По обе стороны от дороги тянулись сумрачно-строгие производственные корпуса: слева – старый, из тёмно-красного кирпича, с высокими арочными окнами, справа – новый, из светло-серого бетона, с крашенными в легкомысленно-зелёный цвет переплётами квадратных окон. Здания от дороги отделяла аллея молодых каштанов.

Провожатый свернул направо, где между забором и цехом тянулась дорога поуже, обогнул бетонный корпус. За ним обнаружилась ветка железной дороги, связывающая «Взлёт» с окружающим миром гораздо прочнее и надёжней, чем обыкновенный асфальт. Полотно её проходило под запертыми сейчас воротами и разделялось на несколько тупиковых рукавов.

За дорогой тянулся ещё один бетонный корпус. Туда полицейские вслед за охранником и устремились. Нырнув в калитку, прорезанную в высоких серых воротах, пришельцы окунулись в шумное механическое многоголосье. Ряды станков свистели и гудели, где-то в отдалении, невидимый отсюда, тяжело и размеренно громыхал кузнечный пресс. Кисло пахло металлом и солидолом.

Вид «Взлёта» изнутри – как его территории, так и вот этого цеха – впечатлял и даже завораживал. Громадные сооружения, деловито снующие туда-сюда мотоплатформы и грузовые автомобили, везущие разнокалиберные ящики и непонятные конструкции сложных форм, изобилие могучих производственных машин… При виде всего этого непривычных к подобным картинам людей, Титова в частности, охватывала смесь тревожного трепета и гордости.

Провожатый пересёк цех вдоль узкой стены, свернул в сумрачный глухой коридор, откуда ступил на лестницу. Несколько длинных пролётов, опять коридор – уже заметно более тихий и светлый, вдоль которого тянулись ряды пронумерованных дверей.

Ещё одна лестница, снова вниз, и тяжёлая дверь с кодовым замком впустила посетителей в просторную тёмную залу без окон, потолок и дальняя стена которой терялись в сумраке, слегка разбавленном электрическим светом тусклых голых лампочек, свисающих с потолка на длинных проводах. В центре зала угадывалась бесформенная тёмная громадина, низко и надсадно гудящая на одной ноте.

Почти у входа, под светильником, расположилось несколько столов, заставленных приборами. Среди электрических ящиков белели замасленные листы бумаги, покрытые таблицами, и чертежи.

На стуле, покачиваясь на его задних ножках и закинув ноги на стол, сидел молодой мужчина самой безалаберной наружности и что-то читал. При виде гостей он нехотя выровнялся и отложил книгу. Охранник представил его как ведущего инженера Сергея Аркадьевича Глухова и начальника Горбача, препоручил сыскарей его заботам и откланялся.

Глухов оказался бойким и жизнерадостным человеком, которого ответственность вынуждала неотлучно сидеть с приборами, а характер заставлял от этого страдать. Проще говоря, инженер отчаянно скучал тут в одиночестве и Натану с Аэлитой, выслушав цель их визита, обрадовался как любимым друзьям. Усадил, приволок из темноты третий стул для себя и с удовольствием включился в разговор.

Горбача он охарактеризовал положительно, как надёжного и ответственного работника, талантливого и умелого вѣщевика. Дифирамбы не пел, но дал понять, что сотрудничеством с ним доволен. Однако у Титова сложилось впечатление, что собеседник в чём-то лукавит.

– Вот вы его как служащего описали подробно и хорошо, а что он за человек? – спросил следователь, сообразив, что его задело в словах инженера.

– Да мы же с ним не друзья и не родня, чтобы мне его знать хорошо, – нехотя отозвался Глухов. – А всё прочее – досужие сплетни.

– Сергей Аркадьевич, вы, кажется, не вполне меня поняли, – мягко проговорил Титов. – Мы расследуем три убийства и, вероятно, дело о государственной измене. В таких вопросах не бывает мелочей и сплетен, важна каждая деталь.

– Горбач – скрытный человек, о нём трудно говорить уверенно, – собравшись с мыслями, начал Глухов. – Но чудится в нём второе дно. Вот сравнить с Меджаджевым. Руслан Яхъяевич – сложный человек, его не назовёшь приятным или обаятельным, он груб, резок, в отличие от тактичного, приятного Сергея Михайловича. Однако ему я бы, как говорят, без сомнений доверил прикрывать спину в бою, а вот с Горбачом в строю и рядом не рискнул встать.

– Сергей Аркадьевич, а вам сколько лет? – внезапно озадачился Титов.

– Сорок шесть, – рассмеялся тот. – Не тушуйтесь, вы не первый, кого моя наружность в заблуждение вводит. Как говорят, маленькая собака – до старости щенок.

– Простите, я вас перебил. А в чём выражается эта натура Горбача? Он производит приятное впечатление.

– Да вот я потому и не хотел ничего говорить, по сути-то ничего плохого сказать нельзя, сплошь домыслы и, если угодно, чутьё. Казалось бы, ненавязчивость – весьма неплохая черта. Однако… ну вот видите, я даже толком объяснить не могу, что с ним не так. Не крал, не врал, не подставлял, но всё равно не по душе. Хотя нет, придумал, как это чувство назвать! Он неназойлив и необщителен словно бы не из внутренней сдержанности, скромности или любви к одиночеству, а из брезгливости. Никогда грань не переходит, не теряет контроля, но отношение – чувствуется. Надеюсь, я не запутал вас таким отзывом.

– Напротив. – Натан задумчиво потёр подбородок.

Титов, помимо личных впечатлений от встреч с Горбачом, прекрасно помнил ту характеристику, которую дал ему Меджаджев. Сегодняшние слова Глухова отлично с ней сочетались. Ведь и Руслан Яхъяевич отмечал заносчивость Горбача-ребёнка…

– Это всё? Или, может быть, что-нибудь ещё припомните? Что он любит, чем увлекается? Или он вообще ни о чём не разговаривал, кроме службы?

– Нет, отчего же. Он увлекается местной историей и генеалогией, – ответил Глухов. – А что любит… Знаете, есть порода людей, которые зависят от вещей. От обычных, повседневных, не тех, о которых вы подумали; от вещей, а не от вѣщей. Одежда, драгоценности, статуэтки, картины, что угодно. Самый наглядный пример – это страстные коллекционеры.

– Горбач – из них?

– В некотором роде. Может, не в утрированной степени, но для него куда важнее внешний облик, нежели содержание. Мне он, может, потому так и несимпатичен, не люблю я барахольщиков. А почему вы им так интересуетесь? Подозреваете?

– Проверяю, – уклончиво ответил Натан. – Скажите, Горбач дежурит именно здесь? И когда это происходит, насколько часто он остаётся в одиночестве? Мог незаметно отлучиться на некоторое время?

– В ночь всегда остаются двое, вѣщевик и кто-то из инженеров или слесарей потолковее, – принялся за пояснения Глухов. – Одному нельзя – опасно, мало ли что случится, и сидеть они должны постоянно, разве что на пару минут выскочить по нужде. Но, положа руку на сердце, скажу: отлучиться мог. Во-первых, обычно один из дежурных спит, кукуют по очереди, а во-вторых, цикл работы аппаратуры – чуть больше двух часов и в промежутке от дежурных ничего не требуется, только кое-какие цифры с приборов выписывать. Если повезёт и за это время не произойдёт сбоя, никто не заметит отлучки. А подделать цифры, которые мы выписываем каждые десять минут, при большом опыте ничего не стоит, и проверить их не получится: все показатели статистически пляшут. Но это всё ерунда, он не мог незаметно покинуть территорию. Я вам авторитетно заявляю, что дыр в этом заборе нет.

– А вот поэтому у меня есть ещё один вопрос. На заводе есть подвалы?

– Подвалы?! – переспросил Глухов. – Какие подвалы?

– Старые. Хорошая каменная кладка без раствора, арочные своды.

– Представления не имею! – опешил инженер. – Это вам с хозяйственниками надо говорить. Сейчас… Ваня! Вань! – гаркнул он во тьму, откуда в ответ прикатилось эхо.

А через несколько секунд сбоку бесшумно возникла, словно соткавшись из мрака, человеческая фигура. Сыскари от неожиданности дёрнулись, хотя это оказался вполне обыкновенный и совсем не страшный мужчина – крепкий, худощавый, среднего роста, с русыми волосами и типичным лицом.

– Что? – хмуро изрекло явление и потёрло ладонью заспанную физиономию.

– Будь другом, проводи людей к Петровичу. Ну, к Вешкину, в главный корпус.

Распрощались, выдвинулись. Главным оказалось то старое кирпичное здание у самой проходной, а Вешкиным Остапом Петровичем – бойкий и крикливый картавый старичок с бородкой клинышком и лысой головой. Полицию он поначалу пытался выпроводить, но Титов настоял. На выяснение полномочий и споры впустую потратили больше часа, но потом поручик добился от Вешкина сотрудничества и почти не удивился, когда подвал нашёлся.

