Джек Тодд

Синие бабочки

© Джек Тодд, текст

© Яшма Вернер, иллюстрация на обложку

© В оформлении макета использованы материалы по лицензиям © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Посвящается тем, кто мечтал хоть раз выбрать чудовище…

Предупреждения

Это роман о персонажах, сознательно или не совсем выбравших путь в бездну. Такое поведение не одобряется и не поощряется обществом, а местами и вовсе нарушает закон, но стоит помнить, что это художественное произведение. Все события являются вымышленными, а любые совпадения случайны. В реальности ничем подобным заниматься не стоит.

На страницах романа встречаются тяжелые и триггерные темы, демонстрируются сексуальные девиации и в красках описывается насилие. Ваше ментальное здоровье важно, так что примерный список приведен ниже:

убийства;

сомнительное согласие;

бладплей (игры с кровью);

нидлплей (игры с иглами);

секс с использованием посторонних предметов;

серая (местами черная) мораль;

сталкинг;

обездвиживание;

удушение;

домашнее насилие;

изнасилование (не между главными героями);

шрамы;

буллинг.

Если вы все еще готовы остаться, то добро пожаловать на темную сторону. Туда, где вместо принца на белом коне девушки иногда выбирают чудовищ.

Плейлист

Falling In Reverse – Bad Guy

Ice Nine Kills – Animals

The Funeral Portrait – Voodoo Doll

Lord of the Lost – Drag Me to Hell

Halflives – sorry mom x

Imagine Dragons – Enemy

Ice Nine Kills – A Grave Mistake

Neoni – DARKSIDE

The Cab – Lock Me Up

Royal & the Serpent – Choke

Kim Petras – There Will Be Blood

Night Club – Miss Negativity

Alfons, B3nte, Jessica Chertock – Puppeteer

The Cab – Bad

In This Moment – Dirty Pretty

Night Club – Cruel Devotion

Burn the Ballroom – Dark Dance

Marcus King – Sucker

Graveyardguy – Gore

Fever 333 – Hellfire

BONES UK – Dirty Little Animals

Priest – Obey

Ludo – The Horror of Our Love

TEYA – Bite Marks

Пролог

Творец

Тело вздрагивает в последний раз, и жизнь бедняжки обрывается навсегда. Я не помню ее имени и понятия не имею, чем она жила и чего хотела добиться, – но мне с самого начала хотелось сделать ее лучше. Посмотри на себя, дорогая, на свои когда-то горящие огнем жизни глаза и яркую улыбку. На несуразно длинные ноги и острые плечи, на бледные губы и густые каштановые волосы. Ты была до жути красива, тебе не хватало совсем немного до идеала.

Я тяжело вздыхаю и скидываю испачканные кровью виниловые перчатки, чтобы сменить их на новую пару. Работать на воздухе – то еще удовольствие, но в такой глуши нас еще долго никто не найдет, да и кому это нужно? Скоростное шоссе, и то слишком далеко отсюда. Щелкает замок кейса, поблескивают в тусклом лунном свете лезвия ножей и длинные иголки с насаженными на них бабочками.

Коллекция, какой я мог бы гордиться, вот только принадлежит она вовсе не мне. Моя дорогая матушка – надеюсь, она счастлива на небесах – с таким удовольствием собирала бабочек и буквально прожужжала мне все уши об этих чудесных насекомых. Видишь, мама, я нашел им куда лучшее применение, чем украшать стеклянные полки в твоем старом доме. И цвет… Синий – настоящий цвет жизни, что бы там ни говорили о зеленом.

И синий совершенно не идет распластавшейся на плоском камне девушке с перерезанным горлом. Пододвинув кейс поближе и взявшись за пинцет, я провожу свободной рукой по линии ее ключиц, спускаюсь к обнаженному животу и с разочарованием поджимаю губы. Она становится все холоднее, все быстрее теряет связь с жизнью и теперь – да и пару часов назад тоже – совсем не возбуждает. Не может разжечь ту искру, что потухла добрых семь лет назад. Или десять? Честно говоря, я перестал считать уже спустя два года.

С тех самых пор, когда потерял единственный на свете идеальный образ.

На мгновение прикрываю глаза и считаю до десяти, чтобы успокоиться. Вдыхаю густой и прохладный ночной воздух, мысленно воссоздаю ее: густая копна каштановых волос и бледная кожа, глаза полны боли, но в них столько злости и страсти, что можно утонуть. А тело хрупкое настолько, что его можно сломать парой неосторожных прикосновений.

И я сломал.

Ее полный разочарования и гнева взгляд до сих пор приходит ко мне ночами, словно она пытается меня укорить. За что, дорогая? Разве ты не видишь, что я ищу тебя повсюду? В каждой новой девчонке, что попадается мне под руку и хоть немного напоминает о тебе. И, поверь мне, если когда-нибудь я найду настоящую музу, то забуду о тебе.

Как ты когда-то забыла обо мне, решив отдаться другому.

Едва заметно качнув головой и отбросив непрошеные воспоминания в сторону, я медленно и осторожно помещаю одну бабочку за другой в приоткрытый рот девушки. Почти идеальная жертва, но уж точно не муза. Ей не хватило сил даже довести меня до оргазма: бедняжка сопротивлялась до последнего, рыдала и плакала, молила о пощаде, но не попыталась и пальцем пошевелить, чтобы оттолкнуть меня. Ударить. Убить.

Но и покориться не смогла. Мне даже показалось, будто она была в восторге от того, что ее трахнул хоть кто-то. И как, тебе понравилось? А тот взмах ножа, что перерезал тебе глотку и навсегда оборвал твою жизнь? Но она уже никогда не ответит.

Тело еще теплое и послушное, так что я приоткрываю ее губы – слишком пухлые – пошире и проталкиваю бабочек глубже. Длинные иглы вонзаются в податливую плоть с еле слышным хлюпаньем, хрупкие усики насекомых обламываются и летят вниз, оседая на бледной коже.

Приводить девчонку в порядок придется еще несколько часов, пока она хоть немного не приблизится к образу моей музы. Мне нужна живая. Настоящая. Ни одна из этих подделок ей и в подметки не годится, но я точно знаю: однажды мы встретимся, и тогда моя коллекция станет по-настоящему ценной. Есть ли смысл коллекционировать бабочек, если ты не можешь придать им нужную форму? Подарить кому-то действительно прекрасному? О нет, вовсе нет.

Но вот это – я со скучающим видом приподнимаю правую руку девушки и опускаю ее вниз, позволяя той свеситься с камня, – один из худших экземпляров. Все внутри скручивается при воспоминании о ее криках, и единственное, чего мне хочется, – закончить и смыть с себя остатки ее грязной крови.

Я ошибся с выбором.

Убираю пинцет на дно кейса и достаю совсем другие иголки – короткие и острые. Они будут отлично смотреться на ее плоском животе и неплохо дополнят зияющую рану на тонкой шее. Тебе не хватает изящества, милая, но я все исправлю. Ты станешь хоть немного лучше и, быть может, мы еще повеселимся. Однако ни одна струна внутри не откликается, не приливает к паху кровь, и волна разочарования накрывает меня с новой силой.

Ты просто отвратительна, дорогая.

Еще одна иголка, за ней другая – на коже выступают последние капли крови, едва заметные в ночной темноте. Работать в такой обстановке та еще задачка, а времени все меньше: луна совсем скоро сменится несмелым солнцем, по трассе начнут все чаще ездить машины, и кому-нибудь вдруг может прийти в голову заглянуть и сюда.

А девчонка все равно выглядит недостаточно хорошо. Я бы убил ее второй раз только ради того, чтобы выплеснуть скопившееся внутри разочарование. Снова трахнул бы ее, да только бездыханное тело не вызывает у меня ничего, кроме злости.

Как же ее звали?

И без того хрупкий пузырь терпения лопается и разлетается на миллионы мелких капель. Я бросаю оставшиеся иголки обратно в кейс, защелкиваю его на несколько замков и придаю телу правильное положение. Рот открыт чуть шире нужного, глаза распахнуты и смотрят на оставшиеся на небесах звезды, а руки безвольно свисают к земле. Она могла бы быть красавицей на прекрасном ложе, собравшей вокруг себя рой бабочек, а выглядит бледной копией настоящего коллекционного экземпляра.

Ошибка. Во рту оседает противная горечь, а руки подрагивают от гнева и желания смахнуть ее с каменного постамента и закопать прямо здесь, в калифорнийском песке. Увы, у меня при себе ни лопаты, ни времени. Ты, дорогая, останешься не лучшим моим произведением, но все же моим.

Обе пары белых виниловых перчаток я забираю с собой, оставив девчонке на память лишь короткий разочарованный взгляд. Ты не заслуживаешь этих бабочек, милая, но радуйся, что твоя жизнь оборвалась именно здесь. Радуйся, что я подарил тебе частичку себя. Я, а не кто-нибудь другой.

Когда я добираюсь до своей машины, припаркованной в паре миль от пустоши, уже рассветает. Первые лучи солнца отражаются от черного «Шевроле» и бьют по глазам, на шоссе тишь да гладь – как и всегда ранним утром. Разве что пара грузовиков проедет, но какое им дело до меня? Для них я такое же мелкое насекомое, как и моя сегодняшняя жертва.

Ах да. Лия Мартин, вот как ее звали. Студентка замшелого колледжа в соседнем штате, куда она собиралась вернуться завтра утром. Прости, милая, завтра утром ты попадешь на первые полосы лос-анджелесских газет, и на этом твой путь закончится. А меня ждет аэропорт и несколько часов полета в родной Иллинойс.

Отпуск – лучшее время, чтобы присмотреться к другим девушкам и найти среди них свою милую музу. Правильную. Идеальную. И у меня на это всего-навсего полтора месяца.

Но я помню, что в прошлом году видел там почти правильный экземпляр. Почти.

Кинув кейс под заднее сиденье, я вдавливаю педаль газа в пол и мчу в сторону аэропорта. Настало время проверить, созрела ли она. Моя потенциальная муза – Ванда Уильямс.

Глава 1. Мышеловка

Муза

В доме стоит пронзительная тишина – кажется, я слышу, как опускаются на пол мелкие пылинки. Матери нет уже второй час, а это значит только одно: скоро он придет за мной. Бежать некуда, прятаться негде, я как брошенный посреди трассы маленький беззащитный котенок, который уже видит несущийся на него грузовик и знает, что отскочить не успеет.

По шее стекают мелкие капли пота, теряются под свободным домашним топом, старым и заношенным. Но ему все равно, что на мне надето, – он разорвет и уничтожит все, проклятое ненасытное животное. Будь я даже типичной бездомной с пыльных улиц Чикаго, он бы не побрезговал. Урод. Напыщенный и изворотливый ублюдок.

Телефон неподалеку оживает и едва слышно вибрирует, но этого короткого звука достаточно, чтобы я вздрогнула. Боже, это не он. Всего лишь сообщение в мессенджер со скрытого номера. Очередной развод или тупая реклама, тем не менее я дрожащими пальцами провожу по экрану и открываю сообщение.

«Хочешь избавиться от него?»

Либо мать не зря ходит в церковь по воскресеньям и бог действительно существует, либо за мной следит не только ублюдок-отчим. Я тихонько поднимаюсь с кровати, на цыпочках подхожу к окну и выглядываю на улицу: не стриженный пару недель газон, пустая подъездная дорожка и темный соседский дом на той стороне. Ничего особенного.

Наверняка просто номером ошиблись, вот и все. Какой-нибудь выпускник вроде меня писал своей подружке, но набрал не тот символ. Шумно выдохнув, я прикрываю рот ладонью и напряженно прислушиваюсь к звукам на первом этаже. Тишина. Отчим до сих пор дрыхнет, и лучше бы ему спать до прихода матери. При ней он не посмеет меня и пальцем тронуть.

Свинья. Играет идеального муженька каждый раз, когда она обращает на него взгляд. Выслуживается перед городским шерифом и даже перед соседкой заискивает. Но я-то знаю, какой он на самом деле. Я чувствую это на себе каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Пожалуйста, боже, если ты и впрямь где-то там есть, позволь мне свалить отсюда как можно быстрее. Готова даже в школьном подвале жить, лишь бы подальше от дома. От дома, где меня предала родная мать. От дома, где мне давно уже никто не верит.

«Я могу помочь, дорогая Ванда».

И теперь сослаться на ошибку не так-то просто. Откуда он – или она – знает мое имя? Это какая-то дурацкая шутка ребят со школы? Хотя им бы ума не хватило. Никто не в курсе, что за дичь творится у нас дома длинными темными вечерами. Я не говорила ни школьному психологу, ни подругам, ни уж тем более одноклассникам, на рожи которых смотреть тошно. Только и могут, что тыкать пальцами в мои спутанные темные волосы и болтающуюся у глаз седую прядь. В мешковатую одежду и тонкие бледные, как у утопленницы, руки. Да и синяки под глазами размером с Марианскую впадину шарма не добавляют.

И ничего не изменится, пока я не убегу.

Так вставай и убегай, чего трусишь? Но ноги подкашиваются в то же мгновение, когда я тянусь к дверной ручке: на первом этаже грохочет дверь, и я уже слышу тяжелые, до боли знакомые шаги. Один за другим, один за другим. Как наяву вижу: он поднимается по лестнице с сальной ухмылочкой, слегка ссутулившись, и уже расстегивает ремень.

Готовится.

Сглатываю и бросаюсь к окну, с надеждой глядя на газон внизу, но дверь моей комнаты с противным скрипом открывается, а в нос бьет тяжелый запах мужского парфюма. Дешевого парфюма из ближайшего «Волмарта». Бежать некуда. Грузовик уже сбил меня и теперь протащит по всему шоссе.

– Прыгать собралась? – басит отчим с усмешкой, прежде чем придвинуться ко мне вплотную и прижать телом к подоконнику. Возбужденный член упирается в меня сквозь несколько слоев ткани, а руки отчима по-хозяйски скользят к резинке мягких штанов. – Мы же оба знаем, что ты не сможешь.

Занавеска наполовину приоткрыта, но его это нисколько не смущает: он прекрасно знает, что на нашей безлюдной улице никто не поднимет взгляд на мои окна. Свет выключен, и едва ли нас заметит даже мать, если решит вернуться домой пораньше.

Бежать некуда, но я все равно дергаюсь и стараюсь наступить ему на ногу или лягнуть локтем, когда он приспускает штаны одной рукой, а другой закрывает мне рот. Я едва могу дышать, кусаю его за руку, но все бесполезно – это животное грубо заставляет меня наклониться вперед и уткнуться лицом в пыльный подоконник.

Ты не смогла, Ванда, и теперь снова поплатишься за свою нерешительность. Ты знала, что он придет снова, но все равно трусливо пряталась у себя в комнате, как ожидающая смертельного приговора заключенная. И вот он, твой приговор.

– Вот так, – пыхтит он позади, прежде чем толкнуться в меня без подготовки.

Низ живота сводит от резкой боли, а перед глазами вспыхивают десятки подобных вечеров. Сколько раз он издевался надо мной? Сколько раз нагло насиловал меня за спиной у матери? Он толкается размашисто и с явным удовольствием, не обращая внимания на мои всхлипы и попытки вырваться. Ему наплевать.

– А если будешь много болтать, – говорит он уже грубее и крепче прижимает меня к подоконнику, – и снова попытаешься кому-то донести, то мы с тобой будем встречаться гораздо чаще.

Ты приходишь ко мне несколько раз в неделю, ублюдок. Трахаешь меня даже тогда, когда мать молится за твое здоровье в церкви, а потом улыбаешься ей за столом во время воскресного обеда. Куда уж чаще? Но вслух я не могу сказать ни слова. По щекам катятся слезы, и я прикрываю глаза в надежде, что все это просто закончится быстрее, чем обычно.

Сейчас он устанет и свалит к себе, чтобы снова делать вид, будто ничего особенного не произошло. Дождется мать с работы, расскажет ей, какой он замечательный муж, и трахнет еще и ее, а она только рада будет. Все тело сотрясает от боли и несправедливости – от того, в какую пытку превратилась моя жизнь в последние годы. Ровно с тех пор, как мать вышла замуж за этого урода, а тот решил, будто может творить что только пожелает.

И с каждым днем у меня все меньше сил ему сопротивляться.

Отчим набирает ритм и остервенело вколачивает меня в подоконник, грубые пальцы все крепче впиваются в челюсть – наверняка останутся мелкие синяки, – а в воздухе стоит отвратительный запах пота. Он довольно хрипит и наваливается на меня всем телом, дергается в последний раз и выходит: я отчетливо чувствую, как по спине в районе поясницы разливается липкое теплое семя.

Грудь сводит спазмом, к горлу подступает ком, и меня едва не выворачивает наизнанку, пусть отчим до сих пор и прикрывает мне рот рукой. Ты заслужил гребаной смерти, урод. Чтоб ты сдох, понял? Чтоб ты сдох, когда в очередной раз решишь засунуть свой член туда, где ему не место.

– Ты уже большая девочка, Ванда, – хмыкает он с насмешкой и шлепает меня по заднице, прежде чем натянуть обратно штаны. – В этом году тебе девятнадцать, а в таком возрасте пора уже научиться держать все в себе.

Жадно глотая воздух, я кое-как приподнимаюсь и едва не падаю обратно, в последний момент схватившись за подоконник обеими руками. И мое отражение такое же жалкое, как и положение. Домашний топ сполз на сторону, обнажив плечо, на голове настоящее воронье гнездо, а на лице тень настолько черная, будто его у меня нет вовсе. Ванда-невидимка. Ванда, которой никто и никогда не верит. Ванда, которая все придумала.

– Да и признай, – бросает он уже у дверей так снисходительно, словно делает мне одолжение, – ты тоже этого хочешь.

И со смехом уходит: тяжелые шаги звучат на лестнице еще несколько секунд, а потом смолкают. Хлопает дверь их с матерью комнаты на первом этаже, и только после этого я даю волю эмоциям. Захлебываюсь рыданиями в темной спальне, роняю слезы на светлый подоконник и стыдливо свожу ноги, будто это я виновата хоть в чем-то. Будто это я его позвала.

За окном, в соседнем доме, мелькает и исчезает чья-то темная тень. Наверное, кто-то мирно оглядывает улицу, явившись домой с работы. Мне-то с этого что? Мне уже никогда не светит такая спокойная жизнь. Я никогда не смогу выйти во двор собственного дома, не оглядываясь в ужасе по сторонам. Я и жить в собственном доме никогда уже не смогу.

Может быть, стоит прыгнуть, и дело с концом? Насмерть не разобьюсь, но смогу свалить куда подальше, даже если сломаю обе ноги. Плевать, что со мной случится. Хуже уже точно не будет.

Испорченный ублюдком топ неприятно липнет к телу, и я – нерешительная, слабая Ванда – собираюсь выйти из комнаты и пробраться в душ, чтобы не выходить оттуда до глубокой ночи, когда на кровати снова оживает телефон. Тусклый синеватый свет от дисплея на мгновение освещает комнату. Конечно, только сообщений от каких-то придурков мне сейчас не хватало.

Но я помню, что писали мне сегодня. Я помню и впервые испытываю желание сделать хоть что-нибудь. Что-нибудь, на что меня хватит, раз уж я не в состоянии даже сбежать.

«Ты хочешь от него избавиться?»

Незнакомец повторяет свой вопрос, а я решительно беру телефон и набираю всего одно слово. Такое простое слово. Хочу. Ублюдок был прав, я действительно этого хочу – хочу, чтобы он сквозь землю провалился. Исчез. Сдох. Подавился беконом за завтраком и никогда больше не появлялся в нашем доме.

«Хочу».

Конечно, я давно уже не строю воздушных замков и понимаю, что все это глупости. Не появится из ниоткуда благодетель и не спасет меня от отчима. Раз уж с этим не справились в полицейском участке, когда я пришла к ним растрепанная и заплаканная, в одной только пижаме, то с чего бы справиться кому-то еще? У этого ублюдка связи по всему городу, каждый ему что-то должен, а кто-то просто верит, что он слишком хороший человек, чтобы творить такое дерьмо.

И не догадываются, что дерьмо – это он сам.

Я бросаю телефон в ящик стола, закрываю его на ключ и достаю из шкафа чистую футболку и нижнее белье. В душ тащусь уже на ватных ногах, едва соображая, что вижу перед собой – то ли до боли знакомый коридор, то ли тот дремучий лес, в котором давно потерялась. Челюсть сводит от боли, между ног противно ноет, а к горлу то и дело подкатывает тошнота.

Поздравляю, Ванда, ты похожа на привидение. Маленькое забитое привидение, которое можно трахнуть.

Держать слезы в себе невозможно, и я снова задыхаюсь от боли под струями горячей воды. Почему я? Почему до матери не доходит, что происходит? Тру жесткой губкой кожу всюду, где ко мне прикасался отчим, но его липкие прикосновения не смываются.

Черт. Черт. Черт!

Короткий удар по кафельной плитке – до крови на костяшках, – второй, третий, однако эта боль не идет ни в какое сравнение с поселившейся в душе. Да что там, она ничто даже на фоне боли в нижней части живота. Я должна сбежать. Мне здесь не место. Я больше не выдержу.

– Я дома! – раздается голос матери с первого этажа, и слезы с новой силой заволакивают глаза. А может, это просто вода.

Мама дома, а я сползаю на пол, забиваюсь в самый угол душевой кабины и накрываю голову руками. Сколько раз я пыталась рассказать ей о том, что творится прямо у нее под носом? Показывала едва заметные синяки и грязную одежду, а она…

Что за ерунду ты придумала? Где ты шлялась? Во что ты ввязалась? Я от тебя такого не ожидала, Ванда, ты под домашним арестом на две недели! Мне уже полгода как исполнилось восемнадцать, но домашний арест – все еще самое страшное наказание.

Потому что я не хочу больше находиться дома. Никогда.

Творец

Она прекрасна. От рассыпавшихся по плечам темных волос с яркой серебристой прядью у самого лица до хрупкой фигуры и больших карих глаз. Именно ее я искал последние несколько лет, именно так должны выглядеть девушки, которым повезет прикоснуться к совершенству. Да. Ванда Уильямс – даже ее имя идеально ложится на язык и перекликается с именами других жертв.

Ванда прекрасна.

Я поднимаюсь из-за стола и подхожу поближе к окну, чтобы выглянуть наружу через небольшой просвет между занавесками и вновь приметить, как она мечется по своей комнате на втором этаже. Дерганная и импульсивная, Ванда временами не находит себе места часами, а иногда сутками напролет сидит на кровати, уткнувшись лицом в прижатые к груди колени. Моя милая муза еще не догадывается, какая судьба ей уготована. Не догадывается, как скоро избавится от оков и прекратит нервно оборачиваться, едва услышав чьи-то шаги неподалеку.

Однажды она заметила меня в парке – наши взгляды встретились лишь на мгновение, но его было вполне достаточно. Взгляд Ванды – мрачный и затравленный, почти опустевший – в тот день окончательно пленил меня. На дне глаз еще плескался неудержимый, яркий гнев. Такой, что я мог ощутить его на себе и проникнуться ее злостью. Да, именно такими они и должны быть. Столько лет искать подходящий образ и экспериментировать, чтобы в один прекрасный день встретиться с моей маленькой музой.

Довольно улыбнувшись, я прислоняюсь плечом к стене и несколько раз глубоко и размеренно вдыхаю. Воздух в Рокфорде особенный: здесь повсюду пахнет сыростью, особенно в старых домах, стоящих практически впритык друг к другу на одинаковых безликих улицах. Идеальный город, чтобы немного отдохнуть от приевшейся суеты Лос-Анджелеса и вернуться к работе ближе к сентябрю. Может быть, размяться, но не больше. Я никогда не думал, что она вырастет такой. Воистину, пути судьбы запутаны, и разобраться в них неимоверно сложно.

Но я разбираться не собираюсь, я в состоянии сам вершить свою судьбу.

В небольшой спальне дома, куда я приезжаю на время отпуска, горит одна-единственная настольная лампа, но ее яркости недостаточно, чтобы осветить что-то, кроме широкой пробковой доски. К ней тут и там приколоты наспех распечатанные фотографии и статьи из социальных сетей. Серийные убийцы – мои коллеги, которым не повезло. Тед Банди, Джеффри Дамер, Лоуренс Роудс. Каждый в итоге оказался за решеткой, потому что у них не было цели. Правильной цели.

Моя маленькая муза будет жить, пока я не достигну вершины. Пока мое имя – прозвище, которое дали мне в СМИ, – не завирусится по всем социальным сетям, пока от него не будет вздрагивать каждая хрупкая брюнетка в Штатах.

Пока моя муза будет способна шептать его своими тонкими губами.

Коллекционер. Хотя я бы предпочел, чтобы она звала меня по имени. Рид. Рид Эллиот, и очень скоро Ванда обо мне узнает. А пока что нужно позаботиться о ее будущем, даже если она сама мечтает лечь спать и никогда больше не просыпаться.

Я сажусь на кровать и открываю ноутбук, чтобы отправить несколько писем: ректору закрытой академии Белмор в Калифорнии, неподалеку от Лос-Анджелеса, например. Одно из них от имени дорогой Ванды Уильямс, а другое – от моего. Разве сможет ректор отказать ей в поступлении, если я впервые за пять лет напишу рекомендацию? О нет, ни за что. Я никогда не рекомендую студентов к зачислению и терпеть не могу свою работу в академии, но оставить музу гнить в этой дыре – непозволительная роскошь. Особенно в компании такой крысы, как ее отчим.

Ванда пока не догадывается об этом, но я уже знаю о ней все. Когда она ложится спать и во сколько встает, какой дорогой возвращается домой и с кем в городе общается. Какой у нее любимый цвет и как давно ее мать во второй раз вышла замуж. И даже ее документы – я с улыбкой похлопываю по небольшой папке неподалеку – уже у меня на руках.

И ее номер телефона у меня тоже есть.

Как бы моя милая муза ни старалась, ей от меня не сбежать. Пара дней, и ее жизнь изменится навсегда. К лучшему, конечно же. Рядом со мной ее жизнь обязательно изменится к лучшему.

Еще несколько мгновений перебираю пальцами по клавиатуре и все-таки отправляю ректору письмо. Вот и все. Остается лишь разобраться с отчимом моей дорогой Ванды, и с Рокфордом можно попрощаться до следующего лета.

В ее спальне загорается свет, и я могу разглядеть растрепанные волосы и сутулые острые плечи. Потерпи еще немного, моя дорогая Ванда, я знаю, что у тебя хватит сил. Правда ведь?

Открываю мессенджер и набираю сообщение. Номер скрыт, и она никогда не догадается, кто ей пишет, если не решит обратиться в полицию. Но мы оба знаем, что в полицию Ванда не пойдет. Не после того, как городской шериф послал ее к черту, когда она попыталась рассказать, что отчим издевается над ней изо дня в день.

«Хочешь избавиться от него?»

Соглашайся, моя милая муза, и я с удовольствием превращу твой персональный ад в настоящий рай. Соглашайся, и я сам подвезу тебя до академии и представлю ректору. Соглашайся, и ты станешь чем-то большим, чем вчерашняя школьница, глотающая слезы после очередной встречи с отчимом.

Но Ванда молчит. Я вижу, как она подходит к окну, словно хочет увидеть кого-то во дворе. Не верит, конечно же, и наверняка считает мое предложение глупым розыгрышем кого-то из приятелей. Что ж, дорогая, я достаточно терпелив, чтобы добиться твоего согласия.

«Я могу помочь, дорогая Ванда».

Отсюда не разглядеть ни ее карих глаз, ни выражения лица, но у меня богатая фантазия: сейчас она точно хмурится и хочет выбросить телефон в окно, но не решается. С решительностью у моей музы огромные проблемы, иначе сейчас мы говорили бы лицом к лицу, а вместо этого я лишь смотрю на нее сквозь пару стекол и тонкие шторы.

Свет снова гаснет, а ответа от Ванды все нет.

Однако я вижу едва различимые силуэты – ее скрюченную фигурку и крупную тень позади, невпопад дергающуюся раз в несколько секунд. Одна из клавиш трескается под пальцами и осыпается на пол десятками кусочков пластика, а глаза сами собой сужаются. Животное. У тебя нет никакого права прикасаться к Ванде и уж тем более измываться над ее хрупким телом.

Как жаль, что я не могу заглянуть к ним домой и вонзить нож прямиком в сердце Питера Уилсона. Мои любимые синие бабочки отлично бы смотрелись на его теле, и ему наверняка пошла бы перерезанная глотка. В иной ситуации я никогда не притронулся бы к кому-то вроде Уилсона: он совсем не похож на хрупкую девицу и уж тем более совсем не похож на Ванду.

Но он должен умереть.

Приходится несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть через рот – только это и помогает немного успокоиться. Сейчас не время распаляться и давать волю гневу, иначе плакал мой план. Милая муза потерпит еще один день. Всего один день, прежде чем я избавлю ее от этого животного и направлю прямиком в мое логово. В академию Белмор, где никто не знает о том, кто такой Коллекционер.

Тише. Тише. Тише.

Я щелкаю выключателем настольной лампы, и спальня погружается в кромешную тьму. Мимо дома тащится машина, словно старая черепаха, свет фар полосами проплывает по стенам и потолку. Хочется подняться и приоткрыть спрятанный под кроватью кейс с сотнями засушенных бабочек и пинцетом, прикоснуться к спрятанным под подкладкой ножам и провести по лезвиям.

До чего же я соскучился по ощущению стали под пальцами, по сладковатому запаху крови и податливой плоти девушек, до боли похожих на Ванду Уильямс. Видит бог, я мог бы прихватить кейс и подкараулить любую девчонку в парке, лишь бы унять дрожь возбуждения и выпустить скопившийся внутри гнев, но я считаю про себя до десяти. Снова и снова, пока сердце не начинает биться реже, а дыхание не выравнивается.

Завтра. Нужно потерпеть до завтра, вот и все.

До завтра, когда я заберу жизнь Уилсона.

В окнах Ванды больше не загорается свет, но я все равно набираю ей сообщение. Давай же, моя дорогая, соберись с силами и скажи мне, что ты хочешь сделать с крысой, что живет с тобой под одной крышей. Мучает тебя. Наслаждается твоим бессилием. Скажи мне, и я исполню твое маленькое желание. С превеликим удовольствием.

«Ты хочешь от него избавиться?»

И на этот раз я выпрямляюсь и закусываю нижнюю губу от предвкушения. Кончики пальцев покалывает, а сердечный ритм вновь набирает обороты. Давай же, Ванда. Давай.

Когда мессенджер оживает и на экране высвечивается первое сообщение от моей музы, внутри разливается приятное тепло. Покалывает теперь не только пальцы, но и все тело, и я уже знаю, что случится в следующее мгновение.

«Хочу».

Да. Да. Да.

Руки сами тянутся к кейсу, и вот я уже поглаживаю корпус из темной кожи и щелкаю кодовым замком. С темно-красной бархатной подложки на меня мертвыми глазами смотрят бабочки, а под ними поблескивают едва заметные петли и замочная скважина. Моя любимая коллекция, мои верные инструменты. И завтра Питер Уилсон познакомится с ними поближе.

Ни один мужчина еще не был удостоен такой чести. И никогда больше не будет. Однако для моей милой музы я готов сделать исключение из правил, и далеко не одно. Глубоко вдохнув аромат кожи и едва уловимый – пыльцы, я захлопываю кейс и бросаю взгляд на время на экране ноутбука.

Всего лишь девять часов вечера.

Это будет очень долгая ночь.

Творец

Подъездная дорожка у дома Уилсонов опустела, погас свет в нескольких окнах – лампа сверкает лишь в гостиной, и вокруг нее бродит туда-сюда высокая грузная тень. Я знаю, что ты здесь, и сбежать от меня не выйдет. Улыбка проступает на губах сама собой, а в груди зарождается до боли знакомое теплое чувство. Всего несколько шагов отделяет меня от одного из самых уродливых, отвратительных убийств в жизни.

Кожаный кейс приятно оттягивает руку, когда свободной я приглаживаю чуть растрепавшиеся светлые волосы и поправляю ворот водолазки. Погода в Рокфорде сегодня по-настоящему летняя, солнце печет просто беспощадно, но изменять своему образу – все равно что добровольно стрелять себе в ногу. Уилсон не дурак и не поверит, если я заявлюсь к нему в футболке и спортивных штанах, как дружелюбный сосед, и приглашу на барбекю. Нет, к животному нужен иной подход.

Животное должно понимать, кто в стае вожак, и знать свое место. Правда, Уилсон?

Я спокойно нажимаю на кнопку дверного звонка и медленно покачиваюсь с пятки на носок, в предвкушении прикрывая глаза. Буквально вижу, как грузная фигура отчима моей милой музы тащится по дому, как он пересчитывает плечом углы и дверные косяки, прежде чем показаться на пороге. Майка кое-как заправлена в джинсы, на лице мрачное и заспанное выражение. Вид оставляет желать лучшего. Тем не менее Уилсон быстро берет себя в руки и улыбается – вежливо и радушно, как делает всегда, стоит ему оказаться в компании незнакомцев. Или людей достаточно влиятельных, чтобы он решил перед ними выслужиться.

Правильно, выслуживайся, пока у тебя еще есть шанс.

– Доброго дня, мистер Эллиот, – расшаркивается передо мной Уилсон. – Чего это вы так рано? Или уже собираетесь уезжать? Я-то думал, вы еще пару недель в отпуске. Как-никак, каждое лето к нам приезжаете.

Да, потому что в Рокфорде дотянуться до меня может разве что чертов ректор академии Белмор. Местной полиции нет до меня никакого дела, что уж говорить о местных, которые не замечают очевидного прямо у себя под носом. Ни меня, ни даже Уилсона, который живет здесь круглый год. Крыса, по ошибке забравшаяся под волчью шкуру, – он повсюду волочит ее за собой, а окружающие верят, что он на самом деле волк.

Отвратительно.

– Хотел поговорить с вами перед отъездом, – холодно улыбаюсь я, с трудом подавляя желание шагнуть вперед и как следует садануть по каштановой макушке Уилсона вешалкой для одежды. Рано, еще слишком рано. – Вы же знаете, я преподаю в академии, и мне хотелось бы поговорить насчет поступления Ванды. Она подала документы в Белмор.

Ему нет никакого дела до успеваемости приемной дочери, более того – он наверняка будет против, ведь тогда распускать руки он сможет разве что в отношении соседских девушек. А те не будут терпеть, в отличие от моей милой музы. Но и ей терпеть больше не придется.

Я переступаю с ноги на ногу и крепче стискиваю пальцами рукоять кейса, но на моем лице не дрожит ни один мускул. Идеальная маска приличного человека – именно такого, каким представляет меня Уилсон. Давай же, подумай, как ты не хочешь, чтобы она переезжала в Калифорнию на долгих четыре года. Ты же понимаешь, что оттуда она уже никогда не вернется.

– Да кто ж ее туда возьмет, – смеется Уилсон, но в голосе его ни капли добродушия. Конечно же.

– Я, мистер Уилсон. Мне хотелось бы написать характеристику, чтобы Ванду зачислили на первый курс, если она сдаст вступительный экзамен. И для этого мне нужно с вами поговорить.

Проходит несколько долгих секунд, и он все-таки отступает в сторону – откровенно неохотно – и пропускает меня внутрь. Вот мышеловка и захлопнулась, а ты попался, крыса. И на этот раз притвориться волком и сбежать не выйдет.

Делая вид, что вожусь с застежкой кейса, я незаметно защелкиваю замок на двери и прохожу внутрь. Гостиная в доме Уилсонов мало чем отличается от гостиной в доме моей покойной тетушки: просторная комната с трехместным диваном, телевизором и камином. Не лучшее место для работы, но мне приходилось видеть и похуже. Я справлюсь.

В памяти невольно всплывает бледное и измученное лицо Ванды. Она прекрасна, и такая боль ей вовсе не идет – гораздо сильнее мне хочется увидеть на ее лице нервную улыбку, когда ее маленькая мечта наконец исполнится. Осталось совсем немного. Буквально несколько мгновений, прежде чем я положу конец этому кошмару.

Моя маленькая муза заслуживает совсем другого.

– Не знаю, что вы хотели о ней узнать, мистер Эллиот, но учебу в престижной академии она не потянет. Ей скоро девятнадцать – пусть сразу устраивается на работу где-нибудь у нас, чем тратит время на колледж или университет. Не ее это, – говорит Уилсон, плюхнувшись на диван и даже не подумав предложить мне чай. Или хотя бы сесть. Отвратительные манеры.

– Вы не представляете, на что на самом деле способна Ванда, – ухмыляюсь я, глядя на него сверху вниз. В маленьких глазках крысы впервые проскальзывает искра страха, но тут же гаснет. – Да и в целом мало что понимаете. Но я это исправлю, мистер Уилсон, не переживайте.

Тонкое лезвие с легкостью выскальзывает из-под рукава водолазки – одно короткое движение, и Уилсон замирает на несколько долгих мгновений. Глаза расширяются от ужаса, он хватается за горло и старается остановить кровь, но уже слишком поздно. Крыса смотрит на меня с мольбой и откровенным непониманием, приоткрывает рот в попытках прохрипеть какую-нибудь банальность: попросить о помощи, спросить «за что мне это?» или выплюнуть пару ругательств.

Ты и сам прекрасно знаешь за что, Уилсон. За темные озера боли в глазах милой музы. За страх, каждый вечер сотрясающий ее тело. За то, что ты посмел касаться ее своими грязными руками – клеймил ее своей и думал, что никто и никогда не сумеет тебя остановить. Ты и не догадывался, что ей достаточно всего лишь пожелать. А мне – подтолкнуть ее к этому желанию.

К этому и десяткам других, с которыми ей только предстоит познакомиться.

Уилсон все извивается в попытках помочь себе, неуклюже валится вперед и ползет в сторону стола – за смартфоном, – но я наступаю на его протянутую вперед руку и довольно улыбаюсь.

– Знай свое место, животное, – говорю я совсем другим тоном и поправляю виниловые перчатки, прежде чем наконец распахнуть кейс. Идиот их даже не заметил, а может, не пожелал придавать этой маленькой детали значения. Зря. – Я не хочу, чтобы подарок для Ванды выглядел хуже остальных. С тобой и так придется как следует поработать.

С темно-красной бархатной подложки на меня смотрят пустые глаза мертвых и давно засушенных бабочек, но до подарочной упаковки мы еще дойдем. Стоило бы сделать исключение для моей милой музы, но я хочу, чтобы она поняла, с кем имеет дело. Хочу, чтобы она могла связать одно с другим и шептать мое имя ночами. Или дурацкое прозвище.

Какая разница? Я просто хочу, чтобы Ванда чувствовала: она не одна, и одна уже никогда не будет.

Пока жизнь вытекает из Уилсона багровыми каплями крови, я аккуратно извлекаю из кейса пинцеты и еще несколько ножей. Часы в гостиной показывают половину первого, значит, у меня в запасе есть еще пара часов – всего ничего, чтобы привести тело крысы в порядок и навсегда исчезнуть из этого дома. Да что там, из Рокфорда тоже придется исчезнуть чуть раньше.

Очень жаль. Хотелось бы запечатлеть лицо дорогой Ванды в тот момент, когда она вернется домой и поймет, что случилось.

– И даже умереть нормально не можешь, – тяжело вздыхаю я и затаскиваю полуживого Уилсона обратно на диван. Тот дергается, но в руках почти не осталось силы – его попыток оттолкнуть меня я не чувствую. Даже ненависть студентов в академии, и та ощущается ярче.

Точный удар ножом в сердце, и жизнь Уилсона обрывается окончательно. Вот и конец печальной истории Ванды Уильямс – ни одно чудовище ее больше не потревожит, теперь в ее жизни останется лишь один-единственный человек. Человек, достойный любоваться ею, вдохновляться ею, искать ее образ в других, не таких совершенных девицах.

Я.

Запахи крови и смерти с каждой минутой становятся все гуще, часы без устали тикают, действуя мне на нервы. Тик-так, тик-так, тик-так, будто я и без того не знаю, что скоро Ванда вернется домой. Или того хуже – ее мать решит прийти с работы пораньше и пустит всю мою работу коту под хвост. Мне вовсе не нужно еще одно тело посреди гостиной, да и миссис Уилсон должна остаться целой и невредимой. Должна, потому что иначе моя милая муза может и не решиться поступать в Белмор.

Одну за другой я погружаю бабочек в приоткрытый рот Уилсона, пинцетом укладываю их в правильном – нет, идеальном – порядке и время от времени отступаю на несколько шагов, чтобы окинуть картину сосредоточенным взглядом. Недостаточно. Длинные иголки вонзаются в короткие пальцы Уилсона. По одной иголке за каждое прикосновение к Ванде. Еще парочка красуется в районе паха, прямо над ремнем джинсов, потому что эта крыса не умела держать в узде свою похоть.

Пожалуй, этого вполне достаточно. Теперь дело за малым – привести комнату в порядок и взять машину, которая ждет меня в паре кварталов отсюда уже несколько часов. Крови порядочно, но ни одна капля, к счастью, не попала внутрь кейса. Я промываю инструменты прямо в кухонной раковине и останавливаюсь в дверном проеме гостиной: тело Уилсона выглядит точь-в-точь как я планировал. Идеальный подарок для моей милой музы.

Она мечтала об этом весь последний год. Грезила ночами и молилась за воскресным обедом, в глубине души желая вонзить вилку глубоко в глаз Уилсону. Что ж, она может попробовать, если захочет.

Усмехнувшись себе под нос, я все-таки отклоняюсь от плана: надев новую пару перчаток, прохожу в гостиную и кровью Уилсона вывожу на светлом ламинате простую, но понятную только нам двоим надпись.

«Никто не имеет права прикасаться к моей музе».

Вскоре дом Уилсонов остается далеко позади, да и невзрачный Рокфорд пропадает из виду все быстрее, когда такси мчится по шоссе в сторону аэропорта. Слегка задрав рукав кофейного цвета водолазки, я бросаю взгляд на наручные часы: до вылета еще несколько часов, времени у меня в запасе навалом. Перчатки покоятся на глубине кейса, рядом с ножами, и полетят в Калифорнию другим рейсом, а вот телефон при мне. И кто я такой, чтобы не отправить дорогой Ванде еще одно послание? Может быть, она уже вернулась домой. Может быть, она уже счастлива.

Мы еще встретимся, Ванда. И гораздо скорее, чем ты думаешь.

Муза

Ларсон устроил на выпускном балу настоящее шоу: мало ему было нашей ругани в коридоре, когда однажды я как следует огрела его дверцей от шкафчика, в отместку он решил превратить мое выступление перед одноклассниками в ад. Ты опоздал, идиот, я уже в аду. Лучше уж десять раз сцепиться с Ларсоном, чем переступить порог собственного дома.

Сейчас, стоя на внутреннем дворе школы и стискивая пальцами пояс простого черного платья, я с ужасом думаю, как вернусь к себе. Как устало улыбнусь матери, а та по привычке нахмурит брови и покачает головой. Знала бы она, чего мне стоит эта улыбка после ее предательства – тех остатков сил, что еще во мне сохранились. И она, несмотря на все это, накроет стол и позовет к ужину и меня, и его. Ублюдок будет сидеть с нами и с намеком давить на мою ногу своей – огромной и тяжеленной.

«Мы скоро встретимся, Ванда, готовься. Ты же наверняка уже привыкла, потерпишь еще немного».

Все тело пробивает дрожь, и я непозволительно медленно шагаю в сторону дома. Сворачиваю в парк, чтобы сделать крюк и вернуться минут на сорок попозже, – в какой-то момент в голове проясняется, я полной грудью вдыхаю горячий летний воздух и чувствую густой аромат зелени. Пожалуй, стоит задержаться здесь немного: посмотреть за собаками, что носятся вокруг с кривыми палками или летающими тарелками из яркого пластика, за цветами на ветвях деревьев и вдоль прогулочных дорожек. Хоть немного пожить нормальной жизнью.

Ненормальной. Ненормальной. Ненормальной.

Как бы я ни старалась, ноги все равно несут меня к дому. Я замечаю его издалека – такая же аккуратная двухэтажная коробка с черепичной крышей, как и десяток других по нашей улице, – и сердце пропускает удар. Машины матери нет на подъездной дорожке, зато тачка отчима тут как тут. Он там один. Сидит и ждет меня, свинья. Обливается слюнями и щурит жадные глаза, может быть, даже высматривает мою фигуру на дороге.

Но в наших окнах темно, свет не горит ни в гостиной, ни в спальнях на втором этаже, и я не могу ничего разглядеть. Ну и пусть. Про себя я уже все решила: что бы ублюдок ни сотворил со мной сегодня, завтра ноги моей в нашем доме не будет. Со школой покончено, ни в один приличный университет или колледж меня не возьмут, да и не собиралась я никуда поступать в этом году. Не до того. Уеду в другой штат и начну новую жизнь, пусть даже с самого дна. Всяко лучше, чем трястись как осиновый лист изо дня в день и с ужасом ждать, когда он снова придет за мной.

Коврик у входной двери положен вверх ногами, а окна гостиной плотно зашторены. Чем отчим занимался там весь вечер? Ему показалось мало, и он притащил к нам еще какую-нибудь наивную девчонку? Губы изгибаются от отвращения, а брови сходятся к переносице. Может, ну его к черту? Вернусь домой попозже, вместе с матерью или ближе к ночи, когда они оба улягутся.

Однако меня неотвратимо тянет внутрь: собрать вещи и бежать, бежать, бежать. Едва я поворачиваю ручку и шагаю в дом, меня с ног до головы окутывает солоноватый запах крови: его ни с чем не спутаешь. Металлические нотки и противный привкус во рту, точно как в тот раз, когда отчим не рассчитал силу и двинул мне по лицу так, что у меня лопнула губа. И ведь тогда тоже никто не поверил. «Ты просто повздорила с одноклассниками, Ванда, и уже не в первый раз». Да Ларсон – святоша на фоне отчима.

Клатч я бросаю в холле неподалеку от высокой напольной вешалки и тихо, как мышка, пробираюсь вдоль гостиной в сторону лестницы. В доме царит удивительное спокойствие, будто я наконец-то одна и могу делать что вздумается. Хорошо бы, но в сказки я все-таки не верю.

Отчим просто дрыхнет, вот и все.

В нескольких шагах от лестницы я улавливаю непривычную тень в гостиной и оборачиваюсь: в широком арочном проеме отчетливо виднеется распластанное по серому дивану тело. Его тело.

Я тяжело сглатываю и подхожу чуть ближе. Точно дрыхнет, вон как рука с дивана свисает. Но чем дальше иду, тем ярче становится картина перед глазами: рука отчима действительно свисает с дивана, но она вся в крови, а его глаза широко открыты и безжизненно смотрят в потолок. Рубашки на нем нет, как и всегда, когда он проводит время дома, рот широко распахнут в немом крике.

Так я и застываю в дверном проеме, крепко прижав ладонь ко рту, чтобы меня не вывернуло наизнанку прямо здесь и сейчас. Запах крови в гостиной просто невыносим, и не удивительно: кровь на диване, на стенах и даже на полу. Голова кружится, а мозг отказывается верить, что все это взаправду. Не может быть. У отчима связи в полиции, врага он себе мог нажить только в лице меня, все остальные ему разве что в рот не заглядывают, а это…

Мне привиделось. Да, точно – просто показалось. Я плотно жмурюсь, протираю глаза ладонями, с силой надавливая на них, но, когда вновь открываю их, вокруг все та же жуткая картина. Становится только хуже. Теперь я замечаю уродливую синюю гору, торчащую у отчима изо рта, и поблескивающие тут и там иголки. В его широких ладонях, на груди, под глазом и даже над туго затянутым ремнем джинсов.

– Боже, – только и выдыхаю я, будучи не в силах сдвинуться с места. Смотрю на бездыханное тело как зачарованная и подавляю вновь и вновь подступающие к горлу приступы тошноты.

Нужно набрать девять-один-один, вызвать полицию. Он же точно мертв, правда? Подойти и потрогать отчима не решаюсь – кажется, сейчас тот вскочит с дивана прямо в таком виде и набросится на меня. Ему ведь всегда было наплевать, как и когда, лишь бы быстро, грубо и почаще.

Сдох. Он сдох, только посмотри на него. Сдох и никогда больше не сумеет к тебе прикоснуться. Ты свободна, Ванда, хватай вещи и беги отсюда.

Прислушиваться к голосу разума сейчас – все равно что идти на поводу у самых низменных желаний. Я не такая тварь, как отчим, и не могу бросить его вот так вот, когда он уже не может никому навредить. Да и мать расстроится, когда вернется домой. Черт, до чего же глупая мысль. Когда мать вернется, ей будет уже не до того. Еще подумает, чего доброго, что это я прикончила ее любимого мужа. Не зря же столько времени пыталась его оклеветать, правда? Голос матери звучит в ушах как наяву, будто она уже стоит рядом и читает мне нотации.

За телефоном. Да. Больше ничего я сделать не смогу. И я разворачиваюсь, едва не поскользнувшись на липкой крови, а в душе поднимается черная волна облегчения. Его больше нет. Питер Уилсон – мой отчим, мой ночной кошмар и мой мучитель – мертв. Никто меня не тронет, никто не будет смотреть на меня как на кусок мяса, никто не станет пробираться ночью ко мне в комнату, чтобы едва не задушить подушкой, пока трахает.

Какая же я отвратительная. Гнусная. Злобная. Но на этот раз мне вовсе не стыдно – я ненавидела отчима всеми фибрами души и готова поблагодарить того, кто так жестоко с ним расправился. Спасибо, кем бы ты ни был. Спасибо, за что бы ты ему ни мстил. Спасибо, куда бы ты ни отправился после.

– Служба спасения, что у вас случилось? – Голос оператора выводит меня из задумчивости. Я даже не заметила, как добралась до холла и достала из клатча телефон, как набрала номер.

Тошнота накатывает волнами, запах крови не дает сосредоточиться, но я отчаянно стараюсь. Еще не хватало все испортить и остаток жизни, когда в конце тоннеля едва забрезжил свет, провести в тюрьме. Впрочем, я бы не удивилась, отчим может испортить все даже после смерти.

– Я вернулась домой, а здесь… – Я шумно выдыхаю и набираю полную грудь воздуха, чтобы унять неприятные ощущения. – Здесь тело.

– Кто-то ранен? Вы в порядке?

– Нет, никто не ранен. Мне кажется, он уже мертв, но я побоялась подойти ближе. – Голос предательски дрожит, дыхание учащается, и больше всего мне хочется бросить трубку. – Пожалуйста, мне нужна полиция. Долго я здесь не протяну.

– Все в порядке, мисс?..

– Уильямс.

– Все в порядке, мисс Уильямс? Вы видели, кто это сделал? Преступник еще рядом? Вы в опасности?

Лишь сейчас до меня доходит: кто бы ни прикончил отчима, он может быть здесь до сих пор. Прятаться на втором этаже или на кухне, куда я так и не дошла. На заднем дворе или неподалеку от дома. И что мешает ему вернуться и расправиться со мной заодно? Меня прошибает холодный пот, и адрес оператору службы спасения я диктую сбивчивым голосом, ошибаюсь и исправляю сама себя несколько раз.

Руки дрожат и не слушаются, ноги словно налились свинцом, и все-таки вместо того, чтобы выбежать во двор и дождаться полицейских у соседского дома, я возвращаюсь в гостиную и бросаю еще один взгляд на ужасающую сцену. Ничего не изменилось: отчим все такой же бледный, все такой же мертвый; но уродливая куча у него во рту на этот раз приобрела отчетливые очертания. Ярко-синие бабочки на тонких иголках – покрытые пыльцой крылышки заляпаны кровью, усики поломаны.

Черт. Я отступаю на несколько шагов в сторону и опускаю глаза, чтобы наткнуться на десятки кровавых разводов на дешевом ламинате. Нет, никакие это не разводы. Стоит только отойти еще немного, как они складываются в буквы, а потом и в слова: «Никто не имеет права прикасаться к моей музе».

Что?.. Дыхание перехватывает, живот сводит спазмом, и я наконец сгибаюсь пополам, прощаясь с содержимым желудка. Боже. Боже, боже, боже. Вспоминаются те сообщения в мессенджере, что я получила совсем недавно. Глупая шутка, так ведь? Не может быть, чтобы…

Меня выворачивает три раза подряд, прежде чем я с трудом поднимаюсь на ноги и бросаюсь прочь из дома. На лице – следы от рвоты, кожа наверняка белее мела, но какая разница, что обо мне подумают? Да и на улице снова никого нет, не горят соседские окна.

Хочу. Я сказала, что хочу, чтобы мне помогли от него избавиться. Неужели я его убила? Вот так запросто, одним-единственным словом, отправленным черт знает кому? Сердце стучит в груди так часто, будто вот-вот проломит грудную клетку, и мне кажется, что я задыхаюсь.

Не может быть.

И все-таки дрожащими руками я тянусь за телефоном и открываю мессенджер. Неизвестный номер висит в самом верху списка чатов – два непрочитанных сообщения. Я не стану их читать, нет, ни в коем случае. Иначе меня сочтут сообщницей или еще что похуже. Нет.

Но палец уже скользит по экрану, словно мною управляет кто-то другой.

«Это мой тебе подарок, дорогая Ванда».

«Я спас тебя».

Благодетель хренов! Телефон летит на газон и тонет в здорово отросшей за последние недели траве. Боже. Мысли никак не собираются в кучу, мир перед глазами идет кругом и расплывается, и я уже не понимаю – слезы это или у меня так сильно кружится голова. Да и какая разница? Спас. Кто ты? Зачем? Я никогда не просила спасать меня. Уж точно не так.

Просила, Ванда, и ты прекрасно об этом знаешь.

Ты желала ему смерти. Ты ненавидела его. И твой благодетель тебе помог.

И что теперь? Он потребует от меня того же, чего всегда требовал ублюдок-отчим? Я нервно посмеиваюсь, обхватив голову руками и запустив пальцы в волосы, однако написать в чат еще хоть одно сообщение не решаюсь. Пусть благодетель думает, что я сбежала, испарилась и мы никогда больше не увидимся.

В то же мгновение телефон вибрирует в траве, и я слышу этот глуховатый звук даже сквозь гудящие вдалеке полицейские сирены. Можно же просто не читать, вот и все. Выбросить смартфон, когда-нибудь потом купить себе новый.

И все-таки он и впрямь меня спас.

«Мы еще встретимся, Ванда».

Сердце ухает вниз и пропускает удар. Едва выбравшись из одной ловушки, я тут же угодила в другую, только сбежать будет гораздо сложнее, потому что я понятия не имею, куда и откуда должна бежать.

– Мисс Уильямс? – треплет меня за плечо офицер в форме. Я едва слышу, что он говорит.

– Да, это я.

– Пойдемте в дом, нам нужно осмотреть место преступления. С вами побудет офицер Рейес.

Конечно-конечно, что угодно. Сейчас я могла бы спокойно прогуляться по залитой кровью гостиной, десять раз пройти мимо изуродованного тела отчима и не заметить ни того, ни другого. Это далеко не самое страшное в моей жизни.

Прежде чем пропустить офицеров в дом, я оборачиваюсь, но никого не замечаю.

Глава 2. Благими намерениями

Муза

С тех пор как от моего ублюдка отчима осталась лишь скромная могила на городском кладбище, в доме стало подозрительно тихо. Мать пропадает на работе часами, а иногда не возвращается домой даже ночевать: говорит, будто пытается прийти в себя и снять стресс. С кем она, интересно, его снимает? С таким же ненормальным, думающим головкой вместо головы?

Я со злостью пинаю прикроватную тумбочку и морщусь от противной боли в ноге, прежде чем упасть обратно и взять в руки письмо. Не помню, чтобы я подавала документы в университет Лиги плюща – вообще-то я собиралась учиться в местном колледже, жить в кампусе и не вспоминать о родном доме, и это в лучшем случае. Пару недель назад вообще рассчитывала сбежать из дома и работать на заправке в другом штате. И все-таки мне пришло письмо из академии Белмор. Пришлось погуглить, где это. Закрытый университет в Калифорнии, неподалеку от Лос-Анджелеса, и, судя по всему, учатся там либо детки богатых родителей, либо сливки общества. Что там забыла девчонка вроде меня, у которой из достижений только одно – то, что я до сих пор не сошла с ума?

На первом этаже что-то грохает, и я напрягаюсь всем телом. Боже, он вернулся. Сначала забрал отчима, а теперь пришел за мной или за матерью – в полиции сказали, что такие убийцы не угоманиваются просто так, и нам нужно быть осторожными. А мать просто сбежала, бросив меня один на один с собственными страхами и психопатом, который знает мое имя. Может, прямо сейчас он крадется по лестнице и готовится перерезать мне глотку.

Однако я не слышу шагов и не чувствую чужого присутствия, а когда осторожно выглядываю в окно спальни, замечаю копошащегося в мусорном баке енота. Прекрасно, я чуть не померла из-за помойного грызуна, которой всего-то хочет жрать. Откинувшись на подушки, вновь поднимаю к глазам письмо – настоящее, с подписью и печатью, прямо как в прошлом веке. Ну кто сейчас отправляет письма по почте, когда можно все прислать по электронке?

«Мисс Уильямс, приглашаем вас пройти вступительные экзамены для поступления в академию Белмор. В случае успешного прохождения, вы будете зачислены в академию – мы готовы предоставить вам грант на обучение и место в студенческом общежитии».

Наверняка какая-то шутка. Ошиблись адресом и на самом деле писали другой мисс Уильямс, мало ли их на свете. Но я точно знаю: нет. На конверте значился наш адрес и мое полное имя, так что ошибки быть не может. Неужели вселенная решила отплатить мне за полтора года мучений?

И сколько бы ни гуглила, подвоха я так и не нашла. Вступительные экзамены сдаются удаленно, никаких взносов академия не требует, да и место это реально существует. Только с какой стороны ни посмотри – подозрительно.

Енот снова бесчинствует в мусорке, и я вздрагиваю. Как же осточертело бояться каждого шороха и просыпаться среди ночи с мыслью, что сейчас ко мне в комнату ворвется либо отчим, либо таинственный убийца, знающий мой номер. Да что там номер: он в курсе, где и чем я живу, готова спорить, что он выяснил, в какой школе я училась и куда собираюсь поступать.

Тем больше причин принять предложение академии, да? Экзамен я все равно завалю, у таких универов требования серьезнее, чем у президента: веди себя прилично, знай все обо всем или просто оплати семестр по цене дома где-нибудь в Чикаго. А то и по цене особняка в Лос-Анджелесе. Я шумно выдыхаю и беру в руки телефон, да так и замираю.

Непрочитанные сообщения с неизвестного номера. Снова. Стоит выбросить телефон в окно, чтобы с ним повеселился голодный енот и унес куда-нибудь к себе в гнездо, однако я дрожащими пальцами провожу по экрану и жду, пока мессенджер загрузится.

Пусть это будет реклама. Ну пожалуйста.

Нет, никакая это не реклама.

Внутри всего лишь несколько фотографий, только пугают они до дрожи. Я смотрю на собственный дом: вокруг темно, свет горит только в моей комнате на втором этаже, но не узнать подъездную дорожку и дурацкий венок на двери, который не снимают с прошлого Рождества, невозможно. И даже крышка мусорного бака приоткрыта, будто там…

Я в ужасе бросаюсь к окну и всматриваюсь в темноту, но никого не вижу – только чувствую, что за мной кто-то наблюдает. И это уж точно не бедный енот, разочарованно бредущий подальше от мусорки в сторону соседского дома.

Он здесь.

Задернуть шторы, запереть дверь в комнату и выключить свет – вот и все, что я могу сделать. Что толку, если он где-то рядом и смотрит за мной? Боже, да это даже хуже, чем прислушиваться к грузным шагам отчима в прошлом. Почему я не могу пожить спокойно хоть немного? Почему, избавившись от одного чудовища, я тут же угодила в лапы к другому? И кто это, черт бы его побрал?

В комнате темно, так что приходится подсветить кровать телефоном, чтобы найти письмо из академии. Неважно, какие у них экзамены, я в лепешку расшибусь, но сдам. Мне нужно свалить из Рокфорда как можно скорее, да еще и туда, где меня не подумает искать какой-то сумасшедший, помешанный на бабочках. И если не в Калифорнию, то куда? Тем лучше, что мне там совсем не место. Плевать, если там будут смотреть на меня свысока. Плевать, если я не справлюсь с нагрузкой.

Хватит и того, что это мой единственный билет в жизнь. Если только я не решу поехать автостопом в соседний штат и начать с чистого листа – без денег, связей и даже места в захудалом колледже. А я пока не настолько сошла с ума.

От звука уведомления все внутри переворачивается: ухает вниз сердце, сводит от страха желудок; и я сильнее стискиваю телефон в руках. Не стоит открывать сообщения, лучше позвоню в полицию и попрошу их отследить номер. Они ведь это умеют, так? И ищут убийцу отчима. Вот пусть и разбираются, а мне в это лезть незачем.

Но ведь он хочет именно тебя, Ванда. Дело не в ублюдке, дело в тебе – ты видела, какое послание он тебе оставил.

И внутренний голос во многом прав. Я стерла все сообщения от этого психопата и могла бы сказать, что никогда не писала того злополучного «хочу», но… Так много но. Полиции не составит труда выяснить, что и когда я писала, только какая разница? Я думала, это чья-то глупая шутка, боже, а не сама связалась с киллером и попросила прикончить отчима самым извращенным способом!

Несколько раз глубоко вдохнув, я набираю номер городского участка. Одна цифра, вторая, третья, и в верхней части экрана телефона снова высвечивается уведомление. И на этот раз я не могу не прочесть сообщение.

«Разве ты не благодарна мне, дорогая Ванда?»

– Нет, придурок! – восклицаю я, словно он может меня услышать, и мой голос эхом отражается от стен и потолка.

Тишина, но номер я так и не набрала. Палец завис над последней цифрой, как лезвие гильотины над смертником. Что я скажу в участке? Мне пишет убийца отчима, а знаю я об этом потому, что сама ему написала? В лучшем случае они не поверят мне, как в прошлый раз. В худшем – позвонят матери или отправят меня на обследование к психотерапевту. Скажут, будто крыша от стресса поехала: сначала скандалы дома, потом убийство, а теперь еще и поступление в колледж.

Я буквально слышу их голоса: «Ах, девочка просто рассудка лишилась, ей нужно отдохнуть и поменьше зависать в интернете. Миссис Уилсон, отвезите ее к сестре в Чикаго, пусть отдохнет пару дней». Ну и дрянь.

Сбрасываю набранные цифры и плотно сжимаю губы, от нервов топая по холодному полу босиком. Полиция могла бы спасти меня, только я не хочу иметь с ними дела. Я хочу убежать и начать новую жизнь, вот и все. И там меня не достанет уже никто: ни сумасшедший с бабочками, ни мертвый отчим, ни даже мать.

Несмотря на выскакивающие снова и снова уведомления, я открываю браузер на телефоне и набираю указанный в письме из академии Белмор адрес. Форма регистрации простая, заполнить ее – дело пары минут, а записаться на экзамен в пятницу – нескольких секунд. И вот я уже одна из потенциальных студенток, что будут бродить по пафосным залам, оформленным под старину, весь следующий год. А если повезет, то ближайшие несколько лет.