Здесь он не пустовал. Анфиладу из четырёх одинаковых просторных залов заполняли пронумерованные стеллажи, на которых и рядом стояли ящики, бобины, стопки и вязанки всего подряд – болванки, шарики, банки с краской, стальные прутки в промасленной бумаге, штабеля досок и даже поддоны кирпичей. В зал винтом сходил пологий скат, судя по внешнему виду – построенный совсем недавно, по которому сюда попадали мотоплатформы, а под потолком каталась по рельсам кран-балка.

Откуда взялся этот подвал, не знал даже Вешкин: он был уверен, что тот сложили одновременно с корпусом наверху. Искать тайный проход при посторонних Натан не стал, удовлетворившись видом знакомой кладки.

Алиби Горбача рассыпалось подобно карточному домику. Теперь предстояло арестовать вѣщевика, у которого сегодня был выходной, найти автомобиль, которым пользовались при перевозке трупа, и сообщить об обнаруженной на «Взлёте» лазейке Боброву. Поручик не желал встречаться с ним лишний раз, но умалчивать о таком открытии преступно.

Телефон для звонка предоставил Марьянов. Когда Натан сообщил Боброву о подвале, тот страшно ругался – не на поручика, конечно. С ним сыграла дурную шутку секретность: высшие чины не имели привычки лазать по чердакам и подвалам, разглядывая каждый закуток, а те, кому подобное полагалось по должности, о существовании ходов не знали.

Залатав дыру в оборонной промышленности, поручик двинулся на задержание. Он был не в лучшей форме, но не ожидал серьёзных проблем с вѣщевиком.

Глава 26. По заслугам

Горбач удрал.

Титов с Брамс, добравшись до его дома, обнаружили незапертую входную дверь, следы спешных сборов в комнатах и раздосадованного городового, оставленного дожидаться. Шерепа, который явился арестовывать подозреваемого, умчался обратно в Департамент, чтобы объявить пропажу в розыск, остальные городовые опрашивали соседей – кто что видел.

– Проклятье! – с тоской проговорил Натан. Городового он отпустил, какой прок сторожить брошенное гнездо, а сам с Аэлитой зашёл внутрь – осмотреться. Шерепа сыщик опытный, если были какие-то указания на направление поисков – наверняка ухватился, и перепроверять его Титов не собирался. Просто обидно было уйти так сразу, даже не взглянув. – Вот что стоило микрофильмы эти вчера найти и отсмотреть?!

– Чтобы совсем себя загонять, – заметила Брамс недовольно. – Может, он не успел далеко убежать? – предположила она и проговорила в пространство: – Эй, есть тут кто! Покажитесь, пожалуйста, мы бы хотели спросить.

Натан даже ответить ничего не успел, местный обитатель откликнулся сразу.

– Ишь, какие высокие гости! И вежливые, – насмешливо прозвучало из-под кровати. – И чего же вам от скромного домового надобно?

– Скажите, пожалуйста, а хозяин давно ушёл?

– А чего мне за это будет? – хитро уточнил «скромный» домовой.

– А чего бы вам хотелось? – переглянувшись с невестой, спросил Титов, внутренне готовый к свершению пары подвигов.

Однако запросы у навьи оказались скромнее.

– Мне бы молока, – застенчиво попросил он. – Котов в доме нет, поживиться негде, а наше племя люди нынче не балуют…

– Пойдём в кухню, – без промедления предложил поручик. – Может, там есть.

Нашёлся кувшинчик сливок. Натан щедро вылил весь в найденную здесь же плошку, по указанию навья поставил в углу. Домовой на глаза не показался и есть при посторонних застеснялся, спрятался под столом и разрешил оттуда:

– Спрашивайте, чего хотели?

– Когда Горбач ушёл?

– А вот буквально перед прибытием ваших, – охотно сообщил навья. – Как по телефону поговорил, так и всполошился.

– По телефону? – изумился Натан. – А с кем?

– Да пёс его знает, вроде со службы кто-то, – прозвучало из-под стола.

– Дальше, – скрипнув зубами от бессильного раздражения, процедил Титов. Ведь не поленились же! Кто же, интересно, успел?! – Куда ушёл, не знаешь?

– Куда не знаю, да только, дурачок, в один конец двинулся, – хихикнул домовой.

– Это ещё почему? – озадачился поручик.

– Так он под землю полез. Привык шастать. Прежде его не трогали оттого, что людей сильно обижать дивьи не позволяют, да и пользы от него, равно как и вреда, никакой не было. А потом с чужачкой спутался, так тем более не лезли: кто связываться не хотел, а кто боялся. Теперича же он и своим враг, и чужие не помогают. Русалки на него ой как злы!

– За что? – машинально уточнил Натан, запомнив обмолвку о том, что Горбач познакомился с подземельями очень давно.

– Так за чужачку, которую он к реке подпустил и которая баб таким образом топила, что русалки в подруги себе взять не могли. И ладно первая, там пробу ставить негде, да и порешил он её раньше, а вот вторая – девка была подходящая, да и третья, баба молодая да брюхатая, – тоже могла бы пригодиться. А эти двое им даже попытаться не дали подружек себе заиметь. Вот и сердятся. Чужачке-то поперёк идти – кишка тонка, а на нём оторваться – милое дело.

– Где вход в подземелье? Как же мы его пропустили при обыске! – Поручик сокрушённо качнул головой.

– Так он не в доме, – сообщил навья. – Под крыльцом у чёрного хода. Только показать не смогу, уж извините.

– Найдём, – отмахнулся Натан и добавил, уже утаскивая Брамс к выходу: – Приятного аппетита! И спасибо.

– За сливки я вам ещё и не такого рассказал бы, – хихикнул вслед домовик.

– Ты молодец, быстро сообразила к навьям обратиться, – похвалил спутницу Натан.

– У меня давно язык чесался, – смущённо созналась вѣщевичка. – Прежде ты со всеми разговаривал, было любопытно, отзовутся ли мне. Не могла упустить момент.

– Выбрала ты его очень правильно.

За этим разговором они добрались до задней двери, где без труда отыскали нужный проход: крыльцо было высоким, в полсажени, деревянным, и сбоку открывалась неприметная дверца. Лаз оказался весьма неудобным, но терпимым, гораздо более неприятная деталь выяснилась уже на спуске.

– Фонаря-то у нас нет! – проворчал поручик. – Вернёмся? Или попробуем договориться с местными?

– Попробуем! – решила раздухарившаяся Аэлита. – Кис-кис-кис!..

…В этот раз пробежка по коридорам заняла немного времени. Или в самом деле было недалеко, или сыскари попросту начали привыкать к тёмным коридорам с единственным в нём маячком – синими огоньками кошачьих ушей, – и отсутствие страха позволяло времени течь свободно, а не тянуться смолой.

Проводница вновь исчезла без предупреждения, оставив полицейских в начале длинного коридора, едва подсвеченного гнилостно-зелёным сиянием крупных неровных пятен, покрывающих стены. Тоннель шёл прямо, с небольшим уклоном, и вид имел по-настоящему жуткий. Титову не к месту подумалось, что подобные декорации неплохо подходят для дороги в преисподнюю.

– Жалко, что я ничего не понимаю в ботанике, – посетовала Брамс. – Биолюминесценция – это настолько удивительное явление… Вот спрашивается, зачем им этот свет нужен?

– Понятия не имею! Но зато нам вот пригодился, – хмыкнул в ответ Титов. – Занятно, но сейчас меня больше заботит иное. Как думаешь, мы сильно забрали вниз? И куда идём? Кажется, этот коридор отличается от прочих.

– Сыро, – после короткой паузы отозвалась Аэлита. – И воздух противный, спёртый. Кстати, странно: в тоннелях он должен быть таким же, а там так легко дышится.

– В тех тоннелях я уже ничему не удивлюсь, – проворчал Натан. Несколько шагов сделал молча, а потом задумчиво проговорил: – А ведь мы под рекой. Интересно, что Горбач забыл на том берегу?

– Не знаю, там дикие места, – раздумчиво проговорила вѣщевичка и предположила: – А может, он не по своей воле сюда попал?

– Похоже на то. Домовой же сказал, что местные обитатели на него сердиты, могли и заморочить. Знаешь, давай-ка мы поспешим, а то, боюсь, от Горбача даже трупа не останется…

Бежать в едва разбавленном зеленью мраке Натан не рискнул, но перешёл на скорый шаг, за которым Брамс едва поспевала. Однако не жаловалась, даже наоборот, еле сдерживалась, чтобы не припустить быстрее: сегодняшняя погоня, в которой они выступали преследователями, ей нравилась.

Дорога вновь кончилась внезапно и совсем неожиданно. Перед сыскарями распахнулся заливной луг, присыпанный дрожащей в серебристом свете росой; он напоминал озёрную гладь, подёрнутую мелкой рябью. Полная луна ярким голубовато-белым фонарём сияла, занавешенная редким гипюром облаков. Те, проплывая по тёмно-синему полотнищу небосвода, создавали на земле причудливую живую вязь тонкой тени – словно скань с чернью. Светлая ночь, яркая, сказочная, в которой самое место и время чудесам.