И никакого больше страха. Никаких чудовищ. Никаких ночных кошмаров.

Но сегодня они останутся со мной. Точно как уведомления о непрочитанных сообщениях в мессенджере.

«Наблюдать за тобой – сплошное удовольствие, дорогая».

Муза

– Тебе письмо! – раздается с первого этажа голос матери. Недовольный и мрачный, как обычно. Кажется, если бы она могла, то кричала бы каждый раз, обращаясь ко мне. – Судя по конверту, из твоего университета. Я говорила, что тебя не примут, – вот и доказательство.

Я задергиваю занавески в комнате и едва не закатываю глаза. Не то чтобы я на полном серьезе рассчитывала поступить в академию Белмор, но чертов экзамен на прошлой неделе высосал из меня все соки. На полную выложилась, лишь бы свалить из Рокфорда, положить конец череде странных сообщений и злости матери. А еще перестать натыкаться на фотографию отчима на первом этаже каждый раз, как спускаюсь забрать с кухни ужин или выйти проветриться.

А мать будто сердцем чует, что я руку к его смерти приложила. Только вот моей вины в этом нет – он сам довел меня, сам подтолкнул к той грани, когда мне хотелось только одного: убить его или покончить с собой.

– Спасибо, мам, за непоколебимую веру в меня, – саркастически отвечаю я, когда спускаюсь по лестнице.

Она стоит у входных дверей с толстой пачкой конвертов: очередная бесполезная реклама и письма от бабули из Оклахомы, которая отказывается пользоваться электронкой или хотя бы простеньким мессенджером. Среди них выделяется только один – плотный конверт из крафтовой бумаги, без подписи и красивой восковой печати, что стояла на первом письме из Белмора.

Длинные темные волосы матери – почти как у меня – собраны в небрежный хвост, на ней старый поношенный халат, а на ногах рабочие туфли, которые она не доставала из шкафа уже несколько лет. И все, конечно же, черное. Мама держит траур по ублюдку, словно это он поднял нашу семью на ноги, а не явился на все готовенькое и жил припеваючи, помыкая матерью. Урод.

– Ой, брось, Ванда, это не твой уровень, я не представляю, на что ты рассчитывала, когда подавалась на грант. – Она качает головой и впихивает мне в руки тот самый плотный конверт. – Никуда не поступишь, будешь работать в местной забегаловке и собирать сплетни, как ты любишь.

Никогда я не собирала сплетни, да и с матерью мы могли поговорить на равных разве что несколько лет назад, когда отец был еще жив. То, что она не поверила мне, когда я рассказала, что творит ее муж, – проблема мамы, а не моя. А вместе с ней и полицейского участка, и его дружков из городского бара, и парочки мужиков из администрации. Он везде поспевал.

Когда был еще жив.

Меня так злит тон матери и ее холодный, мрачный взгляд, что первое время я не обращаю внимания на конверт. Мну его в руках с такой силой, будто это он виноват в том, насколько дерьмовая у нас семейка. Мы еще посмотрим, у кого какой уровень и кто останется гнить в Рокфорде, а кто начнет новую жизнь в Калифорнии.

– Я думала, чесать языком любил твой ненаглядный, – сухо бросаю я, поджимая губы. – Это ведь он постоянно врал и разве что задницу шерифу не вылизывал.

– Закрой рот, Ванда, – цедит мать, и голос ее подрагивает от гнева. Водянисто-карие глаза сужаются до маленьких щелочек, кажется, еще мгновение, и она даст мне пощечину. Но мама лишь выпрямляет спину и отворачивается, показывая, что говорить нам больше не о чем. – Прояви хоть каплю уважения. Хотя бы после его смерти.

Нет, мам, уважения этот лживый кусок мяса не заслужил. Только потому я и не пришла на его похороны, и только потому стоящую неподалеку на тумбочке фотографию мне хочется с силой грохнуть об пол. Чтобы стекло разлетелось вдребезги, а на лице матери отразился настоящий ужас – такой же, как на моем, когда я вернулась с выпускного и обнаружила тело отчима в гостиной.

Это я говорила с полицией. Это мне пришлось смотреть на десятки изуродованных бабочек и разлитую повсюду кровь. Это мне, в конце концов, написывает слетевший с катушек убийца.

И это ты не сдаешь его полиции, Ванда. Ты можешь, но не хочешь, так ведь? Ты думаешь, что благодарна ему.

– Иди к черту, – говорю я матери, прежде чем подняться обратно к себе на второй этаж, хотя послать хочется и собственный внутренний голос.

Если я и благодарна убийце, то лишь по одной-единственной причине: он сделал этот мир чуточку лучше, отправив Питера Уилсона на тот свет. Глядишь, после этого и Рокфорд заживет лучшей жизнью. Может, я даже вернусь сюда, когда закончу академию, потому что, в отличие от матери, искренне верю, что поступила. Я должна была.

Снизу доносится грохот посуды и грозный топот – мать наверняка все еще злится, но плевать мне хотелось на ее злость. Я закрываю на замок дверь своей комнаты и наконец-то обращаю внимание на пухлый конверт в руках: ни печати, ни почтовых марок, лишь изящным почерком написанное имя. Мое имя. Едва ли в академии Белмор принято приглашать к себе студентов подобным образом. Да и на сайте писали, что результаты экзаменов придут по электронной почте.

Внутри конверта, судя по всему, и не письмо даже – стоит надавить на него пальцами, как что-то едва слышно похрустывает, а сквозь плотную бумагу четко проступает нечто маленькое и твердое. То ли иголка, то ли скрепка. Нет, ни один университет или даже захудалый местный колледж не прислал бы мне письмо со скрепкой внутри. Еще и бумага там рассыпается, судя по звукам.

Остается всего пара вариантов, и ни один меня не устраивает: либо это Ларсон, которому и после выпускного неймется, либо четырежды проклятый благодетель. Любитель анонимных сообщений. Убийца. Молчаливая тень, наблюдающая за мной из-за угла. Или откуда он там смотрит каждый раз, когда написывает мне?

Но он не стал бы тратить время на обычные письма. Да и по почерку его могут узнать.

И все-таки мои руки дрожат, когда я вскрываю письмо канцелярским ножом. Я замираю. Тревога охватывает все тело, а сердце подскакивает к горлу – так происходит каждый раз, стоит мне подумать, что он все еще рядом. Оттого заставить себя заглянуть внутрь конверта до жути сложно.

Там может быть что угодно.

Я поддеваю плотную бумагу пальцами, и на кончиках оседает синяя пыль, будто кто-то засыпал ею весь конверт изнутри. А если это яд? Конверт выпадает у меня из рук, а его содержимое вываливается на пол: засушенная бабочка с изломанными крыльями, насаженная на длинную толстую иглу и небольшой клочок бумаги. Не с первого раза, но я замечаю застарелые багровые пятна на потускневшем металле. Грязь, пусть это будет просто грязь.

Однако нет смысла обманывать себя, я точно знаю, что это. Я уже видела такие пятна в прошлом месяце, пусть они и были гораздо ярче – еще свежие, блестящие и скорее алые. Пятна крови.

Попятившись, я утыкаюсь спиной в платяной шкаф и чувствую, как острые ручки впиваются в поясницу. Легкая боль не идет ни в какое сравнение со сковавшим меня изнутри леденящим ужасом. Что это? Почему оно в моей комнате? Зачем он это делает?

Может, это и не он вовсе. Ты себя накручиваешь, Ванда. Будь правильной, вызови полицию и покажи им письмо – с него снимут отпечатки и поймают твоего ненормального. Все, проблема решена.

Да, так и нужно поступить. Я кое-как нащупываю телефон в кармане, провожу по экрану для разблокировки и в ужасе бросаю телефон на пол. Он весь в синей пыли – и я уже догадываюсь, что это пыльца, – вместе с моими любимыми джинсами и прикроватным ковриком. Отвратительно. А если это одна из тех бабочек, что красовалась во рту у отчима?..

К горлу подкатывает тошнота, я с трудом подавляю рвотный позыв и стараюсь дышать глубже. Не может быть, правда? Полицейские все забрали, я собственными глазами видела. Это другая бабочка, только вот легче от этого не становится.

Тогда выброси. Просто выброси его.

Но меня буквально подталкивает вперед странное, нездоровое любопытство. В этот раз он прислал мне не банальное сообщение, не поленился и вложил записку в конверт с… Что это для него? Трофей? Или он считает, будто это подарок, и я должна прыгать до потолка от счастья?

Ставлю на последний вариант.

Адреналина все больше, кровь в ушах стучит так громко, что я уже не слышу собственного дыхания, однако все-таки тянусь к небольшой записке. Желтоватая бумага, словно специально состаренная, лежала бы в руке как влитая, если бы не покрывающая ее пыльца. Но даже сквозь запах бумаги и чернил чувствуется едва уловимый аромат мужского парфюма. Резковатый, древесный и отдающий мускусом.

Он мог бы быть даже приятным, если бы не принадлежал убийце.

«Я не хочу, чтобы ты хоть на минуту забыла обо мне, милая муза. И точно знаю, что в твою чудесную голову не придет мысль обратиться в полицию: ты и сама понимаешь, что тогда арестуют и тебя. Ты виновата даже чуть больше моего, дорогая. Это ведь ты позволяла ему прикасаться к себе и терпела, пока эта крыса была еще жива. И теперь мы с тобой в одной лодке. До встречи, моя милая муза. Поверь мне, она случится очень и очень скоро».

Нет. Нет, нет, нет.

Я бросаю записку на пол вслед за телефоном, и она планирует вниз, как лист на осеннем ветру. Синяя пыльца на светлом коврике выделяется особенно ярко, но комната расплывается перед глазами и превращается в огромное смазанное пятно. Я не виновата. Я ничего не делала. Это он принуждал меня. Это из-за него меня не слушали. Я не… Я…

Я не смогла ему ответить. Никак. Я же просто Ванда. Слабая и пугливая Ванда, которой проще переждать и исцарапать себе руки в душе, чем откусить ублюдку член в очередной раз, когда он придет. К счастью, теперь он не придет уже никогда.

Из-за меня.

Мысль эта камнем ложится на плечи, и я сползаю на пол, спиной прислонившись к шкафу. Нервничаю и запускаю пальцы в волосы, не обращая внимания на остатки пыльцы. Размазываю ее по щекам, смахивая выступившие слезы и до крови прикусываю нижнюю губу от досады. Только ни боль, ни отчетливый привкус железа во рту не отрезвляют.

Из-за меня.

И ведь он прав. Стоит отнести это в полицию, и меня прижмут, точно как в прошлый раз. Не поверят, и кому как не мне об этом знать. Я не знаю, кто он, откуда взялся, с чего решил называть меня своей музой и что значит его «до встречи», но кое-что я понять в состоянии: он гораздо сильнее меня и прекрасно знает, чего хочет.

Но я-то этого не хочу. Неужели я так много прошу? Пара лет спокойной жизни, где не будет ни похотливого ублюдка-отчима, ни сумасшедшего убийцы-сталкера. Боже, даже думать-то об этом смешно. И я горько усмехаюсь, утирая слезы. Ладно, я не понесу его «подарок» в полицию и не стану связываться с местным шерифом, но кое-что сделать все-таки могу.

В конце концов, это мой последний шанс.

Отряхнув телефон, я открываю электронную почту и с замиранием сердца проматываю входящие. Давай же, хоть где-нибудь мне должно повезти, разве нет? Рассылки из социальных сетей, оповещения из мобильной игры, какой-то бесполезный спам… Ага, вот оно. Мой билет на свободу.

«Поздравляем, мисс Уильямс, вы успешно сдали вступительные экзамены. Дополнительная информация и необходимые документы прикреплены к этому письму, ознакомьтесь с ними и пришлите нам заполненные копии не позднее, чем до конца следующей недели».

Читать дальше нет сил, да и зачем? На лице проступает слабая улыбка, сердце вновь подскакивает к горлу, но на этот раз не от страха, а от облегчения. Наконец-то. Наконец-то! Совсем скоро этот кошмар закончится. И плевать я хотела на психопата и его бабочек.

Я обо всем забуду. Сделаю вид, что все это произошло с другой Вандой, – оставлю ее в прошлом и создам новую, яркую и самостоятельную, готовую дать отпор любому. У меня получится.

Окрыленная этой мыслью, я сгребаю бабочку и записку обратно в конверт и убираю его в небольшой ящик внутри платяного шкафа. С глаз долой, из сердца вон, как любит говорить мать. И ее туда же. Пусть утрется – в академию я все-таки поступила, и совсем скоро мы расстанемся. У меня будет как минимум несколько лет свободы и покоя.

Я прикрываю глаза и никак не могу согнать с лица улыбку.

Осталось лишь немного подождать. Совсем чуть-чуть.

Творец

До начала семестра всего несколько дней, и документы моей милой музы уже покоятся на столе у ректора – тут и гадать не нужно, я видел их собственными глазами позавчера. И чем ближе начало учебного года, тем сложнее держать себя в руках и просто ждать. В голове роятся десятки, сотни навязчивых мыслей и все они так или иначе сводятся к одному: Ванда Уильямс должна принадлежать мне.

Сейчас.

Никакая подделка, никакая смутно похожая на нее девица не в состоянии ее заменить. Перед глазами как наяву всплывает образ последней убитой девушки: копна растрепанных темных волос, разбитые в кровь губы и опустевшие глаза. Она была до неприличия холодна и до отвращения криклива, пока нож не коснулся ее тонкой шеи и сквозь открытую рану не хлынули кровавые слезы. Какая жалость, что никто не слышал ее криков на пустоши – никто и не догадается искать там до следующей недели.

Я нетерпеливо облизываю пересохшие губы и поглубже откидываюсь на спинку. В моих скромных апартаментах толком нет мебели, только это мягкое просторное кресло, широкая кровать и кухня в соседнем помещении, да и бываю я здесь всего пару раз в год. К чему заморачиваться? Но сейчас хочется разнести их в клочья или по крайней мере смахнуть со стола посуду. Однако под рукой ни стола, ни посуды, только старый ноутбук – чужой, купленный когда-то через третьи руки только ради того, чтобы искать информацию.

Или наблюдать за милой музой, которая до сих пор не выехала из Рокфорда. Если бы дорогая Ванда была здесь, если бы я мог хотя бы прикоснуться к ней, кто знает, быть может, та девчонка и выжила бы. Мы встретились по дороге из аэропорта Лос-Анджелеса – бедняжке не повезло провалить экзамены в Белмор, и она как раз собиралась улететь в другой штат, в другой колледж. Всего лишь колледж. Мне было нисколько ее не жаль, и все-таки чего мне стоила одна короткая встреча? Она наверняка рассчитывала, что мы проведем ночь иначе.

К сожалению, долгие бессонные ночи ей уже не светят. Ее имя стерлось из памяти, остался лишь едва уловимый запах – духов, смутно напоминающих свежий парфюм Ванды, крови и смерти.

На мгновение прикрыв глаза и отдавшись воспоминаниям, я широко их распахиваю и щелкаю тачпадом ноутбука. Раз, другой, третий. Проверяю камеры в доме Ванды, пока она наконец не появляется в кадре: бледная и худая, моя милая муза по привычке забилась в угол кровати и перебирает новости в телефоне. Наверняка. Я заставал ее за этим занятием не единожды, словно она на полном серьезе опасается, что я где-то рядом. Что дотянусь до кого-нибудь из ее знакомых после крысы Уилсона.

Ты знаешь, Ванда, я мог бы проучить и того выскочку-старшеклассника, что чуть не испортил тебе выпускной вечер. Я мог бы пойти на многое, лишь бы завладеть твоим чудесным образом. Твоим хрупким телом, буквально созданным для меня.

Она поднимает взгляд и несколько долгих мгновений смотрит в камеру, заставляя меня искривить губы в довольной ухмылке. Не верю, что Ванда могла найти камеру в своей комнате, иначе от нее давно уже не осталось и следа. Однако забавно, что она сумела почувствовать мой интерес даже на расстоянии. Увлекательно, правда, дорогая? И я наклоняюсь вперед, чтобы рассмотреть ее поближе.

Серебристая прядь волос спадает на лицо, тонкая пижама почти ничего не скрывает – ни острые выступающие ключицы, ни напряженные соски, ни разведенные в стороны бедра. Не знай я Ванду так хорошо, подумал бы, что листает она далеко не новостную ленту. Такая сломанная девочка, как она, не стала бы развлекаться в одиночестве, правда?

По телу пробегает приятное напряжение – хочется прикоснуться к ней сквозь экран и показать, какими бывают бессонные ночи и сколько всего можно попробовать лишь за одну из них. Поставив ноутбук на подлокотник кресла, я прикрываю глаза. Из темноты мгновенно выступает до боли знакомая пустошь в пригороде неподалеку от Лос-Анджелеса: сплошные камни да песок, не считая нескольких деревьев. Но как чудесно смотрелось бы изящное тело Ванды на одном из этих камней.

Стоит представить, как она извивается в моих руках, как противится веревкам и выплевывает оскорбления одно за другим, и напряжение становится куда более ощутимым. В брюках уже слишком тесно и горячо. Я мог бы вонзить иглы в каждый дюйм ее бледной кожи, слизывать кровь с ее тонких губ и буквально слышать, как бьется ее сердце. От страха. От желания. От возбуждения. Ванда была бы просто прекрасна в моих руках.

Молния поддается с первого раза, и уже через пару мгновений я обхватываю член рукой. Моя милая муза на экране ноутбука отбрасывает телефон в сторону и нервно постукивает пальцами по покрывалу. Поглядывает то в окно, то на дверь, а потом вновь встречается со мной глазами, и сквозь экран они кажутся почти черными. Хочу, чтобы она не сводила с меня взгляд и умоляла сделать ей до приятного больно, просила бы отпустить, но стонала бы, готовая сделать что угодно.

Что угодно, только бы остаться рядом. Правда, дорогая Ванда?

Я скольжу ладонью вдоль ствола, сжимая член сильнее, а дыхание тяжелеет с каждой секундой. У моей милой музы столько шансов продержаться рядом со мной дольше одной ночи, что это сводит меня с ума. Что, если она разочарует меня в нашу первую встречу? Что, если она не выдержит и сдастся, как десятки слабых дурочек до нее? Приоткрываю губы и вновь закрываю глаза, чтобы насладиться образом другой Ванды.

Ее хриплыми криками, будоражащими нутро; ее строптивостью и податливостью, которые так причудливо в ней сочетаются; сладковатым вкусом ее крови. Достаточно лишь представить, как она выгибается под моими прикосновениями и стонет от боли вперемешку с удовольствием, и я всем телом вздрагиваю от наслаждения. Никогда еще оргазм не был настолько ярким, когда рядом нет милой темноволосой девчонки.

Ты по-настоящему особенная, моя милая муза, и только попробуй разочаровать меня.

Ладонь до противного липкая, брюки можно сразу же отнести в прачечную или хотя бы бросить в ванной комнате, а вместо этого я продолжаю наблюдать за темным силуэтом Ванды в ее тесной комнатушке в Рокфорде. Камера не улавливает звук, но я спорить готов, что она всхлипывает: уткнулась лицом в подтянутые к груди колени и подрагивает, вцепившись пальцами в покрывало. Не плачь, дорогая, до нашей встречи осталась лишь пара дней. Ты справишься.

И я тоже справлюсь. Не впервой укрощать собственное нетерпение и ждать, как затаившийся перед прыжком леопард. На этот раз добыча стоит любого ожидания, и если такая девушка, как Ванда, не сумеет вдохнуть в меня новую жизнь, то не сумеет никто. Если же сумеет… Ох, если Ванда справится, я брошу к ее ногам весь мир и даже больше – всю ту красоту, которую окружающие попросту отказываются замечать.

Яркую. До отвращения греховную. Полную сводящей с ума боли и настоящей любви.

В последний раз улыбнувшись себе под нос и захлопнув ноутбук, я все-таки иду в душ. Два дня. Два дня до церемонии посвящения в студенты академии Белмор, где Ванда наконец кое-что поймет.

Всего два.

Глава 3. Добро пожаловать в ад

Муза

Академия Белмор – все равно что чертов Хогвартс в пригороде Лос-Анджелеса. Три здоровенных корпуса, похожих на старые английские замки, и просторный внутренний двор: идеально-ровный газон, несколько аллей и настоящий парк, больше напоминающий лабиринт. Так и вижу, как детишки богатеньких родителей чинно расхаживают туда-сюда по вечерам и обсуждают, какую машину лучше купить для поездок домой – элитный спорткар или что-нибудь попроще, например «Порше».

Впрочем, на церемонии посвящения вокруг меня не мажоры с задранными до небес носами, а вполне обычные на первый взгляд ребята. Девчонка с выкрашенными в ярко-розовый цвет волосами, понурый сутулый парень с тяжелой сумкой и его не в меру надменный дружок. Вот он и впрямь похож на сынка богатого папочки, который в престижную академию попал только потому, что родители не оставили ему выбора. И если с такими все понятно, то что насчет меня? Я-то что здесь делаю?

На невысокой сцене перед парадными дверями стоят несколько человек: как я поняла, это ректор академии и несколько преподавателей. Строгая женщина с убранными назад рыжими волосами и высокий мужчина с миндалевидными зелеными глазами. Ректор называет студентов по именам, приглашает подняться на сцену и вручает первокурсникам значок, ключ от комнаты в жилом корпусе и устав академии. Ничего необычного, но я вновь и вновь ловлю на себе заинтересованный взгляд зеленоглазого мужчины. Да что с ним не так?

Или со мной? Я незаметно осматриваю свое простое черное платье – единственное приличное, что можно было надеть на церемонию посвящения, – но с ним вроде бы все в порядке. Украдкой поправляю прическу и пододвигаю стоящую на земле сумку поближе. А он все смотрит и смотрит. Едва заметно улыбается и на мгновение оттягивает ворот кофейного цвета водолазки, будто нервничает или что-то предвкушает. Понятия не имею, кто это, но он явно моложе своих коллег.

А еще он мне уже не нравится.

– Кейт Харрис, прошу, – громогласно объявляет ректор, и мимо меня на сцену проталкивается та самая девчонка с розовыми волосами.

Улыбается во весь рот и не говорит ни слова, только забирает свои вещи и машет остальным студентам, прежде чем сбежать со сцены и скрыться позади. Интересно, в уставе хоть написано, как пройти к жилому корпусу? И какой из них жилой? Выглядят абсолютно одинаково, куда ни глянь: высокие здания в готическом стиле, небольшие башенки с острыми крышами по краям и замысловатая лепнина. Не хочу даже думать, сколько денег ушло, чтобы отгрохать такие вместо нормального кампуса.

Еще несколько ребят поднимаются на сцену после Кейт – кто-то произносит благодарственную речь, а кто-то молча уходит. Черт, скорее бы уже отстреляться и завалиться спать, иначе я просто сойду с ума. И так-то с трудом помню последние дни в родном Рокфорде. Бесконечные визиты полиции после убийства отчима, слезы матери и собственный страх. Понятия не имею, кто писал мне весь этот месяц, но я не хотела бы встретиться с ним лицом к лицу. Да и не было этого. Ничего не было – ни ублюдка отчима, ни незнакомца, ни залитой кровью гостиной, ни конверта.

Только письмо из академии Белмор и экзамены, которые я с трудом сдала. Но все к лучшему, правда? Рокфорд остался далеко позади, теперь у меня впереди светлое будущее, и даже если меня выпрут из академии раньше, чем я успею ее закончить, домой я не вернусь. Мать справится без меня. Пусть снова выходит замуж, не замечает очевидного и боготворит сомнительных мужиков, с которыми лучше вообще не пересекаться, не говоря уже о том, чтобы водить их к себе домой.

– Ванда Уильямс! – наконец объявляет ректор, чем выводит меня из оцепенения. Неуклюже подхватив сумку, я медленно иду к сцене. Ноги словно налились свинцом и теперь отказываются работать как следует.

Будет жутко неловко, если я споткнусь и завалюсь у всех на глазах. Так, дыши глубже, Ванда, это явно не худшее, что с тобой случалось. И я дышу, поднимаясь на сцену, словно на эшафот. Ректор дежурно улыбается мне и протягивает значок, ключ и устав. Тонкая книжка, где наверняка написано, как себя вести, что носить и когда не вылезать из комнаты, чтобы не наткнуться на недовольного сторожа. Или кто у них тут следит за соблюдением комендантского часа?

Хотя, может, и нет тут никакого комендантского часа.

– Вот как, значит, выглядит студентка, завоевавшая уважение профессора Эллиота, – усмехается ректор и качает головой. Он что, думает, я должна была понять его шутку? Да я понятия не имею, кто такой профессор Эллиот. – У вас наверняка большое будущее, мисс Уильямс.

– Спасибо, – только и говорю я, нервно перебирая пальцами по обложке устава.

Всю свою короткую жизнь я прожила в Рокфорде, никто из моих школьных приятелей не поступил в университет: ребята либо разбежались по колледжам в Иллинойсе, либо остались в городе работать. По крайней мере те, о ком я слышала. А тут оказывается, что какой-то профессор Эллиот меня уважает. Сомневаюсь, что у матери или ее сестры есть знакомые в престижной калифорнийской академии. Тем более в Белморе.

Где Лига плюща, а где наша семья, в самом-то деле.

Но я не задаю лишних вопросов, лишь осторожно киваю и прохожу к другому краю сцены, чтобы спуститься и двинуть к жилому корпусу. И самое страшное в этом – пройти мимо молодого мужчины с зелеными глазами. Пара прядей небрежно зализанных назад платиновых волос спадают ему на лицо, а взгляд будто бы забирается прямиком под кожу, того и гляди пронзит насквозь, как иголка. Любая девчонка на моем месте, зуб даю, сказала бы, что он красивый, а у меня от него мурашки по коже.

Что-то не так. И глаз с меня он так и не сводит. Не сводит, когда я спускаюсь и закидываю сумку на плечо, плюнув на приличия и желание казаться если не красивой, то хотя бы манерной. Не сводит, когда меня окликает какой-то парень. Не сводит, когда на сцену вызывают другую студентку.

Да что тебе надо?!

– Эй, Уильямс! – кричит широкоплечий темноволосый парень едва ли старше меня. Черт, до того задумалась, что его даже не заметила. – Долго тебя еще звать? Или Тварь тебе уже все объяснил и жилой корпус и свою комнату сама найдешь?

Так я и застываю на углу, будучи не в силах понять, о чем он говорит. Какая Тварь? Но теперь хотя бы ясно, как первокурсники ориентируются в этих одинаковых трехэтажных зданиях. Несколько раз глубоко вдохнув, я натягиваю на лицо улыбку и надеюсь, что та не выглядит как оскал. Нормально улыбаться я разучилась еще пару лет назад.

– Понятия не имею, что за Тварь, но я бы не отказалась хотя бы от направления. Какое из трех зданий – жилой корпус?

– Ах, ну конечно же, – закатывает глаза парень и фыркает. – Для тебя он все еще профессор Эллиот. И если он тебя рекомендовал, то им и останется. Не представляю, что нужно сделать, чтобы заслужить рекомендацию такого урода. Ты с ним спишь, что ли?

Интересно, если я в первый же день устрою драку, как быстро ректор укажет мне на дверь? Или на вон те пафосные кованые ворота, едва виднеющиеся за бескрайним зеленым газоном. Потому что мне хочется как следует стукнуть этого парня тяжеленной сумкой. Я же смогу, правда? После всего… Нет, забудь, Ванда. Не тащи это дерьмо за собой в новую жизнь.

Этого не было.

– За языком следи, – бросаю я хмуро и всякие остатки улыбки стираются с губ. – Я твоего профессора Эллиота в глаза не видела, а если тебя мама не научила с незнакомыми людьми разговаривать, то это не мои проблемы. Рано или поздно кто-нибудь научит.

Парень вскидывает брови и оборачивается на сцену – встречается взглядом с зеленоглазым мужчиной и нервно сглатывает. Да, заметив такую мрачную плотоядную улыбку, я бы тоже струхнула, к счастью, адресована она на этот раз вовсе не мне.

– Я тебя понял, Уильямс, – говорит он уже куда спокойнее, потирает виски и явно проглатывает все то, что хотел высказать. У него прямо на лице написано, как он мечтал поставить выскочку с первого курса на место и обломался. – И раз уж мы так и не познакомились, давай с этого и начнем: Генри Тейлор, староста архитектурного факультета и, к несчастью, первого курса.

– Ванда, – в тон ему отвечаю я, – не могу сказать, что знакомство приятное. Ты всех девчонок шлюхами при знакомстве пытаешься обозвать?

К нам, спустившись со сцены, подходит еще одна девушка, и Генри лишь сверкает глазами в мою сторону. Что, хотел еще пару ласковых сказать? Так валяй, чего стесняться, едва ли ты сможешь меня задеть, золотой мальчик.

Но вслед за девушкой со сцены спускаются преподаватели с ректором, так что нашему короткому знакомству приходит конец. Что бы ни хотел сказать Генри Тейлор, узнаю я об этом, только когда мы встретимся где-нибудь в кампусе, и наверняка еще пожалею обо всем, что позволила себе ляпнуть. Не жили хорошо, нечего и начинать, правда, Ванда? Надо же было так вляпаться в первый день.

– Не задерживайтесь, не задерживайтесь. – Ректор подталкивает нас троих в сторону дальнего здания. Наверное, это и есть жилой корпус. – До комендантского часа всего сорок минут, а первокурсникам нужно еще адаптироваться. Мистер Тейлор, вы же и так прекрасно все это знаете.

– Виноват, профессор, – неискренне улыбается тот. – Не переживайте, сейчас я провожу девушек до общежития.

– Вот и замечательно, – говорит ректор Генри, а затем поворачивается к зеленоглазому мужчине: – А вы, Эллиот, задержитесь еще на пару минут. У меня есть пара правок к вашему расписанию.

Черт, могла бы и сама додуматься. Все вокруг болтают о том, что меня рекомендовал к поступлению профессор Эллиот, а этот мужик весь вечер не спускает с меня взгляд и улыбается – чего проще сложить два и два. Да и Генри смотрел на него с такой опаской, словно мог вылететь из академии за одно неверное слово в его сторону.

Или в мою.

Только кто он такой? И какого черта ему от меня надо? Откуда он меня знает?

В горле встает знакомый ком, тело пробивает мелкая дрожь, а дыхание учащается – точно так же, как и месяц назад, когда жизнь перевернулась с ног на голову. Генри что-то болтает и показывает в сторону общежития, но я к нему не прислушиваюсь. Прямо на ходу запихиваю устав и ключи в сумку и достаю телефон, но у меня ни новых сообщений, ни пропущенных. Ничего.

Но так и должно быть, правда? Я сменила номер, теперь ни один сумасшедший меня не достанет. И едва ли психопат с бабочками, кем бы он ни был, – профессор в дорогущей закрытой академии. Так не бывает. Психи не учат людей, это все равно что представить убийцей заботливого психолога.

Все в порядке, Ванда. Ты в безопасности. Ты далеко.

Общежитие встречает нас холлом с высоким расписным потолком и резными деревянными панелями на стенах, и на мгновение я отвлекаюсь от собственных мыслей. До чего же здесь все-таки красиво: от висящих на стенах репродукций картин знаменитых художников до высоченных колонн с лепниной. Я словно попала в настоящий замок, вот только принцесса из меня не вышла.

– Твоя комната на втором этаже, Уильямс, – кивает в сторону широкой мраморной лестницы Генри. – Живешь вместе с Холт, она второкурсница, как-нибудь посвятит тебя в курс дела.

Кивнув девушке и Генри напоследок, я поднимаюсь по лестнице и жадно изучаю каждый уголок общежития глазами. Кажется, будто академию Белмор и впрямь построили где-нибудь в шестнадцатом веке, причем не у нас в Штатах, а в Шотландии, например. Черт, и как меня угораздило получить грант именно сюда? Не верю, что одной характеристики от профессора хватило, чтобы ректор хлопнул в ладоши и сказал: «Да, конечно, я заплачу полмиллиона за семестр за Уильямс, почему бы и нет».

Дверь с табличкой «Уильямс/Холт» в коридоре второго этажа едва ли не первая. Я успеваю лишь сделать несколько шагов и потянуться к ручке, как та распахивается и едва не бьет меня по носу. Повезло, что отскочить успела, иначе ходить мне с фингалом под глазом всю первую неделю.

– Ага! – радостно восклицает девушка с копной кудрявых рыжих волос. Улыбается и поправляет лямку черного топа с белой звездой посередине. – Ты Уильямс, да? Та удивительная штучка, которую рекомендовал Тварь? Поздравляю! Стала звездой академии в первый же день, хотя способ выбрала сомнительный, как по мне. Но я все это видела, когда раскладывала карты в последний день каникул. Я Микаэла, кстати. Микаэла Холт. Приятно познакомиться.

Боже, у меня сейчас голова пойдет кругом: Микаэла говорит так быстро и много, что я улавливаю в лучшем случае половину. Слишком много на меня сегодня навалилось: от дороги от отеля до неприятного приветствия Генри и тяжелого мрачного взгляда профессора Эллиота. И что-то мне подсказывает, что его имя я услышу еще не единожды.

Хуже того, я наверняка буду слышать его каждый день. Репутация, судя по прозвищу, у него так себе, и получить от него рекомендацию в академии Белмор сродни чуду. Иначе я не знаю, какого черта все так с ней носятся.

– О, ты хочешь зайти, наверное, – продолжает Микаэла и отступает в сторону, позволяя мне пройти в комнату. – Прости, я просто люблю поболтать. У меня весь прошлый год соседки не было, так я думала, повешусь тут со скуки. После комендантского часа делать просто нечего. Твоя кровать левая, кстати, шкаф и стол – тоже. Я их не трогала, честное слово.

– Спасибо, – выдыхаю я устало, прежде чем бросить сумку у кровати и упасть лицом в мягкую подушку. Как же приятно.

– Как тебя зовут? А то я что-то не с того начала.

– Ванда.

– Как ты относишься к ночным посиделкам, Ванда?

– Сегодня? Никак, – хмыкаю я.

Сегодня я хочу только одного: накрыться одеялом с головой и не вылезать до завтрашнего утра. Если верить расписанию, первое занятие у нас только в двенадцать часов, так что шанс выспаться есть. И я, так и не рассмотрев комнату как следует, даже не закинув вещи в шкаф, скидываю платье и забираюсь в постель. Холодную и насквозь пропахшую благовониями, но наконец-то безопасную.

Здесь меня никто не тронет. Никто не найдет. А самое страшное, с чем я могу столкнуться, – болтливая соседка.

– А что там насчет профессора Эллиота? Я хочу узнать все из первых рук.

– Спокойной ночи, Микаэла.

Муза

И все-таки в Белморе оказалось не так плохо, как я представляла поначалу. Мягкая удобная кровать, милая, пусть и болтливая, соседка и не такие уж сложные занятия. В первые дни я успела познакомиться лишь с парой преподавателей, но ни один не пытался смешать меня с грязью или поставить ниже остальных. Им нет дела до того, что я учусь здесь только по чьей-то милости.

Я не сталкивалась с профессором Эллиотом – или мне тоже стоит звать его Тварью? – с церемонии открытия, и сейчас, сидя в аудитории в ожидании его первой лекции, меня наконец накрывает волнение. Кто же он все-таки такой? И почему дал мне рекомендацию?

Но спокойно подумать мне сегодня не суждено.

– Нашли еще одну девушку!

Кейт Харрис вихрем врывается в аудиторию, будто так и надо. Ярко-розовые волосы развеваются во все стороны – наверняка бежала по коридору, а то и по всей территории академии, лишь бы побыстрее разболтать громкую новость. Не хватало еще слушать ее бесконечный треп об очередном поехавшем с ножом. Мне и так хватило.

Я отворачиваюсь к окну и на мгновение бросаю взгляд на пасмурный пейзаж снаружи: отсюда не видно ничего, кроме редеющего газона во дворе и высоких стен соседнего корпуса. Академия Белмор сегодня – все равно что чертов Сайлент Хилл[1] с одинаковыми серыми зданиями и густым туманом повсюду. Не хватает только уродливых тварей, но за них сегодня Кейт и ее любимые монстры. За первую неделю я услышала от нее столько историй об убийствах, сколько не видела в новостях за всю жизнь.

Стоило бы достать наушники, пока она не успела разойтись. Но уже слишком поздно.

– Дай глянуть! – Энди – наш однокурсник – выдергивает из рук Кейт телефон и приоткрывает рот от удивления. – Мать твою, ну и дичь. Не удивительно, на такую серость только психопаты и клюют.

– Для тебя все серость, у кого сиськи из кофты не вываливаются. – По голосу слышу, что Кейт закатывает глаза, и все-таки достаю из стоящей под столом сумки наушники. Может быть, еще успею избавить себя от их болтовни. – Дело не в том, кого убили, а в том, как: это снова студентка, и у нее снова полный рот синих бабочек. Одно с другим-то сможешь сложить?

– Могу, Харрис. Ты смотришь слишком много тру-крайм видео, а какой-то отбитый хрен просто дрочит на бабочек.

С каждой секундой они ругаются все громче, осыпают друг друга шутливыми оскорблениями и отмахиваются от подтянувшихся ко входу в аудиторию ребят, а я так и замираю с наушниками в руках. Кейс от них с грохотом валится на пол и отскакивает в сторону, но перед глазами у меня уже далеко не натертый до блеска дорогой паркет и собственные туфли. Нет, вовсе нет. Я даже не могу сказать, действительно ли я до сих пор в академии.

Десятки ярко-синих бабочек у него во рту, блестящие иголки в его безвольно повисших руках и кровь – кровь повсюду, от мягкого коврика до стен в нашей гостиной. Но гораздо хуже были его закатившиеся и помутневшие глаза.

Ты врешь сама себе, Ванда. Хуже всего было сообщение, и ты всегда знала, кто и кому его написал. Я сглатываю подступивший к горлу ком и крепко хватаюсь за край стола – до боли, до побелевшей кожи. Не помогает. Сколько раз говорила себе не вспоминать об этом? И каждый раз одно и то же.

Этого не было. Этого не было. Этого не было.

«Это мой тебе подарок, дорогая Ванда». «Я спас тебя». «Ни у кого нет права прикасаться к моей музе».

Боже, меня сейчас вывернет наизнанку прямо здесь, в чертовой аудитории, где оглушительно громкий голос Кейт Харрис раздается прямо над ухом. Сливается с другим голосом, которого я никогда не слышала, и превращается в отвратительную какофонию.

Я прикрываю глаза и качаю головой, запускаю пальцы в волосы и гоню непрошеные воспоминания прочь. Прошел месяц, я уже далеко от Рокфорда, и смерть отчима – не мое дело, им занимается полиция. Вот они пусть и выясняют, кто написал ту проклятую записку кровью и причем здесь синие бабочки. Это всего лишь глупое совпадение, а я…

– Ты в порядке, Уильямс? – Наконец до меня доходит, что говорит Кейт, хотя слова до сих пор долетают, словно из-под толщи воды. Или из-за густой пелены тумана. Я дышу глубже. Чаще. Спокойнее.

– Да позови ты медсестру, хватит над ней прыгать, Харрис, ты что, не видишь, что ей плохо? – Это уже другой голос, но у меня нет сил вскинуть взгляд и узнать, кто там.

Отмахнувшись от Кейт, я поднимаю упавший на пол кейс и разлетевшиеся по сторонам наушники. Только наигранной заботы мне не хватало, все прекрасно знают: в академии Белмор каждый сам за себя, уж это-то я за первую неделю прекрасно уяснила. И к тем, кто не родился с золотой ложкой во рту, здесь относятся соответствующе: улыбаются тебе в лицо, а за глаза поливают грязью и мечтают подставить в любой удобный момент. Потому что тебе, грязь, рядом с ними не место.

Гниль. Такая же, как и мой отчим.

Спасибо, что хотя бы преподаватели держатся достойно.

– Я в норме, – говорю я, а голос все-таки дрожит. – Просто голова закружилась, ничего особенного. Болтайте себе дальше, пока профессор не пришел.

Половина аудитории разом оборачивается к дверям, но те лишь немного приоткрыты – в коридоре до сих пор ни души, хотя занятие уже минут десять как должно было начаться. История литературы – предмет, который мне и даром не нужен, но почему-то оказался у меня в расписании.

– Ну и отлично. – Кейт хлопает меня по плечу, словно мы с ней лучшие подружки, а потом снова разворачивается к Энди. – Так-то она права, надо завязывать, пока Тварь не пришел. Он нам головы откусит, если мы при нем хоть слово лишнее скажем.

– Вот и завязывай. Я про твоих убийц с бабочками слушать не хочу, мне хватило и того, который из сердец цветы вырезал. Мало того, что в те годы весь Лос-Анджелес на ушах стоял, так еще и ты до меня постоянно докапывалась. Найди себе кого-нибудь с такими же нездоровыми фиксациями, окей?

По высоким окнам аудитории одна за другой стекают капли дождя, а я вновь прикрываю глаза. Дыхание постепенно выравнивается, сердце успокаивается и уже не барабанит в груди как сумасшедшее, а перед глазами не осталось синих пятен, подозрительно похожих на бабочек.

Этого не было. Все в порядке. Я в безопасности.

Но так запросто себя не обманешь. Вспоминая о нескольких плотных конвертах, что я храню в коробке под замком, я сминаю пальцами плотную форменную юбку и прикусываю нижнюю губу. Этого не было, но я до сих пор храню его сувениры. Чертовых синих бабочек, высушенных и наколотых на иглу, как у настоящего коллекционера. Он хочет, чтобы я помнила. Хочет, чтобы я точно знала: такие «подарки» не делают просто так.

Все в порядке. Я в безопасности. Он не доберется до меня в закрытой академии у черта на куличках – да и с чего бы? Грант я получила лишь чудом, экзамены сдала на чистом упорстве, мне просто хотелось свалить подальше из нашего проклятого дома. И не пускают сюда кого попало, получить пропуск – тот еще квест.

Я в безопасности.

Двери аудитории наконец распахиваются, и внутри мгновенно воцаряется тишина.

Профессор Эллиот – легендарная фигура, о которой даже первокурсники слышат в первый день. Не знаю, с чего его все так боятся и ненавидят, на вид ничего особенного: высокий и бледный, как сама смерть, с пронзительными зелеными глазами и забранными назад платиновыми волосами. Пиджак поверх водолазки. Такой мимо пройдет – подумаешь, что романтик какой-нибудь напыщенный.

Однако вдоль позвоночника пробегает табун мурашек, стоит профессору Эллиоту остановить на мне взгляд. Цепкий, внимательный – кажется, он пытается то ли просканировать меня, как рентген, то ли превратить в горстку пепла.

Я сглатываю. Ладно, теперь понятно: он из тех, кем лучше любоваться издалека. Потому что мне уже хочется вскочить с места и выбежать из аудитории, лишь бы он больше на меня не смотрел. Какого черта? Почему не на Кейт с ее розовыми волосами, которые едва вписываются в устав? Или не на Генри? Он староста, вот с него и надо за всех спрашивать.

Но нет. Профессор смотрит на меня долгих секунд тридцать, а потом криво ухмыляется и небрежно бросает кожаный портфель на стол, щелкает пультом проектора. На белоснежной стене у него за спиной вспыхивают надписи, только я не могу различить ни одну из них. Дрожь бродит по телу, а к горлу подступает противная тошнота.

Не было. В порядке. В безопасности.

Дыши, ничего страшного не случилось.

– Я смотрю, в этом году мне повезло, – с легкой усмешкой говорит профессор Эллиот и скрещивает руки на груди. – Всего двенадцать первокурсников, и ни одного заинтересованного лица. Кто-нибудь из вас думал подготовиться к первому занятию? Хотя бы немного?

Ответом становится гробовая тишина, отмалчивается даже обычно громкая Кейт. Как и я, она едва не сползает под стол, но вовсе не от сковавших изнутри неприятных ощущений – от страха.

– Так и знал.

Манера говорить у него надменная, но голос на удивление приятный – обволакивающий и бархатистый, таким бы аффирмации читать. Или сказки на ночь. С моих губ срывается едва слышный смешок: вот это был бы номер, самый строгий и противный профессор академии читал бы мне на ночь сказки. Я бы на это посмотрела.

– Развлекаетесь, мисс Уильямс? – улыбается он, повернувшись ко мне, но взгляд у него все такой же мрачный и пронзительный. Ни капли веселья. – Что ж, давайте повеселимся вместе.

– Простите, профессор Эллиот, я не хотела вас прерывать, – произношу я спокойно, а сама боюсь обернуться или просто отвести взгляд.

Кто знает, с чего ему вздумалось прикопаться именно ко мне, как будто в аудитории других ребят нет. Может, он брюнеток не любит или галстук мой ему не понравился. Да, завязала не как положено, но разница-то? А может, у меня просто болезненный вид, вот и решил поиздеваться. Не зря же его Тварью прозвали.

Или он просто хочет показать тебе, что его рекомендация дорогого стоит, Ванда.

– Не сомневаюсь. Но что-то же вас развеселило, правда? И раз уж вы все равно заявили о себе, давайте начнем знакомство с вас: расскажите о себе, мисс Уильямс.

Дождь все громче барабанит по окнам, и во вновь повисшей в аудитории тишине этот звук кажется оглушительным. Дождь и мое сбившееся дыхание – отличный дуэт. В поисках поддержки я на мгновение оборачиваюсь в сторону Кейт и Энди, но те лишь качают головами и поджимают губы, словно и сами не ожидали ничего подобного от профессора Эллиота.

Я обвожу взглядом всю аудиторию, пока не останавливаюсь на яркой надписи, спроецированной на стену. История и теория английской литературы. Название предмета и никаких подсказок. Что ж, судя по всему, я обречена стать жертвой профессора на ближайшие полтора часа.

– Вы ведь уже меня знаете, раз называете по фамилии, – говорю я спустя несколько долгих мгновений. И откуда только наглости набралась? – Давайте лучше начнем знакомство с вас.

Вот и все, я только что подписала себе смертный приговор – теперь в академии мне делать нечего, меня исключат уже в конце года, когда я не сдам экзамен по истории литературы. Потому что после такой выходки профессор в лучшем случае будет игнорировать меня оставшиеся полгода, а потом завалит, а в худшем сделает грушей для битья. Старшекурсники рассказывали, что таких у него навалом.

А еще он может отозвать рекомендацию. Интересно, это сработает, если меня уже зачислили?

Однако на лице профессора Эллиота проступает широкая улыбка – саркастичная, вовсе не искренняя, – и он коротко склоняет голову на бок. Щурится, словно в попытках рассмотреть меня получше. Что, хочешь запомнить свою жертву? Я фыркаю и сильнее выпрямляю спину. Как будто меня может напугать какой-то зарвавшийся препод. В моей жизни столько кошмаров, что ему и не снилось.

Было. Больше нет. Нет.

– Рид Эллиот, мисс Уильямс, – тянет он, подходит ко мне и облокачивается на мой стол обеими руками. Черт, да ему же лет тридцать, не больше – на лице ни единой морщины, даже самой мелкой, а зеленые глаза на деле до жути выразительные. И лучше бы я и дальше об этом не знала. – Ваш худший кошмар, если верить некоторым студентам. В ваших силах исправить это до конца семестра – учтите, я не принимаю экзамен ни за красиво завязанный галстук, ни даже за расстегнутую на несколько пуговиц блузку. Только за ваши знания и умения. Идеальные, мисс Уильямс.

Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, и мне мерещатся искры любопытства и откровенного восторга в его глазах. Господи, да чем я ему так не понравилась? Но в соседнем конце аудитории прыскает от смеха Генри, и профессор Эллиот оборачивается к нему.

Спасибо, господи, если вдруг ты действительно существуешь, что спас меня от этого сомнительного типа. Я тихо выдыхаю и едва не сползаю под стол. Спасибо и сомнительному типу – за то, что своими выходками выбил из моей головы воспоминания о тех проклятых днях в родном городе. В доме матери, где я никогда не чувствовала себя в безопасности.

Этого не было.

Да, лучше я подумаю о чем-нибудь другом, например, об истории английской литературы. Может быть, у меня все-таки есть шанс сдать экзамен в конце семестра, если буду держать рот на замке остаток занятий. Но ни бархатистый голос профессора, ни его до одури вкусный парфюм, ни стройные ряды букв перед глазами не успокаивают и не помогают сосредоточиться: в ушах то и дело звучит голос Кейт.

Полный рот синих бабочек.

Нашли еще одну девушку.

Моя муза.

– Не витайте в облаках, мисс Уильямс.

– Простите, какой был вопрос, профессор?

Я не сдам ни историю литературы, ни какой-либо другой предмет, если не выброшу эту дрянь из головы. А я знаю, что не выброшу, потому что палец под столом уже скользит по экрану телефона, набирая запрос в поисковике.

Убийства. Бабочки. Лос-Анджелес.

Муза

Под конец учебного дня я просто валюсь с ног, и дело далеко не в назойливом профессоре Эллиоте, который, кажется, возненавидел меня сильнее, чем остальных. Впрочем, если слушать Кейт, ненавидит тот всех без разбора и в академии работает лишь из-за того, что ему нравится смотреть, как студенты страдают. Болтовне Кейт верить – себя не уважать, но от профессора мне еще достанется, тут даже думать нечего.

Одинаковые коридоры академии с лепниной на потолке и резными деревянными панелями на стенах сменяются высокой мраморной лестницей, которой место скорее в замке, нежели в закрытом университете, спрятанном в самом центре Калифорнии. Отсюда рукой подать до Лос-Анджелеса, тем не менее на территорию не суются даже туристы. Да что там, я сама знать не знала ни о какой академии Белмор, пока мне не пришло заветное письмо.

Я выхожу сквозь парадные двери учебного корпуса и бреду к точно такому же – жилому – через идеально подстриженный газон. Небо все еще хмурое, но погода уже чуть получше: в воздухе стоит приятный запах недавно прошедшего дождя, и я вдыхаю поглубже. Успокоиться, увы, не выходит.

Черт.

Интересно, какими глазами посмотрят на меня в ректорате, если я подам заявление об отчислении в середине года? Скажут, что совсем с катушек слетела и упускаю шанс, который таким, как я, выпадает раз в жизни? Или только ухмыльнутся и пожелают счастливого пути до Иллинойса? Да наверняка. Какое им до меня дело?

Наконец перед глазами вырастает знакомая дверь – одна из десятков таких же на этаже – с табличкой «Уильямс/Холт», и я с силой толкаю ее вперед. Наша комната встречает меня густым ароматом благовоний, и становится ясно: Микаэла снова развлекалась с ароматическими палочками, а то и жгла что-нибудь. Может, раскладывала карты или рисовала звезды. Понятия не имею, чем она на самом деле занимается, но всем рассказывает, что заглядывает в будущее и читает судьбы по дешевым таро с Амазона.

– Ты бы хоть окно открыла, – бормочу я, закашлявшись, и с трудом поворачиваю ручку на тяжелой раме. Внутрь врывается прохладный вечерний воздух, а Микаэла недовольно морщится. – Дышать же невозможно.

– Душно стало, только когда ты зашла, – улыбается она в ответ и с ногами забирается на свою кровать. Садится по-турецки и заговорщицки щурит серо-зеленые глаза. – Говорят, ты умудрилась заткнуть Тварь. Уважаю, Ванда, мало кто решается открыть рот в его присутствии. В последний раз это была Джессика с третьего курса, которая пригласила его на свидание и мгновенно стала звездой академии. Жаль, после его нападок ей пришлось жаловаться ректору и устраивать настоящий скандал. Шуму было – жуть. Я думала, либо она отчислится, либо его уволят. Но они оба до сих пор с нами. Верю, что тебе повезет больше.

Не академия, а огромное болото – стоит кому-то сделать глупость, как об этом уже знают все. Микаэла учится на втором курсе, ей не должно быть никакого дела до того, что там происходит на занятиях у первокурсников. Хотя о профессоре Эллиоте не болтает только ленивый: часть сходит по нему с ума и мечтает, чтобы он унизил их где-нибудь в спальне, а для остальных он просто заноза в заднице. Мы ведь учимся на архитектурном, к чему нам история литературы? А в программе она стоит вплоть до третьего курса.

– Забей. – Я закатываю глаза. – Мы просто мило поболтали на занятии. Так мило, что теперь он точно завалит меня в конце семестра.

– Завалит так, как мечтала Джессика?

– Боже, Микаэла, ты совсем того?

Она смеется, а я качаю головой и открываю шкаф. Мебель в Белморе под стать всему остальному – пафоса много, а толку мало: огромные шкафы, кровати со столбиками и балдахинами, дорогой паркет и мягкие ковры, а мне хотелось бы простой комод с ящиками, которые можно закрыть на ключ, и кровать поменьше. Но что есть, то есть.

Взгляд невольно падает на небольшую коробку, спрятанную между рядами длинных черных юбок и светлых блузок, и я так и замираю, протянув руку к вешалке с пижамой. Там, на дне, спрятаны его письма. Все до единой синие бабочки и блестящие от крови иголки.

Нет.

Я хватаю пижаму и спешно переодеваюсь, не прислушиваясь к голосу Микаэлы. Понятия не имею, о чем она рассказывает – болтает о подвигах других старшекурсников или пытается обсудить со мной профессора Эллиота, – слышу лишь, как кровь шумит в ушах, а в груди отбивает чечетку сердце. Это никогда не закончится, если я не взгляну в глаза своему страху.

Всего-то и нужно, что почитать об убийствах в городе. Я смогу, ничего такого в этом нет – наверняка это кто-то другой, в конце концов, он жил в Иллинойсе, я точно знаю. Иначе никогда не добрался бы ни до меня, ни до отчима.

А если он переехал вслед за мной? Наблюдает из-за угла, следит каждый раз, когда я выхожу из одного корпуса и бреду в другой? А если где-нибудь здесь стоит камера? Я в страхе оглядываюсь, но на потолке ничего, кроме лепнины в виде витиеватого плюща; не смотрит на меня с вершины соседнего шкафа яркий глаз камеры. Ни-че-го.

– Ты чего, Ванда? – спрашивает Микаэла, подорвавшись с кровати и встав рядом со мной. – Увидела дух бывшего студента? Вряд ли ты с таким лицом о Твари фантазируешь.

– Ой, катись к черту, – отмахиваюсь я. Спасибо дурацким шуткам соседки – страх все-таки отступает на второй план. – Просто задумалась, вот и все. Скажи спасибо Кейт Харрис – это она сегодня полдня болтала об убийствах студенток неподалеку от академии.

– Да о них только немой не говорит. – Она пожимает плечами и хватает с прикроватной тумбочки зажигалку, поджигает недавно потухшие благовония и глубоко вдыхает удушливый запах сандала. Боже, ну и дрянь. – Я тут сделала расклад, станет ли кто-нибудь из наших жертвой, но удача на нашей стороне – карты говорят, что Коллекционер до нас не доберется. Но это и без карт было понятно, у нас охраны по периметру столько, будто мы учимся в Белом доме.

Коллекционер. Прозвище у него – кто бы это ни был – соответствующее: западающее в душу, противное и ассоциации вызывает те еще. В старшей школе я читала «Коллекционера» Джона Фаулза и понимаю, откуда ноги растут. И скольких еще девушек он планирует сделать своей Мирандой? Когда остановится?

– За последние два года убили уже шестерых девчонок, – продолжает Микаэла, не обращая внимания на мое недовольное лицо. – Все примерно нашего возраста, темноволосые. Я бы сказала, что история вполне в твоем стиле, ты же любишь у нас всякий мрачняк и ходишь вечно с таким видом, будто сама мечтаешь кого-нибудь прикончить, но… – Соседка взмахивает рукой, указывая на мою копну темных волос. – Сама понимаешь, так шутить даже я не стала бы.

Так шутить не стал бы даже недалекий Генри, но говорить об этом Микаэле я не собираюсь. Лишь кисло улыбаюсь – пусть думает, будто я переживаю о всяких глупостях. Например, что мне до одури страшно, что я стану следующей жертвой этого Коллекционера.

Как же, как же. На самом деле я молюсь, чтобы он не оказался тем самым сумасшедшим из прошлого, стабильно посылающим мне письма.

Я сглатываю и забираюсь в кровать, с головой накрываюсь одеялом и судорожно набираю уже знакомый запрос в поисковике. В прошлый раз я не решилась прочесть и пару новостей – накатила тошнота, голова закружилась, а перед глазами потемнело. Натурально чуть в обморок не свалилась прямо в аудитории. Если отключусь сейчас, ничего страшного не случится. Микаэла решит, что я решила лечь спать пораньше, а я… Приду в себя как-нибудь, правда же?

Или же это будет бесславная смерть от страха в собственной постели.

Нервно усмехнувшись под нос, я просматриваю одну страницу за другой. Новостей просто море, не говоря уже о десятках конспирологических теорий на форумах, но плевать мне на них хотелось. Я снова и снова смотрю на фотографии девушек, как две капли воды похожих на меня: да, черты лица не те, но силуэт, возраст, манера одеваться и даже фигура – все напоминает обо мне.

Вдоль позвоночника пробегает холодок, я поджимаю пальцы ног и шумно сглатываю. Я видела похожих девушек в Иллинойсе, когда мы с матерью и отчимом еще жили в Рокфорде. А фотографии с места преступления? Должна быть хоть одна за два года, не могли совсем ничего не слить в сеть. Но на глаза попадаются лишь однообразные пейзажи то ли парков, то ли полей вроде того, что простирается за академией. Такими только скучные энциклопедии иллюстрировать.

А потом я все-таки вижу их.

Ярко-синие бабочки, насаженные на испачканные запекшейся кровью длинные иглы. На первой фотографии всего одна, на второй – целая гора. И я точно знаю, где они находились, когда нашли тела девушек. Не меньше пяти торчали из-под приоткрытых от ужаса губ, несколько красовались между тонких – как у меня – пальцев, а еще парочка спряталась под изорванной одеждой.

Капли крови на их припорошенных пыльцой крылышках, сломанные усики и, что гораздо страшнее, сломанные жизни и изуродованные тела. В сети нет ни одной фотографии девушек в тот момент, когда их нашли, но я вижу, как они выглядели. Я знаю. Потому что я с этим уже сталкивалась.

Потому что это его рук дело.

Отбросив телефон на простынь, я срываю одеяло и глубоко, жадно вдыхаю – раз, два, три. Плевать и на противный аромат сандала, и на удивленный взгляд Микаэлы, и на едва различимый запах табака с улицы. Разве на территории академии не запрещено курить? Плевать.

Коллекционер – то же чудовище, что прикончило моего отчима. Та же тварь, что называла меня своей музой. То же чудовище, что писало кровью на нашем полу – не дорогом паркете, как в Белморе, а на простом ламинате. И пусть я ненавидела отчима и сама думала, как бы задушить его посреди ночи, я никогда не хотела, чтобы… Чтобы…

Боже, меня сейчас наизнанку вывернет.

– Да ты вся позеленела, подруга, – причитает Микаэла и тушит ароматические палочки. – Сказала бы, что тебя от сандала так воротит, я бы потерпела, пока ты снова не уйдешь. Давай, вставай, я отведу тебя в медкабинет.

– Я в порядке, Микаэла. Правда.

– В таком, что сейчас заблюешь ковер. Думаешь, нам уборщицу вызовут? Ага, мечтай – заставят оттирать, потому что студенты Белмора должны сами отвечать за свои поступки. Да что я тебе рассказываю, ты же читала устав, когда поступила.

Вдох. Выдох. Прохладный воздух пробирается глубже в легкие, и кажется, будто наполняет собой каждую клеточку тела. Немного, но становится легче – еще пара минут, и я приду в себя. Возьму телефон и очищу историю поиска, будто никогда и не читала ни о каком Коллекционере. Забуду наш с Микаэлой разговор и снова буду делать вид, что все в порядке.

Что я сбежала. Что я в безопасности. Что здесь он никогда меня не найдет.

Буду врать себе, пока ложь вновь не заслонит собой все остальное и моей главной проблемой не станет любовь Микаэлы к благовониям и ссора с профессором Эллиотом. Может, стоит еще пару раз ему нахамить? Тогда я быстро забуду обо всем этом дерьме. Говорят, он кому угодно способен устроить веселую жизнь.

– Я серьезно. Все нормально, иди дальше гадай на хорошие оценки, чтобы из академии не выперли.

– Ну ты посмотри на нее, я со всей душой, а она… – Микаэла театрально прикладывает ладонь к груди и прикрывает глаза. – Ты иногда такая язва, Ванда, не представляю, как тебя люди терпят.

– Спасибо.

– Спасибо скажешь, когда выйдем от медсестры. А сейчас натягивай халат поверх пижамы и пошли.

Мы прожили в одной комнате всего неделю, но я уже уяснила пару негласных правил: спорить с Микаэлой Холт бесполезно, и если ей что-то взбрело в голову, то лучше просто подыграть. А еще она хороший человек, несмотря на заскоки насчет магии. И лучше я прогуляюсь до медицинского кабинета, чем заставлю ее читать мне нотации остаток вечера.

Ее. Читать нотации. Мне. Обычно это моя работа.

Я криво ухмыляюсь и выключаю телефон, прежде чем накинуть на плечи халат и выйти из комнаты вслед за соседкой. Вернусь и все удалю. Обязательно.

Муза

Медицинский кабинет в Белморе такой же пафосный, как и все остальное. Просторное помещение с высокими сводчатыми потолками, уже знакомая лепнина – она изображает те же ветви плюща – и оборудование прямиком из лучших больниц штата. Краем глаза я поглядываю на внутренний двор сквозь оконное стекло, но уже стемнело, и видно лишь стоящие вдоль аллеи фонари, издалека напоминающие длинные факелы. Что ж, будь это факелы, я бы точно решила, что попала в Хогвартс.

Так себе из Белмора школа магии, конечно.

– Что-нибудь болит, мисс Уильямс? – заботливо спрашивает медсестра Кларк и жестом просит меня приподнять голову. На мгновение светит мне в глаза фонариком и заставляет приоткрыть рот. – Вы бледноваты, но в целом ничего критичного не вижу. Температуры нет, пятен на коже – тоже.

– Я в порядке, честно, если бы не соседка по комнате, я бы и не стала спускаться к вам перед комендантским часом. – Я качаю головой, едва прикрыв рот, и отодвигаюсь от медсестры на пару дюймов. От нее пахнет сладковатыми духами, и от одного только запаха у меня начинает болеть голова. Будто благовоний Микаэлы мало было. – Просто настроение было паршивое, хотела побыть одна, а она как заладит: «Тебе плохо, пошли в медкабинет».

– Цените таких подруг, мисс Уильямс, – по-доброму улыбается она в ответ, а затем откладывает в сторону небольшой планшет и кивает на двухстворчатые резные двери. – А пока можете идти. У вас есть еще полчаса, думаю, до комнаты вполне успеете добраться.

– Да уж как-нибудь справлюсь, спасибо.