Вот только происходило среди этой пасторали нечто совсем не подходящее умиротворённо-зыбкому пейзажу. Чуть в стороне, в десятке саженей, смутно белели длинными рубахами человеческие фигуры, и из образованного ими круга доносились попеременно хохот, испуганные возгласы и неразборчивые обрывки слов, нарушая хрупкое очарование полнолунной ночи.

– Немедленно прекратить! – крикнул Титов.

«Тить! Итить! Пить!» – понесло, всколыхнув траву, эхо, но на оклик никто не отреагировал.

Натан на бегу рванул из кобуры револьвер, пальнул в воздух и сам пригнулся от неожиданности – бабахнуло так, словно совсем рядом ударил гром или упал фугас.

Проигнорировать подобное навьи уже не смогли. Сдвинулись теснее, обернулись; молодые простоволосые девушки в полотняных рубахах, с растрёпанными венками на головах. Луна светила столь ярко, что разглядеть можно было всё в подробностях, вплоть до недовольных выражений лиц собравшихся русалок. Ничего потустороннего, жуткого, странного на первый взгляд в них не было, ни дать ни взять – обыкновенные гуляющие на Ивана Купалу.

Вот только обоим присутствующим здесь мужчинам было совсем не до русалочьих красот.

– Помогите! – сипло и неузнаваемо крикнул кто-то из середины толпы – наверное беглый Горбач. Крик оборвался рассерженным шипением и невнятным бульканьем.

Повезло ему, что русалки решили потешиться, сразу не погубили.

– Прекратить самосуд! – скомандовал Титов.

– Он наш-ш! – едва не хором отозвались девушки, заступая дорогу.

– Не вмешивайся, середник, – прожурчала одна из русалок. Приблизилась, погладила мужчину ладонью по плечу, невзначай прижалась. – Пойдём, не на что здесь смотреть. Это наши дела, он сам пришёл, а тебе всё это ни к чему…

Вкрадчивый мелодичный голос туманил разум, зачаровывал, навевал сонливость и нежелание спорить. Хотелось слушать его и слушать, глядя в блестящие от лунного света глаза словно в тёмный речной омут, чувствуя себя зависшим в толще воды между двумя безднами.

Титов растерялся, смешался и даже струхнул, ощущая, как голова становится тяжёлой, мысли вялыми, а тело – безвольным и силы к сопротивлению оставляют совершенно. Поручик медленно качнулся вперёд, намереваясь подчиниться журчащему голосу, но не успел сделать и шага.

– А ну кыш! – вдруг выступила вперёд Аэлита, гневно хмурясь. – Я про вас всё знаю! Не сметь моему жениху голову дурить!

Русалка отпрянула, чары враз развеялись. Натан, ошеломлённо тряхнув головой, выпустил ладонь вѣщевички, но тут же крепко обнял её за талию, прижимая к себе. Жест получился нервный, даже отчаянный, но поручику было не до сохранения лица. За какое-то мгновение в голове пронеслась вереница тревожных мыслей. По спине пробрало холодом. Это сейчас русалки ничего плохого лично Натану не желали, а что будет в следующий раз?

Но зато понятно, почему середником неизменно являлась именно супружеская пара…

Титов обнял невесту крепче, даже на мгновение прижался щекой к её макушке, унимая бьющуюся в груди тревогу.

– Да никто бы ему ничего не сделал, что мы, без понимания, – обиженно проворчала русалка. Потом добавила, призывно улыбаясь и кокетливо накручивая локон на палец: – Ему бы, может, ещё понравилось. Или этого и боишься, невеста? – выделила она, но укол пропал даром: намёка Брамс не поняла.

– Кому понравится, что ему голову дурят? – недовольно фыркнула Аэлита. – Верните этого беглеца, и мы пойдём. Да? – Не вполне уверенная в собственных поступках, она запрокинула голову, пытаясь взглянуть на поручика.

– Да, – коротко ответил тот, не замахиваясь на более подробный ответ: не был уверен, что голос прозвучит достаточно твёрдо.

– Он наш! – загомонили русалки. – Он нас сестёр лишил! Он нас оскорбил! Он над нами потешался!

– Скажи, середник, нешто по человеческим законам его не ждёт смерть? Так отдай его нам, живым не уйдёт! – опять подалась вперёд та же русалка, что пыталась увести Титова.

Однако поручик в этот раз уже не поддался. Тепло тела Аэлиты рядом, само её присутствие не позволяло сосредоточиться на собеседнице, заметно оттягивая внимание, и потому – не давало попасть во власть чар.

– Он человек, и суд над ним должен быть человеческий. Что тот суд решит – вас не касается и от меня не зависит, – уже сумев взять себя в руки, твёрдо заговорил Натан. – Немедленно отдайте мне этого человека живым, и разойдёмся по-хорошему. – В голосе прозвучала угроза, хотя Титов и не понимал, что он вообще может сделать русалкам.

Но, видимо, его возможности прекрасно знали сами речные духи. Расступились нехотя, открывая лежащее ничком тело. Поручик пригляделся. Беглец дышал – торопливо, загнанно, не похоже на человека без сознания. Быть снисходительным и мягким с убийцей и предателем Натан не собирался, поэтому бесцеремонно толкнул лежащего носком сапога под рёбра и скомандовал:

– Вставайте, Горбач. Я вас на себе таскать не нанимался.

Тот от тычка вздрогнул, зашевелился, с трудом сел. Уставился на поручика непонимающе, несколько раз бессмысленно хлопнул глазами, а потом, кажется, осознал происходящее и торопливо поднялся. Руки его тряслись, ноги едва держали, но вѣщевик явно был готов на любые свершения, лишь бы не оставаться здесь.

– Вперёд, – велел Натан, указывая стволом револьвера, всё ещё зажатого в свободной руке, на расположенный неподалёку проход. Здесь оный казался густой тенью между двумя низкими кряжистыми деревьями, сросшимися кронами.

Горбач поспешил в нужную сторону без дополнительных понуканий: куда сильнее Титова его подгонял собственный страх.

– Скажи, середник, – окликнула через пару саженей русалка, – что его ждёт по вашим законам?

– Скорее всего, виселица. – Видя готовность нечисти договариваться, Натан немного смягчился.

– Это хорошо, – вдруг решила навья. – Принеси нам верёвку, и будем считать, что ты не отнял у нас сегодня законную добычу.

– Что принести? – растерялся поручик.

– Верёвку, на которой его повесят. Отдай её нам. Брось в реку, мы не пропустим.

– Зачем? – совсем опешил сыскарь.

– Нужно, – уклончиво ответила русалка. – Отдай, и будет у нас с тобой полное понимание и дружба.

– Хорошо, я постараюсь, – медленно кивнул Титов.

Русалка таким ответом удовлетворилась, и Натан поспешил догнать уже нырнувшего в проход арестованного. Вновь вспомнилась проблема отсутствия фонаря, но здесь выручил сам беглец: он умудрился не потерять и не разбить свой светильник и включил его теперь без просьб и напоминаний.

Потрясение от столкновения с русалками оказалось очень серьёзным: всю дорогу по подземелью вѣщевик вёл себя как автомат – двигался, делал, что велели, ничего не спрашивал и не возражал, бежать не пытался, даже по сторонам почти не смотрел. Слегка отпустило его только на поверхности, под лучами солнца, но здесь уже пришёл черёд сыскарей вздрагивать: из подземелья Горбач вылез совершенно седым. При тусклом освещении внизу это было незаметно, а сейчас Титову и Брамс понадобилось несколько минут, чтобы привыкнуть к новому облику арестованного.

Шофёр тоже всю дорогу нервно косился на нового пассажира и напряжённо – на сыскарей. Кажется, раздумывал, что настолько страшное те успели сотворить с подозреваемым за минувшие полчаса.

До Департамента ехали в молчании. Первым делом пристроив нового арестанта в камеру и оформив документы, Титов решил проведать Меджаджева и отпустить того с миром: поручик не видел смысла задерживать вѣщевика дольше. И вовремя, потому что с последним как раз прощался знакомый Натану психиатр.

– А-а, здравствуйте-здравствуйте! – разулыбался профессор. – Живая вода, мёртвая вода, помню-помню! Хорошо, когда середник есть, и в силе, – огорошил он и тут же продолжил, не дав Титову опомниться: – Значит, это вы пригласили меня поговорить с тем несчастным?

– Я. А почему несчастным? – сосредоточился на деле Натан. Ну знает Лопух о Яви и Нави, так ему это профессией предписано: отличать настоящих чертей от порождённых неумеренными возлияниями.

– Меджаджев весьма подавлен. – Лопух посерьёзнел и подобрался. – Его психика в изрядной степени истощена. Странно говорить подобное о таком на первый взгляд полном жизни и сил мужчине, но он на грани самоубийства, хотя деталей не скажу, почти не идёт на контакт. Будь моя воля, я бы его не оставлял без постоянного наблюдения. Он столь сильно раскаивается в содеянном?