Неужели я так много прошу? Пару минут тишины и одиночества в чертовом современном замке, где никто меня толком не знает. С Микаэлой мы общались пару дней по вечерам, и она единственная приятная девчонка из тех, с кем мне довелось встретиться. О заносчивом и самодовольном Генри не хочется даже вспоминать – его рожу в коридоре увидишь, так сразу ясно становится, что сейчас начнутся скабрезные шуточки и попытки уколоть. Кейт и ее дружок Энди вечно на своей волне, да и слушать про очередного преступника или как первокурсница блевала в туалете после пьянки в честь поступления – нет, сегодня это точно не для меня.

А про профессора Эллиота я не хочу даже думать. Одно дело – знать, что это он рекомендовал меня к поступлению, и смотреть на него издалека, ловить на себе его многозначительные улыбки и тяжелые взгляды; и совсем другое – познакомиться с ним лично. Саркастичный, самоуверенный и… И по-своему красивый, что уж там. Но идти по стопам третьекурсницы, о которой рассказывала Микаэла, я не собираюсь. Да и мало ли в мире симпатичных парней.

Мужчин, Ванда. Ему лет тридцать – всего лет на десять меньше, чем нашему поганому отчиму. Хочешь сменить шило на мыло? Поддаться новому уроду, раз от одного чудом удалось сбежать, а?

Хватит. Хватит. Хватит!

Остановившись посреди длинного коридора первого этажа, я опираюсь рукой на стену и пытаюсь отдышаться. Почему каждый раз, когда я успокаиваюсь, этот противный голос в голове снова напоминает о прошлом? Для чего? Рокфорд остался далеко позади, отчим и того дальше – глубоко под землей, где ему самое место, а мне никто не угрожает.

Перед глазами всплывают плотные конверты из крафтовой бумаги, засыпанные пыльцой изнутри, с мелкими пятнами крови и чернил. Страница в сети, где обсуждали Коллекционера, и горящие глаза Кейт Харрис. Нашли еще одну девушку, и наверняка не последнюю. И в следующий раз я тоже получу конверт, даже если больше Коллекционер никак не даст о себе знать.

И я уже не сомневаюсь, что убийства в Лос-Анджелесе и убийство отчима – дело рук одного и того же человека. Много ли психов заморачиваются тем, что запихивают в рот жертвам засушенных бабочек? Где только достает столько?

Нет, нет, выброси эту ерунду из головы сейчас же. Но уже слишком поздно: тошнота накатывает с новой силой, и меня едва не рвет прямо на паркет перед чьей-то комнатой. Подняв глаза на табличку, я замечаю худшую фамилию, какую только можно было увидеть в такой ситуации.

Тейлор. Черт.

С трудом, но мне удается удержать в себе отвращение к прошлому, а вместе с ним и остатки ужина. Нечего здесь торчать, нужно вернуться к себе, пока Генри не вышел из комнаты и не взглянул на меня с такой снисходительностью, словно оплачивает мое обучение в Белморе из собственного кошелька. Одно только воспоминание об этом взгляде вызывает во мне новую волну неприязни, и я, запахнув халат посильнее, шагаю в сторону парадной лестницы.

В уставе нет ни слова о том, можно ли бродить по академии в халате и пижаме, но я подозреваю, что сторож или кто-нибудь из старост запросто придумают новые правила, если заметят меня в таком виде. Но ничего не поделаешь, пусть хоть медсестру опрашивают, если захотят, – мне просто стало плохо, пришлось спуститься в медпункт, пусть и с подачки Микаэлы. Куда она унеслась, интересно? Ни секунды на месте усидеть не может. Я пробыла в кабинете от силы минут десять.

– Двадцать минут осталось, – раздается за спиной до боли знакомый насмешливый голос. Генри, конечно же. – Да и с чего это ты шляешься по коридорам в таком виде? Между прочим, правила одинаковы для всех, для любимчиков преподавателей исключений не делают.

– В правилах о халатах ни слова, – кисло отвечаю я, не оборачиваясь. Просто дойду до лестницы побыстрее, поднимусь к себе, и дело с концом. Не станет же он тащиться за мной аж до нашей с Микаэлой комнаты. – Кроме того, что они должны быть форменными. Видишь, да? Он черный, с гербом Белмора. Так что иди и докапывайся до своих подружек, Тейлор, а от меня отстань.

Я ускоряю шаг и тянусь к тяжелой двери в холл, когда Генри грубо хватает меня за плечо и разворачивает к себе. И в этот момент что-то во мне ломается. Просыпается слабая Ванда, готовая в любой момент спрятаться в нору и сделать вид, будто ничего не происходит. Ванда, которая может стерпеть что угодно и расплакаться лишь спустя несколько часов, когда ее никто уже не увидит. Ванда, которую я должна была оставить в Рокфорде.

Тело прошибает холодный пот, и мне уже все равно, насколько презрительно щурится Генри, глядя на меня с высоты своего роста.

– Да что ты о себе возомнила, выскочка? – выплевывает он мне в лицо, и я опасливо сжимаюсь в комок, прикрываю глаза, не в силах произнести ни слова. Уходи, просто уходи. Оставь меня в покое. – Ты хоть в курсе, с кем разговариваешь? И где? Если вдруг нет, то ты, идиотка, в общежитии – правила здесь устанавливают старосты, а не твой вшивый устав. Преподы сюда не заходят, и Тварь тебе уже не поможет. Думаешь, тебе все можно? Так я сейчас докажу, что нет.

Вот и все, стоило одному ублюдку появиться на горизонте, как я снова сломалась. И кто бы мог подумать, ублюдком оказался не загадочный профессор Эллиот, а обычный выскочка с нашего курса – ему всего лишь повезло родиться в семье побогаче моей, и он уже готов смешать меня с грязью. Использовать. Растоптать и уничтожить.

Я плотно зажмуриваюсь и готовлюсь принять удар, а то и что похуже. Представляю, как Генри приложит меня лицом об стену или об пол, как попытается избить. Так ведь все они и поступают? О да, они все одинаковые. От того урода, что пару лет прожил в моем доме, до этого парня с золотой ложкой во рту. И нужно им всем одно и то же, черт бы их побрал.

Давай, Генри, ни в чем себе не отказывай, тащи меня в ближайшую кладовку и делай, что вздумается, тебя тоже потом кто-нибудь отмажет. У поганого отчима были связи, а у тебя наверняка есть деньги. Какая разница, да? У меня нет ни того, ни другого.

Однако ничего не происходит. Все мое тело напряжено в ожидании удара, но его так и не следует – я покачиваюсь из стороны в сторону на ватных ногах, так и не решаясь открыть глаза. Напряженно прислушиваюсь к обстановке вокруг, но различаю лишь шумное дыхание Генри и смутно знакомый голос. Глубокий и обволакивающий, словно огромное теплое одеяло. Все портят только нотки едкого сарказма:

– Не теряете времени зря, мистер Тейлор? А казалось бы, старостам положено следить за соблюдением правил, а не наоборот.

Нерешительно приоткрыв один глаз, я замечаю расплывчатую фигуру профессора Эллиота. Он все в той же водолазке кофейного цвета, но поверх нее небрежно накинут шарф, а платиновые волосы растрепались сильнее обычного. А говорили, что преподаватели не заглядывают в наше общежитие.

Молись, Ванда, чтобы он не сделал исключение для тебя!

– Я и слежу, профессор, – отвечает Генри, и его голос уже далеко не такой озлобленный и уверенный. Кажется, будто он стал на несколько тонов выше и теперь идеально подходит девятнадцатилетнему недоноску, который только и знает, что докапываться до тех, кто слабее. Кто не в состоянии дать ему отпор. – А вы идите дальше по своим делам.

Зря он это сказал, и до меня это доходит куда быстрее, чем до нашего старосты. Профессор Эллиот мгновенно меняется в лице и кривит изящные тонкие губы, а на шее даже сквозь водолазку отчетливо проступает кадык. Симпатично. Не мне об этом говорить, но кто-то только что попрощался с шансом сдать историю литературы в конце семестра. А то и не одного.

– Руки, мистер Тейлор, – чеканит профессор Эллиот совсем другим тоном: холодным и жестким, с яркими металлическими нотками; и в его глазах сверкает откровенная злость. – Раз уж с первого раза вы не поняли, я даже повторю: не пытайтесь трогать мисс Уильямс.

И Генри слушается. Отпускает меня и понуро отступает на несколько шагов в сторону, словно его не осадили, а как минимум треснули по лицу. Впрочем, от взгляда профессора и впрямь мурашки по коже, только я не могу утверждать, что мурашки эти от страха. Плечо противно ноет, голова снова кружится, а сосредоточиться на чем-то, кроме зазоров между отполированным паркетом, – все равно что совершить забег по лестнице на третий этаж и обратно.

– Прошу прощения, профессор, – кисло говорит Генри. – Но вас здесь тоже не должно быть. Правила такие.

– Увы, об этом в уставе академии не сказано. И на вашем месте, мистер Тейлор, я бы не рискнул говорить со мной в таком тоне. Кто знает, как изменятся после этого правила? Или как быстро для архитектурного факультета найдут нового старосту?

Генри со злостью сверкает глазами, его ноздри раздуваются от гнева – он смотрит то на меня, сжавшуюся у стены от страха, то на спокойного как удав профессора Эллиота, а затем резко разворачивается на каблуках ботинок и уходит. Хлопают двери его комнаты, и в коридоре воцаряется тишина. Лишь со стороны холла доносятся приглушенные голоса, да на втором этаже кто-то топает.

И что я должна сказать? О, спасибо, что спасли меня, профессор, будто мне и без того мало было ваших подачек. С чего это вы решили так обо мне заботиться? Что, хотите воспользоваться мной, прямо как мой поганый отчим? Боже, если я скажу ему хоть одно слово поперек, моя жизнь в академии тоже превратится в ад, только дьявола в нем будет два – профессор Эллиот и чертов Генри Тейлор.

– Он к тебе прикасался? – спрашивает он все тем же вкрадчивым тоном, но уже и вполовину не таким жестким. Скорее тягучим и нетерпеливым.

Да и когда это мы перешли на «ты»? Но задать этот вопрос я не решаюсь – ни этот, ни один из тех идиотских, что витают у меня в голове.

– Нет, все в порядке. Спасибо, профессор Эллиот. Не знаю, с чего вы заделались ко мне в ангелы-хранители, но, правда, спасибо.

А теперь ноги в руки и к себе, пока не случилось что-нибудь еще. Но, кажется, бежать уже слишком поздно.

– Замечательно. Пойдем, Ванда, я тебя провожу.

Какого черта? Вы всех студенток провожаете или я вытянула счастливый билет? А чего у вас губы подрагивают, будто вы только и думаете, как бы кому-нибудь врезать? Или кого-нибудь трахнуть. Боже, жизнь в Рокфорде меня окончательно испортила. И сейчас эта проклятая прошлая жизнь хлещет из меня, как вода из пробитой трубы.

Молчи, Ванда, только молчи, ради бога.

Почему он зовет меня по имени?

– Спасибо, – говорю я, когда мы выходим в холл.

И нервно сглатываю, когда вместо лестницы мы поворачиваем в сторону парадных дверей.

Творец

Удивительно, с какой покорностью Ванда следует за мной. Плетется позади, понурив голову и прикрыв чудесные карие глаза темными волосами. Единственная светлая – седая – прядь выделяется в теплом свете фонарей на аллее. До чего легко ею манипулировать: достаточно одного правильного слова, одного удачно пойманного момента, и моя милая муза уже совсем не та дерзкая выскочка, какую я видел на занятиях этим утром.

В половине десятого на улице лишь чуть прохладнее, чем в разгар дня, зато в воздухе уже чувствуется приевшийся за годы запах травы и тины, которой тянет из пруда на том конце академического парка. Ванда могла бы закричать, могла бы развернуться и уйти, позвать кого-нибудь из студентов или попытаться дозваться ректора. Тот наверняка сидит у себя в кабинете и ломает голову, как совместить расписание старшекурсников с теми дополнительными курсами, что они выбрали.

Мне тоже стоило бы об этом подумать, но разве я могу? Каждый короткий взгляд на милую музу пробуждает внутри желание украсть ее и увезти подальше от академии прямо сейчас. Плюнуть на прикрытие и работу, выбросить из головы глупую идею терпеть и ждать до последнего. Она ведь уже принадлежит мне, просто еще не знает об этом.

Ни о чем не знает.

– Прошу, – говорю я, приоткрыв перед дорогой Вандой парадные двери второго жилого корпуса.

И она послушно проходит внутрь, осматривается в просторном холле – тот ничем не отличается от такого же в студенческом общежитии. Второй жилой корпус построен для преподавателей, но заселен здесь лишь третий этаж, все остальное – рабочие кабинеты и небольшой кафетерий на первом этаже. Оно и к лучшему. В холле ни души, да и на лестнице никого – сегодня вечером только чужих глаз не хватало. Коллеги начнут задавать вопросы, а мне хочется до последнего оставаться для них нормальным человеком.

Жестким, своенравным и заносчивым, но все же нормальным. И я уверен, что у меня отлично получается, раз даже моя милая муза не дрогнула, когда я не сдержал гнев на мальчишку Тейлора. Не стоило. Но у него не было никакого права прикасаться к ней. И в следующий раз он попрощается с обеими руками.

Третий этаж встречает нас все той же звенящей тишиной, и наши шаги отдаются в коридоре эхом. Ванда с мрачным любопытством оглядывается по сторонам, вчитывается в фамилии на дверях, пока мы не останавливаемся перед моей комнатой. Ключ щелкает в замке и поворачивается ровно три раза. Вот и все, остается лишь не поддаться соблазну, когда моя муза так близко.

Понимаешь ли ты, Ванда, как на меня влияешь? Знаешь ли, насколько мне хочется схватить тебя за тонкую шею и прижать к ближайшей стене, чтобы почувствовать твое учащенное дыхание на коже? Почувствовать твой вкус?

Нет, конечно же.

– Чувствуй себя как дома, – произношу я вместо этого и одариваю дорогую Ванду мягкой улыбкой. А ведь хочется оскалиться и рассказать ей обо всем прямо здесь и сейчас.

Моя комната мало чем выделяется – просторное светлое помещение с одной кроватью, рабочим столом и платяным шкафом. В углу устроилось мягкое кресло, а напротив него – выполненный под старину книжный шкаф, забитый в основном документами. Где-то там, на самом дне коробки с планами занятий, хранятся мои маленькие трофеи.

Пряди волос тех девушек, что пытались вдохновить меня раньше. С каждой пришлось расстаться лишь потому, что в них не было огня. Не было того шарма, какой я увидел в дорогой Ванде. Жгучая ненависть на дне практически опустевших глаз и чудесные, просто чарующие рефлексы. Стоит только сделать ей больно, и она покорно стерпит что угодно, пусть даже я попытаюсь ее убить.

Огонь дорогой Ванды я хочу разжечь сам. Правильно.

– Зачем вы меня позвали? – Она зябко обхватывает себя за плечи и не двигается с места, так и стоит у дверей, прижавшись спиной к косяку. – Я думала, проводите до комнаты и дело с концом.

С подозрением оглядевшись, Ванда поджимает тонкие губы и смотрит на меня открыто, смело, будто я ничем не отличаюсь от зарвавшегося старосты, чуть было не поднявшего на нее руку. Улыбка искажает мои губы сама собой, и я позволяю себе короткий смешок, прежде чем сесть в кресло и посмотреть на мою милую музу снизу вверх. Так люди показывают доверие, правда? Сейчас я ниже нее, и она наверняка думает, что может прочесть на моем лице что угодно: от ехидцы до безграничного добродушия.

Ох, дорогая Ванда, если бы я только знал, что такое доброта.

– Потому что у тебя есть вопросы, – отвечаю я просто и складываю пальцы в замок. Остается надеяться, что кипящая внутри жажда не проступает сквозь мягкую улыбку и не читается в пристальном взгляде моих зеленых глаз. – И было бы очень странно, если бы их не было.

Давай же. Целую неделю ты терпела и пыталась вызнать что-нибудь у ректора и однокурсников, напрягла даже соседку по комнате, а теперь не решишься спросить, для чего я устроил твое поступление? Я буду очень разочарован, моя милая, и тебе точно не понравится. Ненавижу разочаровываться.

Несколько долгих мгновений Ванда молчит, не сводя с меня взгляда. Щурится и всматривается в черты лица, будто хочет получше их запомнить, а потом скрещивает руки на груди. Не доверяет, кто бы сомневался. Честно говоря, я бы себе верить тоже не стал, но моя муза пока что не знает меня настолько хорошо.

– Вы же Тварь, – говорит она наконец и прикрывает рот ладонью, едва я вскидываю брови. – В смысле… Черт побери, я не собиралась вас оскорблять, профессор Эллиот, честно.

Святая наивность. Я нетерпеливо постукиваю носком ботинка по паркету, но не говорю ни слова. Давай, дорогая Ванда, удиви меня.

– Вас так студенты называют. И на занятии вы себя примерно так и вели, а теперь притащили меня к себе в комнату и говорите загадками. Да, у меня есть вопросы.

Моя милая муза сдается, начинает мерить комнату шагами, пока не останавливается в нескольких дюймах от меня. Темные волосы спадают на лицо, но я отлично вижу ее глубокие карие глаза. Посмотри на меня, Ванда. Я хочу знать, что творится у тебя на душе.

– Откуда вы меня знаете? Почему вы меня рекомендовали? Ребята говорят, что вы скорее повесились бы, чем написали бы рекомендацию студенту. Да и зачем пришли в наше общежитие? Скажете, почувствовали, что мне грозит опасность? Да это такая хрень, что в нее и пятилетка не поверит!

Вот она и показала истинный характер: забитая девчонка с горящими глазами, при одном взгляде на которые хочется подняться и прижать ее к стене, грубо схватив за запястье. Вонзить пару иголок в бархатистую бледную кожу и долго смотреть, как кровь сбегает вниз. Грубо целовать, покусывая нежную кожу. Слушать ее сбившееся дыхание и сдавленные стоны боли. Ты же не думаешь, Ванда, что я их не слышал? Ты не представляешь, как часто я наблюдал за тобой. Не представляешь, как много я о тебе знаю.

Ты прекрасна, Ванда. И станешь еще лучше, когда я помогу тебе раскрыться.

– Я жил в соседнем доме. – До чего же сложно выдавливать из себя эту правильную, до капли выверенную интонацию. – Все лето. Но тебе, полагаю, было вовсе не до того.

– В смысле? – мгновенно ощетинивается она. Подходит поближе к креслу и хватается ладонью за подлокотник, словно боится упасть. Но нет, боится она вовсе не упасть, а понять, что я знаю о ее жизни больше, чем родная мать.

Страх пополам со злостью так и плещется на дне ее глаз.

– В прямом, Ванда. Я знал достаточно о твоем приемном отце, чтобы молча написать рекомендательное письмо в Белмор и помочь тебе оттуда сбежать. Как видишь, у тебя отлично получилось.

На несколько секунд в комнате воцаряется тишина – настолько густая, что кажется, будто можно протянуть руку и прикоснуться к ней. Схватить и выбросить в приоткрытое окно. Ванда сверлит меня взглядом, ее губы дрожат, а дыхание учащается и тяжелеет настолько, что я едва не чувствую его на коже.

Еще немного, моя дорогая, совсем чуть-чуть. Хочу посмотреть, как ты злишься по-настоящему.

– Вы знали?! – переходит на крик она. Всплескивает руками, но так и не отходит от меня. – Вы знали, но додумались только письмо в академию написать?! Вы могли бы пойти в полицию и спасти меня! Спасти раньше, чем… чем…

Кажется, еще мгновение, и на глаза Ванды навернутся слезы, но она лишь хмурится и остервенело трет лицо длинным рукавом халата. И тогда я поднимаюсь с кресла и привлекаю ее к себе – медленно и осторожно, как если бы работал с одним из любимых ножей. Сейчас не время раскрываться и спешить. Моя милая муза должна довериться мне, убедиться в том, что я никогда ее не трону.

Никогда до тех пор, пока она не узнает, кто такой Рид Эллиот на самом деле.

– Ты зарываешься, Ванда, – говорю я с кривой усмешкой, как и положено профессору Эллиоту. Твари. – Но сегодня, так и быть, я тебя прощаю. Или думаешь, что я всесильный благодетель и должен был решить все твои проблемы разом? По доброте душевной?

Мне нравится, как она вздрагивает при слове «благодетель» и как расширяются в ужасе ее глаза, стоит мне закончить предложение. Ванда быстро выпутывается из моих объятий и отскакивает на несколько шагов назад, словно прикосновение обожгло ее не хуже поднесенной к коже зажигалки.

– Так и знала, что вы ничем не лучшего него, – бросает она со злостью и смотрит на меня волком. Пронзительно и с таким отчаянием, будто готова прямо сейчас броситься и разорвать меня на части. – И что хотите за свою «помощь»? Я о ней никогда не просила!

В пару шагов преодолев расстояние между нами, я крепко беру Ванду за подбородок и заставляю заглянуть мне в глаза. Одно властное, жесткое прикосновение, и всякое сопротивление тает, как кубик льда на солнце. Пропадает напряжение в ее лице, опускаются руки и лишь губы все так же плотно сжаты.

Вандой и впрямь очень легко манипулировать.

– Ты даже не представляешь, чего я на самом деле хочу, – выдыхаю я ей в губы. Нас отделяет друг от друга всего четверть дюйма. – И не догадываешься, на что я пошел, чтобы спасти тебя по-настоящему. Или ты не так безнадежна, моя милая муза?

Она хватается за мое запястье, дергается и пытается вырваться, но не может сдвинуться с места. Нет, дорогая, теперь я не отпущу тебя, даже если ты хорошо попросишь. Я и так потратил кучу времени, чтобы загнать тебя в мое логово. И открылся тебе слишком рано.

Но что я могу поделать, если ты так хороша? Почти идеальна. Почти.

– Нет, – отчаянно шепчет она в ответ. – Пожалуйста, не надо. Я сделаю что угодно, я никому не скажу, только не надо. Я…

– Ты прекрасна, Ванда, – довольно ухмыляюсь я, почти касаясь ее губ своими. – И станешь только прекраснее.

– Пожалуйста!

Я провожу тыльной стороной ладони по ее острой скуле, чувствуя под пальцами крупную дрожь и удивительное тепло. Надо же, а ведь за годы я почти отвык от этого ощущения. Обычно мои музы слишком уж холодные.

Но не Ванда. Нет.

Одно движение, и из внутреннего кармана накинутого поверх водолазки пиджака я достаю небольшой стеклянный кубик. Внутри, поблескивая пыльцой на крыльях, покоится ярко-синяя бабочка – экземпляр такой же уникальный, как моя милая муза.

– Ты и правда никому не скажешь, дорогая Ванда, – говорю я и оставляю короткий, болезненный укус на ее нижней губе. Солоноватый привкус крови оседает на языке, и я на секунду прикрываю глаза от удовольствия. – Потому что иначе у нас с тобой будет совсем другой разговор. И ты наверняка догадываешься какой.

В страхе кивнув, она облизывает губы и замирает на мгновение. Смотрит на меня с долей удивления и стискивает в руках стеклянный кубик, будто драгоценное сокровище. Не ломай комедию, моя милая, я прекрасно знаю, что ты попытаешься его выбросить. А потом спрячешь там же, где остальные мои подарки. Потому что ты тоже не можешь избавиться от мыслей обо мне.

– А ведь я спас тебя, – говорю я напоследок, застегивая верхние пуговицы ее халата. Воротник безнадежно испорчен парой пятен крови. Какая жалость. – И в глубине души ты мне благодарна, правда? Ты ненавидела его.

Так же, как будешь ненавидеть меня. Но мы это исправим, дорогая Ванда. И очень скоро.

– Больной ублюдок, – выдыхает она гневно, но не смеет и двинуться лишний раз. Хоть какая-то польза от крысы вроде Уилсона: он отлично выдрессировал мою милую музу. – Я буду молчать, только если ты меня не тронешь.

– О, это мы еще посмотрим. Рано или поздно, дорогая Ванда, ты попросишь меня об этом сама.

И ее терпение лопается, как воздушный шарик, даже хлопок на месте – это Ванда вылетает из комнаты, со всей силы грохнув дверью. Ее не волнует ни близость комендантского часа, ни разъяренный Генри Тейлор где-то в стенах общежития студентов, ни красноречивая рана на губе.

Маленькая темпераментная стерва. Послушная. Правильная. Прекрасная.

Мне даже немного жаль, что мы не поиграли в кошки-мышки подольше. Сумела бы она вытерпеть, если бы заботливый профессор, подаривший ей путевку в жизнь, обратился мной в момент ее слабости? Когда она уже привыкла бы к нему? Может быть. Но мы никогда уже об этом не узнаем.

В жизни моей дорогой Ванды есть только кошмар. Кошмар по имени Рид Эллиот.

Глава 4. Кошки-мышки

Муза

Нет. Дыхание сбивается, полы халата развеваются за спиной, а сердце бьется в груди со скоростью и мощью отбойного молотка. На лбу выступил холодный пот, и волосы то и дело липнут к коже. Кто увидит меня сейчас – сочтет за растрепанное и до смерти перепуганное привидение. Как там говорят? В каждом старом замке обитают призраки, так почему бы мне не быть одним из них? Только я вовсе не собиралась умирать, пусть и подобралась к смерти непозволительно близко.

Я сворачиваю к парадным дверям второго жилого корпуса и пулей вылетаю на улицу. Понятия не имею, сколько сейчас времени и наступил ли уже комендантский час, но мне, честно говоря, глубоко насрать. Пусть меня поймают, пусть исключат из академии спустя пару недель обучения – так будет даже лучше, не желаю еще раз запутаться в отвратительно-липких сетях очередного паука.

В памяти всплывает пристальный и полный нездорового желания, даже жестокости взгляд профессора Эллиота. Горящие зеленые глаза и спадающие на лицо светлые волосы, делающие его похожим на оскалившегося перед броском хищника. И плевать, что пауки не скалятся. У этого просто нет жвал, чтобы угрожающе ими клацать, поэтому он клацнул меня зубами. Я невольно касаюсь саднящей губы кончиками пальцев и вздрагиваю всем телом. Тогда, стоя в его комнате, я не могла толком пошевелиться и убежать в ту же секунду, когда он произнес слово «муза».

Меня будто парализовало страхом и воспоминаниями о доме. И о том, что случилось с отчимом в день моего выпускного. Если профессор – боже, могу ли я так его называть? – способен столь жестоко расправиться с человеком, а потом написывать мне, словно так и надо, то что еще он может? Да он, черт побери, регулярно убивает девушек в Лос-Анджелесе! Чем я от них отличаюсь? Стоит хоть слово поперек сказать, двинуться не так, как ему хочется, и мне конец. А потом меня найдут такой же, как и остальных, – с перерезанной глоткой и полным ртом поганых бабочек. Боже.

Лучше бы я как следует поцапалась с Тейлором и никогда, никогда, никогда не встречалась с Ридом Эллиотом в его комнате. Не слышала его вкрадчивый шепот и не чувствовала, как по коже бегут мурашки – страха и извращенной, странной благодарности. Он ведь и впрямь меня спас, помог выйти в люди. Только ради чего? Чтобы убить одним темным вечером?

Остановившись посреди внутреннего двора и облокотившись на высокий фонарный столб, я глубоко вдыхаю свежий вечерний воздух. Даже не думай подыгрывать ему, Ванда, ты прекрасно знаешь, чем все закончится. Им нужно одно и то же – неважно, твоему поганому отчиму или слетевшему с катушек убийце, который притворяется преподавателем в Белморе. Все хотят от тебя только одного – твое тело. Сломанное, бесполезное, угловатое. Понимаешь?

О да, прекрасно понимаю, а потому запахиваю халат посильнее, натягиваю воротник пижамы чуть ли не до носа и бегом бросаюсь к дверям студенческого общежития. Но если он захочет, то заявится и сюда. Найдет меня в нашей с Микаэлой комнате, в любой аудитории, на аллее или даже у пруда, где я еще ни разу ни была. Рид знает академию как свои пять пальцев, раз работает здесь уже не первый год. Он – Тварь, о которой вечно шепчутся студенты, настоящее чудовище. И теперь это не кажется преувеличением или глупой шуткой.

Теперь мне совсем не до шуток.

Но общежитие живет своей обычной жизнью: в холле пусто, только начищенный паркет поскрипывает под ногами, а на втором этаже, неподалеку от лестницы, стоят несколько незнакомых старшекурсниц. Та, что повыше, кивает на меня и тихо посмеивается, а вторая качает головой и тянет подругу подальше, в сторону комнат. Скатертью дорога, боже мой.

Впрочем, выгляжу я наверняка паршиво – так, словно то ли подралась с кем-то, то ли покувыркалась. Отличная же у меня будет репутация в академии. Если я решусь остаться здесь хотя бы до конца семестра, а не исчезну завтра же.

Но он знает, где я жила. Наверняка он знает обо мне все.

– Ты где была? – с порога налетает на меня Микаэла, стоит только зайти в комнату. На ее кровати валяется с десяток блокнотов и криво стоит на подушке открытый ноутбук. – А что с лицом? Ванда, я же отправила тебя в медкабинет не для того, чтобы ты губу разбила. Хотя ладно, на удар не похоже. Давай-ка, выкладывай, что ты там делала и где бродила. А?

В потоке слов я различаю лишь парочку и молча прохожу к зеркалу, чтобы взглянуть, насколько все плохо. Рана на губе до неприличия характерная и до сих пор кровит – не хватает только пары засосов на шее и таблички «шлюха». Повезло, что я не попалась Генри на глаза, тогда его россказни про то, как я заработала на обучение в академии, стали бы куда ярче.

Еще и на подбородке следы крови. Черт.

– Не хочу об этом говорить. – Я качаю головой и отворачиваюсь от зеркала, лишь бы не видеть растрепанных волос и уродливую серебристую прядь у лица. Как бы рядом еще одна не появилась. – Но медсестра сказала, что со мной все в порядке.

– Тогда ей пора купить очки, – скептически хмыкает Микаэла и вскидывает густые брови. – Ты же выглядишь еще хуже, чем когда с занятий вернулась!

– Спасибо.

– Серьезно! Кто тебя так напугал? Кто-нибудь доставал? Или это у Генри опять шило в задницу врезалось и он решил показать, кто на курсе староста? Так не обращай внимания, у его старшего брата такая же проблема – они просто конченые. Я как-то разложила на них карты, так судьба сказала, что они никогда не поумнеют.

Боже, насколько проще было бы жить с угрюмой соседкой, которой нет до меня никакого дела. Или такой же яркой, как Микаэла, только безразличной – точно как мать, для нее-то не существовало никакой Ванды и ее проблем, только идеальная дочь, которую она себе придумала. У меня с ней не было ничего общего.

А ведь когда папа был еще жив, мне казалось, что мы прекрасно понимали друг друга. Но мне вообще часто кажется, я и профессора Эллиота – убийцу, просто убийцу, черт возьми, – считала приличным человеком и пару мгновений думала ему довериться. Жестокий к остальным и своенравный, он так много для меня сделал. Ага, как же. Посмотрите только, к чему привели мои иллюзии.

– Прости, это личное. Если утром отпустит, расскажу в двух словах. Но не сейчас. Только не сейчас.

Несколько мгновений тишины, и я наконец утыкаюсь лицом в подушку и прикрываю глаза. Мир погружается в кромешную тьму и оборачивается десятками, сотнями невнятных и мрачных образов: во сне Рид Эллиот без конца ухмыляется, а его проклятые зеленые глаза смотрят на меня со всех сторон. Он гоняет меня, как кот – мышь, с которой хочет как следует поиграть, пока я не оказываюсь в ловушке из черных высоких стен.

Нет. Я с резким вздохом сажусь на кровати, а за окном уже вовсю сверкает яркое осеннее солнце. Тяжелые шторы чуть приоткрыты, и лучи пробиваются в комнату, падают на пустую кровать Микаэлы и пушистый ковер на полу. Боже, сколько сейчас времени? Хватаюсь за телефон и с облегчением понимаю, что сегодня суббота, а на часах всего лишь десять утра. В субботу занятий нет, а на дополнительные я так и не записалась.

Подумать только, еще вчера я хотела взять историю литературы – просто ради того, чтобы сдать экзамен.

На прикроватной тумбочке стоит бутылка воды и красуется записка от Микаэлы на сиреневом листке из ее блокнота. Одного из сотни, что она прячет в платяном шкафу.

«Доброе утро. Звезды обещают тебе судьбоносный день, не упусти свой шанс! Ну и вода – это чтобы ты пришла в себя после вчерашнего. Вечером все мне расскажешь».

Спасибо, вселенная, что послала мне такую соседку. Не знаю, заслуживаю ли я подобной доброты, но приятно знать, что хоть кому-то в академии на меня не наплевать. Может быть, и впрямь стоит рассказать ей хотя бы о том, что Рид прошлым вечером не дал Генри отвесить мне смачную затрещину. Нет, не стоит. Тогда рано или поздно точно поползут слухи.

Бутылку воды я осушаю чуть ли не залпом, встаю с кровати и привожу себя в порядок. Ноутбук призывно поблескивает с прикроватной тумбы, но я гоню любопытство прочь. Ни к чему читать о Коллекционере снова – вчера я и так прочитала достаточно, больше знать не хочу. Представлять, что он делал с бедными девушками, думать, что точно стану следующей, – нет уж, увольте.

Он убивал их. Насиловал. Издевался над ними. Этого вполне достаточно, чтобы меня воротило при одной только мысли о нем.

А тебя он спас, Ванда, но это ничего не меняет. Даже не думай, что в чем-то прошлым вечером он был прав.

Причесав волосы и по привычке натянув форму академии – длинную плиссированную черную юбку, кремового цвета блузку и туфли на невысоком устойчивом каблуке, – я выхожу из комнаты и решительно направляюсь на первый этаж. Нужно зайти к ректору, но вовсе не для того, чтобы выбрать дополнительные.

Я просто хочу убраться отсюда.

В Рокфорд не вернусь, лучше осяду где-нибудь на окраине Калифорнии и навсегда пропаду с радаров. Что для этого придется делать, уже неважно, я хочу сбежать и никогда больше не встречаться с Ридом Эллиотом. И мне останется лишь молиться, чтобы в моей жизни не появился еще один ненормальный с манией величия, считающий, будто ему дозволено все на свете.

И если двор я пересекаю буквально за пару минут, то перед парадными дверями второго жилого корпуса останавливаюсь в страхе. Он там. Наверняка следит за мной из окна своей комнаты или поджидает в холле, чтобы схватить и утащить к себе. Но я не слышу ни шагов, ни чужого дыхания за дверью. Боже, да я и не услышала бы ничего, корпуса академии Белмор не наш картонный дом в Рокфорде, где был слышен каждый чих.

Глубоко вдохнув, я распахиваю дверь и прохожу внутрь. Нет, в холле никого нет.

– Доброе утро, – приветливо улыбается мне секретарь перед кабинетом ректора на первом этаже. Удивительно, но по пути сюда я так и не встретила Рида, хотя была уверена, что он где-то рядом. Может быть, прямо у меня за спиной. Но, обернувшись, я вижу лишь пустой коридор. – Я чем-то могу помочь?

– Да. Если можно, я хотела бы отчислиться из академии.

Вот и все. Получила шанс на приличную жизнь, а теперь отказываюсь от него из-за одного мудака. Он же не узнает, правда? Я успею уехать до того, как до него дойдет. А если он меня все-таки найдет? Все внутри холодеет и сжимается от страха, ладони потеют от волнения, а сердце будто вот-вот выскочит из груди и шлепнется прямиком на стол секретаря.

Боже. Может, ну его к черту? Просто отсидеться, перетерпеть, как раньше.

Нет. Ни за что.

– Боюсь, это невозможно, дорогая, – говорит секретарь с явным сочувствием и доброй улыбкой, но у меня от слащавого «дорогая» дергается глаз. «Это мы еще посмотрим, дорогая Ванда». – Отчисление по собственному желанию мы можем подписать только после первого семестра. Но не переживай, многим студентам не по себе в первые недели. Если хочешь, я запишу тебя к нашему психологу – обсудите все проблемы, и тебе станет легче. Может, придется попить успокоительные. А потом привыкнешь к нашему ритму и выбросишь из головы эти глупости. Академия Белмор – это билет в мир, не стоит от него отказываться.

Обсудим проблемы? Так и вижу, как захожу в кабинет, сажусь на кушетку и начинаю: «Знаете, меня преследует и называет своей музой серийный убийца, не подскажете, как с этим справиться? Кстати, это ваш преподаватель». Ну да, ну да. Рид прикончит меня в тот же день, наплевав на все эти сказки про музу и спасение.

Я не могу сдержать нервный смешок – тот слетает с губ, а секретарь в ответ лишь шире улыбается. Аккуратно уложенные светлые волосы поблескивают в теплом свете ламп, а черный костюм-тройка с гербом академии на правом лацкане пиджака только подчеркивает ее сходство с выдрессированным до идеала работником какого-нибудь офиса.

«Вы недовольны нашим товаром? Нам очень жаль, но возврат не предусмотрен, продолжайте использовать его в надежде, что станет лучше. Нет, мы ничем не можем помочь, но мы очень рады, что вы стали нашим клиентом».

Вот же дерьмо.

– Нет, спасибо. Я хотела бы отчислиться, и чем быстрее, тем лучше, – говорю я с легким нажимом, нахмурив густые брови. – Желательно в течение недели.

– Я ведь уже сказала, это возможно только после первого семестра. И указано в твоем договоре, дорогая.

– И ничего с этим сделать нельзя?

– Нельзя.

Говорить с ней – все равно что общаться со стеной, и я обреченно вздыхаю, прежде чем развернуться и двинуться обратно, с трудом переставляя вмиг отяжелевшие ноги. Мимо проплывают украшенные замысловатой резьбой стены, картины в расписных рамах, но я не обращаю на них никакого внимания. Сегодня у меня нет желания любоваться красотой Белмора.

Вот и провалился мой гениальный план. Кто, интересно, составлял договор, тоже Рид? Продумал все до мелочей, да? И решил, что после первого семестра я уже не смогу отчислиться по собственному желанию.

Потому что буду мертва. Или что-нибудь похуже. Вдоль позвоночника пробегает волна холода, и мне кажется, будто я чувствую спиной чей-то взгляд, но, обернувшись, снова вижу лишь пустой коридор.

Но я знаю, что он следит за мной. Даже сейчас.

Муза

Утро в академии Белмор всегда начинается с одного и того же: подняться с постели, заправить ее, надеть форму и спуститься в столовую на завтрак. Опоздаю – останусь голодной до обеда, а то и до ужина, если сильно не повезет. Только это не единственная моя проблема.

Застегивая мелкие пуговицы на светлой блузке и поглядывая на себя в зеркало, я нервно покусываю губы. Под глазами залегли синяки, волосы забраны в ленивый хвост, а бант под воротником повязан криво и далеко не так симпатично, как у других студенток. Но хуже всего, конечно, глаза. Кажется, будто в этой жизни я повидала не только некоторое дерьмо, но и пару раз спустилась в чистилище и вернулась оттуда, потому что черти выставили меня вон.

И не то чтобы я преувеличивала.

Мой смартфон уже покоится глубоко на дне сумки, но я ведь и так знаю, что в уведомлениях висит несколько непрочитанных сообщений. Знаю, кто их отправил и зачем. Не знаю только одного – чего он на самом деле от меня хочет. Боже, если вдруг ты за мной присматриваешь, заставь его отвлечься и забыть обо мне.

Я закидываю сумку на плечо и выхожу из комнаты, чтобы успеть перехватить за завтраком хотя бы тост. Только голос совести никак не хочет униматься: стоит Риду отвлечься, как погибнет кто-то еще. Этого мне хочется? Скинуть свои проблемы на плечи бедной девушки, которая не отделается парой сообщений и чудесным спасением? Черт побери, даже думать не хочу об этом как о чем-то «чудесном».

У него не все дома, он убил человека просто потому что… Ладно, этот ублюдок заслуживал смерти, просто не такой. Не от рук сумасшедшего, с чего-то возомнившего меня своей музой. Музой, черт бы его побрал!

В столовой стоит гомон: студенты переговариваются между собой, постукивают по тарелкам столовые приборы, шумят стаканы о широкие столешницы. Помещение это такое же претенциозное и отделанное под старину, как и многие другие: высокие арочные потолки, колонны и деревянные панели. На полу паркет с замысловатым узором. Не хватает только красочных фресок под потолком, и сидели бы мы один в один в каком-нибудь итальянском соборе времен эпохи Ренессанса.

– Вы только посмотрите, – присвистывает с другого конца помещения Генри Тейлор. Сидит за одним из столов с дружками – здоровенным лбом с рыжей гривой и неприметным блондином, больше похожим на чудом ставшую человеком крысу. – Изволили почтить нас своим присутствием, Ваше Величество?

Он смеется, и его смеху вторят не только подпевалы, но и добрая половина столовой. Кто-то из ребят прыскает себе под нос и утыкается в тарелку, несколько девушек со старших курсов смотрят на меня с явным неодобрением, смешанным со снисхождением. Интересно, скольким из них повезло получить грант в академии? Подозреваю, что никому.

Но дело вовсе не в этом. Дело в чертовом Генри Тейлоре, который решил, что не успокоится, пока не испортит мне жизнь. Правильно, не против Рида – простите, профессора Эллиота – же ему выступать. Кишка тонка, да и местом в академии рисковать наверняка не хочет.

– Не обращай внимания. – Микаэла подходит ко мне и опускает ладонь на плечо. – Пойдем, я тебе место заняла.

– Тоже хочешь набиться в любимчики к Твари, Холт? – смеется Генри еще громче. – Устроите уютный тройничок в его кабинете?

– А ты переживаешь, что тебя он никогда не трахнет, или что? – спрашиваю я куда громче, чем планировала. Голос дрожит, а внутри все обрывается и ухает вниз – я буквально чувствую, как меня потряхивает, а слабость разливается от кончиков пальцев до макушки.

Прекрасно знаю, что пара дерзких фраз – вот и все, на что меня хватит. Слабая Ванда не умеет с боем бросаться на хищников и давать отпор, не может держаться дольше нескольких секунд. И я, как бы ни хотела обратного, до сих пор та самая слабая Ванда. Брошенная. Преданная. Сжавшаяся в углу и ждущая, когда все наконец закончится.

Но Генри хватает и пары фраз. С его лица мгновенно сползает противная ухмылочка, губы кривятся от злости, а брови едва не сходятся на переносице. Старшекурсники, стоящие с подносами у раздачи, посмеиваются уже над ним и кивают на его дружков. Только старшекурсницы – наверняка среди них есть и та самая Джессика, о которой рассказывала Микаэла, – смотрят на меня с неприязнью и осуждением.

Я никогда об этом не просила, ясно?! Но сил произнести эти слова у меня уже нет. Стоит бросить хоть одно лишнее, и моя жизнь оборвется быстрее, чем я успею сказать «это вышло случайно». Впрочем, ребята скорее поверят Генри и решат, что я действительно спала с Ридом ради гранта в академии, чем мне – профессор Эллиот та еще тварь, но точно не убийца. Не сталкер. Не сумасшедший.

Телефон в сумке вибрирует. Черт.

– Не нарывайся, Уильямс, – произносит Генри мрачно и снова утыкается в тарелку.

Когда вокруг полно народу, он не такой смелый, как в пустом коридоре, но я чувствую, что наша перепалка мне еще аукнется. И в следующий раз рядом не будет Рида с горящим взглядом или вечно доброй и готовой помочь Микаэлы. Только я и мои страхи, с каждым днем проступающие все сильнее, словно я и не запирала их на замок после смерти отчима.

Даже не глядя, что взяла на завтрак на раздаче, я сажусь за один столик с Микаэлой и лениво ковыряюсь вилкой в тарелке. Подостывшая яичница с беконом, стакан апельсинового сока и горсть орехов. Должно быть вкусно, а впечатление такое, будто жую кусок резины, еще и в голове сплошная каша из мыслей.

Нужно отвлечься, вот и все. Подумать о лекции по черчению или вспомнить, что на следующей неделе нам сдавать первый проект по дизайну. Разве не из-за этого я выбрала именно архитектурный факультет? Телефон снова вибрирует.

– Слушай, да нет в этом ничего особенного, – тараторит Микаэла по правую руку от меня, запихивая в рот одну булочку с корицей за другой. – Ему просто нужна жертва, чтобы самоутвердиться. Если не будешь реагировать, то рано или поздно его отпустит. Наверное. Брата-то его так и не отпустило, он каждый год новичков кошмарил. Может, у них в семье проблемы? Нормальные люди так себя не ведут.

Судя по всему, нормальные люди просто не поступают в академию Белмор. И то ли у ректора чутье на сумасшедших, отбитых и обиженных жизнью, то ли списки составляет лично Рид Эллиот. Впрочем, тогда в академии наверняка было бы пруд пруди темноволосых кареглазых девушек. Именно такие ему нравятся. Такие, как я.

Стакан апельсинового сока я выпиваю залпом в надежде, что кисловатый привкус перебьет не к месту всплывшее воспоминание о вкусе крови. Увы. И телефон этот чертов никак не затыкается! Не выдержав, я лезу в сумку и провожу пальцем по экрану, чтобы разблокировать.

«Ты издаешь просто чудесные звуки во сне».

Вдоль позвоночника пробегает уже знакомый холодок, и я нервно ерзаю на стуле с высокой спинкой. Мне ничего не стоит представить, как Рид заглядывает в нашу комнату посреди ночи. Боже мой! Но едва ли преподаватель может позволить себе бродить где попало после комендантского часа, особенно по общежитию, куда они вроде как вообще не ходят. Но так еще хуже.

Я нервно сглатываю и перехожу к следующему сообщению.

«И зря прячешь свои шрамы, моя милая муза».

Рука непроизвольно тянется к низу живота. Я делаю вид, что разглаживаю складки на юбке, а сама провожу ладонью по растянувшемуся под тканью длинному косому шраму. Единственный подарок от ублюдка-отчима, который останется со мной на всю жизнь и будет напоминать о нем даже теперь, когда его и на свете-то нет. Мать тогда сказала, что это не он решил развлечься с ножом, а я сама неудачно свалилась. Свалилась, черт побери! В полиции все тоже свалили на подростковые разборки: мы с Ларсоном тогда в очередной раз поцапались.

«Рано или поздно я сотру их с твоей прекрасной кожи».

Подумать только, до Рида никто не называл хоть что-то во мне прекрасным. Я криво улыбаюсь себе под нос и не понимаю, чего мне хочется больше: отбросить телефон в сторону и пойти как следует отмыться или позволить легкому возбуждению, зародившемуся в нижней части живота, превратиться во что-то большее. Боже мой, это же угроза, Ванда, ты совсем не в себе?

Вероятно, я не в себе с тех самых пор, как отчим превратил меня в послушную игрушку. А Рид – прекрати, зови его профессором Эллиотом, пока это не зашло слишком далеко! – вытащил меня из этой тюрьмы. Освободил. Спас.

Спас. Сломал. Спас. Сломал.

Орехи встают поперек горла, я отодвигаю тарелку с остатками завтрака и нервно оглядываюсь по сторонам: ничего особенного, просто студенты болтают и собираются на занятия. Большие часы над двойными дверями показывают половину девятого, через пятнадцать минут уже начнется первая лекция. Никто в мою сторону даже не смотрит, но я уверена, что Рид видит каждый мой шаг. Каждый.

Потому что иначе его сообщения я объяснить не могу.

«Ты хочешь, чтобы я спасал тебя вечно, дорогая Ванда?»

И пришло оно всего лишь пару минут назад, как раз когда мы с Генри в очередной раз схлестнулись. Рид что, сидит где-нибудь в комнате охраны и смотрит камеры перед началом занятий? Ему настолько нечего делать? Все тело на мгновение напрягается, я сглатываю и встаю из-за стола – похлопываю себя по одежде, осматриваю сумку изнутри, но никаких камер там нет. Ни жучков, ни чужих вещей – ничего, что могло бы помочь ему следить за мной.

– Ты в порядке, Ванда? – Микаэла поднимает на меня взгляд, но я ее почти не замечаю. Мне кажется, будто низкий глубокий голос Рида грохочет у меня в голове, озвучивая все, что он мне написал.

Телефон вибрирует прямо в руках и на экране высвечивается новое сообщение:

«Ты привыкнешь».

Да чтоб тебя! Я со злостью закидываю телефон обратно в сумку, молясь, чтобы экран не пошел трещинами, и пулей вылетаю из столовой. Кажется, в спину мне кричит Микаэла – а может, это Генри и его дружки. У меня есть проблемы посерьезнее заигравшихся во власть первокурсников, пусть даже один из них и впрямь староста. Что они мне сделают? Опозорят? Позор, который я уже пережила, им и не снился.

Рид – совсем другое дело. И мне становится по-настоящему страшно, когда я понимаю, что действительно ему благодарна. Что мне и впрямь немного понравилось сходить с ума от опасности, оставшись с ним наедине. Что я действительно могу рано или поздно прийти к нему сама.

Не сходи с ума, Ванда. Пожалуйста.

Уже слишком поздно. Слишком. И на ближайшей лекции по черчению в каждой линии я буду видеть длинные иглы, насквозь пронзающие тела засушенных синих бабочек.

Муза

Вода до боли обжигает кожу, но я и не думаю немного поменять температуру, наоборот, выкручиваю кран сильнее и закусываю нижнюю губу. Только бы не расплакаться, только бы не стать такой же слабой, как и раньше. Схватив с полки жесткую мочалку, тру ею запястья, основание шеи и талию – тру каждый участок кожи, где сегодня меня касались руки Рида.

Случайно, незаметно и осторожно, будто он и впрямь опасался, что кто-то заметит его маленькую игру, но все же. Только что-то не так. Я готова содрать кожу в кровь, точно как дома, но его прикосновения не чувствуются грязными. И каждый раз, ловя на себе его взгляд или прислушиваясь к звуку его голоса, где-то глубоко внутри меня просыпается скользкая, гаденькая благодарность.

Неправильная. Чужая. Странная.

Не должна я быть ему благодарна, этот ненормальный не сделал для меня ровным счетом ничего – это все ради него. Потому что ему нравится издеваться над людьми, потому что ему хочется свести меня с ума или даже что-нибудь похуже, потому что для него расправа над человеком ничего не значит. Так с чего бы мне его благодарить?

И все-таки у меня не получается выбросить эту мысль из головы. А Рид… Рид, черт бы его побрал, каждый раз подливает масла в огонь. Иногда мне хочется расцарапать его насмешливое бледное лицо, а иногда – впиться в губы таким же укусом-поцелуем, как и он в прошлый раз.

– Ты бываешь такой неблагодарной, дорогая Ванда, – сказал он в прошлый раз, склонившись ко мне прямо в коридоре учебного корпуса. У меня чуть книги из рук не посыпались, я застыла, как каменное изваяние, и была уверена: сейчас он сотворит что-то жуткое. Но Риду не нужно делать вообще ничего, чтобы быть жутким. Он жуткий сам по себе. Жуткий и привлекательный. – Я спас тебе жизнь, а ты не желаешь даже взглянуть в мою сторону.

Я переминаюсь с ноги на ногу на скользкой и мокрой плитке и еще сильнее давлю губкой на кожу. Жаль, невозможно так же легко смыть все мысли и выбросить из головы бархатистый, глубокий голос, буквально поселившийся там в последние несколько дней.

– Р… – Днем я чуть не обратилась к нему по имени, но успела вовремя остановиться. Губы дрожали ничуть не меньше рук, а сбежать хотелось не только из корпуса, но и из академии – хоть пешком до Лос-Анджелеса. Но я осталась. – Я не просила вас о помощи, профессор Эллиот. У меня все в порядке.

– Только благодаря мне, милая, только благодаря мне, – едва не шепнул он, прежде чем как бы невзначай провести пальцами по моей шее, коснуться запястья и исчезнуть в толпе студентов.

И ведь он прав.

Я шумно выдыхаю через рот, намыливаю волосы шампунем и до неприятной рези впиваюсь ногтями в кожу. Он прав. Он прав. Он прав. Мысль эта медленно сводит меня с ума, подводит к черте, переходить которую я никогда не собираюсь. Неважно, что сделал для меня Рид Эллиот, я ничего ему не должна. Я не просила…

О нет, я просила. Писала ему в отчаянии и точно так же ревела в тесной душевой у себя дома в Рокфорде, просто не знала, что он способен хоть пальцем тронуть отчима. Неприкосновенного Питера Уилсона, которому даже полиция была не указ. Кому я буду писать теперь? Кто спасет меня от моего спасителя?

Хочется как следует стукнуться головой о стену или придушить себя душевым шлангом, но вместо этого я лишь со злостью пинаю стенку кабинки, шиплю от боли и смываю мыло и шампунь. Во рту стоит противная горечь, глаза пощипывает, но оно и к лучшему – пусть будет хоть немного боли, я заслужила. Заслужила что-нибудь похуже подобной мелочи.

Закутавшись в широкое махровое полотенце, выхожу в раздевалку и ловлю на себе липкий взгляд старшекурсницы. Светловолосая, высокая и длинноногая – она выглядит как модель с картинки, да и форма на ней сидит как влитая. Только что ты, Мисс Идеальная, забыла в душевой в форме? Задавать этот вопрос я, конечно, не буду. И так в курсе, что она думает и зачем притащилась. Не она первая, не она последняя, спасибо Генри Тейлору.

– Так вот ты какая, знаменитая Уильямс, – с легким смешком произносит она, поправляя длинные волосы. – И как тебе жизнь в Белморе? Наслаждаешься?

– Нарадоваться не могу, – отзываюсь я кисло, скидывая полотенце и натягивая нижнее белье. Плевать, что подумает обо мне очередная любительница собирать слухи. – По мне не видно?

Когда я надеваю юбку через голову, старшекурсница подходит ко мне вплотную и едва не тычет мне пальцем в грудь. Хочешь, откушу тебе его? И мне правда хочется, только страх просыпается быстрее решимости и заставляет нахмурить брови и попятиться.

– Много о себе возомнила, – выдыхает она с вызовом и щурит серо-голубые глаза. – Может быть, Эллиот никогда и не рекомендовал студентов к поступлению, но это не дает тебе права крутиться вокруг него. Да и общаться со мной тебе кто разрешил в таком тоне?

На всякий случай я окидываю ее взглядом: та же форма академии Белмор, тот же повязанный на манер банта галстук, ничего особенного. Она уж точно не из профессоров, да и до секретарши ректора не дотягивает. Я успела увидеть обеих, и им было ощутимо больше двадцати.

– А ты вообще кто? – безразлично спрашиваю я после затянувшейся паузы и застегиваю последние пуговицы на блузке.

Несколько секунд в раздевалке стоит тишина. Медленно стучит о кафель вода – видимо, я не закрутила кран до конца, – да доносятся шаги из коридора. Старшекурсница словно запихнула в рот сразу с десяток лакричных конфет, настолько ее перекосило от моего вопроса. Но я правда не в курсе, кто она и чего от меня хочет.

Мне просто нужно вернуться к себе, лечь спать и выбросить из головы проклятый голос Рида. «Только благодаря мне, милая, только благодаря мне».

– Джессика Купер, – буквально выплевывает она мне в лицо, кривя губы.

Имя отзывается в памяти, но я не могу сообразить, где и когда его слышала: мысли раз за разом сходятся на Риде, а царапины от мочалки на теле саднят и чешутся. С чего я должна знать о какой-то там Джессике? Пусть она хоть десять раз местная звезда. Я поступила в академию учиться, черт бы его побрал, а не… А не разгребать кучу дерьма.

Я хотела начать новую жизнь.

– Приятно познакомиться, – пожимаю плечами я и стараюсь пройти к выходу, но Джессика преграждает мне путь. Возвышается надо мной на пару дюймов и смотрит с таким презрением, словно я попыталась украсть у нее висящую на шее золотую цепочку.

– Ты, кажется, не поняла, Уильямс. Я – староста академии, и со мной придется считаться. Если не хочешь, чтобы тебя выперли отсюда после первого же семестра, держись подальше от профессора Эллиота и прекрати вставлять палки в колеса Генри.

В голове наконец щелкает, и я вспоминаю рассказ Микаэлы: Джессика Купер в прошлом году опозорилась на весь Белмор, попытавшись пригласить Рида на свидание или что-то подобное. Боже мой, какие же глупости. Мне бы ее проблемы – с удовольствием посоревновалась бы с какой-нибудь девчонкой за внимание парня, пусть даже профессора.

Лишь бы не Рида Эллиота. Его внимания в моей жизни слишком уж много.

– Валяй. – Я отмахиваюсь от нее, как от назойливой мухи, и все-таки пробиваюсь к дверям. – С удовольствием свалю из этого гадюшника.

Джессика хватает меня за руку – почти в том же месте, где утром касался Рид, – и едва не впечатывает в стену. Со злостью сверкает глазами и сжимает запястье до боли, наступает каблуком на носок моей форменной туфли. На черном лаке остается уродливый отпечаток.

От нее несет древесно-пряными духами, почти как от моей матери. Изнутри поднимается до противного знакомая волна тошноты, а вместе с ней – воспоминаний. Пошли прочь, это было не со мной.

Я – другая Ванда.

«Только благодаря мне, милая, только благодаря мне».

– Эллиот – всего лишь профессор, Уильямс, у него нет никакой власти, – шипит Джессика. – И не думай, что он будет защищать тебя вечно. Еще одна попытка пойти против правил или поставить себя выше старост, и твоим шуточкам конец. Да и ты не единственная ходишь у него в любимчиках.

Да, есть еще как минимум семь девушек, и все они уже в шести футах под землей.

– Отвали! – Я отталкиваю Джессику и выбегаю из раздевалки в коридор, чуть не споткнувшись о высокий порог.

Студенты поглядывают на меня с удивлением, но большинству глубоко наплевать – подумаешь, какая-то первокурсница. До меня в академии Белмор есть дело всего паре человек, и с большинством из них я бы с удовольствием распрощалась. Как будто мне хотелось, чтобы Рид ополчился на Генри. Как будто я мечтала, чтобы он ходил за мной по пятам. Как будто я только и грезила, что о поступлении в Белмор.

Вообще-то я хотела учиться в Чикаго. Или не учиться вовсе.

До комнаты я добираюсь в спешке и с мокрыми волосами. Заплетаю их в косу, чтобы не пришлось долго сушить, и без сил падаю на кровать. Кто бы мог подумать, что самыми изматывающими в академии окажутся вовсе не занятия. Я отсидела бы десять лекций по начертательной геометрии подряд, лишь бы все это закончилось и я могла спокойно бродить по коридорам, любоваться архитектурой академии и мечтать, как однажды выпущусь отсюда с дипломом архитектора. Престижным, с таким меня возьмут куда угодно.

А я не могу думать об учебе.

Телефон на прикроватной тумбочке вибрирует, оповещая о новом сообщении, и я уже знаю, от кого оно.

«У тебя нет выбора, дорогая Ванда. Ты кое-что мне должна».

Пошел к черту! Я кидаю телефон на паркет и он с грохотом катится прямиком под пустую кровать Микаэлы. Наверняка разбился, но уж лучше без телефона вовсе, чем с этими бесконечными сообщениями.

Я с ногами забираюсь на покрывало и прижимаю колени к груди, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы злости. Сегодня мне не обидно и не страшно, но я готова убить себя за одну простую мысль: он прав.

Рид прав. Я ему должна, и выплатить этот долг мне нечем.

Муза

Библиотека в академии Белмор – все равно что иллюстрация, сошедшая прямиком со страниц книг про старые английские замки, где герцоги и герцогини устраивали званые приемы. Огромное помещение с высокими арочными потолками, винтовая лестница, ведущая на второй этаж, к другой секции, и реплики античных статуй. Здесь можно было бы устраивать балы, не будь помещение заставлено книжными стеллажами и столами.

И кресла здесь до жути удобные, заниматься вечерами – одно удовольствие: можно просто откинуться на спинку и опустить глаза на ноутбук, посвятив себя домашке или просто листая социальные сети. Отдыхать-то тоже иногда надо.

Учеников академии не жалеют ни преподаватели, ни другие студенты – за пару месяцев в этом серпентарии я уже уяснила, что рассчитывать можно только на себя. И на Микаэлу Холт, когда та в хорошем настроении, то есть практически всегда.

Вот и сегодня мне пришлось попросить ее сходить со мной в библиотеку, чтобы разобрать огромный проект по живописи, а она взяла и согласилась. Ну святая женщина, просто святая. Без нее я бы уже повесилась, а то и что похуже. Проблема только в том, что передо мной лежат три раскрытых учебника и ноутбук, а текст перед глазами расплывается и собирается вовсе не в выдержки по истории живописи, о нет.

Он собирается в смазанный портрет Рида Эллиота: слегка прищуренные зеленые глаза, всегда такие хищные и голодные, пронзительный взгляд. Высокие скулы и бледная кожа, аккуратно забранные назад светлые волосы, но несколько прядей неизменно выбиваются на лоб. Он красив, спорить с этим сложно, и не удивительно, что девчонки со всех курсов пускают по нему слюни. Вот только его не должно быть в моей голове.

Пусть проваливает оттуда, да поскорее. Я не хочу думать о его сумасшедших глазах или того хуже – вспоминать горячее прикосновение его губ и солоноватый привкус крови. Проклятую самодовольную улыбку и нездоровое странное восхищение во взгляде. И не хочу, чтобы мысли об этом вызывали дрожь по телу и приятное покалывание на кончиках пальцев.

Рид Эллиот спас меня от одного чудовища, а теперь старательно пытается сломать, будучи чудовищем совсем другим.

Черт. Его. Побери!

И я с силой бью по столу ладонями, да так, что к нам со всех сторон оборачиваются студенты; Генри Тейлор надменно вскидывает брови и крутит пальцем у виска, прежде чем отвернуться обратно к своим дружкам. Идиот.

– Ты бы сказала, что тебя мои россказни раздражают, – флегматично и с улыбкой подмечает Микаэла, не обращая особого внимания на мой выпад. – Я бы не болтала про местных призраков. Академия всего пару десятков лет стоит, а тут уже, говорят, кого-то убили. Наверное, потому сюда всяких убийц и тянет, иначе почему в нашем районе столько девушек нашли? Надо будет как-нибудь разложить карты на это дело, думаю, высшие силы мне ответят.

Микаэла понятия не имеет, насколько тянет в академию всяких убийц – например, одного конкретного, из-за которого девушки и погибают. И убийства десятилетней давности тут совсем ни при чем.

– Ничего меня не раздражает, – хмуро отвечаю я, но в моем голосе тем не менее звучит злость. Только соседка в ней не виновата. – Просто я не в себе последние дни. Еще и проект этот огромный, как будто я могу за неделю успеть и его, и еще пять таких же по другим предметам.

Ложь, какая же наглая ложь. Поступая в академию, я прекрасно знала, что меня ждет: адские нагрузки, не всегда приятная компания и презрение со стороны большинства студентов. Но к этим трудностям я была готова, а вот к Риду – нет, никогда. Я надеялась сбежать от него и своей прошлой жизни, но вместо этого угодила в ловушку, выбраться из которой наверняка не смогу.

Не смогу, но стараться буду до последнего.

– А чего ты хотела, дорогуша? – смеется она, а меня передергивает от обращения. «Дорогая Ванда», – из раза в раз говорит Рид, стоит нам остаться наедине. – У нас тут не курорт, все серьезно. Но профессор Уорд обычно не сильно цепляется к проектам, наверняка выборочно проверит, да и все. Так что не переживай так. Или переживай, после первого семестра все равно отпустит. Ну максимум после первого курса. Всех отпускает.

– Я хотела два выходных в неделю, как написано в уставе, и чтобы старосты не злоупотребляли положением.

А еще чтобы Рид никогда не замечал меня, не смотрел на меня и не улыбался, как хищный зверь, почуявший слабую жертву. Неужели я так много прошу? Снова? Но Микаэле об этом говорить незачем, пусть думает, что у меня из-за учебы крыша едет. Потому что стоит обронить лишнее слово, и мне конец.

Но пару лишних слов я уже обронила.

– С чего это ты взяла, что мы чем-то злоупотребляем? – доносится у меня за спиной знакомый голос Джессики Купер. Еще одна заноза в заднице, от которой хотелось бы поскорее избавиться. Но нет. – Между прочим, Уильямс, никто из нас не ложится под профессоров ради места в академии.

– И за этим следит полиция, – подхватывает Генри Тейлор. – Однажды тебя поймают у него под столом, и вам обоим крышка. Прикинь, как ректор будет волосы на себе рвать? Его лучший профессор загремит в тюрьму из-за какой-то зазнавшейся идиотки из… Откуда ты там?

– Большая потеря для академии, – вздыхает Джессика и театрально прикладывает ладонь к груди. – Профессор Эллиот та еще Тварь, мы все это знаем, но этого не заслуживает.

Медленно закипающая внутри злость достигает критической температуры. Кажется, еще пара мгновений, и я стану похожа на забытую на плите кастрюлю – кипяток перельется через край и зальет все вокруг. Тогда пострадают даже те, кому я никогда не желала зла. Микаэла, например.

– Из Иллинойса, – ядовито отвечаю я Генри, пусть и с опозданием. – Мамочка не научила тебя, как называются остальные штаты? Или ты был слишком занят тем, что дрочил на свое отражение, когда в школе географию преподавали?

– Что взять с парня, который обиделся на то, что ему не дали ударить девчонку, и теперь распускает слухи, как моя покойная бабушка, земля ей пухом, – вступается за меня Микаэла. Поднимается из-за стола и сгребает в руки оставшиеся карты таро, словно собирается запустить ими Тейлору в лицо на манер фокусника. – А уж на твоем месте, Джесс, я бы рот не открывала, это ж ты в прошлом году позвала Тварь на свидание и чуть не вылетела из академии, когда он тебе отказал. Или если ты подкатываешь к профессору, то это не считается?

На лице Джессики не отражается ни единой эмоции, она явно старается держать себя в руках, и все-таки руки ее едва заметно вздрагивают и крепче сжимают учебник по истории литературы. На Тейлора же в этот момент даже смотреть страшно: его перекосило, глаза потемнели, аж на ноги вскочил – того и гляди бросится на нас с Микаэлой, как тогда, в коридоре.

Но в библиотеке нет и не будет Рида, только миссис Такер, которой на вид лет шестьдесят. Куда такой разнимать сцепившихся студентов, особенно когда минимум трое из них – здоровые парни выше нее на голову, а то и больше.

– Тебе об этом духи рассказали? – фыркает Генри презрительно. – Сиди и карты свои раскладывай, пока я о твоих увлечениях ректору не доложил. Азартные игры в стенах академии запрещены.

– Вот и не играй с огнем. – Я выступаю вперед, проглатывая зародившийся страх, и хмурю густые брови. Волосы спадают на лицо, а серебристая прядь маячит перед глазами, как назойливая муха. – И научись уже отличать карты таро от игральных, кусок идиота.

– Играешь с огнем ты, Уильямс, – цедит Джессика и шагает мне навстречу. Встает напротив и встряхивает копной светлых волос, будто насмехается над моей сединой. – Спустись с небес на землю, иначе рано или поздно слухи дойдут до ректора. Как староста академии, я лично об этом позабочусь. И найду что рассказать о твоей подружке. Да и профессор Эллиот будет не рад узнать, что его подопечная…

– Маленькая любовница, – с усмешкой вставляет Генри.

– …что его подопечная позорит честь академии и нарывается на отчисление.

Да пошли вы все к черту! Я с силой отталкиваю Джессику в сторону, слышу за спиной возмущенный голос миссис Такер, но даже не думаю оборачиваться. Сдвигаю в сторону книги, захлопываю и запихиваю в сумку ноутбук, прежде чем вновь обернуться к Джессике Купер и заглянуть ей в глаза. Женщины, а уж тем более девушки немногим старше меня, совсем не пугают.

– Иди и предложи ему себя, если так хочешь, – выплевываю я со злостью. – А от меня отвали. Или откройте с Тейлором клуб и наслаждайтесь там ненавистью ко мне хоть до второго пришествия. Но полезешь – я тебе голову оторву.

Потому что терять мне уже нечего – никакая староста академии не сумеет напугать меня сильнее, чем нездоровая колючая привязанность к Риду Эллиоту. Чем его липкие прикосновения, откровенные сообщения и ненормальная одержимость. Его сумасшествие.

И я лучше расцарапаю лицо этой стерве, чем буду сжиматься от страха под каждым прикосновением Рида. А я знаю, что буду. И он знает.

Джессика не успевает среагировать: к нам подлетает миссис Такер. Очки в тонкой оправе сползли на нос, седые волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, а строгий костюм с гербом академии на лацкане пиджака придает ей вид настолько строгий, насколько возможно при таком добром лице. Морщинки в уголках глаз намекают, что гораздо больше, чем хмуриться, миссис Такер любит улыбаться.

– Что вы тут устроили? – спрашивает она. – В библиотеке принято соблюдать тишину, так что если не собираетесь заниматься – расходитесь по комнатам. До комендантского часа осталось всего два часа.

– Миссис Такер… – начинает Джессика, и я уже представляю, как та будет юлить и завираться.

– Никаких оправданий, мисс Купер. Кричали вы все, так что я вынесу предупреждение каждому, если сейчас же не прекратите. Понятно? Давайте, убирайте книги и возвращайтесь к себе. Быстрее, быстрее.

Я вылетаю из библиотеки первой, не смотрю ни в сторону старост, ни на соседку. Мне просто хочется свалить оттуда подальше, желательно в комнату, – и будет просто прекрасно, если Микаэла решит задержаться в душе или заглянет к кому-нибудь из второкурсников. Она чудесная соседка и отличная подруга, но мне нужно побыть одной.

Нужно подумать.

По коридорам я проношусь подобно маленькому урагану, и сегодня меня не привлекает ни красота резьбы на деревянных панелях, ни репродукции картин классиков, ни замысловатая лепнина на потолке. Замечаю лишь ромбовидные узоры на паркете, да и то краем глаза. Ворвавшись в комнату первой, подпираю спиной дверь и сползаю на пол, прикрыв ладонями лицо. Всего два месяца в академии, а я устала так, словно провела здесь лет десять.

А каждая лекция Рида – чертова вечность.

С губ срывается тяжелый вздох, я протираю уставшие глаза ладонями и все-таки поднимаюсь на ноги. Некогда раскисать, проект по живописи сам себя не сделает, по начертательной геометрии завтра семинар, об истории литературы я даже думать не хочу. Бросаю сумку у шкафа, достаю форменную пижаму и собираюсь уже вытащить ноутбук и сесть за работу, как замечаю на кровати до боли знакомый конверт.

Все та же плотная крафтовая бумага, но на этот раз – ни единой буквы. Не подписан. Да и зачем? Кровать моя, раскрыть его могли только я или Микаэла, а соседке обычно нет дела до моих вещей. Но это значит, что Рид не просто следит за мной – он заходит в нашу комнату, когда вздумается, и делает что хочет. Оставляет жуткие подарки, например.

Он прикончил кого-то еще? Наверняка, иначе прислал бы сообщение.

С замиранием сердца я разрываю бумагу, и мне в ладони падает длинная игла, однако никакой бабочки на этот раз нет – блестящий металл покрывают капли свежей крови. Та отпечаталась на бумаге, но кое-что все-таки осталось на игле. Вдоль позвоночника бегут мурашки, руки мелко дрожат, а позади, в сумке, вибрирует телефон.

Не выпуская конверт и стараясь не выронить иглу, свободной рукой я беру телефон и открываю сообщение.

«Хочешь попробовать меня на вкус, милая муза? Твой я уже знаю наизусть».

Так это его кровь. Не очередной несчастной девушки, с которой он покончил по прихоти, а его. Мысль об этом отзывается пробежавшим вдоль позвоночника холодком и знакомым покалыванием внизу живота.

Хищник не должен давать преимуществ жертве, и я отлично выучила этот урок еще дома, но Рид предлагает мне себя, будто в этом нет ничего особенного. Мелкие капли крови блестят на свету, переливаются и манят к себе.

Нет. Нет. НЕТ.

Я хочу спрятать иголку в шкаф, поглубже в коробку, где лежит старый конверт, а вместо этого запихиваю ее обратно в конверт и убираю его в карман пиджака. Да, пусть полежит там до завтра, я утром же выброшу ее в сад, чтобы она навсегда потерялась среди аккуратно подстриженной травы и розовых кустов.

Ты врешь сама себе, Ванда. Снова.

И ничего я не вру, я выброшу ее. Честное слово. А сейчас время наконец-то заняться делами, иначе проблемы завтра у меня будут не только на лекции по истории литературы. Но даже когда я открываю ноутбук, Рид не идет у меня из головы.

Его кровь. Признак слабости. Доверия. Связи.

Боже, надо выбросить эту чушь из головы. И я открываю проект, надеясь, что пара часов упорной работы не затянется на всю ночь и поможет мне хоть немного сосредоточиться на учебе. Но правильно говорят: оставь надежду, всяк сюда входящий.

Глава 5. Выхода нет

Муза

Жизнь в академии Белмор превратилась в ад. Я чувствую себя ничуть не лучше, чем в собственном доме в Рокфорде, и не могу спать: каждую ночь мне слышатся тяжелые, но осторожные шаги. Но что гораздо хуже, каждую ночь я вижу его глаза. Глубокие зеленые глаза, сверкающие в темноте и буквально пожирающие меня без остатка. Кажется, будто Рид облизывается всякий раз, стоит мне попасть в поле его зрения, и я говорю далеко не только о снах.

Меня уже не волнует Генри Тейлор, взявший в привычку таскаться за мной по пятам и бормотать, будто я получила место в академии через постель. Да ты хоть знаешь, что это значит, придурок?! Но когда я оборачиваюсь, его обычно и след простыл. Староста нашего факультета не такой идиот, чтобы попадаться мне или преподавателям, – в прошлый раз не на шутку струсил, стоило Риду повысить голос. Однако страх Генри перед отчислением или выволочкой не идет ни в какое сравнение с тем животным ужасом, что поселился внутри меня.

Когда Рид сделает следующий ход? Боже, да я даже в душе не чувствую себя в безопасности. Выхожу из кабинки и вздрагиваю, словно из-за угла в любой момент может выскочить знакомая фигура и сверкнуть плотоядной улыбкой. Но что в этом самое страшное, так это зарождающееся внутри любопытство. Желание выяснить, что будет дальше и для чего, черт побери, он спас меня в Рокфорде и затащил в престижную академию на другом конце Штатов. Чего он от меня хочет?

А чего хочу я?

Сжавшись в комок в дальнем углу аудитории, я молюсь, чтобы Рид – профессор Эллиот, конечно же, – не отвлекался от лекции и не обращал на меня внимания. Молюсь, чтобы он каким-то чудом не заметил моего взгляда. Да, он определенно болен. У него проблемы. В конце концов, он людей убивает, а не бездомных кошек в свободное время кормит! Любая на моем месте пошла бы в полицию, а я… Я вглядываюсь в тонкие черты его лица, в изящную манеру держаться и выступающие на руках вены.

Рид покрепче перехватывает тяжелый том, и вены проступают еще сильнее. Этими руками он перерезал горло моему ублюдку-отчиму, этими длинными пальцами настоящего музыканта вкладывал ему в рот засушенных бабочек. А то и насаживал их на иголки прямо там, в нашей гостиной. А сейчас я смотрю на них и чувствую, как глубоко в нижней части живота просыпается рой бабочек совсем других.

Тебе нравится, Ванда. Как он двигается и держится, как удивительно блестят его хищные глаза, когда он на тебя смотрит. Но он чудовище, разве ты не понимаешь? Чудовище в десять раз худшее, чем то, что пытало и пыталось уничтожить тебя дома. Он не остановится, ему не хватит твоего измученного тела – он хочет гораздо, гораздо больше.

Да, мою жизнь, я знаю. Пальцы скользят по клавишам ноутбука, но я с трудом осознаю, что конспектирую, – бархатистый голос Рида оседает в сознании, однако я не могу понять ни слова. Он читает лекцию или шепчет мне на ухо о том, что совсем скоро между нами не останется ни единой границы? Обсуждает со студентами английскую литературу эпохи Шекспира или ухмыляется, говоря, что мне некуда от него бежать? В стенах академии я все равно что в его огромном логове, и выхода отсюда нет. Разве что я решу сигануть с балкона третьего этажа.

В худшем случае останусь инвалидом, но ведь и тогда Рид от меня не отстанет. Я его муза, так ведь он сказал? И думать не хочу, на что его вдохновляет мое существование, – меня оно вдохновило бы утопиться, и то если очень повезет. Чего ты хочешь?

Одному богу известно, в который раз я задаюсь этим вопросом, но сегодня Рид отвечает мне прямым взглядом – сомневаться не приходится, он смотрит только на меня, в тот самый дальний закуток, где я кое-как спряталась за открытым ноутбуком и стоящим на широком подоконнике раскидистым цветком.

«Тебя, дорогая Ванда, я хочу тебя», – он не произносит ни слова, но я все равно слышу его низковатый глубокий голос и буквально чувствую, как тот обволакивает меня с ног до головы. По телу бегут уже знакомые мурашки, но далеко не от страха. Боже, дай мне сил не приближаться к нему ни на шаг вплоть до следующей лекции.

Этому не бывать. Мои желания не сбываются, сколько бы я ни просила, а если и сбываются, то через одно место – чего стоит только разъяренное «хочу», отправленное не кому-нибудь, а, черт побери, серийному убийце.

Мои плечи едва заметно вздрагивают, когда лежащий рядом с ноутбуком телефон вибрирует, а на экране высвечивается новое сообщение. Номер скрыт, как и всегда, а ники разные – один краше другого. Но я понимаю, кто это.

«Я знаю, о чем ты думаешь, милая муза».

Я поднимаю взгляд, но Рид сидит за профессорским столом, скрестив между собой пальцы рук, и надменно осматривает сидящих в аудитории студентов. На стене за его спиной красуется подробная схема развития литературы пятнадцатого века, а я вижу лишь переплетение линий и гадаю: как он это делает? Неужели меня так просто прочесть? Или прочувствовать?

Он и вправду знает обо мне все.

Внутренний карман форменного пиджака обжигает небольшой конверт из плотной крафтовой бумаги – новый подарок, но на этот раз нигде не писали об убийстве. Вечером, когда я только его открыла, мое сердце остановилось на пару секунд, а потом… Я сглатываю и неловко ерзаю на стуле под пристальным взглядом Рида. Он ухмыляется – до ужаса довольно и жадно, будто и впрямь хочет сожрать меня прямо здесь, в аудитории.

Хватит.

Но остановиться не выходит. Иглу я ведь так и не выбросила. Я могла бы отдать ее полиции. Могла бы пойти к ректору и попросить начать расследование. Признаться. А вместо этого утром я подумала лишь о том, какова кровь Рида на вкус. Такая же, как у меня? Человек ли он? Отличается ли кровь того, кто меня спас, от крови того, кто надо мной издевался?

Кровь отчима была горькой и отдавала тухлятиной – то ли из-за того, что он прогнил изнутри, то ли из-за того, что я ненавидела его всей душой. Кровь Рида же я попробовать так и не решилась. Потянулась к иголке и поднесла ее к губам на пару долгих мгновений, а затем закинула обратно в конверт и спрятала в карман. Только вот сердце как начало выскакивать из груди, так и бьется на предельной скорости до сих пор.

И стоящий в аудитории легкий запах парфюма – его парфюма – делу не помогает. Уйди. Оставь меня в покое. Я не хочу о тебе думать, особенно так, как думаю иногда.

Рид спас мне жизнь, быть может, дважды. И Рид же может ее отнять, если захочет – хоть завтра увезет на пустырь и перережет мне горло, а потом с удовольствием изнасилует, как других девчонок. Или не потом, а перед. Я вздрагиваю, но пульсацию между ног уже не унять, и приходится вновь поерзать на неудобном стуле с резной спинкой. Чертово наваждение.

Убийца. Садист. Чертов сталкер.

Мой преподаватель по истории литературы.

Я шумно выдыхаю через рот и прикрываю глаза. Нет смысла прислушиваться к лекции или делать вид, что я стараюсь учиться, на этом занятии мне светит разве что сойти с ума.

– Эй, Уильямс, – шепчет Кейт Харрис откуда-то справа, и в голосе ее слышится легкая озабоченность. – Ты вообще в себе? Спать на парах Твари – последнее дело, тебя такими темпами точно отчислят.

Да, пожалуйста! Но секретарь ректора уже дала мне понять, что до конца первого семестра из Белмора не сбежать, – неважно, решу я разорвать договор или буду вести себя как последняя сволочь. Рида же до сих пор не отстранили, да и Генри не выгнали, а значит, поведение не имеет никакого значения.

Я попала в ад, просто он чуть мягче того, в котором я привыкла жить.

Едва лекция подходит к концу, я подхватываю вещи и мчусь к выходу, расталкивая ребят на пути. Они сочтут меня грубой и зазнавшейся? Пусть. Прихвостни Генри нажалуются своему дружку-старосте, чтобы тот преподал зарвавшейся дурочке урок? Да хоть десять раз. Лишь бы не пересекаться с Ридом лишний раз, не ловить на себе его взгляд и не чувствовать, как он дышит мне в спину.

Но я чувствую.

– Не торопитесь уходить, мисс Уильямс, – произносит он медленно, не отрывая глаз от экрана ноутбука. За моей спиной слышатся шепотки и короткие смешки, я готова руку дать на отсечение, что долговязый Честер – дружок Генри – толкнул того в бок и ляпнул что-нибудь вроде «профессорская шлюшка». – У меня есть к вам пара вопросов.

Моей кислой мине сейчас наверняка позавидовал бы и лимон, но я не могу двинуться с места. Так и стою перед широким профессорским столом и сверлю взглядом начищенные до блеска кожаные ботинки Рида, покусывая нижнюю губу. Позади и впрямь смеются ребята, до меня, словно из-под толщи воды, долетают их редкие голоса.

– …знаю я эти вопросы.

– Думаешь, она в его вкусе?

– Ой, да брось, ты ее видела вообще?

У Рида Эллиота ужасно специфичные вкусы.

– Хорошо, профессор, – отвечаю я, с трудом сглотнув вставший в горле ком. – Но можно мы обсудим их попозже? Мне бы узнать, на какие меня записали элективы, я так и не успела…

Я замолкаю под тяжестью его мрачного взгляда и понимаю: отмазка глупая, да и ответ я уже знаю. Не успела записаться на нужные темы, значит, буду ходить на историю литературы, потому что Рид наверняка позаботился и об этом.

– Все свободны, – говорит он с нажимом, и оставшиеся в аудитории ребята мгновенно исчезают, грохнув дверью напоследок.

Вот и все, Ванда, ловушка в очередной раз захлопнулась. И что ты будешь делать на этот раз: терпеть, стиснув зубы, или дашь той страшной части себя волю? Насладишься чем-то, чем никогда не должна наслаждаться?

Решайся, Ванда.

Иголка в конверте обжигает уже не карман – кожу.

Когда мы остаемся наедине, Рид мгновенно меняется: исчезает всякая мягкость в чертах лица, и ярче проступают четко очерченные скулы, надменность во взгляде сменяется голодным блеском, и даже зубы, белеющие за тонкими губами, кажутся острыми клыками хищника. Он возвышается надо мной подобно скале, едва поднявшись из-за стола, и смотрит так снисходительно и самодовольно, будто делает одолжение одним своим присутствием.

– Ты хорошо держалась, дорогая Ванда, – усмехается он, в пару шагов пересекает аудиторию и щелкает замком на двери. – У тебя талант.

Мой единственный талант – влипать в неприятности и поддаваться больным на голову мужчинам, вот и этот не исключение. И все-таки что-то в голове щелкает каждый раз, когда я смотрю в пронзительные зеленые глаза Рида и чувствую горьковатый, мускусный запах его парфюма.

Спас. Спас. Спас.

Часть меня буквально требует, чтобы я рассыпалась в благодарностях перед этой сумасшедшей тварью и сделала все, чего он только захочет. Другая часть с завидным постоянством любуется его точеным профилем и засматривается на широкие плечи, сильные руки и пластичную манеру двигаться: наверное, убивает он тоже с толикой изящества, будто в танце.

Боже, выкинь эти глупости из головы, Ванда.

А еще одна часть, которую я упорно прячу как можно глубже и стараюсь не показывать никому, готова замереть перед ним и узнать, что же находится за гранью. О нет, я уверена: Риду нужно вовсе не то же самое, что отчиму. Рид восхищается далеко не только моим телом, как бы жадно ни смотрел на меня сейчас. Как бы ни щурился, кривя губы в хищной улыбке.

И эта часть всегда побеждает, потому что я замираю, едва он вновь подходит ко мне и отводит за ухо упавшую на лицо прядь седых волос. Склоняется чуть ниже и едва не касается губами кожи:

– Ты распаковала свой подарок, моя милая муза? – И голос казался бы ласковым, если бы не проскальзывающие то и дело нотки нетерпения. – Не отвечай, я знаю, что да. А вот попробовать так и не решилась.

– Тебя поймают, – выдавливаю я с трудом, хотя и стараюсь придать голосу громкости. Не выходит. – Мы в аудитории, здесь наверняка где-нибудь камеры, и тебя засудят как минимум за то, что ты клеишься к студенткам.

Несколько долгих секунд Рид шумно дышит мне на ухо, а потом выпрямляется и заходится хрипловатым смехом. Да что его так рассмешило? Академия Белмор – не дыра вроде колледжа на окраине Иллинойса, здесь учатся детки богатеньких родителей, и следят за ними наверняка как следует. Но стоит последнему смешку затихнуть, как до меня доходит: они следят за собой сами.

Потому-то Генри Тейлор позволяет себе распускать руки и устанавливает правила для всего факультета; потому Рид и не боится ляпнуть что-нибудь сейчас, когда кроме нас в аудитории только книжная пыль да забытая кем-то на столе банка из-под газировки.

– Знаешь, где здесь и впрямь есть камеры, дорогая?

Знаю, просто не хочу признаваться в этом – ни себе, ни ему. Но знаю. Точно.

– В твоей комнате, где ты с таким вожделением смотрела на блестящие капли крови на иголке, – продолжает он шепотом и прижимает меня к профессорскому столу своим телом. Волна жара пробегает от макушки до кончиков пальцев, и я наконец замираю. – Ты выглядишь до неприличия сексуально, когда облизываешь губы. И заметь, моя милая муза, ты так и не выбросила конверт – ты носишь его у сердца. Знаешь почему?

Да. Но я лишь прикусываю нижнюю губу и смотрю ему в глаза как зачарованная. Яркий свет потолочных ламп отражается в них вместе с моим испуганным взглядом. Кого я обманываю? Мне не страшно, я в ужасе. И вместе с тем внутри меня растет противное чувство, которое хочется вырвать с корнем и растоптать, как скользкого червя.

Благодарность. Интерес. Чертово возбуждение.

Я хотела бы никогда больше не встречаться с Ридом Эллиотом, что следит за каждым моим шагом уже который месяц. Я хотела бы застыть в этом моменте – между его горячим телом и широким столом из красного дерева – на целую вечность. Вдыхать мускусный запах, сквозь который едва-едва пробивается настоящий: запах опасности, запах крови.

Запах Коллекционера, решившего заполучить к себе в коллекцию особенный экземпляр.

– Потому что в твоей милейшей голове, Ванда, – шепчет он все тише, запускает пальцы мне в волосы в районе затылка и грубо тянет на себя, заставляя смотреть только в одну точку – в его дьявольские глаза, – такой жуткий бардак. Я спас тебя, и ты не можешь об этом забыть. Я вытащил тебя из ада, чтобы показать настоящий рай, но ты до дрожи боишься сделать шаг вперед. И по ночам стонешь от того, как сильно тебе этого хочется.

Лжец! Я дергаюсь в сторону и морщусь от боли, однако не могу сдвинуться с места. Ноги налились свинцом и будто приросли к полу, а взгляд Рида подобен взгляду огромной змеи. Он меня спас. Спас. И у него есть право творить со мной что угодно.

Беги, Ванда.

Нет, оставайся, быть может, тебе даже понравится.

– Ты дрожишь. – Свободной рукой он проводит вдоль моих ключиц, и даже сквозь плотную ткань пиджака и тонкую – блузки прикосновение кажется обжигающе горячим.

«Убери руки, поехавший», – вот что я должна сказать, а вместо этого постыдно выдыхаю через рот и крепче сжимаю бедра. Ужас в голове причудливо смешивается с ненормальным, извращенным желанием. Я должна ненавидеть его. Бояться. Бежать отсюда, пусть даже ради этого придется сигануть в окно и испортить идеальный газон во дворе академии.

– Ты так прекрасна, когда боишься, Ванда, – шепчет он, прежде чем выудить из рукава удлиненного пиджака английскую булавку. Я почти не чувствую укола, зато с замиранием сердца смотрю, как Рид жадно слизывает каплю моей крови: скользит по тонкому металлу языком, прикрывает глаза и глубоко, с наслаждением вдыхает. От проступившей на его губах улыбки хочется то ли спрятаться, то ли стереть ее пощечиной. Или поцелуем.

Единственным поцелуем, которого я захотела сама. Я прикусываю язык, чтобы прогнать эту мысль из головы.

– И на вкус ты тоже прекрасна. – Рид расстегивает пуговицы моего пиджака и, не спрашивая разрешения, достает конверт со спрятанной внутри булавкой. Кровь уже засохла, но я все равно вижу мелкие багровые разводы на длинном куске металла. Его кровь. – А теперь будь послушной девочкой, милая муза, и не смей дергаться. Мы же друг друга поняли, правда?

Я поняла все еще в тот момент, когда заткнулась и замерла, как кроткая овечка перед убоем. Меня бросает то в жар, то в холод, сердце в груди отбивает не то что чечетку – бьется в таком ритме, при котором я давно должна была умереть. Но я все еще жива, завороженно провожаю взглядом иглу в руках Рида.

Он подносит ее к моим губам, грубо приоткрывает мне рот и касается металлом языка. Острый кончик давит на мягкие ткани, я морщусь от легкой боли и, кажется, забываю дышать. Почему, Ванда? Мы должны были сбежать. Мы не хотели наступать еще в один капкан, где нам оттяпают не только ногу.

– Я не собираюсь долго терпеть, Ванда, – произносит Рид совсем другим голосом и давит сильнее. На языке проступает отчетливый металлический привкус крови.

И тогда я прикрываю глаза и осторожно провожу вдоль длинной иглы языком, слизывая остатки крови. Сладковато-соленой, как дурацкая соленая карамель из буфета в академии, если бы в ту подсыпали немного ржавчины. Но черт бы с ним, со вкусом, гораздо сильнее меня пугает реакция собственного тела: постыдная дрожь в коленях и влажность между ног.

Рид Эллиот до противного сексуален, когда ведет себя как настоящий психопат. Не профессор Эллиот, нет. Не надменная Тварь, от которой шарахаются в академии все студенты. Как Коллекционер, который думает только об одном: как бы уничтожить еще одну штучку вроде меня.

Но я особенная, так ведь? Я все еще жива.

Желание импульсивное и будто принадлежит кому-то другому. Наверное, сейчас я сделаю самую большую глупость в своей маленькой жизни, но я тянусь вперед и осторожно касаюсь его губ своими. Одно неверное движение, и кто-нибудь из нас умрет или хотя бы пострадает: игла задевает наши губы и языки, мы передаем ее друг другу и ни один из нас не желает проигрывать.

Целуется Рид так же грубо и нетерпеливо, как я представляла. Давит и не дает мне даже дух перевести, а сам будто вовсе и не боится. Зато у меня уже подкашиваются ноги, и если бы он не подхватил меня пару секунд назад, я бы свалилась прямо здесь. От ужаса. От стучащей в висках крови. Или от удовольствия.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он до боли кусает меня за нижнюю губу и отстраняется. Окидывает меня удовлетворенным взглядом и осторожно, словно я фарфоровая кукла, способная разбиться от любого случайного прикосновения, достает иглу у меня изо рта и убирает в конверт.

– Я мог бы убить тебя, – говорит он как ни в чем не бывало и поддевает меня пальцами за подбородок. Улыбается. – Но я рад, что ты кое-что поняла, дорогая Ванда. Ты моя муза. Я спас тебя. И ты принадлежишь мне – только мне, Ванда, даже если тебе хочется думать иначе.

Мне хочется, больше всего на свете, а вместо этого я провожаю Рида взглядом, когда он открывает дверь и в аудиторию врывается знакомый академический шум: чужие голоса, топот и красивая классическая мелодия, оповещающая о начале следующей лекции. Черт побери, я настолько выпала из реальности, что совсем забыла о существовании кого-то, кроме проклятого Рида Эллиота.

Чудовища. Спасителя. Чудовища. Спасителя.

– Я принадлежу себе, – упрямо говорю я напоследок, будто это что-то изменит.

– Уже нет, – хмыкает он и оставляет меня в коридоре одну.

Студенты разбрелись по аудиториям, и мне тоже стоило бы поспешить на первый этаж, на лекцию по начертательной геометрии, а я все так и стою у дверей, касаясь губ пальцами. Во рту чувствуется привкус крови и сладости – вкус Рида, и меня раздражает, что тот больше не кажется противным. Неправильным.

Да и конверт я тоже забрала с собой.

Кажется, моя самая слабая часть все-таки победила.

Муза

Не смотри на меня так. А еще лучше – вообще не смотри, выколи себе эти чертовы дьявольские зеленые глаза и сбросься с крыши академии, повязав петлю на шею. Мне и самой хочется выцарапать Риду Эллиоту глаза, но рука поднимается лишь ради того, чтобы отмахнуться от короткого прикосновения к щеке.

В ответ он недовольно щурится и качает головой, а потом улыбается – точно как делает всегда, когда я ошибаюсь. Словно мы на вечном экзамене, который я никогда не сдам, как бы ни старалась. История литературы? В гробу я видала историю литературы, мне нужно сдать предмет куда худший: «не поддаться влиянию серийного убийцы». И я завалила уже все что можно.

На элективные занятия по истории литературы не ходит никто, кроме меня, и мы с Ридом сидим в аудитории вдвоем. Высокие арочные потолки давят так сильно, будто еще немного, и свалятся прямо мне на голову, но гораздо хуже молчаливое понимание в глазах Рида. Он знает, что сегодня я пришла к нему сама. После всего, что он сделал, после всех проклятых конвертов я добровольно заявилась на дополнительное занятие, хотя могла бы прогулять.

Не я ли хотела, чтобы меня отчислили после первого семестра? Рид улыбается шире и облокачивается локтями на стол, склоняясь ко мне чуть ближе. Я чувствую аромат его парфюма – резкий, странный и опасный, как он сам. Сглатываю и пытаюсь отсесть чуть подальше, но стул с резной спинкой упирается в соседний стол и не сдвигается больше ни на дюйм. Черт.

– Вот видишь, дорогая Ванда, это было не так и сложно, – произносит он будничным тоном, словно ничего необычного не происходит. Собственно, а что такого? Он профессор, ведет свой электив, а я… А я смотрю на него так, как если бы он уже достал нож и собирался всадить его мне в сердце. Или не нож. Или не в сердце. – Или мне стоит продолжить называть тебя «мисс Уильямс»?

– А мне? – дерзко поднимаю голову я. – Мне звать тебя «профессор Эллиот» после… твоих откровений?

– Откровения, Ванда, это совсем другое. – Рид берет меня за руку, ни капли не стесняясь, и подносит ее к губам. Не хватает только короткого вежливого поцелуя, но вместо него мне уготована лишь жестокая, самодовольная ухмылка. – Разве ты не чувствуешь, что получила свободу? Я подарил ее тебе, а теперь ты всеми силами отвергаешь меня. Даже после того, как я тебе доверился. Разве так поступают послушные девочки?

Тварь. Он знал, с самого начала знал, что творил со мной отчим, но все равно… Может, даже собственными глазами видел, как этот ублюдок издевался надо мной вечерами. Смотрел и наслаждался, представляя, как однажды займет его место. Он ведь этого хочет? Иначе зачем смеется надо мной, устраивает фарс? Ни учиться из-за него не могу, ни спать спокойно, ни даже внятно думать.

Губы дрожат, зубы стучат, и сильнее всего на свете хочется заплакать и спрятаться в дальнем углу, как я делала дома, но у меня больше нет на это права. Я должна быть сильной, иначе новая Ванда – Ванда, которой я хочу быть, – никогда не родится.

– Я не из послушных. – Поднявшись на ноги, я с грохотом захлопываю ноутбук и сгребаю его со стола, чтобы в следующее мгновение бросить в сумку. – И я обещала молчать, а не потакать твоим прихотям. И если вы, профессор Эллиот, – я специально выделяю обращение голосом, – не собираетесь преподавать мне литературу, я…

– Сядь, – приказывает Рид совсем другим тоном – резким, жестким и беспрекословным, – и я оседаю обратно на стул, едва не выронив ноутбук. Одна из туго натянутых струн внутри лопается и вновь превращает меня в послушную собачонку. Точно как он и хотел. – Молодец, Ванда.

Он прав, Ванда, ты просто молодец и за полтора года жизни с отчимом научилась очень многому: терпеть и не сопротивляться, молчать и слушаться, а теперь твой спаситель – благодетель, мать его, – может крутить тобой как хочет. Ты ведь должна ему. Должна. Такое спасение само по себе обходится дорого, а он пристроил тебя в элитную академию, куда ты сама никогда бы не попала.

Нет, противный голос то ли совести, то ли медленно протекающий крыши вовсе не прав. Рид просто доломал последний столп, на котором еще держалась моя выдержка, и все обвалилось, разрушилось и превратилось в неприглядное месиво, в каком я и сама разобраться не в состоянии. Какая я Ванда на самом деле? Могу ли я просто поддаться? Станет ли от этого хоть чуточку легче?

Я устала сражаться со всем чертовым миром.

У меня нет сил противостоять еще и Риду Эллиоту.

– Если ты хочешь… – Я вздыхаю и оборачиваюсь вокруг в поисках камер, но их нет, как не было и в прошлый раз. В академии Белмор не следят за учениками, для этого есть старосты. Ну, или профессора вроде Рида. – Если ты хочешь меня убить, то лучше сделай это сразу.

Несколько мгновений в аудитории стоит тишина, а затем Рид разражается низким, хрипловатым смехом. Никогда бы не подумала, что подобные люди умеют смеяться – чудовища и монстры, – но он веселится вполне искренне и даже протягивает руку, чтобы коснуться моей шеи.

– Ты же не дура, дорогая Ванда, – усмехается он полушепотом и сильнее сжимает ладонь. Дышать становится тяжелее, я не могу сглотнуть даже вставший поперек горла ком. – Мне нужна муза, а не очередная пустышка, способная разве что красиво развалиться посреди калифорнийской пустоши. Я не собираюсь тебя убивать, даже если ты об этом попросишь. По-настоящему хорошо попросишь.

Теперь я дрожу всем телом, будто оно разучилось реагировать иначе, и все-таки чувствую навернувшиеся на глаза слезы. Те скатываются по щекам и теряются в складках светлой блузки, но я до боли стискиваю зубы и шумно втягиваю воздух через рот, несмотря на хватку Рида.

Я сильная. Старая Ванда осталась в прошлом. Я другая.

– Тогда я тебя сдам, – хриплю я гораздо тише, чем хотелось бы, и надеюсь, что на лице отражается гнев. – Пойду в ректорат или сразу в полицию вместе с конвертами, которыми ты меня закидывал, ублюдок. Понял?

И мне хочется звучать угрожающе и дерзко, хочется чувствовать себя уверенной и смелой – какой я и должна быть, – только поджилки трясутся, а в голове сплошной туман. Все зря. В глазах Рида ни капли сочувствия или страха, одни лишь искры нездорового веселья и жестокости, каких я не замечала раньше. На мгновение даже кажется, будто его светло-зеленые радужки светятся под яркими потолочными лампами, стилизованными под старинные канделябры.

Всего одна секунда – пусть та и ощущается как вечность, – короткий смешок Рида, и он с силой сдавливает мне горло ладонью и тянет на себя. Его лицо буквально в полудюйме от моего, и я ощущаю на себе горячее частое дыхание, судорожно глотаю ртом воздух и стараюсь не задохнуться. Не знаю, что поражает меня сильнее: резкая боль, недостаток кислорода или возбуждение, пробежавшее по всему телу.

Ты больна, Ванда. Тебя уже не спасти.

Длинные, изящные, но сильные пальцы сжимаются, и я уже едва вижу аудиторию перед собой: расплывается все – от бледного лица Рида и его слегка растрепавшихся платиновых волос до маячащей за его спиной надписи. Тема лекции, которая так и не началась.

– Это тебе, моя милая муза, нужно кое-что уяснить, – шепчет Рид, притянув меня к себе через стол, и душит меня еще сильнее, да так, что я едва не теряю сознание, держась из последних сил. И чутье подсказывает мне, что он прекрасно знает, что делает. – Ты никуда не пойдешь, я тебе не позволю. Но знаешь что, дорогая? Ты и сама ничего не сделаешь. Потому что все, чего ты хочешь, о чем ты на самом деле грезишь ночами, ворочаясь в постели, – это о благодарности.

Хрипы срываются с моих губ один за другим, теряются за шумным дыханием Рида, и я пытаюсь вырваться: упираюсь коленями в массивный стол, дергаюсь, но делаю лишь хуже. Второй рукой Рид хватает меня за плечо, и я застываю, лишь бы не задохнуться. Еще немного, и он и впрямь убьет меня, что бы там ни говорил.

Боже, какая же я идиотка. Полезла в логово чудовища, прекрасно зная, что оно из себя представляет.

Однако Рид приближается ко мне вплотную и проводит языком по губам, будто в насмешку. Едва осознавая себя, я пытаюсь прихватить его зубами, причинить ему хоть какую-то боль, впиваюсь ногтями в его ладони, но все без толку. Он сильнее меня. Умнее. Хитрее.

И знает обо мне куда больше, чем я сама.

– Ты сходишь с ума, дорогая Ванда, потому что не в состоянии меня отблагодарить, – его шепот сливается с гулом крови в висках и будто бы проникает прямо под кожу, пробирается в сознание и оседает там, – и потому что тебе хочется ненавидеть меня даже сильнее, чем его. Но у тебя не выходит, правда же? Обо мне ты думаешь иначе.

– Вр… В… – Я могу произнести лишь пару звуков и не знаю, куда мне хочется смотреть: на яркие на фоне затуманенного мира глаза Рида или на его изогнутые в довольной ухмылке губы.

Врешь. Но страх вперемешку с нездоровым, неправильным возбуждением подсказывают мне: вру здесь только я. Риду, окружающим, самой себе. Нет никакой новой Ванды – сильной и решительной, – есть только маленькая напуганная Ванда, которая увидела в чудовище по имени Рид Эллиот свой билет на свободу и хочет ухватиться за него, как за спасательный круг.

Сделай меня своей музой, Рид. Попробуй убить. Делай что угодно, только не дай мне вернуться обратно в тот ад, где я провела полтора года. Только я никогда в жизни не скажу ему об этом. И сама забуду.

Так быть не должно.

– Ты хочешь быть рядом, дорогая Ванда, потому что тогда тебя никто не тронет, – выдыхает он мне в губы и коротко, грубовато целует. – Никто, кроме меня. И в глубине души ты в восторге от этой мысли.

Вранье. Вранье. Вранье.

Я повторяю это слово как мантру, когда мир перед глазами едва не темнеет окончательно. Но в последний момент Рид ослабляет хватку и накрывает мои губы своими, едва я успеваю вдохнуть. Скользит языком по небу и покусывает губы, грубо стискивает волосы у меня на затылке, заставляя морщиться от боли.

По всему телу будто пробегает электрический разряд, хочется одновременно укусить его до крови и потянуть за ворот водолазки на себя. Но старые страхи откликаются первыми, и я на пару мгновений послушно замираю в его объятиях – напряженная и запутавшаяся, – пока наконец не отвечаю на поцелуй с той злостью, что копилась внутри годами.

Сама тянусь вперед и едва не залезаю на стол, спихнув в сторону несколько папок и стойку с маркерами. Этого ты хочешь? Я впиваюсь ногтями в его аристократически бледную кожу, царапаю, плотно зажмурив глаза, и в глубине души молюсь, чтобы это не заканчивалось. Оставайся таким же сумасшедшим, ищи во мне то, чего там нет и никогда не было. Только не убивай меня.

Или убей прямо сейчас.

Кажется, еще пара секунд, и сердце не выдержит – лопнет или выскочит из груди от ужаса и смешавшегося с ним в гремучий коктейль возбуждения. Когда Рид отрывается от меня, тянет назад за волосы и улыбается, я еле сдерживаюсь, чтобы не сползти на пол без сил. Облокачиваюсь на стол обеими руками и дышу так часто, словно пробежала всю территорию Белмора за пару минут.

– И ты не умеешь благодарить по-другому, – полушепотом произносит Рид, ухмыляясь. Смотрит жадно и удовлетворенно, а я как завороженная слежу за тем, как он облизывает искусанные губы, смахивая языком мелкие капли крови. – Только телом, дорогая Ванда.

Лучше бы он дал мне пощечину или приложил лицом о стол. Сердце замедляет ритм, кровь отливает от лица, и даже кашель стихает – плевать, буду ли я дышать в ближайшие несколько часов или нет. Я хочу стереть с его лица эту самодовольную улыбку одержимого психопата.

Психопата, который в курсе, что со мной происходило. Что со мной сделали.

– Пошел ты, – бросаю я злобно, собрав в кулак остатки смелости, и выбегаю из аудитории раньше, чем по академии проносится знакомая классическая мелодия.

Муза

Комендантский час в академии Белмор введен не просто так: когда-то, как и рассказывала Микаэла, здесь действительно убили одну из студенток, с тех пор меры безопасности здорово усилили. Охрана дежурит на первом этаже студенческого общежития, сторож патрулирует преподавательский корпус, а в просторном дворе тут и там понатыканы камеры.

Только все это никак не помогает мне скрыться от Рида.

Для него будто не существует преград, да и с чего бы? Комендантский час действует для студентов, а не преподавателей, да и доступ к камерам у него есть. Он точно знает, что и когда я делаю, где бы ни находилась – в комнате, на лекции или в библиотеке. Мысли, что он наблюдает за мной даже в женской душевой, провоцируют мурашки, и мне они совсем не нравятся.

Мне сегодня много чего не нравится. Например, льющийся сквозь неплотно задернутые шторы лунный свет, мерное посапывание Микаэлы и десять процентов зарядки на телефоне. Уснуть не получается, в голову то и дело лезут скользкие, липкие и отвратительные желания. Ворочаясь в постели, накрываясь одеялом с головой, я чувствую себя грязной. Даже хуже, чем в Рокфорде.

Отчим принуждал меня. Не оставлял мне выбора, как бы я ни дергалась и ни пыталась от него избавиться, Рид же действует иначе. Никогда бы не подумала, что брошенная вскользь фраза, за которую мне хотелось выцарапать ему глаза, окажется пророческой.

«Однажды ты попросишь меня об этом сама».

Не хочу. Я не хочу его ни о чем просить, даже думать о нем не хочу, но он снова и снова всплывает в памяти: образ навязчивый и изящный, в равной мере опасный и притягательный. Как запретный плод, сорвать который хочется сильнее любого другого. Рид вытащил меня из ада, чтобы затащить в чистилище, но здесь мне даже нравится. Отвратительно.

Его резкие, болезненные прикосновения, опасные поцелуи – чего только стоила чертова иголка! – и дьявольские глаза не должны меня привлекать. Я должна ненавидеть его. Бояться. Блевать при одной только мысли о нем, как было с отчимом, но у меня не выходит. Рид – убийца, садист и просто ненормальный – относится ко мне лучше, чем кто угодно в моей жизни. Заботится обо мне.

Это вовсе не забота, Ванда, а его больное желание. Думаешь, он не прикончит тебя, как других, когда наиграется? Станешь очередной легендой академии, из-за которой охрану усилят в два раза. Повезет, если его при этом упрячут за решетку.

Я в очередной раз переворачиваюсь на другой бок и едва не вою в подушку. Голосу разума не обязательно напоминать мне об этом, все и так очевидно. Но избавиться от щемящего чувства в груди и проклятого напряжения между ног я не могу. Хочется вскочить с постели, пробраться в преподавательский корпус и задушить Рида, пока он спит. Или коснуться его бледных губ, провести ладонью по груди, зарыться пальцами в светлые волосы.

Боже, да мне хочется просто к нему прикоснуться. Пусть кусает, вонзает мне под кожу иголки или даже берется за нож, лишь бы я смогла угомонить проснувшуюся глубоко внутри ненормальную жажду. И я не знаю, кого за нее ненавижу сильнее – Рида или саму себя.

Так не должно быть.

И все-таки я открываю до боли знакомый чат, чтобы набрать пару сообщений, пока телефон не отключился. Наверное, у меня окончательно потекла крыша, раз я сама решила ему написать.

О нет, Ванда, никакая это не крыша.

«Я хочу тебя кое о чем попросить».

Пожалуйста, пусть он просто не ответит. Какой бы тварью ни был, Рид все-таки профессор и должен быть здорово загружен, не спать по ночам для него непозволительная роскошь. Но я еще ни разу не сумела его прочитать: ни настроение, ни желания, ни привычки. Вот и сейчас ошиблась, потому что телефон вибрирует уже через несколько секунд, и в чате высвечивается новое сообщение.

«Для тебя все что угодно, моя милая муза».

Тогда проваливай из моей головы, хотела бы написать я, но лишь тяжело и обреченно вздыхаю. Не получится. Пальцы дрожат от страха, а тело напрягается от предвкушения. Нарушить правила только ради того, чтобы встретиться с убийцей посреди ночи. И зачем? Потому что я хочу к нему прикоснуться?

Бред. Я не стану больше писать, пусть сидит и мучается, гадая, чего я от него хотела, или ждет до утра. Утром все встанет на свои места, он пойдет на лекции, а я – на семинар, мы не увидимся аж до пятницы, и наваждение отступит. Только в ушах уже стучит кровь, сердце бьется чаще, а пальцы постукивают по экрану телефона.

Пути назад нет. Я обречена и виновата в этом сама.

«Мы можем увидеться?»

Скажи «нет», умоляю.

«Когда захочешь, дорогая. Успела соскучиться?»

«Сейчас».

Несколько долгих минут, тянущихся, как вязкая патока, в комнате стоит тишина. Отчетливо слышен стрекот насекомых за окном и шумное дыхание Микаэлы на соседней кровати, кажется, будто даже пыль на пол оседает со звуком. Или это мое сердце пытается вырваться из грудной клетки.

Что я делаю со своей жизнью? Еще три месяца назад готова была поклясться, что изменюсь и разорву порочный круг. И что? Где я теперь? Лежу на кровати и жду сообщения от человека худшего, чем мой ублюдок отчим. Потому что я глупая девчонка, зависимая от его защиты и проклятой боли, к которой за годы привыкла гораздо сильнее, чем думала сама.

Слабая.

«Я буду ждать тебя у себя. Если тебя засекут, дорогая, пеняй на себя. Но я постараюсь облегчить тебе жизнь».

Не хочу даже думать, что значит это «облегчить жизнь». Если окажется, что я только что подставила нескольких охранников или пару преподавателей, то совесть точно не выдержит. Лопнет, как воздушный шарик, вместе с остатками благоразумия. Но повернуть назад я уже и впрямь не смогу.

Слишком поздно.

Тихо, как мышка, выбираюсь из кровати и запихиваю под одеяло несколько подушек. Мало ли, Микаэле приспичит выпить воды посреди ночи – не стоит ей знать, что я улизнула из комнаты после комендантского часа. И уж тем более не стоит знать зачем. Запихиваю телефон в карман пижамы, хотя знаю, что он сядет минут через пятнадцать-двадцать, а то и раньше, накидываю халат и медленно шагаю к дверям.

Боже, прошу, пусть паркет не скрипит под ногами. Однако мне мерещится, будто каждый шаг отдается громким эхом, а двери нашей с Микаэлой комнаты открываются с таким скрипом, что слышать должно все общежитие. Но нет. Соседка даже не ворочается, только вздыхает чуть громче и натягивает одеяло почти до носа.

Что ж, хоть в чем-то мне повезло.

Телефон снова вибрирует.

«И не вздумай обмануть меня, милая муза. Я всегда знаю, где тебя найти. Но если ты хочешь, чтобы я как следует тебя наказал, попробуй сбежать. Как далеко ты убежишь, зная, что я догоню тебя?»

Пошел к черту, Рид. Я пыталась убежать, только толку от этого никакого: ты догонишь меня даже на другом конце страны, а то и где-нибудь в Мексике. Но я не набираю сообщение, просто прячу телефон обратно в карман и аккуратно иду по коридору второго этажа. Жмусь к стенке, словно намереваюсь с ней слиться, но вокруг никого: говорят, иногда старосты дежурят в ночную смену и получают за это освобождение от занятий, но Генри Тейлор не из тех, кто станет утруждать себя дежурствами.

Если бы моей главной проблемой был Генри Тейлор, жизнь стала бы в десять раз легче. Быть может, сегодня меня поймают после комендантского часа и с позором исключат из академии, вот тогда-то станет гораздо проще. Я выброшу из головы Рида Эллиота и не буду чувствовать, как с каждым днем он забирается все глубже мне под кожу.

Глупости.

Спуститься на первый этаж – раз плюнуть, по дороге мне не встречаются ни студенты, ни старосты, ни хваленая охрана. За стойкой на первом этаже тоже никого, хотя я готова поклясться – обычно здесь всегда сидит сторож. Пробираюсь мимо и выскакиваю на улицу через парадные двери, держусь в тени, однако если меня засекут камеры, то никакая тень не поможет. Мимо высоченных деревьев с низко нависающими кронами, мимо знаменитых розовых кустов, за которыми каждое утро ухаживает местный садовник, мимо выложенной светлым камнем дорожки, ведущей в парк.

В сторону второго жилого корпуса я бегу через сад. Пижамные штаны намокли, мягкие форменные тапочки выглядят просто жутко, и удивительно, как за мной еще не бросились в погоню со стороны нашего общежития. Обернувшись, замечаю, что там даже свет не горит – только на первом этаже, откуда я выбралась лишь чудом.

Телефон в кармане вновь вибрирует, когда я подхожу к дверям преподавательского корпуса, опасливо озираясь вокруг. Как только еще не разрядился?

«Ты опаздываешь, дорогая».

Будь у меня хоть немного времени, я бы остановилась и набрала сообщение. И в нем не было бы ни одного приличного слова.

Приоткрыв парадную дверь и ужаснувшись оглушительному скрипу, я замираю в ожидании шагов, шорохов или даже криков, но в фойе стоит тишина. Свет горит, я могу разглядеть вдалеке тускло освещенную лестницу и грозные силуэты высоких колонн вокруг. Но за стойкой пусто, точно как в нашем общежитии.

Да как он, черт побери, это делает? Рид – всего лишь профессор, у него нет власти над сторожами, охраной и камерами в академии. Если только он не запустил руки так глубоко, что может надавить не только на кого-то вроде сторожа, но и на самого ректора.

Как надавил, когда заставил того принять тебя в академию Белмор?

Заткнуть бы внутренний голос, чтобы он никогда больше не пытался наставить меня на путь истинный. Мы же оба понимаем, что уже поздно. Потому что прямо сейчас я крадусь по лестнице и подбираюсь к двери из красного дерева с блестящей металлической табличкой «Р. Эллиот», а на дворе глубокая ночь.

И я прекрасно знаю, о чем на самом деле хочу его попросить.

Время тянется неимоверно медленно, когда я поднимаю руку и трижды стучу в дверь, и еще медленнее – когда жду ответа. Только не говорите, что он решил и здесь надо мной поиздеваться и будет медлить, пока я не сойду с ума. Но нет. Уже спустя пару мгновений за дверью раздаются знакомые шаги, щелкает замок, и на пороге появляется Рид.

Ни привычной водолазки или рубашки, ни строгого костюма – на нем лишь свободные спортивные штаны и белая майка. Обычно аккуратно уложенные волосы слегка растрепаны, но на лице все то же самодовольное, надменное выражение. Он расплывается в улыбке, едва увидев меня, и пропускает внутрь. Заманивает в свою обитель, зная, что я уже не выберусь.

Я влипла по самые уши.

– А я так надеялся, что ты снова струсишь, дорогая, – шепчет он, отодвинув в сторону мои влажные после улицы волосы. – Мы бы здорово повеселились.

– Я похожа на трусиху? – спрашиваю я, вскинув голову, но голос предательски дрожит. Да и замерла я так, словно еще мгновение, и в руке Рида сверкнет нож.

– Очень.

Да, я трусиха, но мне до зубового скрежета хочется доказать, что таких трусих Рид еще не встречал. Да, у меня рядом с ним подкашиваются ноги и выскакивает из груди сердце. Да, я не могу признаться самой себе, что меня тянет к такому отвратительному чудовищу, что в глубине души я и искренне ему благодарна. Но ведь это не все.

Сегодня я хочу доверить ему кое-что особенное. Личное. То, от чего горячо желаю избавиться уже несколько лет.

– Значит, ты знаешь меня не так хорошо, как тебе кажется, – выдыхаю я, скидывая на пол отсыревший халат. – Потому что сегодня я трусить не намерена. И если…

Воздуха не хватает, приходится на мгновение прикрыть глаза и отдышаться. Все хорошо, я справлюсь. Не впервые раздеваюсь перед мужчиной, в конце концов, и на этот раз делаю это по собственной воле. И, даже не оборачиваясь, я чувствую на себе пристальный взгляд Рида.

– Я все еще хочу попросить тебя кое о чем.

– Второй раз за ночь? – усмехается он в ответ и надавливает мне на плечи, подойдя со спины. Сам спускает вниз пижамную рубашку и проводит пальцами по острым плечам, запускает по коже волну мелких мурашек. Боже, поверить не могу, что я это делаю. – Удиви меня, Ванда.

Набрав в грудь побольше воздуха, я разворачиваюсь к нему лицом и смотрю прямо в горящие зеленые глаза. Рид явно в предвкушении, но сегодня он не сумеет меня прочесть. Сегодня я покажу ему новую Ванду – сломанную, зависимую и готовую пойти на все, лишь бы избавиться от прошлого.

Настоящую.

Я беру Рида за руку и кладу его ладонь себе на живот, прямо над резинкой пижамных штанов, позволяю нащупать старый выпуклый шрам. Косой, уродливый, доставшийся мне от отчима. Отвратительный. Кажется, будто кожа Рида в несколько раз холоднее моей. Он застывает на пару мгновений, а затем скользит пальцами по шраму, несколько раз обводит его и улыбается.

Широко. Довольно. Жестоко.

– Сотри эту дрянь с моего тела.

Мне кажется или в его взгляде сквозит уважение? Или это восторг? Я закусываю нижнюю губу и опускаю глаза, не выдержав. Замечаю, как Рид отступает от меня на несколько шагов и открывает шкаф, шуршит одеждой и щелкает то ли замком, то ли зажигалкой. Дрожь пробегает по телу против моей воли.

Может быть, я все-таки ошиблась.

Когда Рид возвращается, в руках у него поблескивает тонкое лезвие ножа.

– Раздевайся, дорогая.

Творец

Никогда еще она не казалась мне такой привлекательной. Такой податливой. Согласной на все.

Веревки смотрятся на ее тонких запястьях просто превосходно: бледная кожа краснеет под их напором, руки поднимаются все выше, пока моя милая муза наконец не предстает передо мной во всей красе. Длинные темные волосы распущены и оттеняют глубокие карие глаза, губы искусаны в кровь, а на шее и ключицах тут и там красуются багровые следы от укусов.

Теперь все правильно. Теперь все идеально.

– Где ты была все это время, дорогая Ванда? – спрашиваю я полушепотом, стоя у нее за спиной. Провожу ладонью по изгибу талии, по бедрам и крепче прижимаю к себе. Веревки натягиваются сильнее. – Все то время, что я искал свою музу?

Но Ванда не может ответить: шелковый кляп мешает ей произнести хоть слово, и она лишь сдавленно стонет. Вытягивается, словно тугая струна, и смотрит на себя в зеркало с причудливой смесью страха и откровенного возбуждения. Я вижу, как блестят ее глаза, как она стыдливо сводит бедра и выгибается мне навстречу.

Ее хрупкая фигурка создана на небесах, не иначе, потому что ни одна девушка до дорогой Ванды не вызывала во мне такого трепета. Я склоняюсь чуть ниже и оставляю на ее обнаженной шее болезненный укус, скольжу пальцами по ее животу, очерчивая линию старого шрама.

Никто не имеет права касаться моей музы. Ни сейчас, ни в прошлом, ни в будущем.

В преподавательском корпусе редко бывают гости, ученики не заходят сюда вовсе, так что едва ли в мою комнату сунется хоть кто-то, и все-таки я закрыл двери на несколько замков, едва Ванда пересекла порог. И сейчас, в приглушенном свете настольной лампы, вытянувшись обнаженной перед высоким зеркалом, она выглядит удивительно.

Превосходно.

Всхлипывает и подается навстречу моим прикосновениям, откровенно трется о жестковатую ткань спортивных брюк, будто сама желает их с меня содрать. Нет уж, дорогая, хорошенького понемножку, и ты прекрасно знаешь, зачем явилась ко мне сегодня.

– Ты дрожишь, – шепчу я ей на ухо, прежде чем перекатить между пальцами тонкий и длинный нож. Один из моих любимых – кажется, с ним мы познакомились еще во времена учебы. Оружие, достойное моей музы. – Неужели ты передумала от него избавляться?

Ванда боязливо качает головой и зажмуривается, будто ждет – я вгоню этот нож прямо в ее отчаянно стучащее сердце. Если бы ты только знала, милая, как дорого мне твое маленькое сердечко. И скоро узнаешь, раз уж до сих пор не поняла, что оно бьется только для меня.

Не для крысы Уилсона, который позволил себе издеваться над тобой. Не для распускающего глупые слухи Тейлора, что ходит за тобой по пятам. И даже не для тебя самой, моя милая муза.

Только для меня.

Она дергается и прижимается ко мне еще теснее, стоит коснуться лезвием бархатистой кожи. Провести вдоль длинного косого шрама, не надавливая. Дрожь ее усиливается, и я буквально слышу, как сбивается и без того лишенное всякого ритма дыхание. Но Ванда не плачет и не пытается кричать, Ванда понимает: все это делается ради ее же блага.

И это выгодно отличает ее от десятка пустышек, с которыми я работал раньше. Вот почему ни одна из них не удостоилась стать моей музой, вот почему ни одна из них не сумела выбраться из моей хватки живой. Их хотелось просто трахнуть и прикончить, выбросить, как использованный и бесполезный товар. Как книгу, что не оправдала ожиданий.

Но дорогая Ванда – особенный том в моей коллекции. Звезда.

И все-таки по ее щекам сбегают блестящие слезинки. Я смахиваю их свободной рукой и чуть приподнимаю лицо Ванды за подбородок. Посмотри на себя, дорогая, как ты прекрасна: это искаженное принятие в твоих огромных глазах, тонкие выступающие ключицы и темнеющие на небольшой груди ореолы сосков. К сожалению, милая муза не в состоянии прочесть мои мысли, но ей это и ни к чему.

Я уверен, что она все понимает по взгляду. Хочу стереть этот уродливый шрам с ее идеального тела, хочу увидеть, как искажается от удовольствия ее чудесное лицо и как она стонет сквозь кляп в попытках произнести мое имя.

Кровь приливает к низу живота, и в штанах становится тесно, но торопиться сегодня – все равно что испортить себе все удовольствие. Я обхожу Ванду и опускаюсь перед ней на колени, позволив ей еще раз взглянуть на меня сверху вниз.

– И как тебе вид, дорогая? – улыбаюсь я, касаясь пальцами ее дрожащих бедер. Подношу нож к основанию шрама и поднимаю на нее глаза. – Запомни его, потому что другого шанса может и не быть.

Но она, послушно кивнув, плотно прикрывает глаза и задерживает дыхание. Плохая, плохая девочка, сколько еще учить тебя хорошим манерам? Ты должна смотреть, когда я творю, а не стыдливо жмуриться и делать вид, будто тебе не по душе мое желание. Ты же прекрасно знаешь, насколько я хочу тебя, Ванда. Скольким я готов пожертвовать только ради того, чтобы ты принадлежала мне.

Всем, кроме своего маленького прикрытия.

Лезвие скользит ровно по линии шрама, и Ванда тихо скулит, едва на коже проступает кровь. Дрожит все сильнее и дергает руками, натягивая веревки, и стонет – но вовсе не имя. Дорогая Ванда стонет и мечется от боли, пока я стараюсь стереть всю грязь с ее прелестного тела. Всю ту погань, что оставил ей в наследство проклятый Питер Уилсон.

– Не дергайся, – произношу я строгим, почти профессорским тоном, какой Ванда привыкла слышать на лекциях. – Иначе он никуда не денется.

Моя милая муза шевелит губами, старается избавиться от кляпа, но выходит у нее из рук вон плохо. Давай же, дорогая, если к концу вечера ты сможешь сказать мне хоть слово, я обещаю подарить тебе нечто особенное. Но знать об этом Ванде вовсе не обязательно.

Одним движением за другим я вывожу на ее белоснежной коже замысловатый узор: косой шрам от пореза превращается в длинную иглу, а вокруг нее вырастают крылья навсегда застывшей в одном положении бабочки. Выступившая кровь здорово портит картину, заставляя меня на мгновение скривить губы в недовольстве. Лишь на короткое мгновение.

Нож летит в сторону, звякнув о паркетный пол, а я касаюсь тонких ран на животе Ванды языком. Ее кровь слаще меда и пьянит ничуть не хуже алкоголя – знакомый металлический привкус смешивается со вкусом кожи моей милой музы, и едва не сводит меня с ума.

Именно такой она и должна быть. Именно такой я ее хочу.

– Больно, – кое-как хрипит Ванда, все-таки сдвинув кляп в сторону. Способная девочка.

– И тебе нравится, – усмехаюсь я криво, языком собирая с губ последние капли крови.

– Нет, – упрямо шепчет она, дергая руками и морщась от боли. – Я просто… Черт. Я просто не хочу, чтобы ты меня прикончил.