– Он невиновен, я как раз намеревался его отпустить, – сообщил Титов. – Впрочем, причины его подавленности понятны…

– Поделитесь? – заинтересовался психиатр.

– Меджаджев потерял любимую женщину и нерождённого ребёнка, причём второй раз в жизни. И других близких людей или друзей у него, как я понимаю, нет. Только работа.

Лопух сокрушённо нахмурился, качнул головой.

– Беда-беда! А впрочем… – Профессор принялся рассеянно охлопывать карманы. – Кажется, я знаю, что ему нужно… – Он достал из нагрудного кармана пиджака щегольскую золочёную ручку, а из портфеля – одну из визиток и быстро что-то начирикал на обороте. – Вот.

– Что это? – уточнил Титов, прочитав два адреса – первый на Преображенской, у самого мыса, второй на Николаевской, чуть ближе.

– Адреса сиротских приютов, – спокойно пояснил Лопух.

– Полагаете, его это заинтересует? – растерялся Натан.

– Ему это поможет, – ворчливо возразил профессор. – Я как… ну пусть будет, как врач это говорю. Но я могу только предложить выход, а воспользоваться им или нет – личное дело каждого. Доброго денёчка!

– Погодите! – опомнившись, поручик окликнул двинувшегося уже прочь Лопуха. – Спасибо.

– И как ему поможет приют? – озадачилась Аэлита.

– Полагаю, речь о поиске отдушины в помощи беспризорникам, – пожал плечами Титов. – Или о том, чтобы взять ребёнка на воспитание, если вѣщевик действительно мечтал о детях. Или ещё о чём-то, чего я не понимаю. Профессору виднее. Пойдём, не думаю, что нашему арестанту так уж хорошо на его месте и нет желания вернуться домой.

– Какие гости, – хмыкнул Меджаджев, разглядывая сыскарей. – Чего опять?

– Мы задержали настоящего убийцу.

– Вот как? – Кажется, вѣщевик до последнего не верил, что полиция взялась за дело всерьёз и не свалит вину на первого подвернувшегося козла отпущения. – И кто же это?

– Горбач.

– Не может быть… Но зачем?! – Глаза мужчины изумлённо округлились.

– Мотив – это пока единственное, в чём я не уверен. Не успел допросить, – ответил Натан. Три трупа и государственная измена – должно же быть какое-то объяснение, что толкнуло его на эти преступления! Неужели всё дело в деньгах, и только в них?.. – А вы свободны. Хотя… профессор велел вам передать. Не карточку, на обороте смотрите, – проговорил он, протягивая кусок картона.

– Что это?

– Адреса сиротских приютов, – пояснил Титов.

– И что мне с ними делать? – нахмурился Меджаджев, мрачно разглядывая ровный, каллиграфический врачебный почерк.

– Полагаю, вы и сами разберётесь, – развёл руками Натан. – Пойдёмте, я провожу вас к выходу.

Чутьё подсказывало, что душеспасительные беседы – это последнее, чего желает его нынешний собеседник. Сам разберётся, не маленький. Как сказал Лопух, можно указать выход, а воспользоваться им или нет – личное дело каждого. Уговаривать же и проповедовать поручик не нанимался.

Вѣщевик одарил сыскаря долгим взглядом, но карточку не выбросил, сунул в карман.

Выпустить человека из застенков Департамента было с бюрократической точки зрения гораздо проще, чем туда устроить: на восстановление Меджаджева в рядах честных граждан ушло чуть больше десяти минут.

– Пойдёмте, провожу до гаража, пусть вас домой отвезут, – предложил Титов.

– Да не стоит, я лучше пройдусь, – отмахнулся освобождённый. – Проветрюсь после ваших подземелий, подумаю.

– Ну, тоже дело. Желаю вам никогда больше не попасться на дороге нашему ведомству, – с улыбкой сказал Натан, протягивая вѣщевику руку. – И не держите зла, если что.

– Вы хороший следователь, дотошный. Спасибо, – возразил Меджаджев, пожимая ладонь Титова, кивком попрощался и двинулся прочь. Но отступил на шаг и, вдруг обернувшись, смерил Брамс непонятным взглядом и добавил, вновь сбившись на «ты»: – Невесту свою береги.

– Чего это он? – тихо спросила Аэлита, когда вѣщевик, больше не оборачиваясь, ушёл.

– Переживает, – пожав плечами, пояснил поручик. – Надеюсь, что переживёт. Жаль его. Пойдём, глянем, что там у Элеоноры для нас есть.

– А разве не нужно допросить задержанного? – озадачилась Брамс.

– Хороший задержанный – выдержанный, – со смешком ответил Натан. – Пусть посидит, от русалок отойдёт, а мы пока определимся, что у нас на него есть.

Предчувствие Титова не обмануло, приятные новости действительно нашлись. Во-первых, пусть и запоздало, и уже не нужно, но добрался пакет из Киева с подробными сведениями о Даниле Рогове. Во-вторых, был человек от Боброва, который забрал наволочку с документами – всё чин по чину, с предписанием и распиской в получении. Хорошо, что к этому времени поручик не успел вернуться, они бы и Горбача уволокли.

А в-третьих, и в-главных, объявился хозяин дома, в котором квартировала фомора. Им оказался крупный купец, известный весьма тёплыми, нежными и прочными отношениями с Британской империей, который сдал дом в долгосрочную аренду. Предусмотрительная Михельсон вызвала того для допроса, и Натан прибыл как раз вовремя.

Ни малейшей приязни этот краснолицый, потеющий человек с бегающими поросячьими глазками не вызывал, и Натан готов был обвинить его во многом, особенно если бы тот начал запираться. Но с соучастием в убийстве, тут самая настоящая измена! – хозяин дома рьяно принялся помогать следствию, так что разошлись в конце допроса вполне мирно. И хотя поручик не сомневался, что купец лукавит и что он прекрасно знал, с какой целью явилась эта фомора, но никаких доказательств не имел и даже не стал поднимать эту тему.

Тем более хозяин дома и впрямь кое в чём помог: он знал, на каком автомобиле ездила фомора, лично ему знакомая как Диана Смит. Автомобиль оказался по-настоящему царским подарком, здесь улик было в достатке: отпечатки пальцев Горбача и неизвестные, вероятно, принадлежавшие фоморе, вычисленный Аэлитой амулет и даже немного опилок и осыпавшейся хвои.

В общем, когда ближе к вечеру Натан вызвал в допросную Горбача, никаких сомнений у него уже не было, но по-прежнему оставался один весьма значительный пробел: мотивы. Титов не понимал, из каких соображений загнал себя на виселицу этот талантливый вѣщевик, востребованный специалист и обеспеченный человек. Оставался единственный шанс выяснить правду: разговорить Горбача. Смысла откровенничать у того не было, а у Титова имелся всего один аргумент для убеждения. Не вполне законный, но, надо надеяться, достаточно действенный.

– Здравствуйте, Сергей Михайлович, – поприветствовал Натан введённого конвоем арестованного, жестом приглашая того сесть. – Как вы себя чувствуете?

Горбач на стул сел, но на приветствие не ответил. Смерил взглядом Брамс, потом Титова, брезгливо поджал губы и отвернулся, уставившись в стену.

Ожидаемо.

– Следствию ясно, как и с чьей помощью вы убили Навалову Аглаю, Дёмину Елену и Горбач Акулину, имеются достаточные доказательства, которых хватит для вынесения приговора. Но у меня остался один вопрос: зачем это всё? Не сочтите за труд, удовлетворите любопытство! Сотрудничество не смягчит приговора, но облегчить душу, говорят, перед смертью полезно, – попросил он ровно. Выждал несколько секунд и, предсказуемо не увидев отклика, продолжил уже другим тоном – вкрадчиво, словно бы задумчиво: – А ещё ведь я вас на ночь отпустить могу…

Горбач перевёл на следователя удивлённый взгляд, и Титов в душе порадовался даже столь незначительному оживлению. Для суда отсутствие видимого мотива не было решающим, доказательств и без того хватало, но поручику хотелось видеть всю картину.

– Проводить на то место, где мы встретились, и подождать до утра, – спокойно продолжил поручик. И по тому, как мертвенно побледнел Горбач, понял, что ход сделал верный. – Мне разницы никакой – что так дело закрою, что за гибелью подозреваемого при задержании.

– Я расскажу, не надо к ним! – поспешил заверить вѣщевик. – Спрашивайте.

– Начнём сначала. За кем шпионила Навалова и чем вам не угодила?

Оказалось, что на проститутку Диана Смит вышла в поисках человека, способного передать нужные чертежи. К её сожалению, слишком хорошая заводская защита не пропускала внутрь даже навьев, причём устроена была столь хитро, что пролезть фомора не могла даже через подвал, её бы всё равно обнаружили. Навалова являлась слабым местом Горбача: тот регулярно посещал проститутку уже с полгода. Фоморе понадобилось совсем немного времени на выяснение характера вѣщевика и поиски болевой точки, на которую можно было надавить и получить необходимый результат.

Точка, к разочарованию Титова, оказалась той самой, банальной: деньги и тщеславие, только тщеславие не инженера-вѣщевика, а наследника старого дворянского рода. Горбач, как оказалось, с детства таил обиду и на отца, который во время земельной реформы не сумел удержать поместья, и заодно на царя, пожелавшего раздать «исконную собственность рода» черни. Тот факт, что никто у Горбачей ничего не отнимал, просто отец проигрался в карты в пух и прах и всё продал, чтобы вернуть долги, Сергеем Михайловичем во внимание не принимался.

Фомора умело сыграла на этих амбициях мужчины, посулила ему золотые горы и гектары земли на территории Австралии – последней оставшейся британской колонии. Поскольку вѣщевик так и не сумел внятно ответить, какова же ценность тех земель, похоже, принципиален для него был сам факт владения.

Изначально вѣщевик не планировал никого убивать, но Акулина Горбач случайно нашла у мужа документы, которые тот намеревался передать Диане Смит. Женщина сообразила, что пахнет история весьма дурно, но, на беду, не пошла сразу в Охранку, а, привыкшая считать мужа пусть не самым подходящим ей, но хорошим человеком, поговорила с ним. Чем подписала смертный приговор себе, а заодно двум посторонним женщинам: убей Горбач сразу свою жену, и подозрение первым делом пало бы на него.

Те документы, которые нашла Акулина, были не основной целью фоморы, но – полезным задатком, поэтому ставить всё предприятие под удар Диана Смит не рискнула и помогла информатору в решении проблемы. Единственным пригодным способом посчитали убийство, а для этого нужно было придумать, как запутать следствие и подсунуть козла отпущения. Неизвестно, до чего бы они додумались, но фомора, следившая за Акулиной, прознала об адюльтере.

Столкнувшись с бывшим приятелем, Горбач вспомнил давнишнюю историю с дурачком. План сложился – одно к одному. И способ, подходящий маньяку, и буйный нрав Меджаджева, и его отношения с Акулиной.

Швея Дёмина подвернулась случайно и поплатилась жизнью только за знакомство с Меджаджевым и сходный тип внешности.

Взаимное недоверие сообщников привело к тому, что каждый хотел свалить убийства на другого, и в результате повязаны оказались оба: с Наваловой от начала до конца расправился Горбач, а вот двух других жертв глушила и топила фомора, привозившая чуть живых женщин для совершения «ритуала» в условленное место поблизости от «Взлёта». В итоге вѣщевик не мог соскочить, поскольку уже многое передал сообщнице, а та – потому что Горбач дураком не был и самые нужные документы отдавать не спешил, искать же иные источники у неё не оставалось времени.

Главным, за чем фомора охотилась, были чертежи проекта реактивного двигателя, переданные вѣщевиком в последний момент, уже после заключения Меджаджева под стражу, когда Горбач решил, что план полностью удался. Выходило, что Титову чертовски повезло: микрофильмы он перехватил буквально чудом.

Нашлось место в этой истории и старику Богданову, хозяину взорванного дома. С ним Горбач познакомился ещё в молодости, сошёлся на почве любви к краеведению. Одинокий старик привязался к молодому приятелю, считал его своим учеником и незадолго до смерти посвятил в тайну подземных коридоров. Правда, хитрый старик не доверился ему полностью и дверь показал ту, которая находилась в особняке самого вѣщевика. О том, что такой же проход имелся у Богданова в подвале, Горбач узнал совсем недавно, когда уже составил знакомство с Дианой Смит и увяз в этой грязной истории. Как фомора обнаружила эти ходы, он точно не знал, но по некоторым недомолвкам пришёл к выводу, что у неё на родине были такие же, и она даже полагала, что коридоры связаны в единую сеть.

На этом вопросы как будто иссякли, и Натан умолк, перебирая в голове факты и детали и прикидывая, не забыл ли что-нибудь.

– Погоди, я не поняла, – вдруг подала голос Брамс, которая выглядела до крайности растерянной и озадаченной. – Получается, всё вот это – три убитых женщины, предательство пусть бывшего, но друга и государственная измена – просто потому, что его отец продулся в карты и не оставил сыну большого наследства?! Но ведь на «Взлёте» такое жалованье! Куда столько?!

– Наследство тут, пожалуй, ни при чём, – медленно проговорил Титов, разглядывая вновь впавшего в прострацию и словно бы не слышащего их Горбача. – Есть такой сорт людей, которые полагают себя выше прочих. Их жизнь и интересы, по их мнению, превыше всех иных, а окружающие люди и уж тем более такие эфемерные понятия, как честь и верность, не имеют ни малейшего значения, только цену. Наследство – просто повод, иной раз им являются вещи куда менее значимые. Помните, как там в книжке было: «Я человек и право имею»… Только тут случай малость другой, здесь раскаяния ждать не приходится.

– Да, имею! – вдруг взорвался Горбач, резко повернувшись и подскочив с места. – Я дворянин, я должен был наследовать землю, по праву принадлежавшую моим предкам! А у меня всё отобрали, чтобы отдать грязи, прирождённым рабам! И ради этих рабов я должен на заводе вкалывать, с утра до вечера пылью и солидолом дышать, чтобы этих животных от кого-то там защищать?

– Долг дворянина – служить царю, Отечеству и защищать свою землю, – процедил Титов, медленно поднявшись. Он судорожно стискивал кулаки, пытаясь унять бешенство: бить арестованного – последнее дело, да поручик к тому же чувствовал, что одним ударом не ограничится, а, чего доброго, покалечит. – Не всё, что всплывает на поверхность, – это сливки общества.

Поручик сумел удержать себя в руках, а вот Горбач сорвался и попытался ударить сыскаря – прямо так, через стол. Но, чтобы представлять настоящую опасность, ему недоставало ни силы, ни умения. Натан перехватил руку вѣщевика, легко заломил за спину, не без удовольствия впечатав того лицом в стол.

– Конвой! – рявкнул в пространство, но охрана и без команды уже возникла на пороге, отреагировав на шум. – Уведите в камеру, а то он до суда не доживёт!

Не церемонясь, вѣщевика выволокли прочь, оставив сыскарей вдвоём. Титов так и замер на своём месте, и бог знает сколько бы простоял, мысленно кипя и негодуя, если бы не Аэлита. Она поднялась тихонько, подошла, обняла сзади, прижавшись к его спине, уткнулась лбом в китель между лопатками – и в то же мгновение злость и напряжение ушли как не бывало.

– Прости, – тихо проговорил Натан, накрывая ладони девушки своими.

– За что?

– Как «за что»? За вот эту ругань, – пояснил он, поворачиваясь к ней лицом.

– Ой ладно! – захихикала вѣщевичка. – Я уже поняла, что у тебя это больной вопрос. Говорю же, ну точь-в-точь – Коленька! Тем более не так уж ты и ругался, даже его не стукнул.

– Велико достижение, – вздохнул поручик. Потом не удержался, легонько поцеловал губы невесты и предложил задумчиво: – Пойдём мороженого съедим?

– А как же расследование? Наверное, нужно и Боброву всё рассказать, и дядюшке…

– Да чёрт с ними, вечер уже, хватит. До завтра подождут.

Аэлита возражать не стала, даже на её вкус приключений на сегодня было достаточно.

И после такого насыщенного, трудного дня это оказалось хоть и внове для обоих, но на удивление приятно: просто гулять вдвоём, болтать о пустяках, смеяться, целоваться украдкой и не вспоминать о серьёзном.

Глава 27. Важный шаг

Следующий день выдался у Натана сумбурным и полным волокиты. Нужно было подбить хвосты, всё всем доложить, отчитаться и выслушать от окружающих то, что они сочтут нужным сообщить. Бобров очень ворчал на самоуправство, но хвалил. Чирков очень хвалил, но ворчал на тему участия в этой истории Брамс. Михельсон просто ворчала, что Титов суетной и покоя от него нет. Однако все, кажется, в глубине души были поручиком довольны и даже, может быть, немного гордились: шутка ли, за неделю такой гордиев узел разрубить!

Аэлита так уж точно гордилась – и им, и собой – и именно с этим чувством, очень бодрая и довольная, умчалась с утра пораньше в Федорку: оговорённые выходные кончились, нужно было навёрстывать упущенное.

В итоге Горбача к себе забрала Охранка. Теперь, когда вопросов к нему не осталось, Натан отдал арестованного со спокойной душой. Ему же проще, не нужно вести разговоры с судебными и объяснять посторонним людям скользкие моменты с перемещением преступника по тайным коридорам, которых официально не существует.

Подписывая последние разрешения о передаче бумаг, улик и прочих документов, он даже вспомнил просьбу русалок и сообщил её Боброву. Начальник Охранки в ответ очень странно, мстительно усмехнулся и заверил, что не в состоянии отказать прекрасным девам и с радостью исполнит их просьбу.

– А зачем она им нужна, эта верёвка? – не удержался Титов. – В чём подвох?