– Проблема в том, моя дорогая Ванда, – улыбаюсь я и опускаю руку ниже, касаюсь ее влажной киски и легко проскальзываю внутрь сначала одним пальцем, а потом и двумя, – что ты просто меня хочешь.

Милая муза запрокидывает голову и старается сжать бедра, не позволить мне трахнуть ее хотя бы так, но все бесполезно. Свободной рукой обхватив ее за бедра, я добавляю третий палец, и с ее губ наконец срывается правильный стон. Стон удовольствия, от которого у меня самого сводит в паху.

Нет. Слишком рано. Она не заслужила.

– Посмотри на себя, – шепчу я, прикусывая израненную кожу у нее на животе. – Ты сходишь с ума, милая. И вовсе не от страха.

Ванда приоткрывает один глаз и все-таки расслабляется, разводит ноги чуть шире и шумно дышит через рот. Сама старается двигать бедрами навстречу моей руке и извивается на закрепленных на потолке веревках так, что еще немного, и те оборвутся, а вслед за ними полетит вниз еще и отделанная под старину здоровенная люстра.

Правильно, дорогая, старайся. Покажи мне, насколько ты другая. Насколько ты моя.

– Я не… – Но отрицание тонет в протяжном стоне, и Ванда крепко сводит бедра и дрожит уже от удовольствия, прикрыв глаза. – Я…

– Ты создана для меня, Ванда, – произношу я ей на ухо, когда поднимаюсь на ноги и провожу пальцами по туго натянувшимся веревкам. – Просто признай это.

Однако моя милая муза слишком упряма, чтобы признать очевидное: она настолько уверена, что ненавидит меня всей душой, что сама не замечает, как начинает боготворить. Я спас ее, а она ответила мне тем же, пусть до сих пор этого и не поняла.

– Я ведь все равно тебя заставлю, и ты это знаешь.

Гордая и уязвленная, муза отказывается со мной говорить, но покорно ждет, пока я развяжу веревки и обработаю порезы у нее на животе. Сидит на моей кровати, стыдливо прикрыв грудь руками, и избегает даже короткого взгляда в глаза. Неужели ты так боишься, милая? Я готов подарить тебе весь мир в обмен на сущий пустяк. На твою чудесную жизнь.

– Жжется, – говорит она, поморщившись, когда я провожу смоченным антисептиком ватным диском по свежим порезам. – И я сама справлюсь, просто выпусти меня отсюда.

– О нет, дорогая, – качаю я головой в ответ. – Ты пришла ко мне сама, и просто так ты отсюда не выйдешь. Считай, что сегодня ты на отработке. А твои успехи на истории литературы, увы, оставляют желать лучшего.

Не могу сдержать смех, когда Ванда прикрывает ладонями лицо и забирается с ногами на кровать, словно хочет спрятаться под одеялом. И все-таки никуда не убегает, не пытается от меня отбиться, как в первые недели. Муза привыкает ко мне, как и любое произведение искусства – к своему создателю.

И я создам Ванду Уильямс заново. Такой, какой сам захочу.

Глава 6. Красавица и чудовище

Муза

Единственный бал, если это можно так назвать, на котором мне довелось побывать в своей недолгой жизни, – школьный выпускной, где Ларсон чуть не испортил мое единственное платье и здорово испоганил весь вечер. Не так сильно, как мертвый отчим на диване в гостиной, но все же. Поэтому новость о традиции академии Белмор проводить рождественский бал меня совсем не обрадовала.

– Зачем? – со стоном спросила я у Микаэлы в тот день. Заглянула в платяной шкаф, чтобы увидеть три одинаковых формы.

– Сблизить студентов и дать шанс расслабиться. – Она лишь пожала плечами и вернулась к раскиданным по кровати цветастым картам. – Да и нечасто академия для нас что-то устраивает. Так что рождественский бал и ужин – не худшая традиция. Скажи спасибо, что у нас не выбирают весеннюю и осеннюю королеву или вроде того. Ну вот, карты снова легли не так, как я рассчитывала. Слушай, у тебя никто не собирался предпринять отчаянный шаг?

О да, это была я. В тот день это точно была я, но говорить об этом соседке не стала, только съежилась при мысли, что платья у меня нет и в лучшем случае придется появиться на балу в форме. Тогда я уже представляла исказившиеся от смеха лица Джессики Купер и Генри Тейлора, очередную порцию обидных комментариев и никакого сближения. Отношения с ребятами у меня так и не сложились, только вот с Микаэлой и подружилась.

Рид не считается, он просто чокнутый. И именно Рид прислал мне платье и пару дурацких сообщений за несколько дней до бала, только благодаря ему я и стою сейчас посреди пышно украшенного зала – я даже не знала, что в академии такой есть! Он примыкает к выходу в сад, и с одной стороны это огромное помещение с высоченными потолками и колоннами, на которых тут и там мелькают гирлянды из остролиста и лампочки, а с другой – длинная терраса с живыми цветами и здоровенной елкой, увешанной золотыми и красными шарами. Не хватает только большого банта на верхушке. Его место занимает золотистый герб академии.

По залу льется музыка – в основном инструментальные версии классических рождественских гимнов, – а в центре зала выделена целая зона для танцев. Студенты давно поделились на парочки и кружатся по натертому до блеска паркету, пока я стою в стороне и медленно потягиваю пунш из высокого бокала. Замечаю в толпе рыжую макушку Микаэлы рядом с каким-то незнакомым парнем, то и дело вижу чуть поодаль преподавателей, но Рида среди них нет.

К счастью.

Я одергиваю подол длинного серебристого платья с зелеными вставками и нервно сглатываю. Не знаю даже, как себя чувствовать – одной из самых красивых девушек в зале или круглой дурой. Платье явно дорогое, одна только отделка камнями чего стоит, а вот я ему едва ли соответствую. Да, волосы я уложила, и сегодня они плавной волной спадают на правое плечо, даже накрасилась как подобает, но все равно. Я не какая-нибудь богатая девочка, чтобы щеголять в таком виде на званом вечере, а всего лишь везучая студентка на гранте. Впрочем, везением это назвать сложно.

На деле я та еще неудачница, у которой поехала крыша. Кто в здравом уме поддался бы Риду и его извращенному понятию о привязанности? Никто. И я до сих пор пытаюсь врать себе, что не поддалась, хотя в глубине души прекрасно знаю: от этого уже не избавиться, и платье – просто очередное тому доказательство. Зачем, интересно, тратить столько денег на девушку, если рано или поздно от нее избавишься? Не убьет, так бросит, так ведь?

Обреченно вздохнув, я опрокидываю пунш залпом и стараюсь забиться поглубже в угол зала, чтобы никто не заметил меня из тени. Раз уж присутствие на балу – обязанность всех студентов, я не против тут постоять. А танцевать и делать вид, что я в восторге от вечера, меня никто не заставит, пусть хоть сам ректор Стилтон приходит и умоляет подарить танец какому-нибудь первокурснику.

Но вместо ректора ко мне подходит Генри Тейлор. Короткие волосы аккуратно уложены назад, темно-синий костюм сидит как влитой, а на губах играет довольная улыбка. Только улыбка эта сползает в ту же секунду, когда Генри подходит достаточно близко, чтобы разглядеть меня в царящем вокруг легком полумраке. Он смеряет надменным взглядом дорогое платье, вскидывает брови и не находит ничего умнее, чем ляпнуть откровенную глупость:

– Я-то думал найти здесь кого-нибудь симпатичного, а это всего лишь ты, Уильямс. Тебя симпатичнее не сделает даже дорогое платье.

Но ты же все-таки подошел, придурок, значит, на платье и купился. Но говорить об этом вслух я не собираюсь, да и отвечать ему – тоже. Вступать в перепалку с Генри себе дороже, иначе уже в следующее мгновение подтянутся его дружки, а следом за ними старосты, наши любимые блюстители закона и порядка. Уверена, даже в компании преподавателей они чувствуют себя самыми важными в зале.

Музыка становится громче, кто-то в толпе танцующих взрывается криками радости, но я не могу рассмотреть, что там происходит. Что-то, на что я не особо-то хочу смотреть. Интересно, можно сбежать пораньше, пока сюда не заявился Рид и не начал свою грязную игру? Как же хорошо, что я не взяла с собой телефон. Наверняка сообщений там уже больше десятка.

– Язык проглотила? – фыркает Генри, напоминая о себе. – Правильно, Уильямс, лучше и дальше делай вид, что тебя не существует.

И он уходит, посмеиваясь. Глупые придирки давно меня не задевают, и пока Тейлор держит рот на замке и не распускает обо мне грязные слухи, подначивая других, пусть болтает что хочет. Сделать мне больно он уж точно не в состоянии. Да и на что еще он способен? В сотый раз повторить, что я сплю с Ридом? Об этом уже не говорит разве что ленивый, и тем обиднее, что между нами была всего пара диких поцелуев, а все остальное… Вспоминать об остальном я себе запрещаю, даже когда вижу, какими голодными и горящими глазами он на меня смотрит.

Такими, что внизу живота все сводит от возбуждения. Боже, как я до этого докатилась? И я беру с небольшого столика, застеленного красной скатертью, еще один стакан холодного пунша. Сладковато-пряный вкус оседает на языке и хоть немного да успокаивает.

Просто не думай о нем, вот и все. Неужели так сложно?

Сложно, очень сложно. И с каждым днем становится все хуже: его зеленые глаза преследуют меня не только наяву, но и во снах. И чем дольше все это длится, тем сложнее перестать думать о нем как о проклятом сумасшедшем. Он ненормальный, и это сводит с ума.

Из плена собственных мыслей меня вырывает незнакомый мужской голос:

– Позволь пригласить тебя на танец?

Когда я поднимаю взгляд, то вижу перед собой старшекурсника в бутылочно-зеленом костюме и затейливо повязанной бабочке. Кажется, мы раньше не пересекались в стенах академии – я не видела его ни в компании старост, ни рядом с Генри Тейлором и его братом. С чего бы ему приглашать меня на танец?

– Я не танцую, – хмыкаю я, покачивая стаканом в руке. – Настроения нет.

– Аппетит приходит во время еды, – улыбается он и протягивает мне ладонь.

Вот и шел бы тогда к фуршетному столу, но нет, топчется вокруг меня и явно чего-то ждет. Смотрит еще так пристально, словно надеется загипнотизировать и заставить принять его руку. Впрочем, стоять в углу и вариться в адском котле мыслей о Риде немногим лучше танцев черт знает с кем. Я же ничего не теряю, правда? Немного отвлекусь, отработаю программу максимум для академии и с чистой совестью вернусь к себе.

Ложиться спать раньше полуночи в Рождество – единственная традиция, которую я забрала с собой из Рокфорда.

– Только один танец, – предупреждаю я, когда принимаю руку парня. – И скажи хоть, как тебя зовут.

– Майкл. Мы иногда пересекаемся перед твоими элективами по истории литературы, но обычно ты настолько задумчивая, что ничего вокруг не замечаешь.

Перед элективами по истории литературы я могу думать только об одном: как бы не поддаться Риду и не наделать глупостей. Кроме меня на дополнительные к нему никто не записан, и еще ни разу он не пытался научить меня чему-то полезному. Профессор Эллиот предпочитает говорить со мной о чем угодно, кроме литературы: о моем прошлом, о крови и о том, в каком восторге он от моих темных глаз. А иногда просто затыкает мне рот.

Боже. К лицу приливает кровь, и я закусываю нижнюю губу, чтобы немного успокоиться. Ноги подрагивают, кажется, еще немного, и оступлюсь – сломаю каблук или проедусь лицом по паркету, а то и оба варианта сразу. То еще будет зрелище.

– Попробуй не думать, если впереди два часа с профессором Эллиотом, – нервно усмехаюсь я, когда мы пробираемся сквозь толпу танцующих студентов.

Майкл кладет ладонь мне на плечо и ведет в спокойном классическом вальсе. Его карие глаза поблескивают в ярком свете стилизованных под канделябры люстр и обмотанных вокруг колонн гирлянд. И что-то с его взглядом не так. Слишком он холодный и мрачный для человека, который подмечал, что перед элективами я не в меру задумчивая.

– Я думал, вы оба проводите это время с пользой, – хмыкает он и кладет вторую руку мне на талию. – Про вас уже давно слухи ходят.

– Не верь всему, о чем болтают в академии.

– Но ты точно ходишь у него в любимчиках, Ванда. Не отрицай. А профессор Эллиот не из тех, кто выделяет студентов за красивые глаза. Как ты это сделала, если не через постель, м?

Вот оно что. Я поджимаю губы и перекладываю его ладонь обратно на плечо, хотя больше всего хочется плюнуть ему в лицо и сбежать. Но вокруг нас слишком много ребят, да и устраивать сцену на всю академию не хочется: тогда обо мне пойдут и другие слухи. Ванда Уильямс – главная скандалистка Белмора, сердцеедка и просто дрянь. Плавали, знаем.

– Только ради этого меня пригласил? – спрашиваю я кисло, но достаточно тихо, чтобы не привлекать к нам лишнего внимания. Пусть со стороны выглядит как простой шепот. Мало ли, о чем шепчутся парочки на балу? – Тогда ты зря потратил время, Майкл.

И в это же мгновение в толпе мелькают до боли знакомые зеленые глаза и светлые волосы. Мы с Ридом встречаемся взглядами, и его не сулит мне ничего хорошего. Потемневший и озлобленный, он смотрит на меня как на загнанную в угол мышь, которая повелась на бесплатный сыр. Поджимает бледные губы и многозначительно качает головой. Но не успеваю я толком рассмотреть его, как Майкл разворачивает меня к себе.

– Не отвлекайся, когда мы разговариваем, хорошо?

– Катись ко всем чертям! – бросаю я куда громче, чем планировала, и выпутываюсь из его цепких объятий.

Я обещала ему всего один танец и не говорила, сколько он продлится. Будем считать, что пары кругов вальса вполне достаточно, тем более что Майкл явно не танцевать собирался. Его подговорил либо Генри, либо кто-нибудь из его дружков, и остается только надеяться, что все это не ради того, чтобы позлить Рида и тем самым насолить мне.

Потому что злить Рида – все равно что совать голову в пасть голодному крокодилу. Откусит и не заметит даже.

Кстати о Риде. Я оборачиваюсь, но его уже не видно среди учеников: ни небрежно уложенных платиновых волос, ни сидящего с иголочки бежевого костюма и темно-зеленого шарфа, который я успела заметить. Как сквозь землю провалился. Однако он точно видел наш танец. Может быть, даже как я нашептывала Майклу гадости. Черт.

Лавируя между кружащимися в танце студентами академии Белмор, я двигаюсь в сторону террасы. В сторону преподавательского стола, расположенного неподалеку от фуршетного, даже не смотрю. Что-то подсказывает мне, что сейчас на глаза Риду лучше не попадаться, иначе все кончится по-настоящему плохо. Но я уже говорила, что я та еще неудачница, правда? Потому что уже спустя мгновение мрачная тень Рида вырастает позади.

Я кожей чувствую, как он прожигает взглядом мою обнаженную спину, и буквально вижу зависший над моей головой топор палача. Его мрачную ауру, должно быть, ощущает каждый в зале.

– Далеко собрались, мисс Уильямс? – В голосе его звучат стальные нотки, он едва заметно вибрирует от раздражения, но я уже научилась распознавать эмоции этого жуткого человека.

И сейчас Рид вне себя, просто хорошо это скрывает.

– Проветриться, – с трудом выдавливаю я в ответ. Дыхание на мгновение останавливается, а вместе с ним и мое сердце. Кажется, еще секунда, и я попросту исчезну, еще и порадовавшись, что так легко отделалась. Обязательно было соглашаться на чертов танец? Лучше бы и дальше в углу стояла.

– Я вас провожу. В саду сейчас как раз никого нет.

Не удивительно, что ребята болтают о нашей связи. На нас с Ридом смотрит добрая половина зала, а ему будто бы все равно – он бесцеремонно подталкивает меня к высоким стеклянным дверям, и уже спустя пару мгновений мы выходим на свежий воздух. И пусть зимы в Калифорнии теплые, мне все равно зябко в одном платье.

Если бы не мысль о том, что моя жизнь может оборваться прямо здесь и сейчас, я бы сказала, что в саду красиво. За спиной сверкают и переливаются разноцветными огнями окна, дорожка у входа припорошена искусственным снегом, а вокруг цветут ярко-красные цветы и склонили головы густые деревья. Настоящий чудесный сад, не хватает только пары скамеек или беседки. А нет, вон они, виднеются чуть поодаль, в тени очередного дерева.

Нормальные девушки выходят в сад, чтобы насладиться красотой или избранником. Вот Микаэла и ее друг-старшекурсник наверняка вышли бы сюда целоваться. А я? А я гадаю, нет ли у Рида ножа в кармане.

И чем дольше мы шагаем вперед по выложенной камнем узкой дорожке, ведущей в сторону парка, тем ярче ощущение, будто я иду на эшафот. Еще несколько минут, и положу голову на плаху, доверившись своему мрачному палачу. Потому что именно на него Рид и похож сейчас, когда специально держится у меня за спиной и позволяет слышать его тяжелое дыхание. Бежать некуда. Прятаться – тоже.

Да и если я побегу, он все равно меня догонит.

– Скажи мне, дорогая Ванда, – вкрадчиво произносит он, когда мы отходим достаточно далеко от террасы и сворачиваем под тень густой плакучей ивы, – с каких пор тебе нравятся чужие прикосновения?

– Ни с каких. – Я стараюсь, чтобы голос звучал смело и дерзко, но выходит у меня с горем пополам. – Просто хотела немного отвлечься и вернуться к себе. Мне, знаешь ли, даром этот бал не нужен, но ректор требовал присутствия всех студентов.

Немного подумав, я добавляю еще одну фразу, которую явно стоило держать в себе:

– И он наверняка видел, как ты ушел вместе со мной. Так что если решишь меня прикончить, то он сумеет сложить два и два.

Несколько долгих мгновений кажется, будто глупость сошла мне с рук, но в том-то и дело, что всего лишь кажется. Одним резким движением Рид хватает меня за горло и буквально впечатывает в ствол дерева. Ребристая кора неприятно впивается в кожу, а дышать становится практически невозможно. Я вцепляюсь ногтями в его ладонь, стараюсь поцарапать, но ни один мускул на его лице даже не дергается. И отпускать меня Рид не торопится, только криво ухмыляется, а губы его мелко подрагивают от злости.

– Сколько раз повторять, что я не собираюсь тебя убивать, моя милая муза? – шепчет он мне в губы, свободной рукой проводя по щеке. – Но и касаться тебя кому попало я тоже не позволю. Ты должна запомнить, Ванда, что принадлежишь мне, даже если сама еще этого не поняла.

Я стараюсь вдохнуть хоть немного воздуха, чувствую, как начинают гореть легкие, но внизу живота зарождается знакомое тепло. Возбуждение короткой волной пробегает по телу, покалывает кожу. Не верю, что меня заводят такие отвратительные вещи. Не после всего, что мне пришлось пережить. Но горячее дыхание Рида и терпкий аромат его парфюма медленно сводят с ума.

Может быть, танец с Майклом того и стоил. Если Рид не покончит со мной сегодня, то в следующий раз я точно приду к нему сама, как он и предсказывал. Потому что не думать о нем, не представлять его кем-то большим, чем слетевшим с катушек профессором, становится все сложнее.

За эти несколько месяцев он надежно привязал меня к себе, и разорвать эту связь так просто не выйдет. В конце концов, я должна быть благодарна своему спасителю, так ведь? Он сам говорил об этом.

– Я… – С губ срывается лишь один звук, и я захожусь в коротком кашле. Еще немного, и Рид и впрямь меня задушит.

Но как только эта мысль приходит мне в голову, он ослабляет хватку и позволяет вдохнуть прохладный ночной воздух – в нем смешались запахи цветов, свежести и духов Рида. А еще запах его злости, яркими искрами проступающей на дне зеленых глаз.

– Я и не позволяла, – хриплю я, глядя прямо на него. – Не то чтобы у меня был выбор.

– Выбор есть всегда, милая, – ухмыляется он вновь, и ухмылка эта – все равно что подписанный приговор. – И ты немного ошиблась. Но не переживай, я научу тебя делать правильный выбор в любой ситуации. Сегодня, дорогая Ванда, тебе придется научиться слушаться меня, даже когда твой проклятый телефон остается в комнате.

Заметил, значит. Не представляю, сколько сообщений оставил мне Рид за те полтора часа, что я провела на балу, но наверняка много. И как бесился, когда не получил ответа ни на одно из них. Потом заявился на бал, а я кружусь в танце с противным старшекурсником, которому до жути хотелось заехать по лицу. Та еще картина, должно быть.

Но какого черта я вообще к нему прислушиваюсь? Он не хозяин моей жизни, чтобы решать, с кем и когда мне общаться, кому ко мне прикасаться и кому на меня смотреть. Так я думаю. А потом Рид сверкает глазами и отпускает меня: смотрит сверху вниз, почти с любовью обматывая вокруг моей шеи зеленый кашемировый шарф. Тепло обволакивает кожу, и на короткое мгновение мне становится уютно.

Неужели чудовище умеет быть романтичным? И Рид, будто желая уверить меня в этом, склоняется и касается моих губ своими: целует глубоко и горячо, но с удивительной осторожностью и мягкостью. Боже, кажется, я сейчас растаю. И так оно и случается. Я прикрываю глаза и позволяю себе ответить на поцелуй, напрочь забыв, что в раскинувшийся на территории академии сад может заглянуть кто угодно – от студентов до преподавателей, и тогда о нас с Ридом пойдут не только слухи.

Но какая разница? Сейчас мне абсолютно наплевать.

А потом волшебство рушится, как и моя вера в рождественское чудо. Чудовище остается чудовищем, даже если притворяется человеком минуту-другую.

Рид с силой давит мне на макушку и заставляет опуститься перед ним на колени прямо в дорогущем платье. Ноги упираются во влажную от прохлады землю, на ткани наверняка останутся пятна, но взгляд моего чудовища буквально кричит о том, что будет только хуже, если я не послушаюсь. А я прекрасно знаю, на что он способен.

– Чудесно смотришься, – произносит он с явной издевкой, когда проводит пальцем по моим подкрашенным губам. Липкий блеск размазывается по лицу. – Но всегда можно лучше.

И тогда Рид сильнее затягивает шарф, заставляя меня вновь содрогнуться от недостатка воздуха и чертовски раздражающего возбуждения. Мне никогда не нравилась подобная дрянь. Никогда до поступления в академию Белмор. Никогда до знакомства с Ридом Эллиотом. Подобная дрянь не нравилась той Ванде, что осталась далеко в прошлом, в небольшом Рокфорде, где слова нельзя было сказать, чтобы об этом не узнали соседи, а катастрофу у себя под носом не видел никто.

– Будь умницей, дорогая. – Рид кивает мне и притягивает к себе поближе, вынуждая уткнуться носом в его пах. Напряжение чувствуется и сквозь плотную ткань брюк. Ублюдок. – Не заставляй меня ждать.

С каждой секундой промедления шарф на шее затягивается все туже, и в конце концов я дрожащими пальцами тянусь к ширинке на брюках Рида. Боже, я обещала себе убежать от этого, а не дрожать перед очередным уродом то ли в страхе, то ли в предвкушении. Но у меня нет выбора, так? Я до сих пор не знаю, прихватил ли Рид с собой нож. И лучше отсосать ему под раскидистой ивой, чем лежать под ней хладным трупом.

Это просто оправдания, Ванда, и ты это знаешь. Тебе нравится. Ты больна.

Я больна, и вместо того, чтобы лечиться, с трудом дышу и стягиваю вниз нижнее белье Рида. Твою мать. Обязательно быть таким красивым везде, тварь? В горле встает ком, стоит только представить его член во рту. В лучшем случае я просто задохнусь, в худшем он разорвет мне глотку, но в рот мне он уж точно не поместится. Так я и замираю, не решаясь сделать хоть что-нибудь, и в этом моя главная ошибка.

Рид Эллиот не привык ждать. Рид Эллиот ненавидит, когда ему не подчиняются. Рид Эллиот уверен, что мой рот буквально создан для его члена.

Не дожидаясь, когда я наберусь смелости или попытаюсь сбежать, он толкается вперед и буквально заполняет меня собой. Нет времени ни вдохнуть, ни прокашляться – Рид не собирается останавливаться, и его солоноватый привкус мгновенно оседает на языке. Я упираюсь ладонями в его бедра, пытаюсь немного отодвинуться, но все без толку. Ощущения сменяют друг друга так быстро, что я не успеваю адаптироваться: вот головка упирается мне в горло, а вот я почти свободна и могу дышать. Все повторяется вновь и вновь, пока я наконец не привыкаю и не ловлю его темп.

Боже, до чего же он хорош. Мне должно быть противно, а я наслаждаюсь этим откровенным унижением. До чего ты докатилась, Ванда?

– Смотри на меня, дорогая, – командует Рид, и у меня уже не возникает мысли ослушаться. Я поднимаю глаза и ловлю взгляд его потемневших от наслаждения зеленых глаз. – И не вздумай отвернуться.

Но я и не думаю. Даже когда шарф на шее затягивается еще туже, а воздуха откровенно не хватает. В голове снова и снова звучит бархатистый голос Рида: «Тебе придется научиться слушаться». И как, я научилась? Ответом на мой вопрос становится очередной толчок и туго затянувшийся внизу живота узел возбуждения.

Черт. Черт. Черт.

– Молодец, милая.

И с этими словами он кончает мне в рот, будто нет в этом ничего грязного, будто так и должно быть. На вкус Рид Эллиот именно такой, каким я его представляла: солоноватый, горький и лишь самую малость сладковатый. Поганое чудовище. Больной ублюдок.

Но я проглатываю все без остатка. Почти.

– Кто имеет право касаться тебя, дорогая Ванда? – спрашивает Рид вполголоса и стирает с моих губ остатки семени. Улыбается довольно, как нашкодивший кот, но я-то знаю, что он никакой не кот. Он – паук, и я застряла глубоко в его сетях.

Если отвечу, он решит, что я сломалась. Сдалась и больше не желаю бороться. Если я отвечу, он…

Он и так уже все знает. Рукой я невольно тянусь к животу, где только недавно затянулись раны. Да, Рид был прав: я действительно его хочу, даже если мозг отказывается мириться с этой идиотской мыслью.

– Ты, – с трудом выдыхаю я, потому что кашемировый шарф так никуда и не исчез.

– Вот видишь, ты умеешь быть хорошей девочкой, когда захочешь.

Только теперь он одевается и застегивает брюки, стягивает с меня шарф и как ни в чем не бывало завязывает его на шее. Помогает мне подняться и отряхивает грязное платье, кривя губы так, будто это не из-за него ткань безвозвратно испорчена. Впрочем, жаловаться не собираюсь – Рид сам заплатил за это платье и может делать с ним что хочет. Пусть хоть обратно забирает.

– Нас могли увидеть, – говорю я, не придумав ничего лучше. Обернувшись через плечо, замечаю лишь пустынную каменную дорожку и клумбы. Шум бала, который сейчас наверняка в самом разгаре, доносится до нас словно издалека. Едва ли кто-то забрался бы так глубоко, решив уединиться на террасе.

– Вряд ли, моя милая муза, – шепчет он, склонившись к моему уху. – Такой тебя могу видеть только я.

– Поехавший, – бормочу я, качая головой. Если он поехавший, то кто тогда я? Настоящая сумасшедшая? Извращенка? Просто дура?

Что-то мне подсказывает, что последний вариант правильный.

– Если тебе так нравится, – усмехается Рид и кивает в сторону стелющейся вперед каменной дорожки. – Пойдем, я провожу тебя до вашего общежития. Вряд ли ты захочешь вернуться на бал в таком виде.

Да. Вряд ли я вообще захочу показаться на людях после всего, что сегодня произошло. Но думать об этом уже слишком поздно.

Муза

Что я делаю? И зачем? Шаги гулким эхом отдаются в опустевшем коридоре второго этажа, колени мелко подрагивают, а в голове бьется всего одна мысль: еще не поздно повернуть назад и сделать вид, что я никогда не хотела ходить на электив по истории литературы. Но глубоко в душе я знаю, что пути назад давно нет. Я отрезала его себе еще в ту ночь, когда заявилась в комнату к Риду и позволила ему творить с моим телом что угодно.

И чудовище не сделало ровным счетом ничего, лишь стерло с моей кожи следы отвратительных прикосновений отчима. Рид заклеймил меня своей, ухмыльнулся, как умеет только он, и отпустил. Он же играет со мной, правда? Да. Дергает за нити паутины, то притягивая меня к себе, то отталкивая, но отказывается сожрать и положить конец нашей игре. Тогда это придется сделать мне. Я крепче прижимаю к плечу ремень сумки, зная, что та мне даже не понадобится.

В конце концов, мы все равно никогда не занимались литературой на занятиях.

Остановившись перед высокой дверью из красного дерева, я неуверенно заношу руку и стучу ровно три раза. Вот и все, впереди полтора часа гнетущей тишины и ощутимого напряжения, что пробегает всякий раз, стоит нам пересечься. И хорошо, если Рид не будет невзначай касаться меня и прожигать своими дьявольскими глазами. Светло-зелеными, как луга весной. Только впечатление это обманчивое. Его глаза зеленые, как абсент, и достаточно заглянуть в них один раз, чтобы тебя унесло.

Вот меня и унесло. Далеко и надолго, что уже не вернешься.

Замок щелкает, дверь приоткрывается, и я уверенно толкаю ее вперед и прохожу в аудиторию, не поднимая на Рида глаз. Боковым зрением все равно замечаю, что он сидит в кресле у себя за столом, чуть откинувшись на высокую спинку. На шее у него тот самый зеленый шарф. Черт бы его побрал.

Как и каждую пятницу, я сажусь за ближайший к кафедре стол и бросаю сумку рядом. Доставать ноутбук нет смысла, остается лишь смотреть на собственные бледные руки и нервно переплетать пальцы. Могу ли я?.. Несмело поднимаю взгляд на Рида и замираю, чуть приоткрыв губы. Он смотрит прямо на меня, приподняв уголки губ, и будто бы отлично знает, какая дрянь крутится у меня в голове.

Страх. Желание. Страх. Желание.

Хочется рвануть к нему и встряхнуть за плечи, а потом впиться в тонкие бледные губы и запустить пальцы в идеально уложенные светлые волосы. Или спрятаться в дальнем углу аудитории и сделать вид, что меня здесь нет. А может, позорно выбежать в коридор и вернуться в общежитие.

Но я не делаю ничего. Сижу и, кажется, забываю дышать. Сердце в груди – и то будто остановилось, перестав качать по организму кровь. И давящая тишина в аудитории не дает успокоиться, только усиливает нервозность и заставляет ерзать на стуле, покусывать губы и смотреть куда угодно, только не в глаза Риду Эллиоту. Как он это делает? Достаточно всего одного пристального взгляда, чтобы в голове начал стелиться туман и осталась единственная мысль: рядом с ним мне нравится гораздо больше, чем без него.

Как это вышло? Когда? Я не заметила, как бесконечные сообщения стали неотъемлемой частью моей жизни. Не почувствовала, как привязалась к его голосу и манерам, как привыкла к тому, что он постоянно следит за мной и знает о каждом моем движении. Даже к тому, как он смотрит на меня, когда думает, будто я не вижу. Странно. Тепло. Жадно. Жестоко. Так, как может смотреть только настоящее чудовище.

И этот взгляд превращает меня в бездумное желе. Внизу живота приятно покалывает, и собственное желание раздражает сильнее всего остального. Я должна ненавидеть его. Должна избегать его. Должна сопротивляться. Но я не хочу.

– Ты чудесно выглядишь, когда борешься сама с собой, дорогая Ванда, – произносит Рид с удивительной нежностью в голосе, а потом скалится. До чего же отвратительный человек. До чего привлекательный. – Но ты проиграешь.

Проваливай из моей головы, Рид. Отпусти меня. Я больше не могу.

Но вместо этого я хмурю брови и поджимаю губы, будто это хоть как-то поможет. Снова ерзаю на стуле и не знаю, что лучше сделать: гордо вздернуть нос и послать его к чертям или все-таки подняться из-за стола и подойти. Он же даже не делает вид, что собирается чему-то меня учить – проектор выключен, на маркерной доске ни слова, а на столе лежат лишь пара папок и длинная пластиковая указка. Хорош профессор.

Да, действительно хорош. Чего стоят высокие скулы и надменная манера изображать из себя последнюю сволочь. Боже, я потеряна для этого мира. Меня уже не спасти. Я опускаю голову и делаю вид, будто мне не хочется не то что отвечать Риду, но и смотреть на него.

Только он знает, что это не так. Видит. Чувствует.

Как хищник чует добычу за много миль, так и Рид чует мой страх, причудливо смешавшийся с желанием. И после проклятого рождественского бала стало только хуже: стоит немного отвлечься, и перед глазами всплывают приоткрытые в удовольствии губы Рида, вспоминается его тяжелое дыхание и солоноватый вкус у меня на губах. Его чертов член, упирающийся мне в глотку.

Жар между ног усиливается, и просто сжать бедра уже недостаточно, чтобы успокоиться. Витающий в воздухе аромат парфюма Рида ситуацию лишь усугубляет. Он пахнет как проклятый бог, хотя он в лучшем случае сойдет за дьявола, в худшем – за жнеца, готового в любой момент оборвать чью-то жизнь. Например, мою.

Да чтоб ты сам сдох, Рид Эллиот!

Я буквально вскакиваю с места и в несколько шагов преодолеваю расстояние до профессорского стола. Какая редкость – я смотрю на Рида сверху вниз, а он довольно ухмыляется, словно с самого начала так и планировал. Готова поспорить, он считал секунды до этого момента.

«Однажды ты сама придешь ко мне, дорогая Ванда».

И это уже далеко не первый раз, когда я прихожу к нему. Потому что без него уже не могу, как бы ни старалась. Черт. Я об этом пожалею, и не один раз, но сейчас я набираю полную грудь воздуха, хватаю Рида за воротник и наклоняюсь, чтобы крепко поцеловать в губы.

Кажется, только когда он по-хозяйски запускает пальцы мне в волосы и притягивает к себе, когда сминает мои губы своими, я чувствую себя по-настоящему живой. И плевать, если кому-то придет в голову заглянуть в аудиторию. Сейчас я не замечу и упавшего за окном метеорита, не то что подобную мелочь. Голова идет кругом, и я не понимаю, от волнения или от накрывающего меня нездорового возбуждения.

Он все-таки сломал меня. Нет, спас.

– Думаешь, у тебя получится меня смягчить? – шепчет Рид, разорвав наш поцелуй, и едва не касается ушной раковины губами. – Ты так отвратительно вела себя на рождественском балу, милая муза, что одним решительным поцелуем вину не искупить.

Не единожды я убеждалась, что чудовище остается чудовищем в любой ситуации, вот и ублюдское нутро Рида раз за разом лезет наружу. Только именно это мне в нем и нравится. Он отвратительный, жуткий и думает только о себе, но от меня этого не скрывает – с самого первого сообщения он только и делал, что показывал мне свою темную сторону. Убийцы. Слетевшего с катушек сталкера. Уверенного в своей победе любовника.

Даже если мы никогда не спали, что бы там ни болтали в академии. То, что произошло между нами в его комнате и в саду не считается. Глупое недоразумение, о котором я вспоминала полторы недели кряду, будучи не в состоянии уснуть и ворочаясь в постели с мыслями о Риде и его проклятом вкусе.

И вот он снова напоминает мне о том, насколько я беззащитна и уязвима рядом с ним. Насколько легко меня одолеть. Поднимается с кресла и одним движением разворачивает меня лицом к столу, прижимаясь ко мне всем телом. Я чувствую его тепло и легко разгоревшееся возбуждение – член упирается мне в задницу, но Рид, в отличие от меня, держит себя в руках. Как, черт побери, это у него выходит?

– Катись к чертям, – усмехаюсь я на выдохе, но быстро умолкаю, когда он заставляет меня наклониться: прижимает голову к столу, крепко ухватив меня за волосы. Сволочь.

– Мы ведь учились слушаться, Ванда, – тянет он и медленно, с явным удовольствием задирает мою длинную юбку. Скользит пальцами по бедрам, поддевает резинку на чулках, проводит вдоль кружева на нижнем белье и довольно смеется. Его низкий бархатистый смех сводит меня с ума. – Но тебе нравится быть плохой девочкой, правда?

– Нет, – отвечаю я быстрее, чем успеваю подавить собственное упрямство. Я должна была сказать «да». Пора перестать строить из себя недотрогу и признать, что у меня сносит крышу от одного взгляда на это чудовище, он ведь и так это чувствует. Всего один поцелуй и пара прикосновений, а белье уже намокло.

Тебе должно быть стыдно, Ванда.

Но мне не стыдно.

– Врать тоже придется отвыкнуть, милая.

И он стягивает белье вниз, второй рукой все так же прижимая меня к столу и не позволяя двигаться. Только я и не собираюсь. Прикрыв глаза от удовольствия, я даю свое молчаливое согласие на все: кажется, если Рид попытается провернуть со мной то же самое, что и в прошлый раз, возьмется за нож или достанет из стола веревки, я не стану сопротивляться. Однако у него другие планы. Совсем другие.

Я закусываю нижнюю губу, когда тепло его прикосновений исчезает. Длинная указка из гладкого пластика скользит у меня перед глазами и вскоре пропадает из виду, и я уже догадываюсь, что меня ждет. Догадываюсь даже до того, как над ухом вновь звучит голос Рида:

– Тебе понравилось танцевать с Майклом, Ванда? – Указка со свистом опускается на мою обнаженную задницу, и с губ срывается стон болезненного удовольствия. Боже. – Прикасаться к нему? Понравился его голодный взгляд, дорогая?

Каждый вопрос сопровождается новым ударом, и я едва не извиваюсь на столе в попытках держаться. Ноги слабеют, кожа на ягодицах горит от болезненных прикосновений, а в голове бьется одна-единственная мысль: только бы он не останавливался. Как, черт возьми, у него получается так на меня влиять? Я должна ненавидеть боль, бояться ее, но когда боль причиняет Рид… Кажется, будто он был создан для этого. Делать больно правильно умеет только он.

– Нет, – срывается с губ между приглушенными стонами.

– Молодец, милая, ты учишься говорить правду, – мурлычет Рид, и по голосу слышно, что он улыбается. Ухмыляется. Улыбаться чудовище попросту не умеет. – А выводить меня из себя? Признай, дорогая Ванда, в тот вечер ты была в восторге.

Хочется развернуться и послать его куда подальше, но он крепче прижимает меня к столу и еще раз шлепает по заднице указкой, срывая с губ новый стон. Урод. Гад. Тварь.

Пожалуйста, еще немного, чтобы я действительно сошла с ума от восторга.

Но он замирает, будто прочитав мои мысли. Проводит ладонью по раздраженной коже, вынуждает меня еще сильнее прикусить нижнюю губу и почувствовать знакомый привкус крови на языке.

Хватит. Еще. Нет, хватит.

Еще. Еще. Еще.

– Пошел ты, – ухмыляюсь я из последних сил. Пусть он снова выйдет из себя, пусть разозлится и вновь сделает мне больно.

– Послушание, Ванда, – шепчет Рид довольно и чуть отстраняется. – Ты должна слушаться, иначе у нас ничего не получится.

Я уверена, что за этими словами должен последовать еще один удар, но вместо этого Рид разводит мои бедра в стороны и бесцеремонно, без подготовки проталкивает внутрь указку. Боже. Мой. Из груди вырывается сдавленный выдох, я стараюсь покрепче свести бедра и выпутаться из цепкой хватки Рида, но он не позволяет мне даже шевельнуться.

– Будь хорошей девочкой, дорогая, – улыбается он, погружая указку глубже и шумно выдыхая. – И тогда, может быть, я дам тебе то, чего ты так хочешь. Думаешь, я не видел твоих горящих глаз, когда ты пришла? Ты сходишь с ума, моя милая муза, и не знаешь, куда себя деть. И знаешь, что сводит тебя с ума?

Ты, урод. Но я не могу произнести ни слова, только шумно дышу и подаюсь бедрами назад, чтобы получить хоть немного удовольствия. Но вместо члена Рида внутри меня скользит безличный кусок пластика, и стоит немного переборщить, и все кончится плачевно. И я не понимаю, какого черта это так меня заводит.

Рид ошибся, я уже сошла с ума.

– Я, милая, – произносит он, прежде чем прикусить мое ухо и вытащить указку целиком, а затем вновь толкнуть ее вперед.

Не знаю, какие точки внутри меня он задевает и как ему это удается, но в нижней части живота все туже затягивается узел возбуждения. Колени предательски дрожат, соски неприятно трутся о жесткую ткань блузки. Еще несколько мгновений, и я кончу. Нет, закончусь как человек, и останется лишь Ванда-животное, готовая на коленях молить Рида Эллиота о продолжении.

Пожалуйста, отдай мне всего себя. Сделай мне больно. Люби меня. Люби меня хотя бы так, как умеют чудовища. Болезненно. Жестоко. Физически.

Пожалуйста.

И когда до оргазма остается всего пара коротких движений, буквально несколько секунд, проклятая указка с грохотом валится на пол. Рид оставляет меня ни с чем, заставляет изнывать от боли и желания, скулить и извиваться в его руках. Разве я не была послушной сегодня? Разве я не заслужила немного любви? Но сил задать эти вопросы у меня нет.

– Вот так, дорогая Ванда, – произносит он совсем другим голосом, и я слышу шорох одежды позади. – Сегодня ты наконец чему-то научилась. Молодец.

Ладонью он крепче сжимает мои волосы и тянет назад, вынуждает запрокинуть голову и вновь заскулить от боли. Горячее дыхание обжигает шею, а жар его тела щекочет чувствительные бедра. Трахни меня, боже мой, я больше не выдержу, тварь. До чего же смешно, что в такие моменты мне вспоминается его дурацкое академическое прозвище.

Только мне совсем не до смеха.

Рид заполняет меня одним резким движением, и аудитория наполняется не только моими короткими стонами, но и его отяжелевшим дыханием. Наши бедра со шлепками бьются друг о друга, и остается лишь молиться, чтобы здесь все-таки не было камер. А если есть?.. Возбуждение новым импульсом пронзает тело, стоит только подумать, что за нами кто-нибудь наблюдает.

Смотри и завидуй, кем бы ты ни был. Однако с каждым новым движением Рида из головы вылетают всякие мысли – остаются лишь боль и чистое удовольствие, его жаркое дыхание над ухом и подступающий оргазм. Боже, да. Еще немного, и я сойду с ума по-настоящему.

После этого, должно быть, не жалко и умереть. Он ведь захочет меня убить, не так ли?

– Ты чудесна, моя милая муза, – выдыхает он мне на ухо с очередным толчком и сильнее тянет на себя за волосы.

В этот момент я, кажется, и умираю по-настоящему. Мир перед глазами взрывается ослепительной белой вспышкой, а тело слабеет и превращается в непослушное желе. Если бы не хватка Рида, я бы сползла на пол и осталась там лежать. Но он крепко держит меня за волосы и стискивает бедро свободной рукой. К вечеру там наверняка проступят синяки. Да и черт бы с ними.

– Просто чудесна.

Рид ускоряется и теряет ритм, стискивает мои бедра обеими ладонями и склоняется к шее, чтобы болезненно впиться в нее зубами прямо сквозь тонкую ткань блузки. Я выгибаюсь ему навстречу, прижимаясь щекой к гладкой поверхности стола, и у меня не остается сил даже на короткие стоны. Он выжал меня досуха. Уничтожил и собрал заново.

Все-таки спас, пусть ради этого и пришлось сломать. На губах проступает усталая улыбка.

У меня нет сил подняться и привести себя в порядок, даже когда Рид наконец отрывается от меня, как ни в чем не бывало вытирается салфеткой и застегивает брюки. Я могу лишь повернуть голову и смотреть, как он небрежно смахивает мелкие капельки пота со лба и сверкает дьявольскими зелеными глазами. Волосы немного растрепаны, на губах проступила кровь. Так ему, значит, тоже нравится ее вкус.

– Хоть на одном элективе ты чему-то научилась, Ванда, – усмехается он, не отрывая от меня взгляд. Классические брюки все еще топорщатся в районе паха. – Но нам придется как следует поработать над твоим поведением.

Рид кладет ладони на стол по обе стороны от меня и склоняется так низко, что наши губы едва не соприкасаются вновь.

– Ты должна запомнить, что никто, кроме меня, не может к тебе прикасаться. Ни Майкл, ни кто-либо еще. И если я хоть раз увижу рядом с тобой какого-нибудь идиота, ему придет конец, – говорит он серьезно, а я только и могу, что смотреть, как двигаются его соблазнительные губы. – Хочешь, чтобы в следующий раз я прислал тебе не только иглу, но и какой-нибудь кусочек твоего однокурсника?

– Ты больной, Рид. – Я качаю головой и одергиваю юбку, прикрывая обнаженное тело. – Я не…

– Я не шучу, милая муза. Ты принадлежишь мне, и я не позволю кому попало даже думать о тебе. – Он чувствительно кусает меня за ухо. – Запомни это как следует.

И я запомню. Потому что мне вовсе не хочется, чтобы ко мне прикасался кто-то другой. Уж точно не после того, как я добровольно отдалась Риду прямо в аудитории, прекрасно зная, чем это закончится. Теперь я не смогу от него избавиться, даже если очень захочу.

Может быть, рано или поздно он все-таки попытается меня прикончить. Может быть, я сама попытаюсь сделать ему больно. Может быть, но я уверена, что это стоит того.

Иногда красавицам нужно именно чудовище.

Муза

В женской душевой на втором этаже студенческого общежития сыро и густо пахнет цветочным гелем для душа. Разлившаяся на полу лужа поблескивает в холодном свете потолочных ламп, в ней отлично видны следы женских туфель – точно таких же, как у меня, только на пару размеров больше. Я с трудом перевожу взгляд чуть выше, замечаю за стеклом несколько пар одинаковой обуви, плотные форменные колготки и подолы юбок чуть ниже колена.

В голове стелется туман, мысли путаются и не сходятся одна с другой: казалось, еще мгновение назад я собиралась вернуться к себе, а теперь лежу на полу кабинки, словно так и надо. Какого черта? Вспоминаю холодный осенний воздух во дворе, как шла из учебного корпуса в общежитие, перепалку с Джессикой Купер и ее подружками в коридоре.

Точно.

Вот где все оборвалось: мы сцепились, слово за слово, а потом – пустота. Только запах геля для душа и приглушенные голоса неподалеку, но я ни слова не могу разобрать. Говорят девушки, но о чем, зачем и почему – для меня загадка. Боже, единственная загадка, какую я хотела бы разгадать в этой жизни: как спастись от Рида. Или как привязать его к себе так сильно, чтобы он и не подумал меня убивать. Так ведь поступают убийцы? И неважно, муза я для него или нет. В конце концов, на что еще может вдохновить муза свое беспощадное чудовище?

С губ срывается короткий смешок, вслед за ним – кашель, и разговоры неподалеку смолкают. Слышится стук каблуков по кафельному полу, легкий всплеск воды и десятки, а по ощущениям и вовсе сотни шагов. Я чуть приподнимаюсь, понимая, что заперта в одной из кабинок, – вокруг только разлитый гель для душа да светлая плитка с витиеватым узором. Хочу потянуться к двери и проверить, не заперта ли она, но та открывается гораздо раньше.

В проеме, освещенные со спин яркими лампами, стоят старшекурсницы во главе с Джессикой Купер. Ну конечно, куда еще могла повернуть моя жизнь, если не в эту сторону. Стоило лишь немного увериться в том, что чертова вселенная меня не ненавидит, а Рид пока не собирается убивать, как появились эти стервы. Удивительно, что в их компанию не затесался Генри Тейлор. Что, побоялся нарушить правила и заглянуть в женскую душевую?

– Очухалась? – с кривой усмешкой спрашивает девушка с заплетенными в плотную косу рыжими волосами. Она кажется младше других старшекурсниц, я никогда ее не видела и понятия не имею, как ее зовут. – Отлично.

– Выглядишь отвратительно, – качает головой Джессика и наклоняется ко мне, растянув губы в противной улыбке. – Как и положено псине, забывшей, где ее место. Помнишь, я как-то предупреждала, что не стоит лезть на мою территорию? Надеюсь, ты не возомнила, будто твои попытки выслужиться перед Эллиотом тебя спасут? Да он плевать на тебя хотел, даже если и правда трахает, как рассказывает Генри. Уверена, ты у него такая не одна.

От Джессики пахнет мятной жвачкой и приторными духами, ее светлые волосы маячат у меня перед глазами и не дают сосредоточиться на словах. Выслужиться перед Ридом? Я пыталась сбежать от него несколько месяцев, пока не запуталась, как муха в липкой паутине, а ей кажется, будто я перед ним выслуживаюсь? В памяти всплывает последний вечер, проведенный в кабинете по истории литературы: его сильные руки на моих бедрах, скрипящий под каждым новым движением профессорский стол, мои сбивчивые хриплые стоны. Может быть, немного и выслуживаюсь.

Когда он заставляет меня это делать.

– Ревнуешь? – смеюсь я в ответ и снова кашляю.

В горло будто битого стекла насыпали, а каждое произнесенное слово отдается болью в груди. Что, черт побери, произошло в коридоре? Как я оказалась в душевой? Ничего не помню.

– К тебе? – Джессика болезненно хватает меня за волосы и тянет наверх, презрительно кривится, а ее подружки посмеиваются у нее за спиной. – Еще чего не хватало. Просто хочу преподать тебе урок и показать, что переходить дорогу старостам – плохая идея. Это мы управляем академией, мы устанавливаем правила, и мы же можем их нарушать. Не профессора, которым плевать, что происходит в нашем общежитии, и уж тем более не выскочки с первого курса, которым забыли объяснить, как себя вести.

– И не мечтай, что когда-нибудь сможешь занять наше место, – подхватывает рыжая, перекатывая небольшой стеклянный флакон в руках. – Ты до конца первого курса-то не дотянешь.

Студентки у нее за спиной смеются еще громче, а Джессика Купер залепляет мне звонкую пощечину. Правую сторону лица пронзает боль, перед глазами вспыхивают и гаснут цветные пятна, а голова гудит еще сильнее. Не успеваю я вытянуть вперед руки и отмахнуться от Джессики, как за первым ударом следует второй, а потом и третий.

Она сильнее стискивает мои волосы и тянет вниз, вынуждая меня не сползти, а плюхнуться на пол и удариться затылком о кафель. Во рту чувствуется знакомый металлический привкус крови. Черт.

– Жалкая стерва, – шипит Джессика и бьет меня ногой в живот. – Тварь.

Я не успеваю даже дыхание перевести, а удары становятся все мощнее. Приходится сгруппироваться, едва не сложиться пополам и прикрыть голову руками, лишь бы как-то смягчить боль. Просыпается моя самая слабая, самая бесполезная часть – терпеливая Ванда. Боль можно перетерпеть, агрессию – переждать, а травму – пережить.

Джессика ничуть не страшнее отчима. И она уж точно не сумеет сделать мне больнее или напугать сильнее, чем Рид.

– И если ты хоть слово скажешь ректору, он никогда тебе не поверит, – продолжает она и пинает меня с такой яростью, словно хочет убить. Я скулю от боли, сплевывая на пол кровь, а в голове бьется только одна мысль: терпи, терпи, терпи. Терпеть ты умеешь лучше всего на свете. – Он в долгу перед моим отцом и против меня не пойдет. А кто ты, Уильямс? Никто.

Боже, ударь меня еще пару раз и успокойся! Однако я не могу произнести ни слова – лежу на полу, будто в один момент и впрямь превратилась в ничто. Я ведь стала смелее, разве нет? Удар. Сильнее? Удар. Я смогла противостоять Риду. Снова удар. Нет, кого я обманываю – я просто поддалась, смирившись с его нездоровым увлечением, и увлеклась им сама. Проиграла. А теперь Джессика показывает мне, чего я на самом деле стою.

Едва я приподнимаюсь на руках, чтобы хоть как-то дать отпор, она наступает мне на спину и заставляет уткнуться лицом в холодный и мокрый кафельный пол.

– Я сказала, знай свое место, шавка! Или тебе не хватило той смеси, которой угостила тебя Лили? Провалялась здесь минут пятнадцать, но все еще пытаешься что-то из себя строить. Ты никто, Уильямс, и никогда никем не станешь!

Черт бы тебя побрал, Джессика Купер. Отбросив в сторону слабую и терпеливую Ванду, загнав ее в самый дальний угол сознания, я хватаю Джессику за ногу и тяну что есть сил. Она валится, стукнувшись головой о кафель, подружки бросаются ей на помощь и подхватывают раньше, чем она успевает упасть рядом со мной. Сколько их здесь? В глазах двоится, картина мира совсем нечеткая, но мне кажется, что как минимум трое: рыжая и еще одна блондинка, едва отличимая от самой Джессики. Трое на одного, да? Честности девчонкам не занимать.

– Пошла ты, – бросаю я с отвращением, а голос мой звучит гнусаво. Судя по всему, из носа идет кровь, но плевать мне на это хотелось. – Пошла ты к черту, Джесс.

По всему телу разливается слабость, но я заношу кулак и бью ее в челюсть. Один раз, второй, пока еще могу. Нет больше никакой слабой Ванды, я больше не собираюсь терпеть все то дерьмо, что готовы сотворить со мной люди вроде нее. И если кто-то и сделает мне больно, то только один человек.

Единственный, которому я готова простить боль. Единственный, кто научил меня ею наслаждаться.

Чертов, мать его, Рид Эллиот.

– Засунь себе в задницу свой статус. – Я замахиваюсь снова, но мою руку останавливает рыжая старшекурсница. Флакон, что она держала, валится на пол и разлетается на множество мелких осколков. – И ты тоже, дрянь. Чем ты меня опоила?

Нет, не опоила. По расползающемуся в душевой запаху становится понятно, что ничем меня не поили – просто дали нанюхаться какой-то гадости, чтобы я отключилась. И все ради чего? Ради чего, черт возьми?!

Меня накрывает такой волной злости, что я уже не чувствую боли – лишь бросаюсь вперед и вцепляюсь ногтями в лицо Джессики. Царапаю кожу до крови и рычу, словно дикий зверь, только бы показать ей, что я чего-то стою. Как тебе такое, стерва? Нравится? Я замахиваюсь и наотмашь бью ее по лицу, когда кто-то из старшекурсниц обхватывает меня сзади и оттаскивает от старосты.

Пусти меня, сучка!

Но нет. В крови бушует адреналин, однако мне не справиться с тремя девицами разом – они обступают со всех сторон. Подружки Джессики удерживают меня на месте, пока она поднимается на ноги и вытирает кровь с лица. Губа разбита, длинные светлые волосы в беспорядке, а форменный галстук покосился. Но кровь, судя по всему, поражает ее сильнее остального.

Джессика смотрит на окровавленную ладонь так, будто видит ее впервые, а потом переводит на меня яростный взгляд.

– Что ты натворила?! – кричит она. – Лили, Стейси, не выпускайте ее. Эта стерва не выйдет отсюда, пока я с ней не разберусь.

– Хочешь пожаловаться папочке? – хрипло усмехаюсь я, а рыжая – кажется, это Лили, – бьет меня локтем под дых.

– Заткни пасть!

Ее лицо перекошено от злости, а руки откровенно дрожат, когда она хватает с пола самый крупный осколок стекла и подносит его к моим глазам. Я проглатываю проклятья, что вертятся на языке, и мне наконец становится по-настоящему страшно. Умирать я не готова. Не от рук обнаглевшей ревнивой старшекурсницы, возомнившей себя королевой Белмора.

Но Джессика не вонзает осколок мне в глаз или в сердце, а опускает его ниже и с нажимом проводит по шее до самой ключицы. Горячая кровь заливает расстегнутую на несколько пуговиц блузку, от боли и слабости меня пошатывает, а мрачное торжество на лице старшекурсницы смазывается. Мир снова плывет и превращается в невнятное месиво, и я не понимаю – от страха или от того, что я теряю слишком много крови. Впервые за последние несколько лет мне не хочется умереть. Уж точно не вот так вот, в душевой, в руках жестоких студенток и среди кафельной плитки.

Разве я не заслуживаю большего? Хотя бы немного? Самую малость. Пожалуйста.

Но хватка Лили и Стейси ослабевает, и я без сил сползаю на пол, неуклюже пытаясь схватиться за гладкие стены и хоть как-то удержаться на ногах. Поскальзываюсь и ничком валюсь вперед, морщась от боли и неприятного жжения в районе шеи. Надо мной разносится смех, а запах цветочного геля для душа смешивается с запахом той дряни, что притащила с собой Лили.

Снова хочется спать. Ведь можно просто уснуть, и тогда больно уже точно не будет.

Нет. Мне нужно выбраться отсюда. Нужно попасть в медицинский кабинет. Обработать раны.

– Я тебя предупреждала, – выплевывает Джессика напоследок, прежде чем захлопнуть дверь в кабинку. – Нужно было слушать.

Послать бы ее к черту еще раз, а лучше десяток, но язык заплетается, и с губ срывается лишь приглушенное мычание. Я ползу к двери, загребая руками осколки стекла, и чувствую, как они впиваются в кожу, забиваются под ногти, а вокруг становится все темнее.

Пожалуйста, нет. Не сейчас. Пожалуйста!

И когда я касаюсь металлической двери в кабинку кончиками пальцев, мир окончательно погружается во тьму.

Творец

За окном уже стемнело, а я до сих пор торчу у себя в кабинете. Нет, меня не интересуют провальные задания студентов и то, что некоторые из них мечтают зайти после занятий и пересдать зачеты. Я не принимаю после занятий. И тем не менее сижу здесь и задумчиво постукиваю ручкой по столу, то и дело поглядывая на экран второго мобильного телефона. На столе красуется ноутбук, но и от него толку мало: установленная в комнате моей милой музы камера показывает ее пустую постель и Микаэлу Холт, уже в который раз подходящую к окну. После занятий дорогая Ванда так к себе и не вернулась.

И игнорирует уже седьмое сообщение. Не язвит в ответ, не пытается меня задеть или отмахнуться, как любит больше всего. Ванда не верит, что привязалась ко мне, а я не верю, что привязался к Ванде. Нет, я не привязался. Я точно знаю, что не найду кого-то лучше маленькой заносчивой стервы вроде нее. Потому что только такая сломленная и собранная заново малышка может стать моей идеальной музой – точно такой, какую я и представлял.

Чем дольше тикают часы на стене, чем дальше перемещается минутная стрелка, тем сильнее я хмурю светлые брови. Лениво переключаюсь между камерами, буквально продавливая пальцем кнопку на клавиатуре, но Ванды нигде нет: ни в коридорах, ни в учебном корпусе, ни в общежитии, ни даже в преподавательском корпусе. Камеры снаружи ее тоже не засекли, а чтобы добраться до мелких камер, установленных академией, нужно спуститься на первый этаж, на пост охраны. В душевых у меня камер нет.

Меня никогда не интересовали студенты Белмора. Ванда – просто забавное исключение из правил, и это я привез ее сюда, а не наоборот. Достаточно вспомнить прошлогоднее недоразумение в виде Джессики Купер. Меня до сих пор подташнивает при одном воспоминании о ее слащавой улыбке и взгляде, до отвращения напоминающем ее взгляд.

Со злостью отбросив ручку в сторону, я поднимаюсь из-за стола и срываю со спинки стула пиджак, накидываю его на плечи и смахиваю все вещи – от ноутбука до телефона – в кейс, прежде чем выйти из кабинета. До комендантского часа около пяти минут, вокруг не видно ни студентов, ни преподавателей – в коридорах и холле учебного корпуса стоит удивительная для академии Белмор тишина. И в этой гнетущей тишине сложно спрятаться от собственных мыслей.

Не представляю, куда можно запропаститься среди трех корпусов. Моя милая не из тех, кто станет зависать на вечеринках богатеньких мальчиков и девочек вроде Генри Тейлора. Не из тех, кто будет до последнего корпеть над книгами в библиотеке – и там ее нет, я проверил несколько раз. Не из тех, кто отправится на позднюю прогулку в парк или надолго застрянет в саду. И, к счастью, сейчас в Белморе некому протянуть к ней руки или причинить ей боль. Ванда практически идеальна, и едва ли кто-то решится ей навредить.

Не зря, в конце концов, мальчишка Тейлор то и дело распускает слухи о том, что моя дорогая Ванда попала в академию не просто так. Его стараниями только глухие не думают, будто связаться с ней – значит связаться со мной и лишиться всякого шанса окончить академию, а не вылететь отсюда как пробка. Позволить себе лишнего может разве что дурочка Купер.

Купер.

Так я и останавливаюсь, едва схватившись за резную медную ручку парадных дверей. Взгляд теряет фокус, в голове одна за другой проносятся догадки, и мозаика наконец складывается в единую картину: Джессика Купер привыкла получать от жизни все, дочка сенатора штата, она так и не смирилась с тем, что люди не падают к ее ногам по щелчку пальцев. А моя милая муза не из тех, кто станет подчиняться просто так. Даже мне, чтобы приручить ее, пришлось здорово постараться. Но Купер ничего не стоит надавить на нее, устроить ей близкое знакомство с внутренним уставом академии.

Правила устанавливают старосты. Старосты решают, кто и когда будет в почете у студентов. И старосты терпеть не могут, когда первокурсники лезут в их дела. И, боюсь, Джессика Купер легко могла перепутать теплое с мягким – например, посчитать, что право пускать по мне слюни есть только у нее. А еще на Ванду мог надавить Тейлор, у того тоже огромные проблемы с пониманием, кто он такой и чего стоит. Каждый из них мог причинить боль моей дорогой Ванде.

Ладонь на ручке сжимается с такой силой, что белеют костяшки пальцев, а дыхание медленно тяжелеет. Спокойно, не стоит спешить. Мне вполне хватит терпения прошерстить весь студенческий корпус и перевернуть все душевые, чтобы найти милую музу. И если с ней что-нибудь случилось, ближайшие пустоши смогут принять далеко не одно тело. А коллекции бабочек моей матери хватит на всех.

Хочется выхватить из кейса нож и метнуть его в ближайшую стену, но вместо этого я криво улыбаюсь и широким шагом преодолеваю расстояние от учебного до студенческого корпуса. Комендант на посту охраны вежливо мне кивает, а я не утруждаю себя ответом. Иду прямиком к лестнице, исподлобья оглядываясь вокруг: ни студентов, ни старост академии. В общежитии почти так же тихо, как и в саду, только изредка из комнат доносятся приглушенные голоса.

Дверь в душевую на первом этаже я распахиваю резко и не церемонясь, но внутри меня встречает темнота и легкий запах сырости. Пусто. Честно говоря, мне плевать, если внутри окажется кто-то из студентов: старосты устанавливают правила, но у меня есть полное право их нарушать. А если какая-нибудь глупышка испугается и раскричится, увидев меня в женской душевой, это будут исключительно ее проблемы. Я не успокоюсь, пока не смогу убедиться, что ни в одной из ванных не застряла моя милая муза.

На второй этаж поднимаюсь в совершенно мрачном настроении, а дверь в душевую открываю с ноги. Будь моя воля, разнес бы ее вдребезги вместе с половиной второго этажа, только это не поможет. Свет здесь выключен, но где-то внутри шумит вода, а в помещении стоит резкий запах лекарств – ничуть не хуже, чем в медицинском кабинете, когда на прошлой неделе там разлетелась бутылка успокоительного. Щелкнув выключателем, прохожу внутрь и сразу же понимаю, что что-то здесь не так: под ногами хрустит битое стекло, а вода, как оказывается, включена в пустой душевой кабинке.

Запах лекарств сменяется солоноватым запахом крови, который не спутаешь ни с чем. Он забивается в нос и оседает глубоко внутри, напоминая о бесконечных ночах под калифорнийским небом – о тех ночах, что я провел наедине с жертвами, когда находился в многолетних поисках правильной музы. Кровь на полу, кровь на стенках душевых – кафельная плитка поблескивает красным на свету. Вот же дрянь.

Всего несколько шагов, и я замираю. В дальней кабинке, распластавшись по полу, лежит моя дорогая Ванда: густые темные волосы намокли и спутались, серебристая прядь напиталась кровью и окрасилась в алый, как и облепившая тело форма академии. И на ее изящной бледной шее темнеет глубокая рана.

Нет.

Никто. Не. Заберет. У меня. Ее.

Даже сама смерть.

Стянув серый кашемировый шарф, я на скорую руку перетягиваю зияющую рану моей милой музы и надеюсь, что этого хватит, чтобы дотащить ее до медицинского кабинета. У медсестры Кларк наверняка найдется что-нибудь, чтобы остановить кровь, да и вызвать службу спасения проще от лица академии Белмор.

Я подхватываю Ванду на руки, пиджак мгновенно пропитывается водой и кровью, но плевать мне хотелось на проклятую ткань. Сейчас – уж точно. Быстро скользнув ладонью по израненной шее, проверяю пульс: сердце милой музы все еще бьется. Не смей уходить сейчас, дорогая Ванда, иначе я достану тебя даже с того света и буду преследовать в аду, в раю – или что там ждет нас по ту сторону жизни. Я ведь предупреждал, что от меня тебе уже не избавиться.

И прикасаться к тебе тоже могу только я. Только я могу причинять тебе боль. Только я могу распоряжаться твоей драгоценной жизнью, милая. Я, а не кто-нибудь из проклятых студентов, посмевших прикоснуться к тебе. И я уничтожу того, кто это сделал. Точно как уничтожил крысу Уилсона, возомнившего себя всемогущим.

До боли закусив губу, чтобы отогнать в сторону полыхающий в душе гнев, я буквально пролетаю по коридору второго этажа и сбегаю по лестнице вниз. Сворачиваю в правое крыло и бесцеремонно открываю двери медицинского кабинета ногой, заставляя сидящую за столом медсестру вздрогнуть. Она открывает рот, чтобы возмутиться, но в итоге не говорит ни слова: с удивлением смотрит на раненую Ванду у меня на руках и подскакивает из-за стола, чтобы отодвинуть ширму и пропустить меня к кушетке.

– Господи, что произошло, профессор Эллиот? – спрашивает она, натягивая перчатки.

– Мне тоже хотелось бы узнать, – сквозь зубы цежу я и аккуратно укладываю милую музу на кушетку. Она едва слышно скулит от боли, но в себя не приходит. Сомкнутые веки часто подрагивают, дыхание почти не считывается, а кожа побледнела настолько, что Ванда стала похожа на привидение. – Я нашел мисс Уильямс в женской душевой на втором этаже. Но с этим мы разберемся позже. Вы сможете ее подлатать?

– Рана выглядит глубокой, но, думаю, справлюсь, – кивает Кларк, ощупывает рану и подтягивает к себе поближе металлический столик на колесиках. – Академии сейчас ни к чему скандалы, так что обойдемся без вызова врачей. Вы сообщите о произошедшем ректору Стилтону?

Академии не нужны проблемы? Ты даже не представляешь, какие проблемы я могу устроить нашей академии, если с моей милой музой что-нибудь случится. И убийство того, кто прикоснулся к ней, – меньшее из зол. Если понадобится, я разберу каждый корпус по кирпичику и перережу глотку всем, кто скажет мне, что Ванда не стоит «проблем», которые из года в год придумывает себе Стилтон.

И все же я натягиваю на лицо вежливую улыбку и говорю лишь едва заметно подрагивающим от злости голосом:

– Да, я поставлю его в известность. И вернусь в кабинет.

– Хотите еще немного поработать? – усмехается она как ни в чем не бывало. Обрабатывает рану Ванды ватными тампонами, промывает и поглядывает на лежащие в лотке на столике хирургические иголки.

– В медицинский кабинет, миссис Кларк. Я хочу подождать, пока не очнется мисс Уильямс.

– Зачем? Не переживайте, профессор, я справлюсь. В прошлом году…

– Мне все равно, что было в прошлом году, миссис Кларк. А моя забота о мисс Уильямс – не ваше дело. Не отвлекайтесь, – скалюсь я уже у дверей. До чего же сложно держать себя в руках, когда хочется пойти и вздернуть по очереди и Джессику Купер, и Генри Тейлора. – Иначе я позвоню в службу спасения сам.

Забота. Какое странное слово для такого человека, как я. Не помню, чтобы я хоть раз в жизни как следует о ком-то заботился: с родителями не сложилось, братьев и сестер у меня не было, друзья меня никогда не интересовали. Но Ванда Уильямс – нечто особенное. Неправильный и кривой кусочек пазла, который идеально ко мне подходит, пусть и отказывается это признавать.

И я не могу ее потерять. Не тогда, когда наконец отыскал. Не тогда, когда она привыкла ко мне и смирилась. Ручка кейса трескается под напором моей хватки, но я не обращаю внимания на тупую боль в районе ладони. Черт с ней.

Однако в дверь кабинета ректора Стилтона стучу так громко, будто хочу проломить в ней дыру. Ответом мне становится глухая тишина и стрекот насекомых в саду за окном. Проходит две минуты, четыре, пять, но Стилтон не отвечает. Значит, старый дурак уже заперся у себя и до завтрашнего утра носа не покажет. Очень жаль. Хотелось оторваться хотя бы на нем, а теперь придется угоманивать себя и держаться, пока Кларк не залатает мою милую музу хотя бы немного.

Чтоб тебя.

Вкус крови, когда я провожу языком по раненой ладони, ни капли не успокаивает. Как и огромное расплывшееся по пиджаку и рубашке пятно. Стоит зайти к себе и привести себя в божеский вид, все равно толку от меня в медицинском кабинете пока мало. Я сорвусь. Не смогу смотреть на ее ослабевшее тело и жуткое темное пятно над изящными ключицами, на бледные руки и выражение отвратительного спокойствия на лице.

Если моя дорогая Ванда умрет сегодня, вместе с ней умрет и академия Белмор.

Вся. До единого.

Глава 7. Красная нить

Муза

Прихожу в себя я уже на койке в медицинском кабинете. Холодный свет бьет в глаза и заставляет зажмуриться, едва я разлепляю веки. Здесь здорово пахнет лекарствами и спиртом, как в больнице, и сильнее всего хочется снова отключиться, потому что шея нещадно болит, голова квадратная, а руки едва-едва слушаются, когда я пытаюсь их поднять. Воодушевляет только одно: я не померла в душевой кабинке, как загнанная в угол крыса.

И на том спасибо, вселенная.

– Все в порядке, рана была неглубокая, хотя я все-таки наложила швы, – слышится неподалеку приглушенный голос миссис Кларк. Она пытается говорить полушепотом, словно боится разбудить меня или других пациентов. – Ее жизни ничего не угрожает, если вы об этом переживаете, профессор Эллиот.

От одного только имени сердце сдавливает в груди, а дыхание перехватывает. Рид? Здесь? Мне казалось, он будет последним человеком, которого я встречу у больничной койки. Пусть даже это и не больница вовсе. Я ждала кого угодно: от ректора, устроившего разборки, до сердобольной Микаэлы, но не Рида. Рид не такой человек, у него в голове настоящий ад – за эти месяцы я не единожды к нему прикоснулась, – и он не из тех, кто станет сентиментально вздыхать над умирающим. Скорее из тех, кто сам добьет не задумываясь.

И все-таки он здесь.

Я замираю и стараюсь даже дышать потише, лишь бы они не обратили на меня внимания. Быть может, это единственный раз, когда я услышу настоящего Рида. Но скорее всего просто узнаю, каким он бывает с другими или когда волнуется. Что-то подсказывает мне, что он именно переживает, пусть и по-своему. Так, как может переживать только чудовище.

– Прекрасно, – произносит он таким голосом, словно готов в любой момент сорваться и взяться за нож. – Недопустимо, чтобы подобное происходило в академии прямо под носом у наших старост. Они отвечают за студенческий корпус, и если уже не справляются со своей работой, то ректору Стилтону пора менять порядки.

– Наверняка просто недоразумение. Сами знаете, у наших студентов всякое бывает, особенно на первом курсе.

Всякое бывает? Если бы я могла, то вскочила бы с койки и как следует встряхнула миссис Кларк, чтобы привести в чувство. Несколько старшекурсниц заперли меня в душевой, чтобы избить, и чуть не прикончили, а для нее это «всякое бывает». И пусть мне страшно открыть глаза и хоть немного подглядеть за тем, что происходит в кабинете, я кожей чувствую пожирающую Рида ярость.

И миссис Кларк наверняка не захочется узнать, что для него означает «всякое бывает». Да и мне, честно говоря, тоже.

– Убийство – не недоразумение.

– С мисс Уильямс все в порядке. Уверена, ректор Стилтон со всем разберется, как только она придет в себя и расскажет, что произошло.

Несколько мгновений в кабинете стоит тишина, и собственное дыхание кажется мне неимоверно громким. Сейчас Рид обернется и поймет, что я уже давно пришла в себя, и тогда кому-то из нас конец – мне, миссис Кларк или его терпению.

Что-то грохочет, я слышу стук каблуков по паркету и шорох пластиковых пакетов, а на их фоне – шумное, как у дикого зверя, дыхание Рида. Ровное и ритмичное, но чрезмерно агрессивное. Почти как в тот раз, когда Генри Тейлор чуть не заехал мне по лицу, но тогда ему не составило труда держать себя в руках, пока мы не остались наедине. Сейчас я уже ни в чем не уверена.

– Вы сможете побыть с мисс Уильямс, профессор Эллиот? – наконец нарушает тишину медсестра. – Я хотела сходить поужинать, пока еще есть время, но я не могу оставить ее одну.

– Конечно.

И в этом «конечно» – ледяной холод и чистая сталь, будто Рид уже навис над миссис Кларк с ножом и собирается перерезать ей горло, как моему отчиму когда-то. Открою глаза, а на соседней койке ее бледное тело, тут и там утыканное ярко-синими бабочками.

Снова стучат по паркету каблуки, хлопают двери, и в медицинском кабинете воцаряется мертвая тишина. Открыть глаза я не решаюсь, лишь плотнее смыкаю веки и тяжело дышу, чувствуя едва уловимый запах парфюма Рида. Все такой же острый и въедливый, как всегда. Резкий.

– Я знаю, что ты не спишь, дорогая, – говорит он чуть мягче, но совсем близко, буквально в паре дюймов от меня. Его дыхание обжигает кожу совсем рядом с тугой повязкой, наложенной на рану. – Можешь не притворяться.

Открыв глаза, первым делом я вижу горящий взгляд Рида – яркий и яростный, как ураганы в Калифорнии, – и лишь затем подмечаю приглушенный свет в кабинете и темноту за окном. Значит, сейчас уже почти ночь, и вместо того, чтобы мирно спать, Рид торчит в медицинском кабинете.

Осматривает меня с ног до головы и едва ощутимо касается длинными пальцами повязки на шее, заставляя меня вздрогнуть. Не от боли, нет, а от того, насколько это осторожное и нетипичное для него прикосновение. Он же привык брать что хочет и как хочет. С чего бы такие нежности?

– Что ты?.. – пытаюсь произнести я, но голос срывается на хрип и затухает. В горле пересохло, а на губах образовалась противная корочка. Я что, торчу здесь дольше пары часов? Мне приходится откашляться, прежде чем продолжить: – Что ты здесь делаешь?

Рид криво ухмыляется, но его натянутой ухмылке я не верю ни на мгновение. Губы дрожат, брови сведены к переносице, а бледные пальцы то и дело подергиваются – он не просто злится, он в бешенстве. В таком, в каком я не видела его никогда за этот учебный год.

– Кто это сделал, моя милая муза? – отвечает он вопросом на вопрос, и под конец голос его становится все грубее и тише. Он почти шепчет, касаясь губами моего уха: – Кто посмел прикоснуться к тебе?

Дернув рукой, я едва не смахиваю с прикроватной тумбочки какие-то склянки, но Рид не дает мне потянуться к нему – перехватывает мою ладонь и касается запястья зубами, оставляя короткий укус на нежной коже. По-твоему, мне недостаточно больно? Но вслух я этот вопрос не задаю.

На языке вертится имя Джессики Купер, но пылающие гневом глаза Рида не говорят, а кричат: она станет одной из тех девушек, которых находят растерзанными рядом с Лос-Анджелесом вот уже полтора года, и ни ее отец – друг ректора Стилтона, – ни деньги, ни связи не остановят Коллекционера. Он прикончит ее только потому, что считает себя единственным, кто может ко мне прикасаться.

Но я уже не маленькая и слабая Ванда, я могу сама за себя постоять. Мне не нужна чертова защита от старшекурсниц, тем более такая. И я мнусь, покусывая нижнюю губу и начиная дышать все чаще, теряя ритм и ощущая, как резкая боль под повязкой нарастает.

Молчи. Молчи, Ванда, иначе ты станешь ничем не лучше него. Убийцей.

– Я все равно узнаю, – продолжает он, и в голосе наконец проступает злость. Рид склоняется ко мне и выдыхает прямо в губы: – И тогда плохо будет не только им, но и тебе. И я не шучу, Ванда. Кто бы это ни был, я хочу размазать их по стенке, как ту крысу, что обитала в твоем доме. Мучила тебя и сводила с ума. Ты разве хочешь вернуться в ад, дорогая?

Мой ад – это ты, Рид, не заставляй меня падать еще ниже. Во что я превратилась за неполный год в академии? В подстилку надменного профессора или верную помощницу серийного убийцы? И пусть я никогда не бывала на местах преступления, Рид зовет меня своей музой и убивает с моим именем на губах. Одно мое присутствие вдохновляет его, делает жестче и импульсивнее. Впрочем, понятия не имею, каким он был до меня.

Может быть, все было в десять раз хуже. Может быть, его тяга ко мне делает его чуточку лучше.

Мечтай, Ванда, мечтай.

– Это неважно, – спустя добрых несколько минут говорю я. – Я справлюсь сама.

– Ты кое о чем забываешь, милая, – едва не шипит он и на мгновение, сощурив глаза, становится чем-то похож на огромного бледного змея. – Ни у кого, кроме меня, нет права прикасаться к тебе. Никто, кроме меня, не может причинять тебе боль. И никто, кроме меня, не в праве распоряжаться твоей маленькой жизнью.

Я сама вправе распоряжаться собственной жизнью, и эти слова наверняка читаются в моем взгляде, когда я поднимаю на Рида глаза. Смотрю прямо и непрерывно, но очень быстро сдаюсь: бравада спадает, и становится ясно, что он прав. Мне и не хочется, чтобы моей жизнью распоряжался кто-то другой. Я сама ему поддалась.

Боже, какая же я жалкая. И ведь мне нравится. Нравится, когда он смотрит такими глазами и облизывается, как настоящий хищник, готовый загнать в угол жертву. Только жертва эта – не я. Я – муза этого хищника, и одно мое слово может разрушить чужую судьбу.

Раз, и не будет больше никакой Джессики Купер. О ней будут вспоминать лишь как об очередной жертве Коллекционера, в новостной ленте будут попадаться фотографии с места преступления, и мало кто запомнит ее как старосту академии Белмор. На губах вопреки желанию проступает тусклая улыбка.

Вот он и научил меня быть жестокой.

– Тогда почему не прикончишь меня сам? – спрашиваю я, чуть приподнявшись на локтях и коснувшись его уха языком. – Тогда распоряжаться будет нечем.

– Ты не глупая, Ванда, и прекрасно знаешь, что значит быть чьей-то музой, – ухмыляется он и коротко, но глубоко целует меня. На пару долгих мгновений я забываю, что со мной и где я нахожусь, и полностью отдаюсь его горячим губам и сильным рукам, которыми он прижимает меня к кровати. А потом все начинается заново: – Я не хочу тебя убивать, дорогая. Мне нужно, чтобы ты была рядом.

В эту секунду внутри меня что-то обрывается и летит прямиком в пропасть. Кажется, это мое сердце, но я уже не уверена. Ему нужно, чтобы я была рядом. Нужно. Рядом. Слова сливаются в одно и превращаются в непрекращающийся гул в голове, перед глазами маячит сосредоточенный взгляд Рида, а аромат его парфюма пьянит и усыпляет ничуть не хуже, чем та дрянь, которой пыталась вырубить меня Лили.

– Так кто это был, дорогая Ванда? – давит он, убирая с моего лица серебристую прядь волос. – Наш маленький друг Генри?

– Нет. – Я качаю головой, а Рид берет меня за подбородок и улыбается. Довольно. Ядовито. Хищно.

– Тогда кто? – И в этом вопросе настойчивости в десятки раз больше. Стоит помедлить еще хотя бы секунду, и он взорвется. А думать о скорой кончине второй раз за вечер мне совсем не хочется.

Когда я наконец приоткрываю рот и набираю полную грудь воздуха, чтобы ответить, по ту сторону дверей раздаются торопливые шаги. Отчетливо слышен знакомый уже стук каблуков по паркету, и мы оба понимаем: миссис Кларк успела поужинать гораздо быстрее, чем рассчитывал Рид. Он кривит губы и выпрямляется, отступая от койки на несколько шагов, но его волосы растрепаны, а на нижней губе поблескивает одинокая капля крови.

Моей крови.

Медсестра заходит в кабинет и останавливается неподалеку от дверей, складывает на столик несколько протеиновых батончиков и маленький пакет молока, не обращая на нас внимания. Я прикрываю глаза, делая вид, что все еще не пришла в себя.

– Простите, профессор Эллиот, я немного задержалась, – слышится ее запыхавшийся голос, а затем наступает тишина. Но ненадолго. – Вы в порядке?

– В полном, миссис Кларк, – холодно отвечает Рид, но звучит он даже яростнее, чем в прошлый раз. – Проследите за тем, чтобы мисс Уильямс вернулась к занятиям как можно скорее. Она не может позволить себе отстать от остальных хоть немного.

– Конечно, профессор.

– Доброй ночи, – хмыкает он напоследок, и я буквально вижу проступившую на его губах кривую ухмылку. Недовольную и злую.

Некоторое время миссис Кларк шуршит неподалеку, а потом в медицинском кабинете гаснет свет, и я наконец-то позволяю себе открыть глаза. В темноте не разглядеть ни медсестру, ни даже силуэты невысоких столиков и деревянных стеллажей, оформленных под старину, как и многое в академии, и я не могу с точностью сказать, ушла ли она к себе. К кабинету примыкает небольшое помещение, и львиную долю времени миссис Кларк обычно проводит там.

Не слышно ни дыхания, ни шагов. Она не реагирует даже тогда, когда под столом с лекарствами вибрирует мой спрятанный на дне сумки телефон. Помедлив еще пару минут, я приподнимаюсь и тянусь за сумкой, скривившись от боли и молясь, чтобы швы под повязкой не разошлись. Только этого мне не хватало.

«Кто, блядь, это сделал?»

Так я и застываю, глядя на сияющий в темноте медицинского кабинета экран телефона. Рид, всегда такой сдержанный и изящный в выражениях, не ругается даже в порыве злости. Но над этим грубоватым сообщением красуется с десяток других, до боли знакомых.

Он и впрямь в бешенстве.

Мысленно сосчитав до десяти и представив, как Рид громит собственную спальню в преподавательском корпусе, я набираюсь смелости и через боль набираю короткий ответ.

«Джессика Купер».

Творец

Джессика не похожа ни на одну из моих жертв – у нее светлые волосы и глаза, плечи слишком уж широки, а во взгляде ни грамма боли. Джессика могла бы доучиться в академии Белмор и отправиться в свободное плавание, дальше вытягивать деньги из своего отца или удачно выйти замуж за такого же идиота, готового ее содержать.

Могла бы. Но Джессика Купер решила коснуться моей милой музы.

Погода сегодня ночью стоит до отвращения душная, и кажется, будто вместо луны в небесах над пустошью зависло солнце. Лишь иногда поднимается прохладный ветер и ерошит волосы у меня на затылке. Джессика бьется в истерике на земле, сквозь заклеенный скотчем рот кое-как пробиваются глухие стоны, а смотрит она на меня со смесью ужаса и отвращения. А как же твое восхищение, дорогая? Но я не собираюсь задавать этот вопрос вслух. Ее восхищение меня совершенно не волнует.

Прокатившись чуть дальше по песку, она замирает и косится на меня. Думаешь, я дам тебе сбежать или добраться до телефона? Брось, стоит забыть, что он вообще у тебя был. И я тянусь за любимым кейсом, приглядываюсь к инструментам: достойна ли Джессика стать одной из жертв? Да, определенно. Точно как крыса Уилсон, она станет одним из моих подарков дорогой Ванде. Никто, кроме меня, не имеет права ни прикасаться к ней, ни даже поглядывать в ее сторону. Уж точно не возомнившая себя королевой академии старшекурсница.

Прихватив из кейса несколько любимых ножей, я в несколько шагов преодолеваю расстояние до девчонки и бросаю на нее мрачный взгляд. Жалкое подобие человека. Она трясется, отчаянно вертит головой и выгибается дугой, будто это как-то поможет. Ты обречена с той самой секунды, как решила запереть мою милую музу в душевой. С того мгновения, когда тебе показалось, что причинить ей боль – отличная идея.

К тому же Джессика понятия не имеет, как причинять боль правильно. Глупое животное.

– Нравится? – с кривой ухмылкой спрашиваю я, резким движением отдирая скотч с ее сухих губ. Девчонка дергается и пытается отстраниться, но лишь делает хуже: тонкая шея быстро оказывается в опасной близости от лезвия. – Помнится, ты всегда мечтала остаться со мной наедине. И как тебе наше маленькое свидание?

– Отпусти меня, пожалуйста, – хнычет Джессика вместо ответа. И это все, на что ты способна? – Я никому не скажу, а отец заплатит любые деньги, лишь бы со мной все было в порядке.

По всему телу, словно лавина, пробегает дрожь гнева. Лишь бы с ней все было в порядке? Об этом нужно было думать раньше, а не когда смерть уже схватила за горло. Впрочем, так меня еще ни разу не называли, так ведь? Полиция предпочитает называть меня Коллекционером, хотя я никогда не стремился собрать коллекцию девушек – мне просто хотелось найти одну-единственную.

До боли похожую на нее и такую же сломленную, как я. Мне хотелось найти Ванду.

– Как ты думаешь, с Вандой все в порядке? – Я провожу лезвием по смугловатой коже, оставляя едва заметный красный след. Джессика в страхе замирает. – Ее чудесная шея навсегда испорчена жутким шрамом, а в медицинском кабинете ее будут держать еще минимум неделю. И в ее прекрасных глазах теперь еще больше злости. И все из-за тебя. Как ты думаешь, сколько нужно денег, чтобы все исправить?

Правильный ответ: нисколько. Никакие деньги не заменят мне пьянящего чувства власти над слабым телом Джессики и ужаса в ее больших глазах. Не заменят ее крики и мольбы, которыми она должна ответить за всю ту боль, что причинила моей милой музе.

Она все-таки бесценна.

– Он отдаст все! – вопит девчонка, и крик эхом разносится по пустоши. Но до ближайшего шоссе несколько миль, а было бы ближе – ее бы все равно никто не услышал. – Только отпусти меня!

Как и предполагал, Джессика Купер действительно всего лишь жалкое подобие человека, и в иной ситуации она не стоила бы ни моего времени, ни риска: сложновато было выманить ее из Белмора, не раскрывая себя, и если бы не ее уверенность в том, что с ней никогда ничего не случится, сейчас она спокойно спала бы в своей комнате в общежитии. Но она опрометчиво согласилась встретиться с незнакомцем за пределами академии.

И старик Стилтон позволил ей нарушить правила, когда отпустил. Все что угодно для дочери сенатора, так ведь? На губах сама собой проступает улыбка, и я надавливаю лезвием на кожу еще сильнее – смотрю, как на ней проступают и стремительно несутся вниз рубиновые капли крови.

Джессика кричит пуще прежнего, однако больше ни о чем не умоляет, просто истошно вопит в попытках спастись. Сколько ни кричи, спасать тебя здесь некому. Сегодня только ты и я, как ты когда-то и мечтала. Не так ли, Джессика? Мне уже не хочется задавать лишние вопросы, не хочется возиться с ее грузным и неповоротливым телом, так что я одним коротким движением перерезаю ей горло, чувствуя, как закованные в виниловые перчатки руки обдает волной знакомого тепла.

Око за око. Кровь за кровь. Разве что мой порез на ее шее несколько серьезнее, и работаю я не куском стекла. Джессике повезло, иначе она умерла бы не так быстро: она хрипит, дергается в последний раз, а светлые глаза закатываются. Надеюсь, ей пришлась по вкусу собственная пилюля.

Жара действует на нервы и выводит из себя. Приходится дышать глубже и игнорировать трясущиеся руки, когда я одну за другой помещаю бабочек в приоткрытый рот Джессики. Зияющая рана на шее напоминает о Ванде: о том, как она лежала в медицинском кабинете, слабая и измученная. О том, какими глазами смотрела на меня в ту ночь.

Моя милая муза наконец-то поверила мне.

«Как ты себя чувствуешь, дорогая Ванда?»

Сообщение я набираю уже сев в машину и откинувшись на спинку водительского кресла. Удивительное желание – беречь ее и защищать от убогих созданий вроде девчонки и выскочки-старосты, да от кого угодно, кто протянет к ней свои грязные руки. Заботиться.

«Еще не умерла, к сожалению».

«Будь осторожна со своими желаниями, милая».

Ванда не может умереть, уж точно не раньше меня. Она единственная, кому удалось затронуть ту струну в моей душе, которая, как я думал, давно оборвалась. Но нет, она все еще жалобно стонет под напором тяжелого взгляда ее карих глаз, под ее удивительно мягкими прикосновениями и податливостью. Ванда Уильямс – моя милая муза, настоящая муза – делает меня чуть мягче. Живее. Ярче.

Ведь я не заботился ни о ком с тех самых пор, как стал самим собой. С тех пор, как она предала меня.

Чертова Хелена Браун.

Творец

Десять лет назад

В академии Белмор всего два правила: слушайся старост и не попадайся им под руку, если что-то пошло не так. Ни один из преподавателей или ректор на тебя даже не посмотрят, им нет никакого дела до того, что происходит в студенческом общежитии, но старосты – факультета или академии – совсем другое дело. И среди них есть по-настоящему прекрасный цветок. Нет, не цветок даже, а настоящая бабочка – трепещущая крылышками, перелетающая от одного цветка к другому Хелена Браун.

Хелена Браун, у которой нет ни капли совести. Хелена Браун, которой мне хочется передавить изящную шею и смотреть, как она задыхается и корчится от боли. Хелена Браун, которая так запросто предала мое доверие, потому что она староста.

Хелена, Хелена, Хелена.

Я со злостью откидываю учебник в сторону и до боли прикусываю губу, чувствуя, как скатывается по коже капля горячей крови. Солоноватый привкус оседает во рту и лишь сильнее подстегивает ярость. Хелена Браун принадлежала мне долгих несколько месяцев – только мне и больше никому. Я готов был носить ее на руках, поклоняться ей и любить так, как никогда не смог бы никто другой. И она предпочла мне другого. Других.

Вслед за учебником летит и со звоном разбивается о стену небольшая музыкальная шкатулка, когда-то подаренная матерью. Бабочка – она, черт побери, обожала бабочек! – выскальзывает оттуда и сиротливо поблескивает на застеленном ковром полу. Хрупкие синеватые крылья напоминают о проклятой Хелене. Все вокруг, от вкуса собственной крови до отражения в зеркале, напоминает о ней. И единственное, чего мне хочется, – поставить ее на место. Показать ей, что значит разбитое сердце.

Но до старосты не дотянешься просто так, против нее не пойдешь. Уже не моя дорогая Хелена – староста академии, и это она устанавливает правила. Как она сама же и выразилась, для нее я всего лишь пыль под ногами. Пройденный этап, о котором она желает забыть. А кто для нее этап следующий? Такой же бесполезный староста? Любитель случайных связей вроде сына ректора? Кому она готова улыбнуться, чтобы потешить свое раздутое эго?

Ненавижу ее. Всей душой ненавижу.

И я шумно вздыхаю, запустив ладонь в волосы. Ерошу их и стискиваю до боли, лишь бы немного отвлечься, а в голове вертится одна-единственная мысль: Хелена должна получить по заслугам. Неважно, кем она является в академии, ее жизнь может просто оборваться в один прекрасный момент, и никакой Хелены больше не будет. Кто она для этого мира? Такая же пыль, какой был для нее я.

Девчонка, о которой все забудут уже на следующий день, хотя фотографию с траурной лентой наверняка выставят в холле учебного корпуса. Но кто будет по ней скучать? Никто. И я лично позабочусь о том, чтобы люди в академии думали о чем угодно, кроме бедняжки Хелены Браун.

Странно, как быстро зарождается в голове эта мысль: я могу покончить с ней одним росчерком ножа, пусть даже кухонного. Могу увезти ее из академии Белмор на выходных под глупым предлогом. Прости меня, Хелена, молю, впусти меня обратно в свое черное сердце, я готов на все. А потом вместо теплого поцелуя я подарю ей холодное прикосновение стали. Ее алая кровь окрасит мои ладони, как книжные чернила на прошлой неделе.

И тогда-то она наконец поймет, что такое боль. Настоящая, яркая до искр перед глазами боль, от которой не спрятаться ни в своей комнате, ни в своей душе – она с тобой повсюду и не отпускает ни на минуту. Хелене даже повезет, ведь наедине с болью она останется на несколько коротких мгновений. Разве не прекрасно? Разве она не заслужила этот маленький подарок, когда изменяла мне? Когда насмехалась надо мной?

Я хотел подарить ей целый мир, но она решила отказаться.

Но я не принимаю отказы.

– Ну куда ты меня тащишь? – смеется Хелена на следующий день, откидывая назад длинные темные волосы. Ее глубокие карие глаза поблескивают в неярком свете зависшей в небесах луны. Только смех ее неискренний и холодный. – То, что я позволила тебе со мной прогуляться, еще ничего не значит.

Мы идем вдоль аллеи в сторону парка Белмор, больше напоминающего густой лес. За ним не ухаживают уже пару лет, и редко кто из студентов решается бродить там среди ночи, да и камеры ни там, ни на аллее до сих пор не установили. Я криво усмехаюсь себе под нос, глубоко вдыхая прохладный воздух.

– Просто хочу показать тебе кое-что особенное, дорогая. В последний раз.

– Если рассчитываешь растопить мое сердце, то тут без шансов, Рид, – качает головой она. – Я уже сказала, что наши с тобой встречи были ошибкой. Подумаешь, пару раз переспали, ну с кем не бывает? Меня не интересует любовь, знаешь. Особенно от такого, как ты. Состояние твоего отца мельчает, какой смысл тратить на тебя время?

Фонарь по правую руку от нас мигает и окончательно гаснет, а мне хочется развернуться и сломать тонкую шею Хелены прямо здесь и сейчас. Никогда не замечал, насколько она на самом деле корыстная. Гадкая. Совсем не такая яркая и утонченная, какой я видел ее в последние полгода: теперь и осанка ее кажется кривой, и глаза – пустыми и озлобленными, и губы – изогнутыми в противной усмешке. Как я мог полюбить такую?

И все-таки чудесный образ в моей голове поколебать сложно. Пусть Хелена болтает что угодно, я запомню ее другой. Прелестной синей бабочкой – моей первой и, возможно, единственной музой, которой не суждено стать кем-то еще. Ведь это она вдохновила меня на то, что я собираюсь с ней сделать. Подтолкнула меня к этому собственными руками.

Я прикрываю глаза на мгновение, чтобы не сорваться раньше времени. Рано, еще слишком рано.

– Все, с меня хватит. – Она останавливается, едва мы заходим чуть глубже в парк. Облокачивается на широкий ствол плакучей ивы и вскидывает густые брови. – Либо говори, чего ты хотел, либо я разворачиваюсь и ухожу.

Ты уже никуда не уйдешь, дорогая. Потому что я тебя не отпущу. Но вместо того, чтобы произнести эти слова вслух, я поворачиваю к Хелене голову и едва заметно приподнимаю уголки губ. Всего пара мгновений отделяет меня от непоправимой ошибки, и совесть подсказывает, что я еще могу остановиться. Проблема в том, что останавливаться я не хочу.

Я хочу избавиться от Хелены Браун раз и навсегда. Показать ей, какой бывает любовь, если от нее отвернуться. Втоптать в грязь и пройтись форменными туфлями сверху. Хочу.

– Почему? – только и произношу я, заглянув ей в глаза. Там меня встречает холодная бездна.

– Боже мой, – Хелена закатывает глаза, – десять раз тебе уже повторила. Ты мне больше неинтересен, Рид. Будь ты хоть десять раз хорош, ты все равно мне не пара. Отпусти и забудь, окей? И вовсе не обязательно было ради этого тащить меня в парк.

Когда она разворачивается и собирается пойти обратно в сторону корпусов, я резко хватаю ее за шею и прижимаю к себе. Надавливаю так сильно, что Хелена заходится кашлем и пытается наступить туфлей мне на ногу, но не попадает. И тогда я давлю сильнее, перекрывая поток воздуха окончательно.

Как тебе такое, дорогая?

Но Хелена не может ответить, лишь царапает длинными ногтями по моей ладони и хрипит. Дергается, словно еще чуть-чуть, и впадет в агонию, только я ей не позволю. Внутренний карман форменного пиджака академии прожигает изнутри простой кухонный нож, и я прихватил его с собой не просто так. Мне нужно прочувствовать кровь моей бывшей музы на губах.

Нужно увидеть, как вытекают из нее остатки жизни. Это-то она заслужила.

– Я ведь любил тебя, – шепчу я ей на ухо, и в моем голосе проступает гнев. – Так, как никто другой не смог бы.

Она извивается в моих руках, как скользкая змея, впивается ногтями мне в кожу и отчаянно хрипит. Я чувствую, как бешено бьется сердце в ее груди, буквально ощущаю панический страх. Так ты и погибнешь, Хелена, – посреди старого парка, за которым не ухаживали годами, под огромной плакучей ивой, где тебя найдут лишь спустя несколько недель. Если вообще найдут.

Всего пара мгновений, и она наконец потеряет сознание от нехватки кислорода. Но мне хватает нескольких коротких движений, чтобы достать из кармана нож и провести лезвием по ее горлу. Руки дрожат, а перед глазами стелется туман, только этого недостаточно, чтобы меня остановить. Отступив на пару шагов, я смотрю на собственные перепачканные кровью руки, на скорчившуюся на земле Хелену – она хватается за горло, кашляет и старается закрыть рану, но жизнь медленно утекает сквозь пальцы.

Все должно было закончиться иначе. Ты должна была провести со мной вечность, Хелена. Должна.

Однако она никогда уже мне не ответит. Последний блеск в карих глазах угасает, и ее бледные руки безвольно валятся на обагренную кровью землю. И на ее губы, словно на диковинный цветок, садится ярко-синяя бабочка, так похожая на саму Хелену. Хрупкая и непостоянная. Слишком яркая, чтобы ее любить.

Тебе нравится боль, Хелена? Потому что я прочувствовал ее сполна.

О ее смерти сообщают лишь спустя несколько недель, когда в академии появляется новый садовник и начинает приводить парк в порядок. И пусть исчезновение старосты Белмора, неотразимой Хелены Браун, и поставило академию на уши на день-другой, но вскоре о ней все забыли. Кто-то говорил, что она была взбалмошной и могла сбежать с каким-нибудь новым парнем, а кто-то радовался, что одним надзирателем в студенческом корпусе меньше.

Я же просто ждал, поглядывая на густой парк из окон аудитории и вечерами вспоминая, какой горячей была ее кровь и с каким отвращением смотрели на меня под конец ее темные глаза. Честное слово, я любил ее сильнее, чем кого-либо в этой жизни, и добивался добрых полгода. А теперь… Теперь я даже не знаю, что я такое. Чудовище? Тварь? Благородный мститель с разбитым сердцем? Мрачно фыркнув себе под нос, я лениво откидываюсь на спинку стула и к словам молодого ректора Стилтона даже не прислушиваюсь.

Кажется, тот обещает усилить охрану и установить больше камер, чтобы обеспечить безопасность студентов. Рассказывает, что полиция уже работает над этим делом и убийцу найдут. Ищите быстрее, он ведь прямо у вас перед глазами. Чего проще – встать и признаться, но я не собираюсь. Хелена получила по заслугам, а я… Я как-нибудь справлюсь со своими демонами.

И рано или поздно найду новую музу, способную вдохновить меня на настоящий подвиг. Не на что-то липкое, скользкое и мрачное вроде убийства. Нет, мне нужна муза совсем другая. Такая, с которой я и впрямь смогу провести целую вечность.

Особенная.

Муза

Вернуться в общежитие мне разрешили лишь спустя полторы недели, когда глубокая рана на шее хоть немного да подзатянулась. Двигать головой все еще больно, ночами мне до сих пор снится холодный мокрый пол в женской душевой, но жить можно, мне бывало и хуже. Намного, намного хуже. Я просто надеюсь, что Джессика Купер получит по заслугам хотя бы от ректора, а Риду хватит ума не портить себе жизнь и не трогать ее.

Но я прекрасно знаю, что не хватит. Чувствую. Рид не из тех, кто спускает подобное на тормозах, – он одержим как своими идеями, так и мной. Импульсивен, жесток и привык все контролировать. Если Джессика вдруг попадет к нему в руки, то мы ее больше не увидим.

Никогда еще я не была так близка к истине.

Стоит только показаться в до боли знакомом коридоре и ступить на застеленный длинной ковровой дорожкой паркет, как ко мне подлетает рыжий ураган. Волосы Микаэлы лежат в беспорядке, торчат во все стороны, словно она решила изобразить из себя Мериду из диснеевского мультика, а поверх формы академии накинут длинный кардиган со звездами. Выглядит она, мягко говоря, странно, но удивляться после восьми месяцев жизни в одной комнате уже поздно.

Это далеко не самый странный ее образ.

– Наконец-то тебя выписали! – кричит она мне на ухо, когда стискивает в крепких, почти удушающих объятиях, а потом говорит уже ощутимо тише: – Я думала, помру со скуки, пока ты прохлаждаешься в медкабинете. Ну или сойду с ума, потому что вечерами у нас просто нечего делать. Не могу долго находиться одна. Но это мелочи, рассказать-то я хотела не об этом. Представляешь, Джессика пропала пару дней назад. Мне никто не говорил, но я подслушала разговор старост старших курсов, и она вроде как убежала с кем-то на свидание, но так с него и не вернулась. Представляешь? Меня не выпустили даже съездить в соседний городок, когда мне нужно было купить платье к рождественскому балу, а она укатила на свидание посреди учебного года! Как так можно вообще?

Микаэла продолжает болтать без умолку, но я перестаю улавливать нить беседы уже после фразы «укатила на свидание», и вовсе не потому, что моя соседка разговаривает слишком быстро и сбивчиво. Не потому, что та наворачивает вокруг меня круги, разомкнув наши короткие объятия. Нет.

Я понимаю, кто назначил Джессике свидание и почему она согласилась. Шутка ли, получить приглашение от профессора, по которому сходишь с ума уже который год, еще и сразу после того, как полоснула соперницу куском стекла? Я мрачно фыркаю себе под нос, представляя довольную улыбку Джессики и злорадство, расцветающее в ее душе. Она чувствовала себя на седьмом небе от счастья, это точно.

Вот только закончилось все далеко не счастьем. Спорить готова, что уже через пару дней Кейт Харрис будет с упоением рассказывать, что полиция нашла еще одну жертву Коллекционера, только на этот раз это студентка Белмора, а не какого-нибудь другого института. Черт бы с ней, с Кейт, той просто нравится копаться в делах серийных убийц, но Джессика…

Это ты убила ее, Ванда. Ты дала Риду наводку, прекрасно понимая, чем все закончится. Ты подставила ее. И все ради чего? Чтобы потешить собственное самолюбие?

Он бы все равно нашел ее. Рид Эллиот достанет из-под земли самого дьявола, если захочет, куда там старосте академии спрятаться от него. Ему ничего не стоило поднять записи с камер, поговорить со студентами или расколоть миссис Кларк, которая наверняка что-то знает. Как она там говорила? «Чего только ни бывает между студентами, особенно на первом курсе». Я явно не первая, кому прилетело от зарвавшихся старост. Не удивлюсь, если и становятся-то ими только те, чьи родители близки к ректору Стилтону, как отец Джессики.

– Ты меня вообще слушаешь? – спрашивает Микаэла, и я вздрагиваю. За эти несколько минут я успела забыть, где нахожусь и куда шла. Мысли о смерти Джессики никак не идут из головы. – А еще говоришь, что это я в облаках витаю. Пошли, бросишь свои вещи и пойдем на занятия. У нас следующая лекция с тобой на одном этаже. А вечером расскажешь, о чем сплетничают в медкабинете и что говорят перваки. У вас всегда так много болтают…

– Ага, – рассеянно киваю я и просто следую за ней.

Не помню, как переоделась в форму и забрала ноутбук из комнаты. Не помню, как мы спустились по широкой парадной лестнице на первый этаж и как вышли на улицу, двинувшись в сторону учебного корпуса. В памяти остались лишь яркие лучи весеннего солнца и цветастая зелень газона. И в воздухе, кажется, стоял удушливый аромат сирени, напоминающий о доме.

Боже, только о Рокфорде вспоминать не хватало. К счастью, память о прошлом меня так и не настигла: новая Ванда, готовая до последнего цепляться за собственную жизнь и без зазрения совести отправляющая Риду сообщения с именем жертвы, не готова вспоминать об унижениях. Только о том, что собственными руками подставила другого человека.

Черт побери.

Прихожу в себя я уже на лекции по начертательной геометрии. Профессор Мартин увлеченно объясняет, как правильно перенести чертеж на бумагу, размахивает указкой перед спроецированным на светлую стену рисунком, а я тупо смотрю на пустой лист перед собой. Ноутбук покоится в сумке, я не достала даже инструменты, только развернула бумагу.

Так, Ванда, соберись. Некогда строить из себя недотрогу, ты прекрасно знала, на что шла.

И, глубоко вздохнув, я берусь за карандаш и линейку. Удивительно, но чертежи быстро приводят меня в чувство: линии идут легко, а в голове наконец устанавливается такая желанная тишина. Меня не беспокоит ни совесть, ни назойливый голос Рида, который я привыкла слышать не только наяву. И даже объяснения профессора Мартина становятся четче и понятнее, словно кто-то сменил качество трансляции, и теперь я вижу мир вокруг в высоком качестве, а не в виде расплывающегося разноцветного пятна.

А затем по правую руку от меня доносится восторженный писк – это Кейт Харрис, плюнув на чертежи, листает ленту в телефоне. Боже, надеюсь, она не полезет показывать мне очередное тупое короткое видео. Если бы я хотела полистать соцсети на лекции, то даже не пыталась бы достать карандаш. Словно в подтверждение моих слов, грифель ломается, стоит только надавить на него посильнее. Придется лезть в сумку за новым.

– Слушай, Уильямс, – приглушенно шепчет Кейт, когда я заношу второй карандаш над чертежом. Мы сидим далеко от профессора Мартина, отсюда нас скорее всего даже не видно, да и он не из тех, кто прислушивается к ученикам на занятиях, но говорить мне совершенно не хочется. Но когда Кейт волновало, хочет ли кто-то с ней говорить? – Ты в курсе про Купер?

Все тело невольно напрягается: карандаш я сжимаю с такой силой, что удивительно, как он не трескается прямо у меня в руках, а челюсти смыкаю до ноющей боли в зубах. Заткнись, пожалуйста, и поговори с кем-нибудь другим.

Как назло, Энди сидит прямо перед профессорским столом, до него Кейт при всем желании не докричится.

– Ее нашли, – продолжает она, не замечая моего напряжения. – В нескольких сотнях миль от академии. С бабочками!

Восторг в голосе однокурсницы сводит меня с ума, уголки губ подрагивают в попытках изобразить нервную улыбку. Почему я так переживаю? Ведь и так знала, что с ней случилось, я же не круглая дура. Джессика получила по заслугам, вот и все. И ее будут считать такой же жертвой Коллекционера, как и остальных студенток, пусть у нее и не темные волосы.

И не мое это дело!

Но в глубине души я прекрасно знаю – мое. Не хочу, чтобы Рида упекли за решетку после всего, что он для меня сделал. После всего, что между нами произошло. Потому что… Потому что… Потому что ты дура, Ванда, и привязалась к сумасшедшему сталкеру, готовому убить ради тебя. Влюбилась в него. Боже, ненормально, что мысль об этом греет мне сердце. Ненормально, что я вообще размышляю о Риде в таком ключе.

– Никогда не думала, что Коллекционер доберется и до нашей академии. Вот тебе и поездочка на свидание, – болтает Кейт шепотом, и ей все равно, что я давно не прислушиваюсь. – Ну прямо как десять лет назад. Хотя тогда, вроде бы, девчонку убили прямо на территории академии.

– Что? – Я отрываю взгляд от незаконченного чертежа и наконец обращаю его к однокурснице.

– Ты не в курсе? – Она оборачивается по сторонам и склоняется ко мне, чтобы нас точно не было видно за спинами сидящих впереди парней. – Девчонку, кажется, ее звали Хелена Браун, нашли тогда в нашем парке. Убийцу так и не поймали, зато усилили охрану и разорились на камеры. Но Купер это все равно не спасло. В библиотеке даже подшивка из академической газеты тех лет осталась, глянь. Я только из-за этого дела сюда и поступила, а папа хотел, чтобы я поехала в Англию.

Я в курсе: об этом деле мне рассказывала Микаэла, но Микаэла может часами говорить о чем угодно или пересказывать последние сплетни, я далеко не всегда к ней прислушиваюсь. Да и нет у меня такого абсурдного увлечения серийными убийцами, как у Кейт. Мое, к сожалению, в десять раз более абсурдное. Жизнь была бы гораздо легче, если бы я просто с упоением смотрела ролики о старых делах и читала новости о девушках, которых нашли в пустоши с полным ртом синих бабочек.

К черту чертеж. Положив руки на стол перед собой, я опускаю на них голову и тяжело вздыхаю. Не спасает ни монотонная речь профессора Мартина, ни болтовня Кейт над уходом: мысли вновь смыкаются на Риде. Сколько, кстати, ему было десять лет назад? Девятнадцать, как мне сейчас?

И вся аудитория на мгновение меркнет: перед глазами вырастает темный парк на территории академии, стройные ряды плакучих ив с густыми кронами и одинокая фигура еще совсем молодого Рида, окутанная легким туманом. А если он уже тогда был не в себе? Нет, хватит! Я даже не в курсе, в Белморе ли он учился. Имя у него шотландское, может, и приехал откуда-то оттуда.

Но мысль неустанно зудит на подкорке, не дает сосредоточиться ни на чем другом. Куда уж там какому-то чертежу здания.

«Где ты учился?»

Сообщение я отправляю быстро, не успев даже подумать. Лучше бы спросила у него, что случилось с Джессикой, но такие вопросы наверняка не стоит отправлять даже через мессенджер, где вместо имени Рида значится безликое «Он».

«Любопытство сгубило кошку, моя милая муза».

«Тебе так сложно сказать?»

«Не отвлекайся на занятиях, не то профессор Мартин разочаруется в тебе. А он так хорошо отзывался о твоем таланте… Как жаль, что о твоих настоящих талантах он ровным счетом ничего не знает».

Мне дорого стоит не бросить телефон на стол. Пошел ты знаешь куда, Рид Эллиот? Но новое сообщение я уже не набираю. Со злостью хватаюсь за карандаш и небрежно заканчиваю чертеж, потому что лекция неизменно подходит к концу. Пусть профессор Мартин хоть десять раз разочаруется во мне и моих работах, у меня есть проблемы поважнее начертательной геометрии.

Глава 8. Твой маленький секрет

Муза

Вечером пятницы в библиотеке пустовато: студентов почти нет, только миссис Такер лениво переворачивает страницы детектива, сидя за ближайшим ко входным дверям столом. Свет немного приглушен, но над моим креслом лампа горит ярко, освещая и пожелтевшие от времени страницы газет, и мои бледные пальцы.

Я так и не сумела выкинуть из головы рассказ Кейт о погибшей в академии девушке. Когда Микаэла отстраненно рассуждала о ее смерти, полагая, что только из-за этого вокруг академии и орудует серийный убийца, я не задумывалась, насколько странным был тот случай. В паре статей, которые я с трудом отыскала в библиотеке, говорится, что Хелена Браун была старостой академии и училась на последнем курсе. Прямо как пропавшая недавно Джессика.

Ох, Ванда, называй вещи своими именами – Джессика умерла, а не пропала. И уже завтра на пороге Белмора покажутся офицеры полиции, может быть, тебя допросят в числе подозреваемых. Думаешь, ваш конфликт останется незамеченным? Да тот же Генри сдаст тебя за милую душу, ему только повод дай.

И голос совести, каким бы ни был занудным, прав. Только вот что бы ни болтал Генри, в последние несколько дней я безвылазно лежала в медицинском кабинете под присмотром медсестры. Мне уж точно не хватило бы времени выбраться из академии, прикончить Джессику и вернуться.

Да и к черту Джессику, я пришла прочесть о Хелене Браун.

Разложив газету на невысоком журнальном столике перед креслом, я вновь пробегаюсь по тексту: убийство не раскрыли, хотя в те годы подключали не только полицию штата, но и ФБР. Но ведь Хелену нашли прямо на территории академии, это здорово сужает круг подозреваемых: либо это был кто-то из студентов, либо кто-то из преподавателей. Но я поспорить готова, что в прошлом полиция никого не нашла только из-за денег. Убийца Хелены мог оказаться таким же любителем дружить с ректором, например.

Сколько студентов, интересно, поступает в академию Белмор по гранту? Сомневаюсь, что профессора рекомендуют черт знает кого направо и налево, Рид в этом плане скорее исключение из правил. И порекомендовал он меня вовсе не из альтруизма и даже не ради того, чтобы обеспечить мне безбедную жизнь или подарить отличное образование. Он сделал это только из-за того, что ему так захотелось. Держать меня поближе к себе, наблюдать за мной, касаться меня.

Прикрыв глаза на мгновение, я тяжело вздыхаю и переворачиваю страницу. Боже мой. Фотография Хелены Браун занимает чуть ли не половину полосы, и в первые секунды мне кажется, будто я смотрюсь в кривое зеркало: у нее такие же густые темные волосы, спадающие на лицо, большие карие глаза, чуть пухлые губы и бледная кожа. Поставь нас рядом, и легко будет перепутать, у Хелены разве что серебристой пряди у лица нет.

Хелена Браун – идеальная жертва, как две капли воды похожая и на меня, и на убитых недавно в Лос-Анджелесе девушек. К горлу подступает знакомый ком, а вдоль позвоночника пробегает волна холода: теперь я практически уверена, что Рид учился не где-нибудь, а в академии Белмор. Но искать его имя в старых выпусках академической газеты бесполезно: кто станет писать о ком-то из студентов, если никого из них в убийстве не обвинили? А о друзьях или знакомых Хелены в статье ни слова. К тому же газет, где упоминалось дело Хелены, всего две. В те годы они уже начинали выходить из моды, и большинство новостей публиковали в сети.

Но академия Белмор отлично подчищает хвосты, и я не нашла ничего об убийстве ни в публичном архиве академии, ни на сайтах, ни даже в социальных сетях. Да, есть пара упоминаний, что Хелена Браун погибла десять лет назад, или что на территории академии произошло убийство, но на этом все. Но списки выпускников – совсем другое дело.

Я закрываю газету, стараясь не присматриваться к фотографиям Хелены, и откладываю ее в сторону. Достаю из стоящей у кресла сумки ноутбук и подключаюсь к внутренней сети, чтобы снова залезть в архив. Миссис Такер что-то бубнит себе под нос, шумно перелистывая страницы книги, но пока здесь только она и пара старшекурсников, корпящих над проектами, меня все устраивает. Лишь бы не трогали и не пытались высмотреть, что я ищу.

Все оказывается гораздо проще, чем я думала. Всего пара кликов, чтобы открыть список действующих преподавателей академии, и на меня с экрана ноутбука смотрят знакомые зеленые глаза: на фотографии Рид улыбается одними губами, его взглядом можно заморозить целую Арктику, но есть в нем что-то притягательное. Темное и манящее, и чувство это передается даже сквозь фотографию. Только я зашла сюда не Ридом любоваться.

Промотав немного вниз, я наконец-то вижу заветную строчку: «Выпускник академии Белмор». И стоило ради этого отказываться мне отвечать? Я фыркаю от негодования и с трудом подавляю желание захлопнуть ноутбук, выйти из учебного корпуса и рвануть прямиком к преподавательскому. Только боюсь, если вечером я покажусь у комнаты Рида, меня не так поймут. Особенно преподаватели, которым я наверняка попадусь на глаза.

Рид учился в академии, и я спорить готова, что он был знаком с Хеленой. Вот только разум отказывается верить, что и покончил с ней тоже он. Неужели и тогда был не в себе? А Хелена оказалась первой жертвой Коллекционера, о котором в то время никто и не слышал. Но если он начал уже тогда, почему после этого остановился на несколько лет? Ждал выпуска?

Мысли путаются, мозаика не складывается – детектив из меня явно не получится, хотя чутье и подсказывает, что я права. Но что толку? Спрошу напрямую, и Рид мне ничего не ответит. Начну под него копать, и он решит, будто я позволяю себе слишком много, и как бы со мной не случилось то же, что и с Хеленой.

Нет. Нет. Мы уже давно прошли ту стадию, когда он мог покончить со мной в любую минуту. Так ведь? В душу закрадываются сомнения, пожирая теплые воспоминания: о том, как Рид касался меня в последний раз, когда мы были вместе; о том, как он смотрел на меня в медицинском кабинете и как они с миссис Кларк говорили обо мне. Это ведь он принес меня туда, буквально вытащил с того света. Кто знает, сколько крови я бы потеряла, если бы так и осталась в женской душевой.

Он мог убить меня уже десяток раз, но каждый раз лишь дарил мне новую жизнь. Пусть местами пугающую, странную, но свободную и полную извращенных, до этого незнакомых мне удовольствий. Рид научил меня слушаться. Научил наслаждаться болью и его обществом. Научил быть собой и ценить собственную жизнь. И я отплачу ему тем же.

Но когда я захлопываю ноутбук и достаю из кармана телефон, чтобы набрать сообщение, надо мной вырастает чья-то тень. В нос бьет до неприятного резкий запах парфюма, а перед глазами маячит форма академии.

Что ж, я все равно не ждала от сегодняшнего вечера ничего хорошего.

Не сказав ни слова, Генри Тейлор плюхается на соседнее кресло и пятерней поправляет волосы, убирая их назад. На губах играет противная сволочная ухмылка, а в глазах натурально пляшут черти. Да даже не пляшут – рейв устраивают. Что, так рад смерти своей непутевой подружки? Однако я прикусываю язык, прежде чем эта грязь слетает с языка. Джессика погибла, нечего поливать ее дерьмом, даже если при жизни та была ничуть не лучше.

– А я все думал, где тебя искать, Уильямс, – здесь или в кабинете у Эллиота, – заводит свою любимую песню Генри, откинувшись глубоко на спинку кресла и закинув руки за голову. – Тем лучше, что ты здесь одна.

– Ты уж извини, конечно, но у меня нет никакого желания выслушивать твою болтовню, – цежу я холодно и поднимаюсь на ноги.

Демонстративно убираю ноутбук обратно в сумку и пихаю телефон в карман пиджака. Мне уже осточертели попытки Тейлора меня задеть, и если он не собирается идти на крайние меры, как Джессика Купер, то пусть катится на все четыре стороны. Желательно как можно быстрее.

– Ты захочешь, – уверенно кивает он и достает собственный телефон. Пару раз щелкает по экрану и демонстрирует мне мою же фотографию: лица почти не видно за густыми ветвями ивы, но силуэт узнается безошибочно, как и точеный профиль Рида, его светлые волосы и чертов зеленый шарф на моей тонкой шее.

Сумка сползает с плеча и с грохотом валится на пол, но сейчас я не думаю о том, что ноутбук мог разбиться и остаток учебного года мне придется конспектировать все вручную. Черт побери. Этот урод хранил фотки пару месяцев, чтобы шантажировать меня ими в самый неподходящий момент? Тогда, когда я и так схожу с ума от беспокойства, представляя, как Рида поймают из-за жестокой дурочки вроде Джессики? Боже, ну какого черта именно сейчас?

Хочется упасть обратно в кресло и расплакаться, как ребенок. Спрятаться где-нибудь и никогда оттуда не вылезать, чтобы не видеть и не чувствовать всего этого дерьма. Но перед Тейлором я позволяю себе лишь плотно сомкнуть губы и состроить рожу настолько мрачную, насколько возможно. Пусть думает, будто я в ярости.

А на самом деле я в панике. В чертовой, мать его, панике.

– Я же говорил, – довольно улыбается Генри, покачивая телефоном в руках. – Как видишь, Уильямс, в первую очередь я пошел с этими фотографиями к тебе, а не к ректору. Понимаешь, что это значит?

– Что ты не такой ублюдок, каким пытаешься казаться? – хмыкаю я недовольно, но голос выдает мое волнение с потрохами.

– Что ты можешь оказать мне услугу и остаться чистенькой. Ваши с профессором Эллиотом отношения останутся всего лишь слухами, а твои… – он почти смеется, – …выдающиеся способности так и будут вашей маленькой тайной.

– И что я тебе сделаю? – С губ едва не срывается нервный смех, однако я держусь.

Если он хотя бы заикнется о чем-нибудь вроде желания прикоснуться ко мне, я расцарапаю ему лицо и сама оттащу в пустошь неподалеку от академии, чтобы прикончить. Честное слово. Но у Генри Тейлора наверняка другие планы, иначе он давно подговорил бы дружков на какую-нибудь гадость, ему не понадобились бы даже фотографии. Нет, цель здесь явно не я.

Генри – не ревнивая уязвленная девчонка, какой была Джессика. Хотя не удивлюсь, если он показывал ей фотографии и тоже хотел заключить сделку. Может, по его наводке они с девчонками на меня и накинулись.

Я прикусываю нижнюю губу и нервно переминаюсь с ноги на ногу. Большие напольные часы с деревянной резьбой отсчитывают время до девяти часов, громко тикая, и эти звуки выводят меня из равновесия еще сильнее. Тик-так, тик-так, конец твоей новой жизни, Ванда, а ты ведь только-только к ней привыкла.

– Не прибедняйся, а? Если ты смогла забраться в постель к Эллиоту, то можешь попросить его и о парочке услуг. Например, настоять на том, чтобы меня назначили старостой академии вместо Купер.

– Ее убили, идиот, – выпаливаю я, а потом до меня доходит, какую глупость сморозила.

Черт, да какого хрена сегодня все идет не так?!

На лице Генри проступает удивление, он приоткрывает рот и молчит несколько долгих мгновений. Кажется, всю библиотеку вдруг обволакивает тишина, не слышно даже шороха страниц со стороны миссис Такер. Да и голоса ее не слышно, хотя она должна была сделать нам замечание, если не два. Неужели мы говорим так тихо? На самом деле почти шепотом, но голос Генри, когда он открывает рот, звучит подобно раскатам грома.

– Если и умерла, что с того? – Он пожимает плечами. – Мне от этого ни холодно, ни жарко. Хотя я думал, что она просто сбежала, когда узнала, что тебя шила медсестра. От тюрьмы папочка ее отмазать не смог бы.

Генри не спрашивает, откуда я знаю о ее смерти; не интересуется, что с ней случилось, и говорит о Джессике так, словно она была всего лишь забавной игрушкой, которую кто-то сломал. Что толку скорбеть по игрушке? Родители купят ему новую. Правда, сейчас он хочет, чтобы новые игрушки купила ему я.

Я.

– Академия ублюдков, – выдыхаю я с отвращением.

– Следи за языком, Уильямс. Либо ты делаешь, что я сказал, либо конец и тебе, и Твари. Даю тебе неделю. В следующую пятницу я скину фотографии Стилтону, если ты не докажешь, что договорилась со своим любовничком. Мы друг друга поняли?

И он вразвалочку выходит из библиотеки, не дожидаясь моего ответа. Миссис Такер желает ему доброго вечера, а я так и стою перед опустевшими креслами. На столе сиротливо лежат старые номера газет, а сумка так и валяется в ногах. Я поднимаю ее и закидываю на плечо, при этом не совсем соображая, что делаю. Какая разница? Сгребаю в охапку газеты и отношу их на стол библиотекаря.

Миссис Такер смотрит на меня из-под очков в тонкой оправе, оторвавшись от книги:

– Все в порядке? Вы сильно побледнели, мисс Уильямс. Может, стоит отвести вас в медицинский кабинет?

– Нет, я просто вернусь к себе. Спасибо, что нашли для меня старые выпуски академической газеты, миссис Такер. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мисс Уильямс.

Но моя ночь сегодня точно не будет спокойной.

Творец

Часы на стене отсчитывают последние минуты до девяти вечера, в кабинете стоит невыносимая духота, и выйти отсюда хочется куда как сильнее, чем всматриваться в бессмысленные доклады студентов о развитии английской литературы в шестнадцатом столетии. С заданием справилась всего-то пара первокурсников, всем остальным прямая дорога на пересдачу в конце семестра. Но их успеваемость в этом году волнует меня даже меньше, чем несколько лет назад, когда я только устроился в академию Белмор.

Социальные сети уже пестрят скандальными заголовками об убийстве дочери сенатора и о первом за последние десять лет убийстве в академии. Как любят выражаться журналисты, история всегда повторяется. Просто иногда она берет новый виток, и на месте когда-то возомнившей себя богиней Хелены Браун на этот раз оказалась Джессика Купер, посмевшая поднять руку на настоящую богиню. Впрочем, в богов я никогда не верил.

Моя дорогая Ванда – муза, а это совсем другое.

Текст перед глазами окончательно расплывается, так что я встаю, захлопываю ноутбук и убираю его в черный кожаный кейс. Собираюсь уже оставить кабинет и вернуться к себе, может быть, написать милой музе пару сообщений, как двери распахиваются и перед моими глазами предстает Ванда собственной персоной. Густые темные волосы спадают на лицо, на плече криво висит сумка, а нижняя губа искусана в кровь. Не будь она так мрачна, решил бы, что ей просто захотелось увидеться.