– Это довольно трудно объяснить, – медленно проговорил Бобров, кажется, просто ленясь вдаваться в подробности. – И вам пока не стоит в это соваться, сначала хотя бы с Навью и Явью разберитесь.

– А всё же? – проявил настойчивость поручик. Пару мгновений они мерились взглядами, и начальник Охранки сдался.

– Верёвка висельника – очень старый и сильный символ. – Бобров на мгновение умолк, словно переводя дух. – У людей это отражено во всех религиях. Помните, был такой библейский персонаж, Иуда Искариот? Или из более древних у скандинавов был такой бог, Один, который повесился на мировом древе Иггдрасиль, чтобы приобрести тайные знания. Понимаете ли, некоторые суеверия, связанные с навьями, правдивы. Например, девушки-утопленницы порой становятся русалками, а упыри – это действительно восставшие покойники. Такие духи, в отличие от диви и других урождённых навьев, находятся где-то посреди двух миров, касаясь порой третьего, недоступного нашему восприятию. Того, куда уходят души умерших людей. Иногда его называют Правью. Так вот, верёвка висельника связывает сразу три мира, Явь, Навь и Правь. Такая вещица может дать владельцу большую силу, что, собственно, произошло с Одином: этот хитрый викинг не просто получил верёвку, но повесился на ней сам, да ещё в таком месте… Душа повешенного как бы свивается с этой верёвкой и тянется через все три мира. Если душа чужая, то чем больше на нём грехов, тем крепче связь. Скажем, безвинно вздёрнутый мученик от верёвки освобождается в мгновение после смерти, а вот самоубийца или другой какой злодей дёргается в ней ой как долго, и если к нему с умом подойти, то ух каких дел наворотить можно! Поговаривают, найдёшь Иудину верёвку да за неё хорошо потянешь – весь мир наизнанку можно вывернуть. Впрочем, это лирика, русалкам верёвка совсем для другого. Они духи простые и без претензий, им отомстить хочется и не дать ему спокойно помереть, вот и помыкают его между миров, пока не надоест. Обитая на стыке трёх миров, они сумеют воспользоваться верёвкой без труда.

– А разве убийца не будет наказан на том свете? Ну, геенна огненная и прочие… кхм… мероприятия, – неуверенно проговорил Титов.

– Кто его знает, что на том свете будет? – хмыкнул Бобров. – А девушкам сейчас хочется душу отвести.

– Разумно, – растерянно отозвался поручик. А потом, коль уж разговор пошёл такой мирный, рискнул задать ещё один мучающий его вопрос: – Михаил Павлович, как получилось, что вы не в курсе существования на «Взлёте» подвала с тайным выходом?

– Не сыпь мне соль на рану, – скривился начальник Охранки. – И так уж вспомнил твою ругань про эти ходы проклятые, сполна мне за самонадеянность прилетело. Не люблю я подвалы, не люблю, и навьев у меня в отделе почти нет. Говорю же, не чудь я подгорная, в Навь редко хожу, и то своими дорогами, да и на «Взлёте» по подвалам не шастаю. А ты небось меня уже в предатели записал? – хмыкнул он.

– Была такая мысль, – не стал спорить Натан. – Но больше склонялся к разгильдяйству.

– Поговори мне тут ещё, – беззлобно хмыкнул Бобров. – Ладно, уговорю я начальство с этими ходами окончательно разобраться, прав ты.

– Погодите, ещё вопрос! А установили, кто Горбача предупредил?

– Марьянов, потому и мурыжил вас, – нехотя признал начальник Охранки. – Приятельствовали они. Да не бери в голову, с этим мы разберёмся.

И столь многообещающе прозвучало, что Натан искренне пожелал терпения всему «Взлёту», а особенно начальнику его охраны майору Русакову. На том они распрощались.

Однако в дверях произошло уже знакомое и почти банальное столкновение: на Боброва налетел Валентинов. И – этому Натан тоже не удивился – снова отреагировал совсем не так, как следовало бы обыкновенному человеку. Отпрянул, потом вдруг вытянулся во фрунт и сладенько улыбнулся:

– Здравствуйте-здравствуйте, какие люди в наших краях!

Бобров окинул мелкую нечисть спокойным, препарирующим взглядом и вопросительно обернулся на Титова:

– Выгонять будешь?

– Пока не решил, – отозвался тот со вздохом. – Если Антон Денисович сам не желает уходить, думаю, начнём с испытательного срока. Со своими обязанностями он справляется, и если станет держать себя в руках и перестанет коллектив провоцировать, то мы уживёмся.

Бобров хмыкнул и вышел, и Валентинов от этого несколько расслабился, насторожённо поглядывая на поручика.

– Сможете, Антон Денисович? – продолжил тем временем Натан. – Не дёргать и не провоцировать коллег, не хамить и, ради всего святого, не лебезить. Просто исполнять свой служебный долг и питаться на стороне.

– Я подумаю, – без выражения отозвался тот и тоже вышел, не прощаясь.

А Натан обвёл пустую комнату взглядом – Михельсон хлопотала с какими-то бумажками по этажам Департамента – и со вздохом опустился на стул, гадая, не совершил ли сейчас ошибку. Валентинов показал себя исключительно неприятным типом, но как будто ничего по-настоящему дурного не делал, всё больше болтал. И вот вопрос, взыграет ли в нём мстительность? Не получится ли так, что Титов змею на груди пригревает? Вернее, это совершенно точно именно так и выходит, вопрос только, сколь ядовита эта гадина?

Выставить неприятного типа за дверь было проще всего. Спокойнее и Натану, и отделу, и даже, наверное, Департаменту. Будь он человеком, и поручик склонился бы к увольнению, чтобы не отравлять хорошую компанию таким элементом. Вот только человеком тот не являлся, и недавний разговор с Михельсон заставил Титова взглянуть на ситуацию под другим углом. Середник должен думать не только о людях, но и о навьях, и судить всех по справедливости, а не личной приязни.

Ещё немного покрутив в голове проблему, Натан решил, что испытательный срок – лучший выход для всех. Если лярва не сдержится – уволить всегда можно.

– Ну ты подумай, я тут как белка по дубам прыгаю, а он – сидит, барин! – Михельсон, подбоченившаяся в проходе, вывела поручика из задумчивости своим ворчанием.

– Почему – по дубам? – рассеянно спросил Титов.

– Потому что начальник канцелярии – раз дуб, – принялась она загибать пальцы, неспешно двигаясь к собственному столу, – начальник архива – два дуб, а старший по изолятору – вообще стоеросовый! Телеграфистки тоже деревянные, но они скорее берёзки: слишком хорошенькие.

– Что бы я без вас делал, – улыбнулся Натан.

– Страдал, – без малейшего сомнения ответила женщина, вставляя папиросу в мундштук. – Но я рада, что ты это понимаешь. Ишь, скалится… Улыбки для невесты прибереги, она девица молодая, ей этого пока достаточно. А мне бы чего повесомее, вроде прибавки к жалованью.

– Постараюсь, – рассмеялся поручик. – А про невесту почём знаете? Шерепа вчера раструбил?

– Тю! Такой взгляд томный и щенячий поди перепутай с чем-нибудь, – пренебрежительно фыркнула она, закурила и добавила задумчиво: – Ну и колечко я приметила. Свадьба-то когда?

– Пока не решили, – чуть поморщился Титов. – Тут бы ещё с родителями вопрос уладить.

– Ой, ну я тебя умоляю! – Элеонора эмоционально всплеснула руками. – Её матушка спит и видит, как бы дочку замуж сплавить, нешто думаешь, такой шанс упустит?

– Звучит не особенно приятно, – нахмурился Натан. – Для Аэлиты, имею в виду. Откуда у вас такие сведения?

– Да забегала она пару раз, присмотреться, – повела плечами женщина и, взяв паузу, выпустила дым колечками. – Со всеми перезнакомилась, только наши господа были признаны неудовлетворительными. Несвежие-с. А Адам зеленоват, не дозрел. Ну не кривись, не кривись, мамаши взрослых дочерей – они такие. Сначала «нечего с мальчиками гулять, это неприлично!», а потом «когда ты уже замуж выйдешь?». Мы Алечку расстраивать не стали и о визитах этих не говорили, – строго сказала она, вновь затянулась и добавила: – Что-то ты совсем посмурнел. Никак жениться передумал?

– Да вот думаю, стоит ли вообще в таком ракурсе чьего-то благословения просить? – признался поручик. – Но я теперь понимаю народную мудрость, которая советует брать сироту, и все анекдоты про страшного зверя тёщу.

– Нет, ну ты офицер или где? – весело возмутилась Михельсон. – Мужчина не должен бояться трудностей!

– Ещё четверть часа назад был офицером, а теперь уже не уверен, – угрюмо пошутил Титов. – Мне всё больше хочется по-тихому придушить эту женщину, а приходится ещё Аэлиту уговаривать с ней не ссориться.

Жаловаться на подобные мелочи было недостойно, но уж очень хотелось с кем-нибудь поделиться.

– Нет, ты, Титов, добрый, – захихикала делопроизводительница. – Тут два варианта: или продолжать мучиться, или послать тёщу к чертям собачьим. Я бы второе выбрала, но ты благородный и жалостливый, так что продолжай страдать. Лучше молча, а то недостаточно благородно получается.

– Вы ядом не приторговываете на стороне? – усмехнулся Натан в ответ на это замечание. Странно, но от ехидства Михельсон стало легче. И впрямь, что-то он раскис на ровном месте. Не к мамаше же свататься собрался!

– Исключительно даром и только для своих, – с достоинством отозвалась Элеонора. Потом улыбнулась и добавила уже всерьёз: – Ты как маленький, всему-то тебя учить надо… Мундир парадный, ордена на грудь да вид бравый – тут ни одна женщина не устоит, хоть невеста, хоть родня, хоть старуха соседская. У нас, баб, восхищение мундиром с наградами где-то вот тут, на подкорке, записано. – Она выразительно похлопала себя по затылку. – А тебе ещё и щегольнуть, полагаю, есть чем.

– С чего вы решили? – хмыкнул Натан, смущённый подобным напутствием.

– Жизненный опыт, – невозмутимо пояснила Михельсон. – Такие бывают или живые с наградами, или мёртвые – но тоже с наградами. Ну или мёртвые без наград, если совсем уж невезучие, но ты-то живой. Лети, голубь, дело к вечеру, зазноба, почитай, заждалась. И не красней, а то я совсем расчувствуюсь и от умиления ещё глупостей наговорю. Пользуешься моей слабостью, нахал! – напутствовала она, но потом опомнилась: – А свадьба-то когда?

– Как дом построю, – твёрдо отозвался Титов. – Жену в свой дом приводить надо, а не в съёмную комнату.

– Ишь, основательный какой, – присвистнула Элеонора и добавила ехидно, с хитрой физиономией: – А дотерпишь до осени? Дело-то молодое! Нет, всё, всё, проваливай уже, ты во мне нынче какую-то нездоровую разговорчивость возбуждаешь!

Натан распрощался и, посмеиваясь, отправился домой. Шутки шутками, а Михельсон дело говорила: для запланированного на вечер визита и впрямь стоило привести себя в парадный вид.

Награды у Титова действительно имелись: Станислав с бантом и Георгий четвёртой степени – за военные заслуги, Аннушка на шее – уже в сыске, полученная незадолго до падения по служебной лестнице. Обязательным ношение наград не являлось, только по особым случаям, когда устав предписывал парадный мундир. Таких выпадало мало, и даже из них большинство оставлялось на усмотрение служащего, за исключением совсем уж выдающихся вроде парадного строя или визита государя. У Натана с судьбоносной осени китель с эполетами висел на плечиках: ни желания щегольнуть, ни нужды в нём не было. Так что сейчас, застёгивая золочёные пуговицы, Титов даже всерьёз волновался.

Или дело не в одежде, а в предстоящем важном разговоре?

Разыскивать Брамс по Федорке не пришлось: жених и невеста заранее условились, что он будет ждать её у выхода в шесть пополудни. На удивление Аэлита не опоздала и о встрече не забыла, за пять минут до шести выпорхнула из тяжёлых дверей и остановилась на крыльце, что-то увлечённо обсуждая с сопровождавшим её давешним знакомцем, Шориным.

Натана при виде этой картины предсказуемо кольнула ревность, но мужчина не поддался: повода не доверять невесте у него не было. Математик заметил поручика первым, посмурнел, но приветственно кивнул и что-то сказал девушке, мотнув головой в сторону ожидающего офицера.

Брамс нашла того взглядом, и строить из себя Отелло стало совсем уж неуместно, столь искренней радостью озарилось лицо вѣщевички. Уже на бегу попрощавшись со спутником, Аэлита слетела по ступенькам, отбив дробь каблуками, с разгона попала в объятья жениха и счастливо рассмеялась, когда тот подхватил её и закружил.

– Какой ты нарядный! – весело заметила Аэлита после лёгкого – позволять себе большее при посторонних Натан не стал – приветственного поцелуя в нежную щёчку, когда пара двинулась к ожидающему неподалёку наёмному мотору. – Глаз не отвести. А почему ты не ходишь так на службу?

– Ну вот ещё по подвалам парадный китель тереть, – хмыкнул Титов. – Ты тоже в таких платьях на «Буцефале» не рассекаешь.

– Да в них попробуй сядь, – сокрушённо вздохнула вѣщевичка и нервным движением огладила изумрудно-зелёную юбку, когда поручик галантно открыл дверцу автомобиля.

Своё восхищение наружностью невесты Натан выразил ещё утром.

– Вот странно, вроде бы утром виделись, а я уже соскучиться успела. Даже пару раз подумала, что, может, не так уж мне нужен институт…

– Польщён, – улыбнулся в ответ Натан. – Но слабость была минутной?

– Разумеется, – серьёзно кивнула Брамс. – Расскажи пока, что у нас интересного?

Титов с удовольствием поделился сегодняшними событиями, которых оказалось совсем немного; из стоящего, можно сказать, один только рассказ Боброва о верёвке висельника. Потом с неменьшим удовольствием выслушал, как прошёл день самой вѣщевички.

Сейчас предстоящий разговор с родителями не тревожил ни его, ни её, оба чувствовали себя слишком хорошо для мрачных мыслей. И Натан наконец с облегчением нашёл безмятежность и умиротворение в одной простой мысли: результат предстоящего разговора ничего не изменит. Даже если по какой-то нелепой причине они теперь разругаются в дым, любимая от него никуда не денется.

Оттягивать ответственный момент Натан не стал, сразу попросил Брамса о личном разговоре. Тот, в отличие от жены, удивился, да и озвученная наедине просьба о родительском благословении стала для него полной неожиданностью. Хотя справился с собой Лев Селиванович быстро и согласился без экивоков, только уточнил придирчиво, что думает об этом потенциальная невеста. Титов заверил, что невеста не возражает, и на том ударили по рукам.

Ужин начался в тёплой, дружественной обстановке. Обсудили свадьбу, и Людмила Викторовна всецело одобрила ответственный подход жениха к обустройству будущего семейного гнезда.

– Ну и то верно. Лёвушка, скажи, ведь дом сейчас поставить – дело недолгое?

– Как к делу подойти, – неуверенно отозвался тот. – Если задаться целью и вѣщевика-строителя привлечь, то и впрямь можно за несколько месяцев управиться. Но вы же, кажется, квартируете уже у какой-то вдовы? Так, может, удобнее будет обвенчаться так?

– Нет, тут Натан Ильич всё правильно говорит, у семьи свой дом должен быть, – уверенно отмахнулась Людмила Викторовна. – Уж потерпят до осени, сговорёнными походят. Опять же, может, Алечке стоит домой вернуться на это время?

– Зачем? – сразу насторожился Титов. Он-то легкомысленно расслабился, позволив себе надежду, что вечер закончится столь же мирно и благостно, как начался! Не в этом семействе и не с этой женщиной.

– Ну как же? Алечка, как я ни старалась, очень к ведению хозяйства неприспособленная, а тут, может, хоть что-то наверстает. А то как вы, бедные, маяться будете? – уверенно заговорила Брамс-старшая.

Вѣщевичка бросила на жениха напряжённый, даже испуганный взгляд, и Натан поспешил её успокоить, ответив матери:

– Людмила Викторовна, мне жена нужна, а не прислуга, и я не вижу причин, по которым Аэлита должна тратить своё время на подобные вещи.

– А чем же она днями заниматься будет? – растерялась та.

Натан предостерегающе сжал под столом ладонь сидящей рядом невесты, готовой возмутиться.

– Не соскучится, – заверил он. – У Аэлиты и занятия в Федорке, и научная работа, и сыскная служба. По меньшей мере жестоко присовокуплять к этому всему ещё какие-то домашние хлопоты, когда есть возможность пригласить приходящую горничную.

– Сыск?! – опешила Брамс-старшая. – Вы… всерьёз? Вы что, впрямь допустите, чтобы она…

– Мне кажется, собственное мнение по этому вопросу я уже выразил ранее. Не вижу ни малейшей причины его менять, – ровно напомнил Титов, очень старательно следя за тоном, чтобы не сорваться. А это оказалось трудно: патологическое упрямство и непрошибаемость женщины в этом вопросе нестерпимо раздражали, и с каждым разом сильнее. Вмиг припомнились и интриги, и упомянутые Элеонорой ознакомительные посещения Департамента, и прочие детали, и Натан уже сам кипел в той степени, что неплохо бы кому-то одёрнуть. Впрочем, внешне это пока не проявлялось.

– Но дети?! – возмутилась женщина.

– Где вы их видите? – не удержался от язвительности поручик. – Вот когда появятся, тогда и будет повод для обсуждения. В любом случае, я полагаю, мы сумеем решить этот вопрос самостоятельно.