Но она напугана. Ей не по себе. Она поднимает на меня встревоженный взгляд, осматривается по сторонам и проходит внутрь, захлопывая за собой дверь и поворачивая ключ в замке. До чего быстро она научилась воспринимать нашу близость как должное. Неужели ты больше не боишься, что кто-нибудь подумает о тебе не так, дорогая? Или еще раз повторит, что ты, милая, спишь с Тварью и поступила в академию только из-за того, что понравилась мне? Они ведь не так сильно и ошибаются.

– Хозяйничаешь, дорогая? – ухмыляюсь я криво, но улыбка сходит с лица в то же мгновение, когда Ванда едва не обжигает меня взглядом. Выдохнув, я лениво облокачиваюсь плечом на стену. – А я-то надеялся, что ты соскучилась.

– Мне сейчас не до шуток, Рид, – произносит она непривычно серьезно и начинает мерить шагами кабинет: бродит от дверей до стола и обратно, постукивает пальцами по столешнице и продолжает покусывать губу. – Ты…

– Я уже читал новости насчет Джессики. Тебя так волнует ее смерть?

Моя милая муза замирает и хмурит густые брови. Злится. Дорогая, она ведь получила по заслугам – никто не смеет причинить тебе боль, пока я рядом. Только я сам.

– Ты… – Она вскидывает руки, но так и не произносит то, что наверняка вертится на языке: «Ты ее убил». – Это из-за меня, ты хоть понимаешь? Она умерла из-за меня! Все равно что я сама ее прикончила. Естественно, меня волнует ее смерть! Но не потому что я сильно переживаю за Джессику. Она, черт побери, сама пыталась меня убить, ее не остановило даже то, что мы находились в стенах академии. Просто…

Ванда запинается, шумно вздыхает и прикрывает лицо руками. Присаживается за мой стол и умолкает. Давай же, дорогая, признайся хотя бы самой себе в том, что ты переживаешь. Переживаешь о том, что меня упекут за решетку и ты останешься совсем одна. Потому что ты привязалась ко мне, правда? Так сильно, что уже не можешь представить себя отдельно от меня.

Расстояние между нами я преодолеваю в несколько широких шагов, но так и не прикасаюсь к милой музе. Смотрю на нее сверху вниз, чуть прищурив глаза, и жду. И кажется, будто ее молчание длится целую вечность. Даже часы тикают тише и медленнее, подыгрывают ей.

Давай же, дорогая Ванда, мое терпение не бесконечно.

– Просто она совсем не похожа на Хелену Браун, – срывается наконец с ее искусанных губ, и мир окончательно замирает. – И рано или поздно это пойму не только я.

Отвратительное имя пробуждает такие же отвратительные воспоминания, и изнутри поднимается волна злости. Нет, настоящей жгучей ненависти – той самой, какую когда-то пробудило во мне предательство Хелены. Такой прекрасной снаружи, такой чудесной, но такой гнилой внутри. Только мне давно уже не девятнадцать лет, и я умею держать себя в руках: достаточно глубоко вдохнуть, выдохнуть и прикрыть глаза на пару секунд, чтобы оттолкнуть непрошеные воспоминания в сторону.

Хелены давно уже нет, теперь существует только Ванда. И она никогда меня не предаст. Потому что я ей не позволю.

– И откуда же ты знаешь о Хелене, дорогая? – вполголоса спрашиваю я, склонившись к Ванде и опустив ладони на стол по обе стороны от ее лица.

– Я не идиотка, Рид. Я видела ее фотографию – мы похожи как две капли воды, только у нее выражение лица как у последней стервы, а у меня такое, будто я только вчера вылезла из петли. И в совпадения я не верю. – Голос у милой музы удивительно серьезный, а карие глаза сверкают решимостью и легкой злостью.

Она права, с Хеленой они похожи лишь внешне, в остальном же моя муза идеальна. Мрачна. Умна. Сломлена. И привязана ко мне до потери пульса, потому что никто другой не в состоянии ее понять. Не в состоянии ответить на ее больные чувства так, как делаю это я. Мы с Вандой буквально созданы друг для друга, и я ни в жизнь не поверю, что она этого не осознает.

– Десять лет назад ты учился в Белморе, – продолжает она, глядя мне в глаза. Хочется склониться и заткнуть ее грубым поцелуем, прижать к себе и разложить прямо на столе, но я лишь криво, натянуто улыбаюсь. Не разочаровывай меня, дорогая. Только не сейчас. – И именно с Хелены все началось. И если… Раз уж мы с ней так похожи, я хочу знать, сколько мне осталось. И какого черта тогда ты спас меня, когда Джессика решила от меня избавиться. Какого черта взялся за нее, если все равно планируешь закопать меня в том же парке, где нашли Хелену десять лет назад?

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я не хочу делать ей больно просто так. Только из-за того, что воспоминания о проклятой Хелене Браун застилают сознание и не дают сосредоточиться. Только из-за того, что моя милая глупая муза до сих пор уверена, будто я хочу покончить с ней, точно как с Хеленой.

– Сколько раз повторять, дорогая Ванда, что я не собираюсь тебя убивать? – яростно шепчу я ей на ухо, впиваясь ногтями в отполированную до блеска столешницу. – Ты разве еще не поняла, что тебя я хочу видеть рядом? Ты создана для того, чтобы быть частью меня, милая, и не сумеешь избавиться от меня, даже если захочешь. Я не отпущу тебя, Ванда. Не оставлю. И твое место не в холодном парке Белмора, не на пустоши и даже не в нашей проклятой академии. Твое место рядом со мной. Подо мной, на мне, где угодно, где ты сама пожелаешь. Но ты останешься в живых, дорогая. Даже если решишь вдруг залезть в петлю.

Плечи Ванды крупно содрогаются, она сглатывает, и ее тонкая шея соблазнительно изгибается. Впиться бы в нее зубами, оставить яркий след от укуса, слизать кровь языком и поглубже вдохнуть сладковатый с горечью аромат простеньких духов. Я готов дышать Вандой сутками напролет: впитывать ее страхи, желания и постыдные мысли. Чувствовать, как она дрожит в моих руках, и слушать, как умоляет не останавливаться.

Моя милая муза идеальна, пусть иногда и несет чушь.

– Тогда почему? – произносит она тихо, едва не плача. Однако в больших карих глазах не стоят слезы, только голос подрагивает и ломается. – Почему, черт возьми?

Мне бы хотелось, чтобы ты понимала меня чуть лучше, моя милая муза. Но разве ты можешь? Ты ведь совсем ничего не знаешь. Ты никогда и не хотела узнать, предпочитая считать меня бездушным чудовищем. Но я и есть бездушное чудовище, готовое в любой момент тебя сожрать. С той лишь разницей, милая, что я твое чудовище, а ты моя маленькая принцесса.

Но вместо того, чтобы сказать ей об этом, я крепко стискиваю волосы Ванды на затылке и тяну на себя, резко и нетерпеливо целуя. Сминаю ее губы своими, прохожусь языком по зубам и не даю ей перехватить инициативу. Нет, моя милая, если ты хочешь получить ответы на свои вопросы, тебе придется играть по моим правилам. Потому что других правил в нашей с тобой жизни больше не будет.

– Потому что Хелена предала меня, дорогая Ванда, – выдыхаю я ей в губы, прежде чем вновь накрыть их поцелуем. Привкус крови едва не сводит меня с ума, но еще слишком рано давить на милую музу. Слишком. Рано. – Я боготворил ее чуть меньше, чем тебя, а она предпочла разбить мне сердце и смешать меня с грязью. И, знаешь, милая, она намного больше напоминала твою подружку Джессику Купер, чем тебя.

– Только не говори мне, что в девятнадцать лет встретил любовь всей жизни, – мрачновато усмехается Ванда, тяжело дыша. – Не поверю, что ты вообще можешь кого-то полюбить. Ты же…

– Чудовище? Тварь? Убийца? О да, дорогая, так и есть. И ты в восторге от этого чудовища, ты доверила ему свою жизнь и ходишь за ним по пятам. Потому что ты, моя милая муза, ничем от меня не отличаешься. – Я тяну ее за волосы и заставляю смотреть только на меня, хотя Ванда и не думает отворачиваться. Смело встречает мой взгляд, поджимает губы в ссадинах и гордо вздергивает нос, лишь чуть-чуть поморщившись от боли. – Ты брыкалась, но благодарила меня за то, что я покончил с крысой Уилсоном. Тебе понадобился всего час, чтобы отправить мне имя Джессики. Кем еще ты готова была пожертвовать ради собственного счастья?

С ответом Ванда не находится, дышит тяжелее и смотрит на меня с откровенной злостью, помноженной на желание. И желания в ее глазах намного больше. Ее сводит с ума собственный страх, заводит легкая боль и приятное чувство опасности, мурашками пробегающее по позвоночнику.

Идеальна.

– Но если когда-нибудь, моя милая, ты решишь вонзить нож мне в спину, твоя жизнь оборвется. Это разобьет мне сердце, может быть, погубит меня, но мне все равно. Я не потерплю предательства, Ванда. – Не удержавшись, я все-таки касаюсь ее шеи зубами, оставляя на бледной коже яркий след от укуса. – Ты принадлежишь мне, а не кому-то другому. Ты моя муза. И так будет всегда.

– А ты? – хрипит она, запрокинув голову назад и подставляясь под мои укусы. – Чей ты, Рид? Кому ты принадлежишь?

На несколько секунд в кабинете воцаряется тишина. Слышно лишь оглушительное тиканье часов и наше тяжелое дыхание. Ты так прекрасна, Ванда, что я хочу сожрать тебя прямо здесь и сейчас. Разорвать, уничтожить и собрать заново. Только ради того, чтобы ты кое-что наконец поняла.

Ты особенная, милая. Ты почти богиня. Ты заставляешь меня чувствовать себя живым.

– Ты так и не поняла? – хищно улыбаюсь я и перехватываю ее лицо за подбородок. Притягиваю к себе ближе и выдыхаю прямо в губы: – Я твое чудовище, дорогая Ванда, и ты не в силах этого изменить. И все, чего я прошу от тебя в ответ, – верности, милая. Но ты и сама не захочешь никуда уходить, потому что мы с тобой, дорогая, одинаково сломленные. И ради такой чудесной музы, как ты, я готов утопить в крови весь мир, а не избавиться от одной глупой выскочки, посмевшей поднять на тебя руку.

Ванда вглядывается в мои глаза, шумно дышит и будто бы решается на что-то. Я вижу, как мечется ее взгляд, чувствую, как дрожит все тело с ног до головы, только вовсе не от страха. Едва заметно качнув головой, она подается вперед и целует меня сама, запустив обе руки в волосы.

И-де-аль-на.

– Ты больной, Рид, – шепчет она, разорвав наш поцелуй.

– Спасибо, дорогая.

– Это не комплимент. – Моя милая муза в один момент становится серьезной, и взгляд ее темнеет. – И из-за этого…

Договорить она не успевает – нас прерывает резкий стук в дверь, и я вновь бросаю взгляд на часы. Часовая стрелка находится в опасной близости от цифры десять, а дорогая Ванда торчит у меня в кабинете в совершенно неприемлемом виде: волосы растрепаны, на губах и шее следы от укусов и жарких поцелуев, щеки раскраснелись, а воротник блузки съехал на сторону.

– Приведи себя в порядок, милая, – усмехаюсь я тихо, прежде чем выпрямиться, поправить галстук и подойти к двери.

Выжидаю ровно столько, чтобы Ванда успела поправить одежду и пересесть подальше от профессорского стола. Ключ со щелчком проворачивается в замке, и на пороге кабинета появляется встревоженный и суетной ректор Стилтон. На лице у него написан ужас, в руках мобильный телефон, а за спиной маячит офицер полиции в темно-синей форме. Что ж, этого следовало ожидать.

– Профессор Эллиот, мне нужно, чтобы вы присоединились к коллегам в моем кабинете, – произносит Стилтон, и в его голосе слышится откровенная нервозность. – Мисс Купер нашли… О боже мой, мисс Купер нашли мертвой примерно в сотне миль от нашей академии. И…

Тут он наконец замечает Ванду и умолкает, неловко оборвавшись на полуслове. Моя милая муза скованно улыбается в ответ и подбирает сумку, словно собирается уходить. Молодец.

– Я поднимусь, как только провожу мисс Уильямс до студенческого корпуса. Она задержалась по моей вине, а до комендантского часа осталось всего несколько минут. Нам пришлось разобрать ее последний реферат по моему предмету.

Стилтон рассеянно кивает, скользит взглядом по моим не особенно-то приглаженным волосам, по искусанным губам Ванды и чуть хмурит брови, но не говорит ни слова. Если о чем-то и догадывается, то отчитывать меня не собирается. Стилтон и сам не без греха. И пусть лучше думает, что я и впрямь протащил в академию молодую любовницу, чем пытается сложить два и два, вспомнив о Хелене Браун.

– Конечно-конечно. Только постарайтесь побыстрее, профессор Эллиот, – кивает он и поворачивается к Ванде: – А вам доброй ночи, мисс Уильямс. Не переживайте, все будет в порядке. Студенты в безопасности.

О да. Моя милая муза в безопасности, потому что никогда меня не предаст. В безопасности, потому что сейчас именно она направляет мою руку. И заслуга в этом уж точно не полиции, которая когда-то отказалась ей верить.

– Пойдемте, мисс Уильямс, – хищно улыбаюсь я, когда ловлю шальные огоньки в ее глазах. – У нас осталась всего пара минут.

– Спасибо, профессор Эллиот, – скромно произносит она в ответ, но я слышу, до чего сложно ей держать себя в руках. – И спокойной ночи, профессор Стилтон.

Но мы оба знаем, что спокойной эта ночь не будет.

Творец

В просторном кабинете ректора Стилтона, больше напоминающем небольшой конференц-зал, сегодня собрался весь преподавательский состав академии. Сам Стилтон сидит во главе стола и нервно переплетает между собой пальцы рук. Профессор Мартин бродит туда-сюда вдоль высокого французского окна, остальные же предпочли молча занять свои места в креслах и с недоверием поглядывают на маячащего за спиной ректора офицера полиции.

Среди преподавателей лишь я держусь расслабленно и спокойно, если не считать легкого напряжения в плечах. Ванда осталась у себя: стоило только подойти к студенческому корпусу, как мою милую музу тут же перехватила ее рыжая соседка. До сих пор помню, какими круглыми глазами она взглянула на меня, но сказать ничего так и не осмелилась. И в последний раз, когда я посматривал на камеру в их уютной комнате, они переговаривались, сидя на кроватях. Значит, студентов пока никто не опрашивает.

Не удивительно. В местном участке прекрасно знают, что соваться в Белмор – себе дороже. Законы штата – это одно, а вот порядки, установленные богатыми родителями и их избалованными детишками, – это совсем другое. Да и в попечительском совете при академии состоит не абы кто. Чтобы хоть немного потревожить наших студентов, нужно пройти через девять кругов ада, и один из них – встревоженный и нечистый на руку Стилтон. Да и кто из нас чист? Даже медсестра Кларк, которой приходилось разве что прикрывать зарвавшихся старост после разборок с другими студентами, и та не находит себе места.

– Что вы можете рассказать о погибшей студентке? – первым повисшую в кабинете тишину нарушает именно полицейский. Я лениво поднимаю на него взгляд, подмечаю коротко стриженные волосы и пятно на воротнике форменной рубашки. Едва заметное, но достаточное, чтобы сделать вывод: если к нам и отправили детектива, то явно не самого презентабельного. И им либо хочется замять дело, либо этот человек знает свою работу лучше прочих и просто усыпляет нашу бдительность. – Мисс Джессике Купер. Как так вышло, что она оказалась в нескольких сотнях миль от академии?

Отвечать никто не торопится. Профессора переглядываются и хмурят брови, некоторые пожимают плечами, и в конце концов все взгляды обращаются к ректору Стилтону. Вперед, расхлебывай кашу, которую заварил, мистер «я позволяю дочери своего покровителя абсолютно все». Мне до смешного сложно сдерживать ухмылку и корчить серьезное лицо.

– У мисс Купер… – Стилтон делает паузу, чтобы прокашляться, но этого времени недостаточно, чтобы придумать складную историю. – У мисс Купер, офицер… Простите, я не знаю вашего имени.

– Офицер Смолдер.

– Так вот, офицер Смолдер, мисс Купер была старостой академии, у нее были некоторые привилегии. И когда она попросила о разрешении встретиться с кем-то из поклонников, я не стал возражать. Вы же сами понимаете, девушке было уже двадцать три года, я не мог запретить ей устраивать личную жизнь. Тем более до выпуска оставался всего месяц.

– И часто такое происходит, мистер Стилтон? – вскидывает брови офицер и делает пометки в небольшом блокноте. – Мне говорили, что в Белморе строгие правила.

Старик сглатывает и на короткое мгновение отводит взгляд, а затем вновь смотрит на Смолдера из-под седеющих кустистых бровей. Залысина поблескивает в ярком свете нависающей над столом люстры, и видно, как на лбу выступают капельки пота. Если кто-то в этом кабинете и выглядит подозрительно, так это Стилтон.

Я все-таки ухмыляюсь уголком губ.

– Мы смягчаем правила только для старших студентов, доказавших, что им можно доверять. У нас все-таки не школа, офицер, а университет, и учатся у нас не подростки.

– Понимаю, мистер Стилтон, понимаю. А что насчет преподавателей? – Смолдер оборачивается к нам. – Кто-нибудь знает или, может быть, видел, с кем встречалась мисс Купер в тот день? Насколько я знаю, например, мистер Эллиот тогда тоже отсутствовал в академии.

Моя милая муза в этот момент сошла бы с ума, если бы ее тоже пустили на совещание. К счастью, сегодня вечером я здесь один и могу вежливо улыбнуться офицеру Смолдеру и сделать ход конем. В конце концов, записи с камер давно подчищены, а со службой охраны я договорился еще в начале года. И глупый и недальновидный Генри Тейлор тоже сыграл мне на руку, неустанно распуская слухи о том, как именно дорогая Ванда получила грант на обучение в престижной академии, будучи простой девчонкой из Иллинойса.

– К счастью, мне в течение года не приходится покидать стены Белмора. Уезжаю я только в отпуск, но сейчас далеко не лето, – произношу я спокойно и пожимаю плечами. – Можете посмотреть по камерам или уточнить у Ванды Уильямс, где я был в те дни. Да и миссис Кларк, насколько я знаю, тоже меня видела, и далеко не один раз. Большую часть времени я провел с мисс Уильямс в медицинском кабинете. Вам разве не сообщали, что за несколько дней до этого мисс Купер с подругами напала на нее? Мисс Уильямс могла погибнуть, если бы я не нашел ее в тот день и не отнес бы к нашей медсестре. Честно говоря, я был уверен, что придется везти ее в штатную больницу, но мы справились своими силами. Было бы странно, если бы в эти дни я куда-то уезжал. Мне, знаете ли, слишком дорога мисс Уильямс.

Взгляд медсестры Кларк нервно бегает, она не желает смотреть ни на меня, ни на ректора Стилтона. А тот и подавно кривит губы, злобно сверкая в мою сторону глазами: ни он, ни медсестра не сообщали в полицию, что их драгоценная Джессика Купер чуть не убила другую студентку. И кому теперь поверят в участке, если решат хоть что-то сделать с нашей академией? Где станут искать концы?

– Вы могли бы держать ваши пристрастия при себе, профессор Эллиот, – выдыхает наконец Стилтон, протирая лоб платком. – Я не приветствую отношения со студентками, а о вас и так уже ходят слухи. Ванда Уильямс – талантливая девушка, но…

– Устав академии этого не запрещает. К тому же вы не возражали, когда в прошлом году мисс Купер попыталась затащить меня в постель, профессор Стилтон. Кажется, тогда вы сами сказали что-то вроде: «Она чудесная девушка, вы многое упускаете, Рид». Память же меня не подводит?

Даже с другого конца стола, где я сижу, видно, как краснеют уши и шея Стилтона. Он крепко стискивает зубы и сжимает пальцами край стола, будто не осознает, что закапывает себя все сильнее. Столько тайн вокруг бедной Джессики Купер, а если взглянуть, как много ей позволяли и как плотно ее отец связан с нашей академией, то и у кого-нибудь в участке волосы встанут дыбом.

– Мисс Купер старше, профессор Эллиот.

– В этом году Ванде исполнится двадцать. Но мы не наши с ней отношения собрались обсуждать, при всем уважении, профессор Стилтон. – Я поправляю галстук. – Вы ведь видели меня в медицинском кабинете, миссис Кларк, и не один раз.

– Д-да. – Она кивает, но на ректора так и не смотрит. – Вы навещали ее каждый день, иногда заходили ночью, не представляю, как вы могли в это время оказаться не то что в сотнях миль от академии, а даже в соседнем городе.

Офицер Смолдер кивает и вновь чиркает ручкой в блокноте, с явным разочарованием поглядывая в сторону ректора Стилтона. Еще немного, и тот станет похож на спелый помидор на солнце, настолько он покраснел за последние несколько минут. Надень он сегодня зеленую рубашку вместо белой, и был бы один в один томатный куст.

– А кто-нибудь еще уезжал из академии в те дни, мистер Стилтон? – продолжает опрос офицер. – Как я понимаю, у мисс Купер в целом были развязаны руки. Вы были знакомы с ней лично?

– Нет, больше ни у кого разрешения не было. А мисс Купер была дочерью моего хорошего друга, я знал ее с детства, вот и относился почти как к своему ребенку. Вы же понимаете, сложно избавиться от подобной сентиментальности, – улыбается Стилтон, но голос его явно подрагивает.

– Понимаю. Могу я приехать завтра, чтобы поговорить со студентами? – Смолдер пристегивает блокнот к ремню на поясе. – Мне бы хотелось опросить мисс Уильямс и поговорить с теми, с кем общалась мисс Купер. Как вы понимаете, я не обвиняю никого из академии Белмор, но, может быть, кто-то из студентов поможет расследованию.

Тишина в кабинете красноречивее любых слов. Стилтон скорее удавится, чем позволит беспокоить студентов, разве что решит подставить мою милую музу и подошлет к ней беднягу полицейского, но дорогая Ванда не скажет ему ничего лишнего. Я видел ее чудесные глаза этим вечером, и она опасалась того, что меня поймают, чуть ли не сильнее меня самого.

Ты даже не представляешь, насколько зависишь от меня, дорогая. И даже не догадываешься, насколько зависим от тебя стал я за прошедший год. Как ты могла подумать, что я желаю тебе такой же судьбы, как Джессике Купер? Или Хелене Браун? Ты же особенная, Ванда. Ты правильная.

Сейчас стоило бы выйти из душного кабинета ректора Стилтона, где все сидят как на иголках и повис удушливый запах духов и откровенного страха, но я держусь. Нетерпеливо постукиваю носком ботинка по паркетному полу и все так же вежливо улыбаюсь, будто так и надо. Я, да и все остальные преподаватели, жду, когда ректор наконец даст ответ.

Не подведи, старый идиот, от тебя зависит, окажется ли еще кто-то из студентов в опасности.

– Не думаю, что это хорошая идея, офицер, – качает головой Стилтон. – Наши студенты не привыкли, чтобы их беспокоили во время учебы. Тем более совсем скоро экзамены, да и смерть старосты академии их здорово подкосит. Но вы можете поговорить отдельно с Вандой Уильямс, думаю, она будет не против ответить на ваши вопросы. Знакомых мисс Купер сейчас беспокоить не нужно.

Какой же ты все-таки предсказуемый осел, Стилтон. Я шумно выдыхаю, и улыбка медленно сползает с лица, сменяясь хищным оскалом. Давай, попробуй закопать меня с помощью моей милой музы, и в один прекрасный день я закопаю тебя сам.

– Выбора у меня нет, – произносит офицер с явной иронией в голосе. – Если то, что я выясню, не устроит начальство, рано или поздно они все равно пришлют федералов. Но вы, думаю, и так об этом знаете, мистер Стилтон. Я загляну к вам завтра, чтобы побеседовать с мисс Уильямс. Предупредите ее заранее, пожалуйста, потому что последнее, чего я хочу, – давить на студентов, даже если вам они не нравятся.

Нужно отдать офицеру Смолдеру должное, он уделал Стилтона ничуть не хуже, чем я пятью минутами ранее. Теперь ректор покраснел пуще прежнего, и я готов поклясться, что ему хотелось кинуть вслед офицеру коробочку с паркером со стола – настолько он зол.

– Все свободны, – цедит Стилтон сквозь зубы, а затем поворачивается ко мне и сверкает сузившимися до размера небольших щелочек глазами. – А вы, профессор Эллиот, поговорите с мисс Уильямс. Учитывая ваши откровения, такое как раз по вашей части.

– С удовольствием, профессор Стилтон.

Спиной я чувствую чужие взгляды, когда поднимаюсь из-за стола, но ловлю лишь один из них: запуганный взгляд медсестры Кларк, не до конца уверенной, что в те дни я навещал Ванду каждую ночь. Конечно, она раз за разом уходила к себе в кабинет или возвращалась в спальню в преподавательском корпусе, но что это меняет? Она побоится мне возразить, потому что тогда я расскажу, что на самом деле сотворила Джессика Купер, и ее папочка не погладит их по головке. Впрочем, им и так здорово достанется.

Едва ли сенатор Купер рассчитывал, что его дочь найдут мертвой в пустоши за сотню миль от академии Белмор. Я ухмыляюсь себе под нос и наконец-то выхожу из кабинета, не прислушиваясь к голосам коллег. Половина из них наверняка возмущается моим признанием, а другая – восхищается тем, как я поставил на место ректора. Ректора, который до этого дня считал меня своим верным союзником.

Но все когда-то меняется.

Территория академии встречает прохладным вечерним воздухом и розоватыми сумерками. Во многих окнах студенческого корпуса до сих пор горит свет, и я готов поставить что угодно: большинство студентов сейчас болтают о смерти Джессики. Наверняка и моя милая муза обсуждает со своей соседкой именно ее.

Однако когда я прохожу студенческое общежитие почти насквозь и останавливаюсь у дверей с надписью «Уильямс/Холт», то слышу звонкие голоса, и говорят они совсем не об убийстве.

– Серьезно? И ты ничего не сказала? То есть все это время?.. – Голос Микаэлы Холт разносится на добрую половину коридора. – А я-то думала, что Генри просто слухи распускает! Вообще-то мне могла и рассказать, я все-таки с тобой в одной комнате живу. И что, ты приводила его сюда, когда я уезжала на пасхальные каникулы?

– Боже, давай потише, Микаэла. – Я буквально представляю, как дорогая Ванда отводит взгляд и закатывает глаза. Но ей идет даже такое мрачное и недовольное выражение.

Подняв руку, я стучу в дверь ровно три раза, и голоса в комнате стихают. Слышатся тихие, будто бы испуганные шаги, и на пороге появляется Микаэла Холт – рыжие волосы в беспорядке спадают на плечи, поверх формы академии накинут фиолетовый кардиган со звездами. На несколько секунд она замирает с приоткрытым ртом, а затем неуверенно кивает:

– Добрый вечер, профессор Эллиот. А вы?..

– Мне нужно поговорить с мисс Уильямс, – усмехаюсь я, заметив, как бледнеет позади моя милая муза.

Тем не менее она хватает телефон и протискивается в коридор, скованно улыбаясь соседке. Та провожает нас взглядом, кивает Ванде и прикрывает двери, но я уверен, что не отходит далеко. Микаэла Холт – любопытная девчонка и не упустит шанса поймать какую-нибудь новую сплетню.

– Все в порядке? – спрашивает Ванда взволнованно и оглядывается, словно ожидает увидеть вокруг полицейский патруль. Но в коридоре пока нет никого, кроме нас и застывшей в воздухе пыли.

– В полном. Но давай прогуляемся до моей комнаты, дорогая.

– Сейчас комендантский час, – фыркает она с явным недоверием.

– И что? Боишься, что я накажу тебя за его нарушение прямо в коридоре? – смеюсь я иронично. – Вперед, милая, не заставляй меня повторять дважды. Иначе мне и впрямь придется тебя наказать.

Ванда поднимает на меня скептический взгляд, но в ее глазах отчетливо проскальзывает легкий страх: она не уверена, шучу я или нет. Не знаю, виной тому мое нетерпение или стальной блеск в зеленых глазах, но моя милая муза кивает и идет вперед, не потрудившись захватить с собой сумку. Из кармана форменного пиджака выглядывает телефон, и я почти уверен, что последний час она раз за разом проверяла уведомления. Ждала, что я напишу ей хоть что-нибудь.

Прости, милая, сегодня я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз. Ты заслужила.

В фойе студенческого общежития на нас поглядывают с любопытством, но никто не говорит ни слова. Ванда не оглядывается по сторонам, смотрит только перед собой и будто бы боится сделать лишний шаг. А я коротко улыбаюсь охранникам у парадных дверей и даже киваю подстригающему кусты садовнику, когда мы с музой шагаем в сторону преподавательского корпуса.

– И стоило так нервничать, дорогая Ванда? – усмехаюсь я, когда мы проходим в мою комнату, и закрываю дверь на ключ. Полагаю, Стилтон не будет против, если сегодня она задержится у меня на несколько часов. А я готов поставить что угодно, что уже завтра ректор попытается надавить на Ванду, а следом – на меня.

Но до завтра еще куча времени.

– Стоило, – разворачивается она ко мне, и на ее лице ни капли спокойствия. Не осталось и следа от улыбки, густые брови сведены к переносице, а губы мелко подрагивают. Ванда достает из кармана телефон и что-то ищет, но быстро сдается. – Черт побери. Ладно. Что сказали у ректора Стилтона? Общежитие на ушах стоит из-за смерти Джессики.

Моя милая муза осматривается вокруг, словно опасается, что где-нибудь в комнате притаились камеры. Наивная. Ту единственную камеру, что стояла здесь, я отключил еще несколько месяцев назад. Да и беспокоиться об этом стоило раньше. Намного раньше.

– Завтра с тобой будет говорить полиция, милая. – Я склоняюсь к ней и убираю за ухо серебристую прядь волос. – И будет просто чудесно, если ты расскажешь офицеру, как я не отходил от твоей постели все время, что ты лежала в медицинском кабинете. Мы же не хотим, чтобы Джессика Купер разрушила наше с тобой маленькое счастье, правда? – И перехожу на шепот: – Потому что я сделаю тебя счастливой, моя дорогая Ванда, даже если ради этого придется избавиться от всей академии Белмор разом.

Она замирает в полудюйме от меня и шумно выдыхает сквозь приоткрытые губы. Карие глаза поблескивают в тусклом свете настольной лампы, а длинные ресницы подрагивают. Кажется, еще немного, и милая муза расплачется, но вместо этого она хватает меня за ворот рубашки и целует. Глубоко. Яростно. С удовольствием.

Дорогая Ванда вкладывает в этот поцелуй отчаяние и влечение, избавиться от которого уже не в силах. Кто-то подсаживается на лекарства, кто-то курит или балуется алкоголем, а Ванда Уильямс зависима от меня. Может быть, даже больше, чем я от нее.

На губах оседают липкость и сладость блеска, стоит только разорвать поцелуй, но мне не хочется останавливаться. Вновь накрывая ее губы своими, я подхватываю Ванду на руки под бедра и усаживаю на кровать. Нависаю сверху и целую крепче, глубже и так, словно это последний поцелуй в нашей жизни. Липкий и горячий, тягучий, как кровь на иглах, что я вгоняю в тела жертв.

Идеальна. Идеальна. Идеальна.

– Рид, – шепчет она сбивчиво, упираясь ладонями мне в грудь. Отстраняется на пару дюймов и прикусывает нижнюю губу. Нервничает. – Подожди.

– Хочешь, чтобы я достал веревки, дорогая? Я сегодня не в настроении ждать, – выдыхаю я в ответ и криво ухмыляюсь. – И если ты не хочешь играть по-хорошему, мы всегда можем сыграть по-плохому. Тебе в любом случае понравится.

Но сегодня муза отказывается прислушиваться ко мне. Вновь приоткрывает рот и собирается произнести еще несколько слов, а внутри меня уже зарождается противное раздражение и легкая злость. Пожалуйста, милая, не заставляй меня делать тебе больно в тот единственный раз, когда я хочу быть мягок. Хотя бы немного.

– Я серьезно, – качает головой Ванда, уклонившись от нового поцелуя. Мое дыхание опасно учащается. – Я не собираюсь сдавать тебе полиции, Рид. Но у Генри Тейлора есть фотографии.

Картинка в голове не сразу собирается в единое целое: Генри Тейлор никак не мог видеть меня или Джессику Купер в тот злополучный день, когда она согласилась покинуть академию. И сделать фотографии в ста милях от Белмора – тем более. Крысеныш не покидал стен академии весь год, не уезжал даже на каникулы. Но до меня быстро доходит, что говорит Ванда о другом.

И это объясняет ее нервозность и бледность, отчаяние в глазах, когда она заглянула ко мне в кабинет.

– С рождественского бала, – продолжает она, крепко вцепившись в ворот моей рубашки, и едва не шипит под конец, – с твоим чертовым зеленым шарфом, Рид.

– И что? – усмехаюсь я спокойно и провожу языком по ее губам, слизывая остатки клубничного блеска. Кровь идет моей милой музе гораздо больше. – Хочешь, чтобы я избавился от Тейлора, потому что он видел тебя с моим членом во рту? Прости, дорогая, но это не мой стиль.

Возмущение и злость на лице Ванды дорогого стоят: темные глаза вспыхивают огнем, на щеках выступает румянец, а пальцы она стискивает так сильно, что белеют костяшки.

– Какой же ты все-таки ублюдок, – цедит она сквозь зубы, а ее горячее дыхание обжигает кожу. – Какого хрена ты делаешь вид, что это тебя не волнует? Он растащит эти фотографии по всему Белмору, если ты не заставишь ректора сделать его старостой академии вместо Джессики. По крайней мере, так он сказал, – добавляет она уже совсем другим тоном, будто поникнув.

– Тогда мне придется немного ему помочь. А тебе – расслабиться, дорогая. Половина академии и так в курсе, кто навещал тебя в медицинском кабинете, к чему тебе переживать о такой мелочи, как Тейлор? Особенно сегодня. – Я коротко усмехаюсь и перехватываю запястья Ванды одной рукой. Свободной расстегиваю и выдергиваю из шлевок ремень и крепко фиксирую ее руки. – Сегодня ты должна думать только обо мне, моя милая муза. И я не позволю тебе даже вспоминать о ком-то другом.

Ванда приоткрывает губы, чтобы что-то сказать, и прогибается в спине, но на щеках уже проступает румянец, а дыхание учащается. Нет, милая, сегодня мы обойдемся без лишних слов. Стянув с шеи галстук, я с легкостью использую его в качестве кляпа, заставляя Ванду закусить ткань. В ее изумительных темных глазах отражается смесь возмущения и возбуждения, она обхватывает меня ногами за талию и тянет на себя, но что толку?

Мы играем по моим правилам, дорогая.

Пуговицы на тонкой блузке расстегиваются одна за другой, узкий ремень форменной юбки отлетает в сторону вместе с тяжелой тканью, и на Ванде остается лишь темное кружевное белье и чулки. Бледный шрам в нижней части живота выделяется на и без того светлой коже, из раза в раз напоминая, что даже в таких мелочах она принадлежит мне. Не крысе Уилсону, что когда-то этот шрам оставил. Не мальчишке Тейлору, который решил шантажировать мою дорогую Ванду. Нет. Ванда принадлежит только мне.

И сегодня мы с ней попробуем кое-что особенное.

– Знаешь, дорогая, тебе пора познакомиться с моими любимыми инструментами, – улыбаюсь я уголками губ, когда приоткрываю ящик прикроватной тумбы. Достаю небольшой набор длинных иголок и нежно, почти с любовью умещаю их на плоском животе моей милой музы. Она вздрагивает и смотрит на меня с долей испуга, а потом ее карие глаза блестят в предвкушении. Как же хорошо я тебя знаю, милая. И как же ты сама хороша. – Так что расслабься. И не смей думать о ком-то другом. Я узнаю, поверь мне.

И она верит. Верит, когда вздрагивает, стоит коснуться кожи под ключицами иголкой. Верит, когда шумно выдыхает сквозь плотную ткань галстука и подается вперед, едва игла скользит вниз и обводит белеющий на животе шрам в виде бабочки. Верит, когда пропускает стон, стоит мне провести иглой по кружевной ткани белья и остановиться ровно в районе клитора.

Милая муза может вытерпеть любую боль, но эта сведет ее с ума в считанные минуты. Уже сейчас Ванда извивается под моими прикосновениями, натягивая ремень на запястьях, прогибается в спине и дышит с каждым мгновением все тяжелее. Давай же, дорогая, покажи, как сильно ты желаешь моих прикосновений. Покажи, как нравится тебе моя боль. Покажи, как сильно мы зависим друг от друга.

Небольшая стальная игла сильнее давит на клитор, и Ванда протяжно стонет сквозь импровизированный кляп. Прикрывает глаза и сжимает бедра. Ну уж нет, милая, у тебя нет права от меня закрываться. И я стягиваю с нее белье, а потом упираюсь коленом в кровать между разведенных бедер.

– Молодец. – Мой шепот сливается с ее потяжелевшим дыханием. – Ты просто молодец, дорогая Ванда.

Самая длинная игла проникает под кожу чуть пониже шрама, и Ванда вновь срывается на стон. Член неприятно сдавливает в тесных брюках, но еще не время давать себе волю. Я хочу, чтобы сегодня моя муза забыла обо всем. Забыла навсегда. Слизываю выступившие на коже капли крови и шумно выдыхаю от удовольствия: на вкус Ванда – самый настоящий рай. Ее кровь на губах пьянит ничуть не хуже алкоголя, и наслаждаться этим вкусом я бы мог часами. Но терпения хватит лишь минут на двадцать.

Вторая игла занимает место справа от первой, но на этот раз милая муза терпит и лишь сильнее выгибается. Молодец. Третья иголка опускается ниже и скользит по ее промежности, мгновенно увлажняется от выступившей смазки. Пара нежных, невесомых прикосновений, и вот я уже надавливаю на самую чувствительную точку острым концом. Еще раз. И еще.

Ванда сдавленно вскрикивает, не спасает даже кляп, и шире расставляет ноги, позволяя творить с ее телом что угодно. Умница. Я касаюсь губами бархатистой кожи, прокладываю дорожку из коротких поцелуев вслед за прокатившимися по животу каплями крови, пока наконец не прихватываю клитор. И пробежавшая по телу моей милой музы дрожь – лучшая награда. Лучшая после сладковатого привкуса на губах, после ее протяжных стонов и готовности пойти ради меня на все.

Мое терпение лопнет гораздо быстрее, чем через двадцать минут.

А терпение дорогой Ванды – еще раньше. Она извивается и стонет, закидывает стройные ноги мне на шею и старается притянуть ближе к себе. Будь у нее возможность, она наверняка зарылась бы пальцами мне в волосы, лишь бы я не останавливался. Ласкал до потери пульса, пока ее хрупкое тело не взорвется разрушительным оргазмом. Я касаюсь клитора Ванды зубами, и она изгибается так сильно, что иголки внизу живота входят глубже под кожу. Только боль ее уже давно не волнует.

Еще немного, буквально пара прикосновений, и она сжимается, готовая в любой момент кончить. Ох, милая, мы же учились терпению несколько месяцев. Неужели ты не можешь продержаться еще немного? Хотя бы ради меня. Я отрываюсь от нее и выпрямляюсь, демонстративно облизывая перепачканные ее соками губы. Ванда тяжело дышит и дергает руками, качает головой, буквально показывая, что думает обо мне, но я лишь улыбаюсь в ответ. Довольно. Хищно. С удовольствием.

Терпи, дорогая.

Руки мелко подрагивают от предвкушения, хочется разорвать одежду и отбросить в стороны, чтобы не мешалась, однако я методично расстегиваю рубашку и смотрю в потемневшие от желания глаза музы. Смотрю, как она подрагивает на кровати, как еще шире расставляет ноги, а темные чулки поблескивают в свете люстры, когда я расстегиваю молнию на брюках. Смотрю, как она пожирает меня глазами в ответ, когда нависаю над ней. И утопаю в ее глазах, когда наконец накрываю ее губы своими и толкаюсь внутрь.

Не в силах обнять, Ванда вновь обхватывает меня ногами и протяжно стонет мне на ухо. Не представляю, кто из нас кончит первым: она, доведенная почти до исступления, или я, чувствующий, как внутри нее узко и тесно. Размашистые движения быстро теряют четкий выверенный ритм, а перед глазами проступает белесая пелена. Перед собой я вижу лишь пылающие огнем глаза моей милой музы, и на дне ее глаз есть все, чего мне так не хватало: нездоровая преданность, неутолимое желание и страсть.

Ванда пытается что-то промычать, но сбивается, едва я выхожу из нее и снова погружаюсь внутрь целиком. Сегодня ее стоны – музыка для моих ушей, и я готов слушать их всю ночь напролет. Но проходит всего несколько мгновений, прежде чем она запрокидывает голову, и ее мышцы сильнее сжимаются вокруг члена, заставляя меня кончить вслед за милой музой. На пару секунд мир утопает в яркой вспышке удовольствия, а затем вновь проступает, но уже куда более тусклым.

В комнате стоит запах крови и секса, дорогая Ванда цепляется за меня как за спасательный круг, тяжело дышит и качает головой, словно пытаясь что-то сказать. Приходится потянуться и развязать галстук, однако ремень так и остается на своем месте. Мне нравится, как она вытягивает руки и выгибается в попытках достать до меня. Старайся чуть лучше, милая.

Довольная улыбка проступает на губах против воли.

– Ты больной, Рид, – хрипит она. Я почти привык к ее попыткам выставить меня ненормальным. Почти. – Ты…

– Но думаешь ты обо мне, дорогая, – шепчу я ей на ухо. – Сейчас и ночами. Ты думала обо мне даже тогда, когда Тейлор угрожал тебе фотографиями, правда? А сейчас ты о них вообще забыла.

Усталость и остатки удовольствия сходят с ее лица, Ванда мрачнеет и подтягивается поближе к спинке кровати. Морщится от боли в попытках сесть, в итоге бросает это занятие и смотрит на меня – мрачно, с осуждением, словно я только что отнял у нее самое ценное. Что, дорогая? Честь и совесть? Ты давно уже отдала их мне. И не только их.

– Умеешь ты все испортить, – хмыкает она и вновь дергает руками, постукивает пряжкой ремня по спинке кровати. – Расстегни, у меня руки почти затекли.

– Чуть позже, милая.

– Я серьезно, Рид. Что ты будешь делать с фотографиями? Я не хочу, чтобы через неделю их вывесили в холле или напечатали в академической газете. Да и по сайтам мгновенно разнесут, это если у него где-нибудь видео не завалялось, – произносит она почти на одном дыхании и поджимает губы.

– Если Стилтон не попытается выжить меня из академии в ближайшую неделю, я как-нибудь разберусь с Тейлором, дорогая Ванда. Твоя работа – обсудить с офицером Смолдером, как я заботился о тебе все время, что ты лежала в медкабинете. Ты же справишься, правда? Ради меня? – Я улыбаюсь чуть шире и поддеваю одну из иголок, заставляя Ванду шикнуть от боли. Или от удовольствия.

– Пошел ты к черту, Рид, – выдыхает она, но голос предательски дрожит. – Я справлюсь. Но если тебя уволят из-за того, что ты спишь со студенткой…

– Это не запрещено правилами, милая. Я могу спать с кем угодно в Белморе, и запретить мне может разве что совесть. Но ты сама говорила, что совести у меня нет. И из всех я выбрал именно тебя, Ванда. Никакой мальчишка не отнимет тебя у меня. Никакой старый идиот не встанет у меня на пути. – Я убираю взмокшую прядь волос с ее лица и склоняюсь чуть ниже, чтобы выдохнуть прямо в губы: – Потому что ты моя муза, дорогая Ванда. И я уже не смогу тебя отпустить.

– Так не отпускай, – шепчет она, прежде чем поцеловать меня в губы.

Ванда Уильямс идеальна, и другой такой я уже не найду. Да и не собираюсь искать. Уж точно не в этой жизни.

Муза

На лекции по истории душно, и не только потому, что профессор Карпентер не умеет общаться со студентами. Слушать ее – все равно что добровольно записаться на сеанс изощренных пыток, настолько неприятен большинству ее скрипучий голос и манера бубнить себе под нос, а потом спрашивать с каждого подробный конспект. За год я почти привыкла к ее постоянным придиркам и попыткам поймать меня на жульничестве или чем-нибудь похуже. Нет, душно здесь из-за стоящей за окном жары и ноющих ран на животе, оставшихся после ночи с Ридом.

Удивительно, но я никогда не видела его таким воодушевленным, таким странно ярким. Впервые мне показалось, будто он не просто играет со мной, а хочет чего-то по-настоящему. Быть рядом. Защищать меня. Может быть, у него и впрямь нет намерения покончить со мной, как с Хеленой Браун. В конце концов, у него было столько возможностей от меня избавиться, что не хватит пальцев на обеих руках, чтобы их пересчитать. И воспользовался он ими? Только вспылил, в один момент обратившись лесным пожаром, и едва не испепелил меня взглядом в попытках убедить, что я – нечто большее, чем просто девчонка с темными волосами и карими глазами.

Хочется верить.

– И тогда… – Нудный бубнеж профессора Карпентер обрывается на полуслове, когда дверь аудитории отворяется и на пороге показывается ректор Стилтон. Залысина на лбу блестит от пота, кустистые брови сведены к переносице, а губы сомкнуты в плотную линию. Он явно зол, точно как и профессор Карпентер: она щурит густо накрашенные глаза и кривится, глядя на ректора.

– Что такое, профессор Стилтон? Вы могли хотя бы постучать, прежде чем влетать ко мне на лекцию. Правила существуют не только для студентов.

Пучок на голове профессора опасно подрагивает, а лицо вытягивается от возмущения так, что она становится похожа на хищную птицу. И крючковатый нос картину лишь дополняет. Но ректор Стилтон сегодня не намерен тянуть время и отвлекать нас от занятий. Очень жаль.

Особенно мне.

– Простите, профессор, но дело срочное. Мисс Уильямс, – он смотрит на меня и кивает на дверь, – пройдемте со мной. С вами хочет побеседовать офицер полиции. Это по поводу дела мисс Купер, но не переживайте, академия Белмор не даст вас в обиду.

Да у него буквально на лице написано, что мне угрожает как минимум отчисление, если вдруг я не скажу при офицере то, чего ждет от меня ректор. Глаза недобро поблескивают, а улыбка на лице, которой положено быть теплой, кажется скорее угрожающей. Какая ирония. В начале года я бы что угодно отдала, лишь бы меня отчислили поскорее, а теперь готова всеми силами хвататься за место в академии. Здесь спокойно, если не считать пару недоразумений.

Рука сама собой тянется к свежему шраму на шее. Хочу, чтобы когда-нибудь Рид прошелся ножом и по нему тоже. Он единственный, кому я могу позволить делать мне больно. Он единственный, кто может свести меня этой болью с ума, а не в могилу.

– Мисс Уильямс придется нагонять программу, она только недавно вернулась к учебе, – цокает языком Карпентер. – Неужели это не может подождать до перерыва?

– Нет, профессор, не может! – повышает голос ректор. – Мы тут говорим об убийстве студентки, а не о каких-то мелочах. Продолжайте лекцию, будьте добры. А вы, мисс Уильямс, идите со мной. Сумку берите с собой, ваш разговор с офицером может затянуться.

Стоит подняться с места, как на меня устремляется с десяток взглядов однокурсников. Генри Тейлор самодовольно ухмыляется, а Кейт Харрис смотрит во все глаза и что-то шепчет, вот только читать по губам я пока не научилась. Остальные просто хмурятся или гнусно хихикают, будто уверены, что меня арестуют здесь и сейчас. Конечно, ведь мне так удобно было покончить с Джессикой Купер прямо из медицинского кабинета.

Из аудитории я выхожу, не говоря ни слова, и почти сразу натыкаюсь на стоящего позади ректора мужчину средних лет в полицейской форме. Голубая рубашка немного помята, короткие темные волосы лежат в беспорядке, а на лице многодневная щетина. Он выглядит неряшливо, но взгляд у него цепкий – кажется, он пронзает меня насквозь, сканирует, как рентгеновский луч. Ощущение не из приятных.

– Это офицер Смолдер, мисс Уильямс, – представляет его ректор и отступает в сторону. – Вы можете поговорить в соседнем кабинете, сейчас он свободен.

Я лишь киваю и покрепче перехватываю ремень сумки, поудобнее устраивая его на плече.

– Приятно познакомиться, мисс Уильямс. До кабинета мы дойдем сами, можете идти, мистер Стилтон, – с вежливой улыбкой произносит офицер Смолдер. – Думаю, студенты в состоянии не потеряться после допроса.

Судя по выражению лица, ректор таким раскладом недоволен, и улыбка его выглядит максимально неискренней и натянутой. И тем не менее он открывает перед нами двери соседнего кабинета, дожидается, пока мы пройдем внутрь, и захлопывает их с обратной стороны. Демонстративно громко, будто и сам недалеко ушел от студентов.

Рид не шутил, когда говорил, что ректор в ярости и готов разве что не вышвырнуть его из академии Белмор. И, если верить Риду, делать это он будет в первую очередь через меня. Черт бы его побрал.

Смолдер садится за один из столов и предлагает мне занять место напротив, и вот он, в отличие от ректора, улыбается вполне искренне, просто устало и без особого удовольствия. У него буквально на лице написано, насколько ему осточертели порядки в нашей академии. И если он думает, что со мной будет легче, чем со Стилтоном, то глубоко заблуждается. Никогда бы не подумала, что переживать за серийного убийцу я буду сильнее, чем за его жертв.

Шрам на шее обдает фантомной болью.

– Давайте не будем тянуть, мисс Уильямс, – говорит он, когда достает блокнот, и тут же делает какую-то пометку ручкой. – Мистер Эллиот утверждает, что вы состоите с ним в отношениях. Это правда?

Вот, значит, как будет строиться наш разговор. Офицер Смолдер не промах и заходит сразу с козырей.

– Правда, – пожимаю плечами я, неуютно ерзая на стуле. Низ живота отзывается болью. – Но я предпочитаю не кричать об этом на каждом углу.

– И в те дни, когда вы лежали в медицинском кабинете, он находился рядом? Или навещал вас только иногда? Не подумайте, это не официальный допрос, я просто хочу собрать информацию о мистере Эллиоте. – Он вновь улыбается, но его улыбке я больше не верю. – Так что если какие-то вопросы покажутся вам личными, можете просто не отвечать.

Он будто специально не рассказывает мне ни о правах, ни об адвокате, ни о правиле Миранды, а просто делает вид, что мы решили поболтать, как две добрых подружки. Сейчас обсудим парней, последние сплетни и со смехом разойдемся. Ага, как же. Я поджимаю губы и одергиваю рукава блузки. Надеюсь, он не заметил темнеющие на запястьях синяки.

– Рид… Профессор Эллиот приходил каждый день.

– А ранила вас мисс Купер? Никто в академии, кроме мистера Эллиота, не подтвердил, что напала на вас именно она.

– Потому что Джессика Купер – дочь богатого папочки и подружка ректора Стилтона, – фыркаю я озлобленно, но быстро меняю тон. – А я всего лишь студентка на гранте, большинство еще и считает, что я получила его только потому, что сплю с Ри… с профессором Эллиотом.

До чего же сложно называть его безликим «профессор Эллиот», когда для меня он давно перестал им быть. Рид, урод, ублюдок, господь бог – кто угодно, только не «профессор Эллиот». Ему попросту не подходит.

– А вы правда состоите с ним в отношениях? – вновь спрашивает офицер Смолдер и смотрит так пристально, словно хочет прожечь во мне дыру. Какого черта? – Он вас не принуждает?

Несколько секунд я просто молчу, приоткрывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Я была готова ко всему: что меня будут спрашивать, где и когда находился Рид, виделись ли мы в последнюю неделю, может быть, даже где я была вчера ночью. Но принуждает ли он меня? Перед глазами вспыхивают отрывки воспоминаний: тугие веревки на запястьях, его соблазнительная хищная ухмылка, кровь на губах и бархатистый голос, медленно сводящий с ума.

Боже, нет, только не сейчас. Приходится как следует тряхнуть головой, чтобы отбросить в сторону нахлынувшее наваждение.

– Нет, – отвечаю я наконец, стараясь придать голосу максимум возмущенности.

– Хорошо. Могу я посмотреть ваш телефон? Если вы не против, конечно, – улыбка к лицу офицера Смолдера, кажется, приклеилась навсегда. Он протягивает руку и делает вид, что не пытается лезть в мою жизнь. Что нет здесь никакого нарушения границ. – Уверен, вы переписывались или как-то общались. В наше время трудно представить отношения без переписки.

Внутри все холодеет. У меня в мессенджерах десятки сообщений от скрытых аккаунтов, но по переписке не составит труда понять, кто именно мне писал. И некоторые сообщения не то что подставят Рида, они сдадут его с потрохами. Чего стоят только те слова о музе и помощи, что он отправлял мне прошлым летом. Только идиот не сложит два и два. Но если я не дам офицеру телефон, он наверняка залезет в него другим путем. Через того же ректора, который, кажется, всерьез намерен заткнуть Риду рот.

Но быстрее, чем я успеваю принять решение, офицер хватает стоящую у моих ног сумку и достает из бокового кармана телефон. Черт!

– Я не давала согласия, – восклицаю я, чуть приподнявшись на стуле. – За такое можно и жалобу в участок написать.

– Пишите, мисс Уильямс, за это время я как раз проверю ваши мессенджеры, – кивает офицер как ни в чем не бывало, щелкая пальцами по экрану. – Ага, полагаю, вот и нужный контакт. Очень мило, что вы, опасаясь, что о ваших отношениях кто-то узнает, записали преподавателя по имени и поставили рядом сердечко. Но, наверное, кому попало вы телефон не даете.

Что? Я так и оседаю обратно, захлопнув рот, и не совсем понимаю, что происходит. Вчерашняя ночь помнится мне смутно, потому что после третьего круга я отключилась от усталости и легкой боли во всем теле, а проснулась уже в половине восьмого, с ужасом осознав, что нужно собираться на занятия. Рида к тому моменту в комнате уже не было.

– У вас тут как раз пара непрочитанных сообщений. «Детка, я уже соскучился. Что сегодня на тебе надето? Надеюсь, то красное кружевное белье. В прошлый раз у меня чуть не снесло крышу от того, как смотрелись на тебе стринги, никак не могу перестать представлять, как разорву их зубами», – читает офицер, и с каждым словом глаза его расширяются, а брови приподнимаются все выше.

Детка? Боже мой, что за ерунда? Рид в жизни не написал бы мне подобную дичь, да и красные кружевные стринги я никогда не носила. И уж тем более не хотела, чтобы мое белье обсуждал какой-то небритый полицейский! Уверена, мои щеки сейчас напоминают два пунцовых леденца, настолько горячими они кажутся.

Еще несколько долгих секунд, которые ощущаются вечностью, офицер скользит глазами по экрану, а я чувствую себя хуже, чем на эшафоте. Что происходит? Откуда эти сообщения? Как? Но задавать вопросы нужно не здесь и не сейчас. Остается лишь ничем себя не выдать и делать вид, что смущает меня именно то, что всю эту чушь офицер зачитал вслух.

– Ладно, – выдыхает он, отложив телефон в сторону и пододвинув его поближе ко мне. – Не стоило, конечно, лезть так глубоко. Простите меня, мисс Уильямс, но я обязан был убедиться.

– В чем? Что Рид точно видел мое белье? – фыркаю я в надежде, что попытки храбриться выглядят натурально. Внутри-то меня трясет с ног до головы.

– В том, что мистер Эллиот не заставил вас соврать. Или в том, что вы действительно добровольно вступили с ним в отношения. В любом случае спасибо за содействие, мисс Уильямс.

– И это все, что вы хотели узнать? – возмущаюсь я, когда встаю из-за стола и хватаю телефон и сумку. – Это?

Офицер Смолдер виновато улыбается и пожимает плечами, а я краснею пуще прежнего и вылетаю из кабинета. Грозно топаю по коридору в сторону парадной лестницы, хотя до конца лекции остается еще минут пятнадцать, не меньше. Думаю, профессор Карпентер переживет без меня, потому что я собираюсь прогуляться по саду академии и немного подышать свежим воздухом. Но еще раньше, чем я выхожу из учебного корпуса, любопытство берет надо мной верх, и я хватаюсь за телефон. Пролистываю мессенджер в поисках старых сообщений, но не вижу ни одного из них.

Несколько мемов от Микаэлы, противное «скоро» от Генри, непрочитанные от матери и окно на самом верху, которого я никогда не видела. Контакт и впрямь обозначен «Рид», а последнее сообщение, которое и зачитал офицер, пестрит дурацкими эмодзи в виде баклажанов. Боже. Мой.

Листая переписку, я не замечаю ни ступенек под ногами, ни как оказываюсь на свежем воздухе. Жаркое, почти летнее солнце печет голову, я все смотрю на милые признания и откровенный секстинг, представляя холодный смех Рида и его широкую ухмылку. Когда, черт побери, он успел все это провернуть? И почему именно… так? «Ты сводишь меня с ума, когда так смотришь на меня на лекции. Представляю твои пальцы у себя в трусиках». Да я бы не решилась отправить ему что-то такое! Уж точно не зимой, когда шарахалась от каждой тени.

Сейчас же эти сообщения вызывают лишь легкое недоумение и покалывание в нижней части живота. Боже мой, меня только пару минут назад пытался вывести из себя офицер полиции, а я уже думаю, что пальцы Рида сейчас были бы очень кстати. Хочется залепить самой себе звонкую пощечину, чтобы побыстрее прийти в чувство. Но вместо пощечины я получаю еще одно сообщение.

«Тебе понравился мой спектакль, милая муза?»

Резко обернувшись, я бросаю взгляд на второй этаж учебного корпуса и замечаю знакомую тень в третьем окне справа. Кабинет Рида Эллиота, где он наверняка смотрит на меня и ухмыляется так широко, как только умеет. Веселится. Смеется. Ну и сволочь же он.

«В следующий раз я устрою тебе настоящий».

От возмущения забыв, как дышать, я набираю в ответ всего несколько слов.

«Не забудь купить мне красные стринги, больной».

Но Рид не из тех, кто позволяет кому-то забрать последнее слово.

«Предпочитаю видеть тебя без них. К тому же из красного тебе идет только кровь, дорогая».

Надеюсь, никакой офицер Смолдер никогда не увидит этих сообщений. Потому что кровь действительно нравится мне гораздо больше, и я вовсе не против, если в следующий раз Рид познакомит меня со своими иголками поближе. Запихнув телефон обратно в сумку, я наворачиваю несколько кругов по засаженной розовыми кустами аллее и возвращаюсь в общежитие.

Самое время появиться в столовой и показать однокурсникам, что арестовывать меня не собираются.

Глава 9. Кровь за кровь

Муза

На лице Генри Тейлора за обедом читается разочарование чистой воды: я замечаю, как он поджимает губы и кривится, прежде чем отвернуться обратно к своим дружкам. А ведь должен радоваться, что со мной все в порядке, иначе его билет в счастливую жизнь в роли старосты академии пойдет прахом. Но сейчас мне совсем не до него.

Над ухом щебечет Микаэла, пересказывая утренние сплетни, а перед глазами маячит тарелка цветастых хлопьев с молоком и стакан яблочного сока. Наверное, стоило взять что-нибудь другое, но думать не хотелось, а сладкое нет-нет да порадует меня. Правда же? Только из головы никак не идет разговор с офицером Смолдером, как бы соседка ни старалась меня отвлечь, какими бы приторными на вкус ни были хлопья. С чего он так заинтересовался нашими с Ридом отношениями? Даже телефон без спроса схватил. Его же могли и уволить за такое. Или не могли, раз я всего лишь простушка на гранте, а не дочь сенатора?

С губ срывается тяжелый вздох.

– Ага, вот ты где! – К нам подлетает Кейт Харрис и плюхается на свободный стул по правую руку от меня. – Так ты в курсе, что случилось с Джессикой, но даже не подумала мне рассказать? Ты что, говорила с ней перед смертью? Или что-то видела? Выкладывай давай, о чем с тобой говорил полицейский. И почему только с тобой?

Боже, только Кейт и ее любви к тру-крайму мне сейчас и не хватало.

– Потому что за меня никто не вступится, очевидно же, – фыркаю я, запихивая в рот очередную ложку хлопьев. Кусок в горло не лезет, приходится отставить тарелку в сторону и сделать вид, что больше всего на свете меня сейчас интересует сок. Свали уже, Кейт, а. – И потому что Джессика пыталась прикончить меня куском стекла, если вдруг ты забыла. Или ректор Стилтон рассказывает всем другую историю? До меня как-то не долетали слухи в медицинском кабинете.

– Нам просто сказали, что вы что-то не поделили, вот и все, – задумчиво тянет Кейт. – Но если у нее настолько крыша поехала…

– В прошлом году она довела первокурсницу до отчисления, – вставляет Микаэла, не потрудившись даже прожевать сэндвич. – У нее это каждый год, говорят. Не может держать себя в руках и уверена, что ей все должны. Была. Была уверена. Простите, я еще не привыкла.

– И ее саму после этого не отчислили? – вскидываю брови я, со стуком поставив стакан на стол. – Хотя зачем я спрашиваю, ее отец держит Стилтона на коротком поводке.

А ты спишь с преподавателем, Ванда, и ради тебя он убивает людей. По академии ходят полицейские, а ректор скрипит зубами за вашей спиной. Ну и что? Тебе нужно собраться и доучиться до конца семестра, вернуться в Рокфорд на лето и забыть, что здесь произошло.

Но нет, голос разума в этот раз перегибает палку. Возвращаться в Рокфорд мне хочется в последнюю очередь, тем более мать будет задавать лишние вопросы. И не факт, что мне позволят доучиться. Я буквально вижу, как ректор Стилтон лично пытается завалить меня на экзамене или требует от той же Карпентер выставить меня вон из аудитории в день сдачи. У него, в отличие от меня, развязаны руки. И едва ли Рид сумеет на него повлиять.

Кейт и Микаэла болтают, обсуждают последние посты в социальных сетях, а я провожаю глазами Генри Тейлора. Тот поднимается из-за стола и так уверенно шагает к выходу из столовой, напрочь позабыв о своих дружках, будто ему написали, что его комната пылает синим пламенем.

– Короче, Уильямс, – Кейт стукает ладонями по столу, поднявшись, – если тебе скажут что-нибудь насчет дела Купер, ты в курсе, где меня искать. Но если я узнаю, что ты жмешь подробности, ночью я заберусь в вашу с Микаэлой комнату и придушу тебя. Понятно?