– Я думала, вы тогда…

– Врал? – резко оборвал её Натан. – В доверие втирался?

На мгновение повисла тишина, в которую поручик глубоко вздохнул, справляясь со злостью, и продолжил спокойным, холодным тоном, ровно как на службе:

– Людмила Владимировна, я очень благодарен вам за такую чудесную и необыкновенную дочь, но прошу впредь воздержаться от попыток без её просьбы вмешиваться в её жизнь, вы уже довольно позабавили уголовный сыск своими инспекциями и интригами.

Вновь повисла тишина – напряжённая, звонкая.

– А я-то, дура, порадовалась, что дочь отдаю хорошему, надёжному человеку, – дрогнувшим голосом проговорила госпожа Брамс, явно обиженная отповедью.

– Людушка, ну полноте, успокойся, – неожиданно уверенно, хоть и мягко по своему обыкновению, вмешался отец семейства. – Отчего же дура? Человек и впрямь надёжный, вон как за неё стоит. Важно же, чтобы Алечка счастлива была, а не идеальной домохозяйкой сделалась, разве не так?

– И ты туда же! – недовольно всплеснула руками женщина. – Вечно ты её балуешь, попустительствуешь глупостям!

– Зато вон какой результат замечательный вырос, – улыбнулся Лев Селиванович, неожиданно проказливо подмигнув молодёжи. – Хватит ругаться, давайте чай пить, самовар стынет.

И Натан с облегчением подумал, что по крайней мере с отцом невесты общий язык найден, и не столь Брамс-старший оказался рассеянным, как это виделось поначалу. А там, глядишь, и мать со временем услышит, поймёт свою дочь и угомонится.

Вечер закончился спокойным прощанием, а не скандалом, и это давало надежду на лучшее.

Эпилог

Если бы Михельсон вправду взялась заключать пари, она бы выиграла: свадьбу действительно справили по осени. Уже в ноябре – несмотря на все усилия, скорее управиться со строительством не удалось.

Соблазн плюнуть и обвенчаться раньше был велик, но Титов с этими мыслями стоически боролся, ответственно подходя к началу новой, семейной жизни. Гораздо сложнее было выстоять против иного искушения, подзуживающего позволить себе с невестой чего-нибудь лишнего, но чрезвычайно приятного, тем более та и не возражала совсем: влюблённым наедине нередко случалось слишком увлекаться поцелуями. Однако и здесь жiвник проявил выдержку и терпение, невзирая на подначки служащих уголовного сыска.

Дом вышел ладный, не стыдно гостей позвать. Небольшой, пока скудно обставленный, но каменный и со всеми удобствами – и с водопроводом, и с просторной ванной, и даже с новеньким нагревателем. Располагался дом по известному адресу – на том самом углу, где прежде стояла заколоченная хибара покойного историка. Поручик – к моменту женитьбы уже штабс-капитан (после поимки топителя и устранения шпиона его восстановили в звании) – рассудил, что общаться с навьями придётся много, зачастую в подземельях, а здесь место со всех сторон подходящее. За лето Натан с помощью всё той же мелкой нечисти уже разведал часть катакомб, расположенную под городом, неплохо в ней ориентировался и знал массу выходов, что оказалось отличным подспорьем в полицейской службе.

Ценный свидетель шишок тоже перебрался в новое жильё, не только весьма довольный переездом, но и ещё исключительно гордый своей принадлежностью к дому середника. Он сделался куда опрятней и солидней: аккуратно подстригал шерсть, достал где-то крохотные лапотки на свою ногу и вообще первое время расхаживал гоголем. Но потом неожиданно ретиво взялся за обязанности домового, нашёл себе где-то помощника – вернее, как узнали хозяева после, помощницу, и оказалось, что поддерживать порядок в доме с такими необыкновенными подселенцами очень просто. Пыль нигде не залёживалась, продукты не портились, одежда не мялась, даже капризный нагреватель работал на удивление ровно.

За прошедшее с поимки Горбача время Натан сумел оценить справедливость слов полицмейстера о спокойствии города С***: кончив то шумное и нервное дело, Титов с наслаждением погрузился в рутину, обнаружив, что жизнь уголовного сыска за пределами подобных грандиозных расследований действительно достаточно размеренная. Удивительное дело: вроде бы постоянно что-то происходило, но всё это совершалось без суеты и той нервозности, которая царила в столице. Это лично поручику по прибытии так «повезло». Можно сказать, проверка нового жителя на вшивость, только не со стороны коллег и своеобразного начальника Охранки, но самого города. Яви его или Нави – тут Титов даже гадать не брался.

А впрочем, может быть, и впрямь повезло, без кавычек? Иначе когда бы он ещё так сблизился с Аэлитой? Ещё, чего доброго, упустил бы барышню, не сумев вовремя оценить по достоинству…

Волшебные «соседи» добавляли хлопот, но немного. Натан быстро привык к принципу их жизни «ты – мне, я – тебе» и находил его весьма неплохим. Простой, соблюдается неукоснительно почти всеми навьями, а тех, например, кто отвечал злом на добро, быстро призывали к порядку свои же. Даже Валентинов, на удивление, присмирел и испытательный срок выдержал с честью.

Привыкнуть к чудесам оказалось нетрудно, но Титов долго искренне дивился, как умудрялся прежде не замечать существования навьев: их было много, да и людей осведомлённых хватало.

Аэлита же, в отличие от Титова, ничему не удивлялась. Гораздо быстрее и легче своего «напарника» принимала новое, с интересом изучала разновидности обитающих поблизости навьев, украдкой мечтая написать по ним монографию. Но пока было не до того: Брамс готовилась к получению на следующий год докторской степени и не могла позволить себе распыляться сразу на многие темы, а свободное время она и так тратила на свою теорию сосуществования двух миров, которая была ещё занимательней. А ещё пылко обсуждала с Натаном дела уголовного сыска, многочисленные, совсем уж не связанные со службой вопросы и чувствовала себя счастливой.

Когда Аэлита получила полное право участвовать в расследованиях в роли эксперта-вѣщевика, её пыл несколько поугас. Нет, всё это по-прежнему казалось интересным, уходить из сыска она не собиралась, но служба лишилась львиной доли своей загадочности и очарования, обзавелась массой скучных рутинных обязанностей, и теперь Аэлита воспринимала её без романтического флёра.

Последний как-то плавно и очень приятно перекочевал в повседневную жизнь. Нельзя сказать, что у влюблённых вдруг появилось много свободного времени или что Натан особенно активно ухаживал за невестой с помолвки до свадьбы, но приятные совместные вечера сами собой вошли в традицию. И даже если за вечер было обронено не больше десятка слов – Титов возился с бумагами, а Аэлита напряжённо вела подсчёты, – одно только присутствие рядом дорогого человека уже доставляло огромное удовольствие.

И каждый холостяк, имевший удовольствие понаблюдать немного за этой парой, вскоре волей-неволей задумывался о том, что семья – это, наверное, неплохая штука, а человек семейный испытывал настойчивое желание пораньше вернуться домой, к родным.

А свадьба удалась. Весёлая, шумная, дружная. Ради такого события и сёстры жениха прилетели из Петрограда вместе мужьями, и братья невесты получили отпуск, и когда все собрались вместе, вдруг как-то выяснилось, что семья-то большая! Весёлый и остроумный Коленька легко нашёл общий язык с зятем, а сёстры Натана, Анна и Ольга, были очарованы Аэлитой и условились с ней вступить в переписку.

И были, и будут неурядицы, сложные дела, даже ссоры, но всё это – приходящие мелочи, призванные напомнить о том, что есть счастье и что его нужно ценить. А самое большое счастье в жизни – это найти своё место в ней, разделив его с любимым человеком.

Сноски

1

Полицмейстер – должность начальника губернского отделения Департамента полиции.

2

Урядник – полицейский чин, соответствующий унтер-офицерскому (сержантскому) воинскому званию.

3

«Аэлита» – фантастический роман Алексея Николаевича Толстого. Поскольку революции не случилось, роман, упомянутый Титовым, имеет несколько иной сюжет, но свет увидел.

Content

Дарья Кузнецова
Уездный город С

Глава 1. Северный гость

Глава 2. Сыскная контора

Глава 3. Русалка

Глава 4. Имя розы

Глава 5. Майская ночь

Глава 6. Тонкая нить

Глава 7. Лобное место

Глава 8. Заговор

Глава 9. Штрихи к портрету

Глава 10. Дом на углу

Глава 11. Семейная драма

Глава 12. Охранка

Глава 13. Дурачок

Глава 14. Кулечка

Глава 15. Квартирный вопрос

Глава 16. Встреча

Глава 17. «Взлёт»

Глава 18. Любовник

Глава 19. Подвал

Глава 20. Дети подземелий

Глава 21. Сказки народов мира

Глава 22. Новый поворот

Глава 23. Чужой среди чужих

Глава 24. Мамуна

Глава 25. Моменты истины

Глава 26. По заслугам

Глава 27. Важный шаг

Эпилог

Сноски