И она уходит, громко шлепая ботинками по полу, – снова показывает, что плевать ей хотелось на форму академии. Туфли забыты, галстука нет, блузка расстегнута на несколько верхних пуговиц, а ярко-розовые волосы видны с другого конца помещения. Мне бы тоже хотелось хоть раз надеть что-нибудь другое. Может быть, кардиган, как Микаэла.

Не о том ты думаешь, Ванда, не о том.

Поздний завтрак остается почти нетронутым, я не могу допить даже сок. В голове снова и снова всплывает разговор с офицером, кажется, будто мы еще обязательно встретимся. Может быть, он спросит Рида, а тот не сможет… Боже, кому я вру. Рид придумал для нас головокружительную историю, даже не спросив меня, он уж точно сумеет выкрутиться. Это я опозорюсь, если Смолдер решит допросить меня второй раз.

Сразу после обеда у нас стоит лекция по истории литературы, и я уже представляю, как Рид будет прожигать меня взглядом все полтора часа. Ухмыляться, отправлять сообщения и всем видом напоминать, какую ерунду мне пришлось читать сегодня утром. Однако стоит лишь вообразить, с каким удовольствием он набирал сообщения, может быть, даже гладил меня, когда я спала, или покусывал губы, как внизу живота скапливается возбуждение. А я ведь была уверена, что таким меня не проймешь.

Приходится подумать о тяжелом взгляде ректора Стилтона и его недовольной роже, с которой он провожал нас с офицером Смолдером. Весь пыл сразу же сходит на нет.

С Микаэлой мы расходимся на лестнице – она уходит на третий этаж, махнув мне рукой напоследок, а я поворачиваю на второй, направляясь к до боли знакомому кабинету. Рядом уже толпятся студенты, я замечаю яркую макушку Кейт Харрис, а вот Генри Тейлора нигде не видно. Надеюсь, что у него и впрямь комната загорелась, а вместе с ней сгорел телефон и все фотографии. Наивно, конечно. Если он не придурок, то хранит их в облаке.

– Мисс Уильямс, – доносится позади голос ректора Стилтона. Он запыхался, словно бежал за мной по лестнице все это время и в какой-то момент отстал. – Наконец-то я вас догнал. Не торопитесь на лекцию, сегодня у вас не будет истории литературы.

За его спиной маячит знакомая фигура – короткие темные волосы зализаны назад, форменный пиджак накинут на плечи, галстук небрежно завязан на шее. Генри Тейлор, конечно же. Кто бы сомневался. Очень жаль, мне так хотелось, чтобы кто-нибудь подпалил задницу этому петуху. Но, кажется, сегодня достанется только мне.

– Я уже рассказала офицеру Смолдеру все, что знала, профессор Стилтон, – произношу я без энтузиазма.

– А теперь я хочу поговорить с вами один на один. Полагаю, профессор Эллиот переживет одну лекцию без вас. – В его голосе сквозит откровенная ирония, а среди студентов мгновенно проходятся смешки. – Пойдемте.

И Генри Тейлор ухмыляется мне вслед так противно, будто он только что показал фотографии ректору Стилтону. А ведь мог. Точно мог. Да пошел бы он в задницу, а то и куда подальше. Я достаю телефон и собираюсь записать Риду голосовое, чтобы поддержать нашу маленькую игру, но успеваю лишь нажать на кнопку записи – ректор Стилтон распахивает дверь соседнего кабинета и бесцеремонно заталкивает меня внутрь, будто мы с ним старые друзья и это в порядке вещей. Да что, черт побери, не так с академией Белмор?!

Все.

– Итак, мисс Уильямс, полагаю, вы уже все обсудили с офицером Смолдером. Судя по тому, что он рассказал мне, пока вы сидели на завтраке, вы снова распускали слухи о Джессике и настаивали, что она на вас набросилась, – говорит он совершенно спокойно, нависая надо мной подобно скале, только глаза его недобро поблескивают. Хочется отступить подальше, но за спиной у меня профессорский стол и высокое окно, из которого впору разве что выброситься. – Думаю, вам стоит забрать свои слова назад. И рассказать полиции, что ваша рана – дело рук профессора Эллиота, в чем я ни капли не сомневаюсь.

Несколько секунд я молчу. Приоткрываю рот и шумно выдыхаю в попытках переварить сказанное. Что, простите? Дело рук профессора Эллиота? Может быть, у меня на теле и остались шрамы от ножа; может быть, прямо сейчас внизу живота красуется пара свежих ссадин, но о каждой из них я попросила сама. И пусть я боялась, что рано или поздно, заявившись в комнату Рида, уже не проснусь на следующее утро, этого так и не случилось. Он никогда не делал мне больно, если не видел, что его прикосновения – или прикосновения его длинного ножа – сводят меня с ума.

– С чего бы это? – вскидываю голову я, крепко сжимая губы, и смотрю в глаза Стилтону. В отличие от пронзительного взгляда Рида, взгляд ректора напоминает грязную замерзшую лужу. Серые водянистые глаза не выражают ничего, кроме злости и недовольства. Не осталось и следа от добродушного профессора Стилтона, с которым я беседовала накануне вечером. – Я не собираюсь лгать полиции. Тем более в академии наверняка сохранились записи с камер, если они стоят в женской душевой на втором этаже.

Он щурится и кривит губы, а затем выхватывает телефон и демонстрирует ту самую фотографию с рождественского бала, которой только вчера угрожал мне Генри. Мои уложенные в аккуратную прическу волосы растрепались, щеки раскраснелись, а зеленый шарф Рида перетягивает шею с такой силой, что удивительно, как я вообще могла удержать во рту его член и не задохнуться. Его лица на фотографии практически не видно, только светлые волосы и широкую спину, но не узнать Рида невозможно.

Вот, значит, каким путем решил пойти этот урод. Не испытывать удачу и не полагаться на нашу с Ридом связь, а настучать сразу ректору. А тот и рад, судя по мрачному торжеству на лице. Кажется, только этой фотографии ему и не хватало, чтобы загнать Рида в угол и заставить заткнуться. Боже, неужели он думает, что ради меня или моей репутации Рид сделает хоть что-нибудь? Сомневаюсь, что со Стилтоном он расправится так же легко, как с Джессикой. Да и разве тронул он за последние месяцы хоть кого-то, кроме нее?

Но подумать мне не дают.

– Послушай меня, девочка, – цедит он сквозь зубы, угрожающе размахивая телефоном у меня перед носом и подходя все ближе. – Если хочешь остаться в академии, ты сделаешь все, как я скажу. Эллиот не в состоянии обеспечить тебе грант на следующий год обучения, а вот я вполне могу. Расскажешь полиции, что он заставил тебя, принуждал, да хоть изнасиловал – мне плевать, – и тебе пришлось оклеветать Джессику. Я не собираюсь терять свое место только из-за того, что Тварь протащил в Белмор любовницу. У меня и так хватает проблем с сенатором Купером, который только и может тыкать меня носом, что я не уследил за его драгоценной дочерью. Не хватало еще, чтобы мои же преподаватели и студенты порочили ее репутацию и дальше.

Так вот для чего это все. Плюнуть бы ректору в рожу, развернуться и уйти, но изнутри меня медленно сковывает страх. Понятия не имею, что случится, если я откажусь. Меня исключат из академии в тот же день и придется вернуться в Рокфорд к матери, которая ни разу в жизни мне не поверила? Которая считала меня маленькой лгуньей, когда ее чертов муж насиловал меня? К горлу подкатывает тошнота. Я даже думать об этом не хочу.

Однако есть кое-что гораздо хуже возвращения домой. Кое-что гораздо опаснее. Предательство. Я помню, какими глазами смотрел на меня Рид, рассказывая, как Хелена Браун предала его. Разбила и растоптала его сердце и превратила в того, кем он в итоге стал. Может быть, его жизнь сложилась бы иначе, а все эти девушки были бы живы, если бы Хелена не отвергла его любовь таким отвратительным способом. И я не желаю представлять, какие боль и отвращение отразятся в его взгляде, когда он узнает, что я ничуть не лучше Хелены.

Такая же слабая. Такая же глупая. Такая же предательница.

Ни за что.

– Знаете что, ректор Стилтон? – ухмыляюсь я, хотя прекрасно понимаю, что подписываю приговор собственному будущему. Не видать мне ни отличного образования, ни жизни в Калифорнии, ни какой-нибудь классной работы в архитектурном агентстве. Да и черт с ними. У меня будет кое-что получше. У меня будет Рид. – Пошли вы к черту. Исключайте меня из академии, показывайте фотографию кому хотите, – я еще и расскажу, что после этого мы отлично потрахались. Ну или обсудите ее с Генри Тейлором, который передал ее вам, чтобы наныть себе на место старосты академии. Он ко мне приходил с тем же самым и умолял, чтобы я заставила Рида повлиять на вас. Но Генри, судя по всему, и сам не прочь лизать кому-нибудь задницу, если это поможет ему пробиться в люди.

– Ты забыла, с кем разговариваешь, девчонка?! – разъяренно орет он мне вслед, но я выскальзываю из кабинета в коридор и опрометью бросаюсь к лестнице.

Соваться на лекцию сейчас – не лучшая затея, значит, нужно переждать в общежитии, а потом все-таки найти Рида и рассказать, что меня выпрут из академии еще до экзаменов. Лишь выбежав на улицу и остановившись у высокого дерева, растущего у каменной дорожки, ведущей на аллею, я замечаю, что телефон в руках все еще записывает голосовое. Запись уже перевалила за десять минут, стоит нажать одну кнопку – и все, что говорил мне ректор, отправится прямиком Риду. Забавно видеть нечто подобное сразу за нашей фейковой перепиской, но тем лучше.

Если когда-нибудь я решу показать сообщение офицеру Смолдеру, он охотнее поверит, что я решила поделиться проблемой со своим парнем. Боже, можно ли Рида назвать парнем? Он кто угодно: убийца, психопат, больной романтик и профессор со странными фетишами, но уж точно не парень. На губах проступает нервная ухмылка, я жму на кнопку «Отправить» и смеюсь как ненормальная добрую минуту, если не больше.

Как хорошо, что во дворе сейчас никого нет, только садовник косится на меня с подозрением, оторвавшись от розовых кустов. А мне-то казалось, что в этом году я уже исчерпала лимит безумных поступков. Казалось.

Немного подумав, вслед за голосовым я отправляю еще одно текстовое сообщение, чтобы Рид понял, что наша игра не заканчивается. Наоборот, она только начинается. Впрочем, он поймет все и так. Мне просто хочется принять участие в том спектакле, что развернулся в академии после смерти Джессики. И я надеюсь, что на этот раз у меня будет главная роль.

«Кажется, мне пора собирать вещи, дорогой. А ведь утром я переживала только о том, как бы не намокнуть на твоей лекции».

Надеюсь, он как следует посмеется, сидя перед студентами и отчитывая кого-нибудь за неверно составленный реферат или ошибку в очередной дате. Суровый и вечно недовольный профессор Эллиот взрывается от смеха. Холодного, мрачного, но искреннего – то еще зрелище. Сомневаюсь, что кто-то в Белморе, кроме меня, видел его таким.

Ответ мне приходит, когда я закрываю за собой дверь нашей с Микаэлой комнаты. Ну да, так я и думала.

«Ты просто молодец, милая. Я в тебе не сомневался».

Муза

– Ты когда-нибудь думала, что все так сложится? – болтает Микаэла, стоя перед зеркалом и причесывая непослушные рыжие волосы. Темно-синий кардиган, накинутый поверх формы, привычно болтается из стороны в сторону. – Ну, в смысле, с Тварью. Или тебе не нравится, когда я его так называю? Вряд ли ты зовешь его «тварюшкой» в постели. Хотя…

– Пожалуйста, хватит, – умоляю я. Застегиваю пуговицы на воротнике блузки и хватаю сумку. Микаэла обожает поговорить по утрам и никогда не отказывает себе в удовольствии спросить обо всем подряд: для нее нет ни запретных тем, ни личных вопросов. – Называй его как хочешь, мне все равно. Но я даже думать не хочу, как ты дошла до «тварюшки».

О том, что чаще всего я зову Рида чудовищем, соседке знать не надо. Да и какая разница, думала ли я, что все так сложится? Когда мне пришло письмо о зачислении в академию Белмор, казалось, что жизнь наконец начала налаживаться. Казалось, что я оставлю несчастную, зашуганную и травмированную Ванду в прошлом, выберусь из своего кокона и стану совсем другим человеком. В какой-то мере так и вышло, но я не рассчитывала, что привяжусь к ненормальному серийному убийце, который следил за мной как минимум несколько месяцев.

Не рассчитывала и на то, что буду о нем переживать. Офицер Смолдер был настроен серьезно, едва ли его убедит случайная запись, где ректор пытается заставить меня свидетельствовать против Рида. Нет, у него наверняка есть что-то еще. Но это не единственная проблема: на носу экзамены, а в голове знаний ноль целых, хрен десятых. Бесследно испарилась вся история литературы, кажется, я и чертить-то разучилась.

Я провалю все, даже если ректор Стилтон не заставит преподавателей выставить мне неуды.

– Смотрите, кто явился, – кричит кто-то, едва мы с Микаэлой заходим в холл учебного корпуса.

– Грустишь, а, шлюха?

– Да бросьте, дайте ей пострадать немного, у нее же покровителя отобрали.

– Теперь наверняка исключат, ха-ха!

– Отвечаю, от этой шлюхи уже завтра и следа в академии не останется.

– Шлюха!

Среди столпившихся перед стендом у лестницы студентов десятки малознакомых лиц: старшекурсники, ребята с других факультетов и те, кого я просто никогда не видела. Не понимаю. Ни Генри Тейлора, ни его дружков поблизости не видно, так что завел всех, видимо, не он. Крики не стихают, вслед мне летят ругательства покрепче «шлюхи», и чем ближе я подхожу к стенду, тем сильнее внутри разгорается знакомый страх.

Если они набросятся на меня толпой, что я сумею сделать? Сил не хватит даже убежать. Уверена, в такой момент внутри проснется слабая Ванда и будет терпеть, пока все не закончится, чтобы потом забраться в дальний угол парка на территории Белмора и повеситься на иве, под которой когда-то нашли тело Хелены Браун.

Микаэла спешит за мной, краем глаза я замечаю, как она щелкает пальцами по экрану телефона, но подруга, в отличие от остальных, ничего не говорит. К стенду подхожу с замиранием сердца, уже прекрасно понимая, что там увижу: фотографию, которой угрожал Генри. Фотографию, которую тот так любезно передал ректору Стилтону. Неужели он не мог просто меня исключить? Обязательно так грязно играть? Старый ублюдок. А притворялся таким добряком, пока не показал истинное лицо. Впрочем, я могла бы и догадаться, когда медсестра Кларк говорила о нем как о человеке, который в первую очередь заботится о своей заднице. Как она там сказала? Ничего страшного, что первокурсников полосуют старосты, у студентов всякое бывает.

Смотреть на себя со стороны непривычно: кажется, будто на фотографии я и впрямь похожа на шлюху. Волосы растрепал пальцами Рид, губы припухли, а щеки раскраснелись от недостатка воздуха. Еще и ниточка слюны сбегает вниз по подбородку. Не говоря уже о том, что я – такая расфуфыренная, в дорогущем платье – стою на коленях посреди сада. Черт.

– На сайте академии эта же фотография висит, – вполголоса говорит Микаэла, но я к ней не поворачиваюсь. – Слушай, пошли отсюда.

– Сколько тебе пришлось сосать, чтобы выбить рекомендацию? – смеется Майкл – тот самый парень, который танцевал со мной на балу. – А в задницу дашь, если я куплю тебе новый телефон? Или ты считаешь себя элитной шлюхой и такой мелочью не берешь?

Если бы не Микаэла, которая вовремя хватает меня за руку, я бы развернулась и заехала бы этому уроду кулаком по лицу. Ублюдок, ты не в курсе, через что мне пришлось пройти, чтобы смириться со всем этим дерьмом! И никакой заносчивый придурок не будет называть меня шлюхой. Может быть, если бы я до сих пор носила в кармане форменного пиджака одну из игл – подарков Рида, – сейчас она оказалась бы в глазу у Майкла.

– Иди у ректора спроси, это по его части, – выплевываю я с отвращением. – Может, он тебе пару семестров оплатит и даже новый телефон купит. Место Купер теперь свободно.

Майкл, судя по выражению лица, тоже не прочь меня ударить, но между нами встает Микаэла. Святая, иначе и не скажешь. Рыжие волосы торчат во все стороны, зелено-голубые глаза полыхают от возмущения. Но вместо того, чтобы отпихнуть подругу в сторону и врезать мне, Майкл широко ухмыляется и скрещивает руки на груди.

– Об этом тоже ты позаботилась, шлюха? Попросила Тварь прикончить ее, потому что она тебя тронула? Да ты сама та еще сука, Уильямс. Но не переживай, полиция уже во всем разобралась: сегодня утром Тварь забрали, так что можешь не торопиться к нему под стол. Или слезно попроси полицию пустить тебя в участок, твоих талантов наверняка и на это хватит.

Кто-то подхватывает его холодный смех, снова называет меня шлюхой, но окружающий мир меркнет, а в сознании, как птица в клетке, бьется одно-единственное слово: забрали, забрали, забрали. Не может быть, чтобы у них было хоть что-то на Рида. Разве он не сказал, что позаботился обо всем? Разве не утверждал, что у него все под контролем?

Я выхватываю из кармана телефон и проверяю сообщения в мессенджере, но там ровным счетом ничего. Пропущенных вызовов тоже нет. У него не было времени написать? Офицер Смолдер приехал рано утром, вырвал его буквально из постели? Мысли крутятся в голове, словно сумасшедшие белки в колесе, но картинка никак не складывается. Черт!

И едва я собираюсь набрать сообщение, как Майкл подныривает под выставленную вперед руку Микаэлы и выхватывает телефон у меня из рук.

– Верни, черт побери! – кричу я, уже не заботясь ни о своей репутации, ни о том, что подумают другие. – Кусок дерьма!

– Посмотрим, что ты собиралась делать, шлюха. Пожаловаться Твари? – смеется он и демонстративно что-то листает на экране. – Ха, да вы только послушайте: «Мечтаю оседлать тебя прямо на этом столе. Можешь еще раз взять указку? С ней ты до жути сексуальный». Сколько берешь за вирт, Уильямс?

Губы искривляются от злости, ладони сами собой сжимаются в кулаки, но я с облегчением выдыхаю. Спасибо, что нашу настоящую переписку уже никто не увидит: вместо нее у меня в телефоне лишь глупые сообщения, написанные Ридом для офицера Смолдера. Пусть Майкл ими хоть зачитается, мою репутацию все равно уже ничто не спасет. Только смеяться над собой я больше не дам.

Хватит. Слабая Ванда давно умерла. Я не такая. Я, черт бы его побрал, муза Коллекционера, который несколько лет держал в страхе половину Калифорнии. Коллекционера, который сам теперь рискует стать экземпляром в полицейской коллекции.

И прежде чем я успеваю остановиться и подумать, мой кулак с силой врезается в щеку Майкла. Пока он стоит и удивленно прикладывает ладонь к лицу, я подбираю выпавший у него из рук телефон.

Что, нравится, урод? Так я только начала.

– Рот свой закрой, – бросаю я с отвращением. – Ты и волоска на голове Рида не стоишь. Так что завидуй молча или найди идиотку, которая согласится терпеть такую тупую свинью. Пойдем, Микаэла, а то опоздаем на занятия.

Может быть, у меня и хватило смелости за себя постоять, но лучше уйти, пока Майкл не очухался и не подбил кого-нибудь отомстить мне прямо здесь и сейчас. С него станется подкараулить меня в коридоре, как сделала Джессика, но это будет потом. Сейчас же нужно сообразить, что делать – черт с ними, с экзаменами, мне нужно понять, как вытащить Рида. И в чем обвинил его офицер Смолдер. Это же наверняка его рук дело.

– Слушай, они забудут об этом за лето, – с явным сочувствием говорит Микаэла, когда мы поднимаемся на второй этаж. Здесь на меня тоже косятся, тоже шепчутся и посмеиваются за спиной. – Все будет в порядке.

– Да плевать, даже если не забудут. Лишь бы не пытались полоснуть стеклом по шее, второго раза я уже не выдержу, – усмехаюсь я. Удивительно, до чего ломко и нервно звучит мой голос, будто я ревела несколько часов и только-только успокоилась.

– Переживаешь о Тва… профессоре Эллиоте? – Она неловко переминается с ноги на ногу и виновато улыбается. Явно стыдится, что чуть не назвала Рида Тварью, точно как Майкл и другие старшекурсники в холле. – Он, конечно, не лучший препод в академии, но на убийцу не похож. Его отпустят после допросов, все будет в порядке. Так что не переживай. И звони, если что, понятно? У меня история искусств в ближайшие полтора часа, мы будем буквально в соседних кабинетах. Так что я готова в случае чего дать Майклу пинка. Но не думаю, что он что-то сделает, он же трус и умеет только языком трепать.

– Спасибо, – улыбаюсь я искренне, пусть и устало. – Правда. Если бы не ты, Микаэла, я бы не выдержала и первых месяцев в академии.

– Ой, да брось. Ты сильная, Ванда, и заарканила самого холодного и заносчивого мужика в Белморе. Все наладится. Ладно, я побежала!

Подруга машет на прощание и спешит в конец коридора, поближе к кабинету, чтобы точно не опоздать на занятие. Да, Микаэла молодец и готова помогать мне даже тогда, когда остальные хотят разве что плюнуть мне в спину и считают глупой дурочкой, ртом заработавшей себе место в академии. И не только ртом. Микаэла молодец, но я все-таки не такая. Раз уж Стилтон решил играть грязно, отставать я от него не собираюсь.

И прогулять занятие по начертательной геометрии – меньшее из зол.

Отделившись от шумной толпы студентов постарше, я сворачиваю к женской душевой, незаметно захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Внутри никого. Вот и отлично, будет время подумать и разобраться, что я могу сделать, сидя в стенах академии. Едва ли кто-то отпустит меня в участок, чтобы поговорить с Ридом с глазу на глаз. Если он вообще в участке.

«Где ты сейчас?»

И время в одно мгновение превращается в густой тягучий сироп. Идет настолько медленно, что впору лезть на стену: цифры на экране меняются раз в вечность, одна минута напоминает десяток часов, а две уже похожи на сутки. Я меряю шагами душевую, брожу от одной кабинки к другой, но уведомления все нет. Сообщение так и висит непрочитанным.

Черт! Черт, черт, черт!

Покрытую кафелем стену у раковины я пинаю с такой силой, что в тот же момент сгибаюсь пополам от боли. Ладно, это хоть немного отрезвляет. Соберись и подумай, Ванда, ты же можешь сделать хоть что-то. Например, связаться с офицером Смолдером и передать ему то самое голосовое. Он же оставил свой номер на случай, если я захочу еще что-то рассказать.

Дрожащими пальцами я пролистываю список контактов, пока не добираюсь до лаконичного «Коп». Вот уж не думала, что когда-нибудь номер мне действительно пригодится. Но ничего не поделаешь, и я жму на кнопку вызова. Один гудок. Второй, третий, четвертый. Давай же! Может, у меня на руках доказательства, которые ты искал в академии всю эту неделю, черт побери!

После десятого гудка хочется сбросить вызов, но я не успеваю.

– Слушаю, – звучит на том конце знакомый голос, и я едва не роняю телефон.

– Здравствуйте, офицер Смолдер, это Ванда Уильямс. Вы просили позвонить, если я захочу что-то вам рассказать.

– Доброе утро, мисс Уильямс. – Судя по всему, офицер не улыбается. Наоборот, кажется, сегодня он мрачнее и злее, чем обычно. – И что же вы хотите рассказать? Еще раз попытаться прикрыть человека, который вами манипулирует? Я понимаю, вы еще молоды и думаете, будто лучше в вашей жизни не будет, но если вы…

– Рид мной не манипулирует! – Вру, конечно, но не ему судить, кто кем манипулирует. Сейчас я искренне хочу помочь Риду, каким бы чудовищем тот на самом деле ни был. Моим. – И нет, я все вам рассказала о наших отношениях.

Кроме того, что Рид Эллиот – убийца и прикончил моего отчима, чтобы затащить меня в Белмор.

– Тогда зачем звоните? У нас достаточно показаний: ректор Стилтон и преподавательский состав академии выразились вполне ясно. Пара студентов тоже. При всем уважении, вы в какой-то мере заинтересованное лицо, мисс Уильямс. А если мистер Эллиот действительно не виновен, ему ничего не грозит.

Ректор Стилтон, значит. И пара студентов. Готова поспорить, что угадаю их имена с двух букв: Генри Тейлор, подружки Джессики Купер и, может быть, Майкл, который точил зуб на Рида с самого рождественского бала. Урод.

– У меня есть запись нашего с ректором Стилтоном последнего разговора. Думаю, вам стоит ее послушать.

– И зачем же?

– Ректор шантажировал меня фотографиями, пытался заставить дать показания против Рида. А сегодня эти фотографии слили, Рида арестовали, а студент, который ему эти фотографии принес, наверняка получил должность старосты академии. Думаете, это совпадение?

Несколько секунд офицер молчит, и мне кажется, что план провалился. Чего стоит слово девчонки из Иллинойса, чудом попавшей в Белмор, против слов ректора и преподавателей? Или мажора вроде Генри Тейлора? Примерно ничего. И если даже Рид не сумел убедить полицию в обратном или показать им сообщение, то на что мне вообще рассчитывать? Только если на чудо.

– Перешлите мне запись, мисс Уильямс. А там посмотрим. И идите учиться, честное слово, найдете себе еще…

– Перешлю, – перебиваю я. – Но не надо говорить мне, что делать, офицер.

В конце концов, делать это может только один человек, и он сейчас далековато от академии. Я сбрасываю вызов, прислоняюсь спиной к стене и сползаю на пол. Прикрываю голову ладонями и сижу так минут десять, не меньше. Прихожу в себя, лишь когда по академии проносится звонок – какая-то из симфоний Бетховена, – а в коридоре слышатся голоса и топот десятков ног.

Пора возвращаться в ад.

Творец

– Подозреваю, без адвоката вы говорить со мной не будете, – со вздохом произносит офицер – детектив – Смолдер и садится напротив. Небольшая комната в полицейском участке вмещает лишь квадратный металлический стол и пару простых складных стульев. Голые светлые стены, линолеум на полу. Атмосфера совсем не та, что в академии. – Или снова будете кормить сказочками, как в прошлый раз.

Я откидываюсь поглубже на спинку стула и свожу вместе пальцы рук. Сегодняшнее утро началось просто отвратительно: сначала мы столкнулись со Смолдером в коридоре, а потом он заявил, что имеет полное право арестовать меня по подозрению в убийстве Джессики Купер. И, если повезет, еще в нескольких подобных убийствах. И вот теперь мы сидим и смотрим друг на друга в стенах участка, каждый думая о своем.

Едва ли у него есть доказательства. Я уверен, что работаю чисто, даже когда меня ослепляют ярость и желание уничтожить все на своем пути. Записи с камер в академии подчищены, моя дорогая Ванда не купилась на уговоры старого дурака Стилтона, а на теле Купер не осталось ни следов, ни отпечатков. Или все-таки остались? Сомнения медленно закрадываются в сознание и шепчут, что я мог быть неосторожен. Что я мог слишком увлечься. Что я переживал о своей маленькой музе сильнее, чем о самом себе.

Но я не верю.

– Почему же? Давайте обсудим все прямо сейчас, офицер. – Я растягиваю слова и вежливо улыбаюсь, будто мне вовсе не хочется свернуть ему шею и вернуться в Белмор. К дорогой Ванде, которую не успел даже предупредить об этом досадном недоразумении. – Или мне стоит звать вас «детектив»? Мою версию вы уже знаете, но мне все еще интересно, на каком основании вы привезли меня в участок. И если они мне не понравятся, я вызову адвоката.

Он щурит темные глаза и качает головой, словно не верит ни единому моему слову. И это взаимно. Но сегодня нам придется мириться с обществом друг друга. И я надеюсь, что сегодняшним днем все и ограничится.

– Не пытайтесь манипулировать мной, как делали с Вандой Уильямс, мистер Эллиот, – говорит Смолдер совсем другим тоном и хмурит густые брови. Забавно, но на воротнике рубашки у него все то же едва заметное пятно от кофе. И бедняга не догадывается, что манипулировать дорогой Вандой мне давно уже не нужно. – Генри Тейлор сообщил, что видел, как в день исчезновения мисс Купер вы покидали академию. А мистер Стилтон предоставил доступ к записям с камер на посту охраны, но там чудесным образом не осталось ни одной записи прилегающих территорий за нужный день. Ни сада, ни парка, ни главной дороги. Скажете, совпадение, мистер Эллиот?

– Если бы вы позволили мне взять с собой телефон, а не поймали в коридоре и потащили неизвестно куда, я бы показал вам, чего стоят слова Генри Тейлора, – фыркаю я в ответ. – Мальчишка полностью зависим от Стилтона, потому что мечтает о месте старосты академии и хочет утереть нос старшему брату. И Ванда слышала их разговор на эту тему.

Конечно же, Смолдер мне не верит. Цокает языком и качает головой, будто перед ним сидит нашкодивший мальчишка, а не потенциальный убийца. Если мы весь день будем говорить в таком тоне, я сойду с ума быстрее, чем устану пересказывать до мелочей продуманную версию. Версию, которую проклятый Стилтон всеми силами пытается сломать. Старику не выгодно, чтобы я оставался в академии. Ему не нужно, чтобы я лишний раз открывал рот. Он просто спасает нагретое место и репутацию в глазах сенатора, а кто убил Джессику Купер, ему абсолютно наплевать. И он уж точно не в курсе, что все эти годы Коллекционер, о котором трубили в Лос-Анджелесе, сидел в соседнем кабинете.

А о погибших девушках из других университетов он и вовсе никогда не думал. Думать Стилтон привык только о себе.

– Не надо приплетать студентов, мистер Эллиот. Вы шантажировали Ванду, так ведь? Запугивали ее и причиняли ей боль, только чтобы она прикрыла вас перед полицией. Это уже не говоря о домогательствах.

На лице детектива проступает откровенная неприязнь. Готов поспорить, что и на моем тоже. Наши с музой отношения – уж точно не то, что стоит обсуждать с полицией, но выдуманная Стилтоном легенда не лезет ни в какие рамки. Может быть, Ванда боялась в первые месяцы, что с того? Может быть, временами ей было больно, какая разница? Впервые за последние годы она чувствует себя счастливой. Живой. Она чувствует себя в безопасности.

И она, идеальная, выбрала меня сама. Я просто чуть-чуть подтолкнул ее в Рокфорде.

– Вы говорили с Вандой, детектив, и я уверен, что она не выглядела жертвой. И после этого вы верите ректору Стилтону? Он просто боится навлечь на академию гнев сенатора Купера.

И вылететь из ректорского кресла, где ему не надо делать ровным счетом ничего: учебными планами давно занимаются методисты, правила отданы на откуп старостам, а половина профессоров крутятся как белки в колесе только ради того, чтобы рейтинг Белмора не упал.

Но если старик Стилтон хочет войны, он ее получит.

– На молодых девушек легко влиять. И вы шантажировали ее не только угрозой ее жизни, но и фотографиями.

– Теми фотографиями, которые сделал Генри Тейлор на рождественском балу? – Я вскидываю брови и довольно улыбаюсь, когда детектив Смолдер сводит брови к переносице. Этого, значит, Стилтон ему не сказал. – Или думаете, мне в тот момент больше всего нужно было нас фотографировать? А почему именно тогда? Слухи о наших отношениях ходят в академии давно, а Ванда столько раз бывала в моей комнате в преподавательском корпусе, что я мог наснимать ее со всех ракурсов и в любых позах. Почему именно эта фотография?

И ответов у детектива нет. Он поглядывает в блокнот с заметками, как будто так и не научился пользоваться телефоном или не доверяет технике, скользит взглядом по записям и явно не может понять, где же нестыковка. Наверняка Генри Тейлор в его глазах святой парнишка, который решился дать показания против жуткого профессора-убийцы.

Значит, настоящих доказательств у него нет. Значит, он понятия не имеет, как связать убийства Коллекционера со смертью Джессики Купер, если убийцей окажется преподаватель из академии, убивший девчонку ради… Ради чего, собственно?

– И раз вы так уверены, что это был я, то зачем все это, детектив? Вы считаете, что я запугивал и силой удерживал Ванду рядом, чтобы она прикрыла меня перед полицией, но для чего мне было убивать Джессику Купер, если и шею моей дорогой Ванде тоже рассек я? Из-за их перепалок в библиотеке? Или из-за того, что в прошлом году Купер приглашала меня на свидание?

И кто из нас, спрашивается, ведет допрос. Но в глазах детектива Смолдера проскальзывает блеск недовольства, он поджимает губы, и становится предельно ясно: за подкинутую Стилтоном версию он будет держаться до последнего, пока не появятся неопровержимые доказательства обратного.

– Не заговаривайте мне зубы, мистер Эллиот, – бросает он и поднимается на ноги. За дверью небольшой допросной слышатся шорохи и шаги других полицейских, голоса и телефонные звонки. – Вы останетесь в участке до выяснения обстоятельств. И позвоните своему адвокату, потому что без него я не имею права вести полноценный допрос. Ну или откажитесь от него, если хотите покончить с этим побыстрее.

Единственный, с кем я хочу покончить, – Эдвард Стилтон. Но ему, в отличие от Питера Уилсона, уготована совсем другая участь. И я уверен, что моя милая муза тоже приложит к этому руку. За этот год я узнал ее достаточно хорошо, чтобы понять: Ванда далеко не такая нерешительная и напуганная малышка, какой ее представляли в родном Рокфорде. И сейчас, если понадобится, она бросит вызов всему Белмору раньше, чем Стилтон успеет подготовить документы на отчисление.

– О, не сомневайтесь, детектив, я хочу, – ухмыляюсь я криво, поудобнее устраиваясь на стуле. – И уверен, что уже вечером меня здесь не будет. Адвокату я позвоню. Думаю, через пару-тройку часов он будет на месте. Но для начала вам стоит вернуть мне телефон.

– О нет, мистер Эллиот, личные вещи вы получите только в том случае, если ваш адвокат убедит меня, что проблема не в вас, а в мистере Стилтоне, – улыбается Смолдер в ответ. – А для этого ему придется как следует постараться. Можете воспользоваться нашим телефоном в участке, мы никогда не отказываем подозреваемым.

И выражение превосходства на его лице не предвещает ничего хорошего. Понятия не имею, за что детектив так меня невзлюбил, да еще и всего за пару дней: буквально позавчера он был настроен иначе. Чтобы вывести его из себя, Стилтону нужно было надавить на самые болезненные точки и выставить меня едва ли не чудовищем.

Но я и есть чудовище и сдаваться просто так не собираюсь.

Смолдер покидает небольшую допросную комнату, а я так и остаюсь сидеть на неудобном раскладном стуле, пока грузная и широкоплечая офицер не приносит в комнату телефон, больше похожий на рацию или мобильный из числа тех, что были популярны в далекие двухтысячные. Блокноты, телефоны – участок во многом отстал от времени.

– У вас двадцать минут, – бросает она недовольно и садится напротив.

Что ж, звонить и впрямь придется адвокату: разговор с моей милой музой под надзором равен самоубийству, а закапывать себя я пока не планировал. Остается надеяться, что дорогая Ванда действительно так хороша, как я о ней думаю. Да нет, к чему надежда? Я в ней уверен.

Это ее шанс показать себя.

Удиви меня, милая, и я брошу к твоим изящным ногам весь мир. Докажи мне, что с ума схожу не только я, и мы вместе покончим со Стилтоном. Дай мне то, чего не могла дать ни одна другая, и нас уже никто не остановит. Даже закон, если ты хорошо попросишь.

И я с кислой улыбкой набираю номер знакомого адвоката, хотя и знаю, что работать вместе нам едва ли придется.

Муза

Наш чат с офицером Смолдером выглядит бедно и блекло: одно единственное сообщение – и то пересланное из переписки с Ридом голосовое. Но я смотрю на него уже битый час, надеясь, что вот сейчас-то детектив ответит. Или, может быть, в верхней части экрана всплывет сообщение от Рида. Мне хватило бы и пары слов, только бы узнать, что с ним все в порядке. Насколько, интересно, может быть в порядке убийца посреди полицейского участка?

Я нервно усмехаюсь и вновь начинаю ходить по комнате кругами. На лекциях меня сегодня никто не видел, но и черт бы с ними. Пусть профессора думают, будто меня сильно подкосила история с фотографиями и травля однокурсников – настолько, что теперь я боюсь показываться на глаза другим. Боже, я и думать о них забыла, едва Майкл проболтался насчет Рида.

Пытаясь пролистать чат, будто от этого там быстрее появится сообщение от офицера, я случайно попадаю по кнопке «Воспроизвести», и комнату наполняет хрипловатый и донельзя громкий голос ректора Стилтона. Черт, а я и забыла, с каким остервенением он пытался заставить меня дать показания против Рида. Так старался, а толку в итоге никакого. И уверенность в том, что фотографии слил именно он, а не Генри Тейлор, только растет: у Тейлора уже было все, чего он так хотел, ему просто незачем устраивать подобное шоу.

Как же низко Стилтон пал в моих глазах: из благодушного старика с неуместными шутками превратился в слизняка, готового на все, только бы спасти свою толстую шкуру. Урод. Я выключаю звук на телефоне и сажусь на кровать, но это не помогает. Меня потряхивает изнутри, а руки так и чешутся сделать хоть что-нибудь, чтобы помочь Риду. Когда-то он спас меня, и теперь я хочу отплатить ему тем же. Если кто-то в чертовой академии Белмор и заслужил спасения, то это он.

Думай, Ванда, думай. Что такого могли наговорить полиции, чтобы его арестовали? Наверняка ректор давил на то, что Рид угрожал мне. Или на то, что это он ранил меня в прошлом месяце, а не святая Джессика Купер. Допустим. Однако этих обвинений недостаточно. Черт, и почему я поступила на архитектурный, а не куда-нибудь в академию ФБР? Тогда уж точно что-нибудь сообразила бы, а так что я сделаю? Начерчу план Белмора?

Нет. Но кое-что я все же могу. Плевать, что там наплел полиции Стилтон и кого заставил врать в лицо офицеру, я все равно могу принять его правила игры и, если мне повезет, обставить его.

Я подскакиваю с кровати и подлетаю к шкафу, нахожу среди вещей небольшую картонную коробку и достаю плотные конверты из крафтовой бумаги: кое-где на них виднеются засохшие пятна крови, один немного помялся, но это не главное. Главное, что там, внутри, лежат драгоценные подарки от Рида.

Когда-то больше всего я желала сжечь эти конверты или выбросить из окна самолета по дороге в Калифорнию. Спасибо прошлой мне, что так на это и не решилась. Иголки внутри поблескивают на свету, на высушенных бабочках почти не осталось пыльцы. Что ж, к иголкам я прикасалась, так что это не лучший подарок для Стилтона, а вот бабочки – совсем другое дело. Может, найдется и нетронутая игла.

Приходится залезть в соседний шкаф и найти упаковку виниловых перчаток среди бесконечных кардиганов Микаэлы. Надеюсь, она простит мне маленькое воровство. Если все пройдет как надо, куплю ей десять упаковок этих чертовых перчаток, которые она надевает на практику по фигурной лепке. Мне стать скульптором не светит, а вот сообщницей опасного убийцы – вполне. Боже, надеюсь, меня за это не арестуют. А если да? Может быть, мы с Ридом окажемся в одной камере. Или нас обоих приговорят к смертной казни.

И жили они недолго и не очень счастливо, и умерли в один день. Тьфу. Надо выбросить эту дрянь из головы.

Натянув перчатки, аккуратно складываю несколько бабочек и иголку из единственного конверта, к которому толком не прикасалась, в небольшой пластиковый пакет и убираю его во внутренний карман пиджака. На экране телефона светится время: половина четвертого, значит, часть профессоров сейчас занята на лекциях, остальные либо у себя, либо в столовой в преподавательском корпусе. Дойти до кабинета ректора, миновать его секретаршу и оставить бабочек где-нибудь в ящике рабочего стола – разве сложно? О да. В моем гениальном плане тысячи изъянов, но другого у меня нет.

Придется импровизировать. В конце концов, едва ли моя жизнь станет хуже, чем до поступления в Белмор. Когда-то я уже жила в аду, подумаешь, в случае чего меня отправят в другой. Там хотя бы не будет урода вроде моего отчима. А вот в Белморе – будет, если я не заставлю Стилтона заткнуться.

Я справлюсь. Я смогу.

И что, Ванда, ты готова отправиться за решетку ради него? Ради чудовища?

Да. Это чудовище переступило через себя ради меня. Это чудовище готово убить ради меня. Это чудовище – единственный человек, который искренне меня любит, пусть даже и очень нездорово и тяжело. И мне не нужен никто другой. Так что да, я готова.

И заткнись уже наконец, чертов внутренний голос.

Все тело напряжено подобно натянутой до предела струне, кажется, еще немного, и эта струна лопнет, а меня разорвет на части. Дыхание неприлично частое, сердце вот-вот выскочит из груди, однако я не останавливаюсь. Как ни в чем не бывало выхожу из общежития, то и дело оглядываясь вокруг, ловлю на себе насмешливые взгляды охранников на посту. Что, тоже видели фотографии? Ничего, у меня для ректора Стилтона есть подарок получше фотографий.

Теплый летний воздух раздувает в стороны мои темные волосы, бросает в глаза мелкий песок с пролегающей между общежитием и учебным корпусом дорожки, но это все мелочи. Пройти через пост в учебном корпусе, повернуть в левое крыло и остановиться перед дверью ректорского кабинета. Вокруг ни души, только из-за закрытых дверей соседних аудиторий доносятся приглушенные голоса.

Сейчас или никогда. Если поверну, то сюда уже не вернусь. А значит, слабая и трусливая Ванда победит. Нет. Больше она не будет управлять нашей жизнью. Больше никогда.

Я поднимаю руку и стучу в дверь. Три раза, как привыкла в последнее время. Только за дверью меня ждет вовсе не Рид с самодовольной ухмылкой.

– Войдите, – приторным голосом отвечает секретарь, имя которой я снова забыла. – О, добрый день, мисс Уильямс. Ректор Стилтон предупреждал, что вы зайдете. Он вас ждет.

И сердце ухает вниз, едва я переступаю порог. Он меня ждет? Не верю, что Стилтон в курсе не только о наших с Ридом отношениях, но и о том, чем он занимался все эти годы. Иначе его давно уже не было бы в академии. Правда же? С другой стороны, тогда понятно, почему Рида арестовали после пары бесед с ректором. Черт бы его побрал!

Но я все равно натягиваю на лицо нервную улыбку и молюсь, чтобы уголки губ не дрожали. Да и голос стоит контролировать.

– Спасибо. Я могу войти?

– Да, конечно, проходите.

С шумом втянув воздух, смело толкаю вперед внутреннюю дверь и впервые оказываюсь в кабинете ректора Стилтона. Здесь просторно и светло – сквозь высокое окно падают лучи солнца, за массивным деревянным столом красуется огромное кресло с богато украшенными подлокотниками, на полу мягкий ковер, а среди стеллажей из красного дерева тут и там зеленеют цветы. Хорошо устроился. Не удивительно, что решил до последнего держаться за свое место.

– О, а вот и ты. – Он едва не хлопает в ладоши и противно улыбается. Боже, если бы его улыбка была сахарным сиропом, я бы уже была в нем с ног до головы. – Как тебе небольшой подарок от академии? Мне показалось, тебе вполне хватит дурной репутации, исключение – это уже крайняя мера. Тебе все равно придется покинуть академию, если не сможешь оплатить следующий семестр.

– Спасибо, – киваю я с нескрываемым сарказмом и без приглашения занимаю стул напротив. Чем ближе к столу, тем лучше. – Интересные у вас представления о наказании.

– Не стоило плыть против течения, – качает головой Стилтон, а противная улыбка на губах становится только шире. Он напоминает до жути довольную свинью в парике. – Я предлагал тебе выбрать сторону.

Я улыбаюсь в ответ и лихорадочно думаю, как бы незаметно запихнуть ему в стол пару ярко-синих бабочек. Тогда-то у полиции сомнений точно не останется. Но едва ли ректор встанет и выйдет из кабинета, оставив меня сидеть здесь одну.

Нет, придется изворачиваться.

– Все ошибаются. Знаете, мне было сложно понять что к чему, когда меня только выписали из медкабинета. – Я опускаю взгляд и качаю головой, сминаю пальцами подол форменной темно-синей юбки и делаю вид, будто меня и впрямь мучает чувство вины. Отвратительно. – Было больно, я злилась, а кроме Рида меня никто не хотел слушать. И это его давление…

Давление его ремня на мои запястья, например. Или тяжесть его тела на моем. Ох, даже не знаю, как все это вытерпела. Приходится спешно стереть с лица ухмылку и сосредоточиться на чем-то другом. На блестящих водянистых глазах Стилтона, например. При взгляде на них пропадает всякое желание думать о властности Рида.

– Боюсь, уже слишком поздно. – Ректор поднимается на ноги и поправляет перетягивающий большой живот ремень, отходит к окну и смотрит вдаль, на простирающийся перед академией сад. – Мой отец всегда говорил: поздно бежать в сад, когда розы уже отцвели. Вот и ты прибежала слишком поздно. Я дал тебе шанс, но ты им не воспользовалась.

Да, спасибо, что дал мне шанс, урод. Пододвинувшись поближе, стараясь не скрипеть стулом, я спешно вытаскиваю из кармана пакет с бабочками и замираю, когда Стилтон дергается и цокает языком. Черт. Однако он не поворачивается, лишь сцепляет руки за спиной. Сейчас или никогда. Приоткрыв нижний ящик, я вытряхиваю туда засушенных бабочек и иглу и незаметно захлопываю его обратно.

Остается молиться, чтобы он не открывал его хотя бы до завтра.

– Никакого шанса на искупление? – театрально вздыхаю я.

Сердце колотится с такой скоростью, словно собирается танцевать чечетку прямо у меня в груди. Самое страшное позади. Да?

– Увы. Предлагаю написать заявление прямо сейчас, сомневаюсь, что ты сдашь экзамены в этом семестре. – Стилтон поворачивается и смотрит на меня с явным снисхождением. Качает головой. Плюнуть ему в лицо хочется еще сильнее, чем раньше. – Или подождем, пока ты провалишься: на экзаменах или при оплате обучения. Гранта у тебя в следующем году точно не будет.

– Я подумаю, профессор Стилтон. – Я встаю вслед за ним и демонстративно отталкиваю стул в сторону, чтобы он не заметил, что тот стоял слишком близко к его рабочему столу. – Может быть, я все-таки достану деньги на обучение. У меня, знаете ли, есть таланты.

Раз уж моя репутация разрушена, терять все равно нечего. И я, откинув волосы за спину, мягко улыбаюсь и выхожу из кабинета, плавно покачивая бедрами. Боже, и думать противно, что он может представлять меня в своих влажных фантазиях, но на что только ни пойдешь, только бы чертов Стилтон не решил проверить стол. Не успела разглядеть, что там лежит, но тонкий слой пыли буквально намекал: открывает он его не так и часто.

Что ж, время пошло.

Когда я вылетаю на улицу, намереваясь вернуться к себе, пока занятия не закончились, то сразу же хватаю телефон. Ответа от офицера Смолдера так и нет, но и черт бы с ним. Прямо на ходу я набираю сообщение сама.

«Сегодня ректор Стилтон вызывал меня к себе. Я видела синих бабочек в его кабинете».

Он не купится. Точно не купится. Но другого плана у меня нет.

Глава 10. Совершенство

Муза

Прошло всего три дня, а кажется, будто целая вечность. Офицер Смолдер так и не ответил на мои сообщения, хотя я точно знаю, что он их прочитал: рядом с ними красуются, словно в издевку надо мной, две галочки. Какого черта? Прекрасно понимаю, что отвечать он не обязан, но не могу перестать об этом думать. Что с Ридом? А если ректор заметит, что я трогала ящик, и все-таки откроет его? Когда там экзамены?

Этим утром Микаэла услужливо напомнила мне, что у первокурсников экзамены начинаются сегодня. И мне хватило одного взгляда в расписание, чтобы заметить среди них историю литературы. Ха. И кто будет ее принимать, когда Рида нет? Кажется, Стилтон был прав, и из академии я вылечу гораздо раньше, чем наступит время платить за очередной семестр.

Сегодня в Белморе царит тяжелая, гнетущая атмосфера: часть студентов бродят по коридорам как неприкаянные, другие засели по комнатам, обложившись книгами, а кто-то делает вид, будто ему принадлежит вся академия разом и какие-то экзамены – сущий пустяк. Один из таких ребят – чертов Генри Тейлор, задравший нос после сделки с ректором. Урод.

Небось гордится тем, что благодаря ему я стала звездой академии. Пусть и не такой, как мечтала в детстве. И чертов офицер Смолдер так и не приехал в академию с обыском! С территории Белмора после смерти Джессики Купер никого не выпускают, иначе я рванула бы в участок сама. Ну пропустила бы пару экзаменов, подумаешь.

С губ срывается нервный смешок, и я захлопываю книгу. Прислоняюсь спиной к стене перед кабинетом профессора Карпентер: текст из слитых билетов расплывается перед глазами, запомнить я ничего не могу. Требовать с меня будут, как с десяти Генри Тейлоров, и это если ректор не позаботился, чтобы меня завалили на первом же экзамене. Ну да ладно. Провалюсь, попытаю удачи на пересдаче или смирюсь с тем, что жить мне в Рокфорде всю жизнь.

Буду сидеть у окна и ждать, когда Рид вернется в город на каникулы. Смотреть на закаты и думать, как он кошмарит студентов и размышляет, не стоит ли добраться до какой-нибудь девчонки так, развлечения ради. Боже мой. Тряхнув головой и растрепав густые темные волосы, я гоню подобные мысли прочь. Что за бред? Во-первых, я не смогу просто сидеть и ждать. Во-вторых, Рид никогда не оставит меня одну дольше, чем на эти несколько дней. Он ведь следил за мной и в Рокфорде. Знал, что я делаю дома или куда иду, даже если я просто бесцельно прогуливалась по улицам города. В-третьих, не думаю, что ему захочется убивать.

А ты думаешь, он исправился и превратился в святого лишь потому, что ты изволила стать для него послушной игрушкой? Очнись, мир – не чертова сказка, он так не работает. И как только Рид наиграется, от тебя и мокрого места не останется. Хочешь кончить с бабочками во рту?

Заткнись. Просто закрой рот, чертов внутренний голос. Я прекрасно помню, что сказал Рид в прошлый раз. Что он повторил уже не единожды, а я все отказывалась в это верить.

«Я не собираюсь тебя убивать, моя милая муза. Ты должна оставаться рядом».

Могу я хоть раз в жизни кому-то поверить? Пусть и серийному убийце, который потратил десять лет жизни, чтобы найти свою идеальную музу. Кто в наше время не без недостатков? Нервно посмеиваться входит в дурную привычку, но иначе я давно уже вздернулась бы в стенах академии. Впрочем, теперь у меня есть хотя бы одна причина остаться в живых.

Я хочу посмотреть, чем все закончится. Хочу рискнуть и проверить, кто прав: я или мой занудный внутренний голос, беспрерывно кричащий об опасности. Где он был, когда я поддерживала решение матери второй раз выйти замуж, интересно? Наверное, улетал в отпуск.

– Уильямс, – доносится из кабинета скрипучий голос профессора Карпентер. Двери приоткрываются, и оттуда выходит вполне довольная жизнью Кейт Харрис. Подмигивает мне и спешит к парадной лестнице. Удивительно, как не поддалась всеобщей истерии и не приняла участия в местном конкурсе «Назови Ванду Уильямс шлюхой».

Что ж, настал мой час страдать. Чем быстрее отмучаюсь, тем лучше.

Но экзамен по истории у профессора Карпентер – не самое страшное событие сегодняшнего дня. Из кабинета я выхожу уставшей и выжатой, как лимон, в голове путаются десятки дат, а в табеле красуется удовлетворительная оценка, но больше всего после этого хочется лечь прямо посреди коридора на часик-другой. Но при одной только мысли об этом я вздрагиваю, вспоминая, как валялась на полу душевой и вдыхала противный запах какой-то дряни, медленно теряя сознание.

Отвратительно.

Шагая в сторону главного холла, я невольно потираю свежий еще шрам на шее. Кожа до сих пор розоватая и бугристая на ощупь и едва ли когда-нибудь придет в норму. Не носить мне теперь открытых платьев и кофточек, не говоря уже про декольте. Но это лучше, чем помереть из-за чертового осколка стекла и ревнивой девчонки.

– Эй, шлюха! – окликает меня противный голос. Генри, чтоб его, Тейлор. – Далеко собралась?

– До полицейского участка. Хочу трахнуть Рида, пока меня не исключили, – грубо фыркаю я. Здоровая доля сарказма – вот и все, чего заслужил Тейлор. – Так что иди, займись тем, что получается у тебя лучше всего: закрой рот и попрыгай перед ректором Стилтоном на задних лапках.

Кажется, ему хочется ответить мне парой ласковых слов, потому что Генри со злостью щурит карие глаза и приоткрывает рот, но сказать ничего не успевает. В холле, помимо нас, полно студентов – кто-то болтает, кто-то судорожно перелистывает страницы взятых в библиотеке книг, а кто-то просто ждет, когда закончится перерыв между экзаменами. Но все умолкают и оборачивается, когда парадные двери со скрипом распахиваются и пропускают внутрь Рида.

Удлиненный пиджак песочного цвета сидит с иголочки, под ним – его любимая светлая водолазка, а вокруг шеи повязан тот самый зеленый шарф. Платиновые волосы аккуратно уложены, а глаза недобро сверкают. За его спиной маячит офицер Смолдер – явно отстает шагов на десять, не меньше, – но того я уже не замечаю. Смотрю только на Рида: как он двигается и с какой уверенностью встречает мой взгляд. И когда он подходит ко мне, склоняется и целует тыльную сторону моей ладони, у меня не находится слов.

Студенты вокруг смотрят на нас с удивлением, а стоящий неподалеку Генри Тейлор – с откровенным недоумением, помноженным на возмущение.

– Доброе утро, Ванда, – произносит Рид таким глубоким голосом, что не стой я неподалеку от стены, упала бы прямо здесь.

Какого черта?

И прежде чем я успеваю вставить слово или возмутиться, прежде чем в голове возникает хоть одна здравая мысль – для кого и почему Рид устраивает этот спектакль, – он притягивает меня к себе за талию и целует. Совсем не так, как обычно: никакой страсти, никаких укусов и привкуса крови на языке. Он нежно касается моих губ, делает это на глазах десятков студентов академии и офицера Смолдера.

На мгновение нежное прикосновение оборачивается глубоким поцелуем, и удивленные голоса однокурсников стихают. Я не слышу даже шумного, возмущенного Генри Тейлора. Только удивленно моргаю и касаюсь губ, когда Рид с самодовольной ухмылкой отстраняется и встает рядом. Он напоминает кота, уронившего молоко на пол и обвинившего в этом соседского пса. Очень довольного, сексуального и очаровательного кота.

– Серьезно? – звучит чей-то голос по левую руку от нас.

– Твою мать.

– В открытую? Реально?

Но это просто шепотки, высказаться вслух никто не решается. Даже Тейлор, которого перекосило то ли от шока, то ли от злости. Что, теперь не так ценны твои фотографии, да? Кому какое дело, в каком виде и когда меня застали с Ридом, если он только что поцеловал меня на глазах у доброй половины Белмора. Все равно что расписаться в том, что он трахал меня весь прошедший год. Что Генри не слухи распространял, а говорил чистую правду.

Черта с два это правда, но я прикусываю язык и делаю шаг назад. Пусть думают, будто мне некомфортно, когда на меня откровенно пялятся. Или что я прячусь за Ридом, как за каменной стеной.

– Здравствуйте, мисс Уильямс, – улыбается офицер Смолдер, но у него на лице ни капли искренности, только вымученная вежливость и вселенская усталость. Опять. – Я бы хотел, чтобы мы с вами говорили прямо сейчас, но мистер Эллиот настаивает, что вас нельзя сильно отвлекать перед экзаменом.

– Он сам ее прекрасно отвлекает, – безрадостно хмыкает Генри.

– Спасибо, мистер Тейлор, но с вами я бы хотел потом поговорить наедине. У меня к вам масса вопросов. Так вот, мисс Уильямс, – продолжает офицер. Вокруг него уже толпятся однокурсники и несколько старшекурсников, всем хочется услышать, чего хочет от меня полиция. Или с каких это пор Рид Эллиот – Тварь! – позволяет себе целоваться со студентками. – В участок уже сообщили о шантаже, которому вы подверглись в академии. К сожалению, ваше с мисс Купер дело мы расследовать уже не сможем, хотя у нас есть записи. А вот мистеру Стилтону придется ответить за то, что пытался с вашей помощью подставить мистера Эллиота. Спасибо, что помогли разобраться.

Спасибо? Я вскидываю брови и оборачиваюсь, будто у меня за спиной может стоять кто-то еще – кто-то, к кому обращается офицер Смолдер, – но там лишь стена с лепниной.

Я же хотела главную роль, так ведь? Вот она.

Это я вытащила Рида из участка. Это я, быть может, спасла ему жизнь и обеспечила алиби на годы вперед. Я отплатила ему за все, что он для меня сделал. Если только чертов Стилтон не решит все испортить под конец.

– Пожалуйста. – Улыбка все-таки проступает на губах. – Я просто не хотела участвовать в этой дряни. Даже если меня исключили бы.

Ты просто запала на Рида, Ванда. И не хотела, чтобы его у тебя отняли. Признайся, на академию Белмор тебе плевать.

И в кои-то веки внутренний голос прав. Плевать я хотела на академию, но Рид… Рид – это совсем другое, каким бы ненормальным ни был. Может быть, он убийца. Может быть, он тварь. Может быть, он чудовище. Но он мое чудовище.

– О, надеюсь, у вас все-таки не возникнет с этим проблем, – усмехается Смолдер, кивает Риду и вновь поворачивается к Генри: – Пойдемте, мистер Тейлор, у меня есть к вам пара вопросов. Не по делу Джессики Купер, но, если хотите, можете позвонить своему адвокату.

Удивительно, что Тейлор не возмущается: с непониманием оборачивается вокруг, смотрит на своих верных дружков, однако те лишь пожимают плечами. И тогда он уходит, хмуря густые брови, а вслед ему летит еще с десяток шепотков. Поводов для сплетен в Белморе хватит до следующего года. И если – когда – Микаэла узнает, что здесь произошло, то будет задавать вопросы до самого утра, пока не вырубится от усталости. А после звонка будильника начнет заново.

Если я, конечно, вернусь сегодня в нашу комнату.

– И к чему эти взгляды? – спрашивает Рид так громко, что я вздрагиваю. Сейчас он звучит не как мое чудовище, а как самая настоящая Тварь – профессор Эллиот, который ненавидит студентов уже за то, что когда-то студенткой была и Хелена Браун. А может, уже и не ненавидит, а просто держит образ. – До экзамена пятнадцать минут, и если кто-нибудь из вас опоздает, будем считать, что вы не сдали.

– А если это будет Уильямс, профессор? – смеется кто-то, но я этого парня не знаю.

– Если это будет мисс Уильямс, то с ней мы как-нибудь разберемся. – Голос Рида буквально сочится ядом, а о кривую ухмылку можно порезаться. – А теперь вперед, на второй этаж. Нечего здесь толпиться.

Ребята возмущаются, смотрят на нас с откровенной враждебностью, и я уже представляю, каким дерьмом для меня обернется этот поступок Рида, но какая разница? Это мне он улыбается, как чертов хищный зверь. Это на меня он смотрит так, словно я – самая желанная для него добыча и вместе с тем самая главная драгоценность. Это из-за меня он только что разрушил образ безразличного ко всему профессора, неспособного ни на какие чувства, кроме иронии и злости.

Из-за меня. На губах проступает довольная улыбка.

– А ты почему до сих пор здесь, дорогая? – шепчет он мне на ухо, склонившись ко мне на глазах оставшихся в холле студентов. Спасибо, что слов они расслышать никак не могут. Хватает и того, что я дрожу в руках Рида как осиновый лист. Словно никогда и не чувствовала на себе его прикосновений, не знаю, каким он бывает на самом деле. – Тебя это тоже касается. Если опоздаешь, заставлю отрабатывать на коленях и рядом с моими любимыми иголками. Но тебе даже понравится, милая.

И, ухмыльнувшись именно так, как я привыкла – широко и довольно, с хищным блеском в глазах, – Рид кивает мне и уходит в сторону лестницы. В голове стоит густой туман, а перед глазами вспыхивают события прошлой нашей ночи: иголки на коже и дикие прикосновения Рида, его тяжелое дыхание и горящие глаза. Нет-нет-нет, только не сейчас.

Уверена, если завалю экзамен по истории литературы, он меня не просто трахнет. Доведет до исступления, а потом отлупит указкой. И мне очень сильно повезет, если только отлупит. Методы Рида далеки от ласковых и милостивых. Я закусываю нижнюю губу, чтобы не распаляться раньше времени.

Мне очень нравятся его методы. И не только.

– Будешь сдавать под столом, Уильямс? – смеется парень позади меня, и на этот раз я узнаю голос. Майкл.

Пошел ты, Майкл.

– Если Рид разрешит – да, с удовольствием, – говорю я уверенно и почти смеюсь.

На второй этаж поднимаюсь уже совсем в другом настроении. Теперь меня не испугаешь никакими фотографиями, да и на ректора Стилтона почти наплевать – кажется, Рид Эллиот только что официально заклеймил меня своей. Боже, это даже круче, чем чертово письмо из Белмора, пришедшее мне прошлым летом. И гораздо надежнее.

Муза

Кто бы мог подумать, что единственным экзаменом, который я не сумею сдать, окажется история литературы. Я едва не подскакиваю на месте, когда бархатистый и глубокий голос Рида приглашает меня в кабинет, и замираю у дверей, стоит нашим взглядам пересечься. Он выглядит вовсе не как человек, который провел в участке несколько дней: довольно ухмыляется, вальяжно развалившись в профессорском кресле, и демонстративно облизывает губы.

Сегодня он вовсе не проигравший – настоящий победитель, который прекрасно понимает, что теперь его уже ничто не остановит. Ни ректор Стилтон, ни офицер Смолдер, ни даже законы штата Калифорния. Едва ли он бы вернулся в Белмор в компании Смолдера и решил лично провести экзамен, если бы до сих пор находился под арестом. Да и этот чертов поцелуй посреди холла на глазах у десятков студентов. Кому из них теперь будет дело до слитых фотографий? Особенно если детектив арестует ректора Стилтона и отправит его за решетку. Может быть, после этого забудут и про дело Коллекционера.

Если Риду хватит сил не убивать. Если он сумеет держать себя в руках. Если я хоть немного ему помогу.

Боже, что ты со мной сотворил? Только вот Рид вовсе не бог, он дьявол, поднявшийся на землю из самых глубин ада, чтобы свести меня с ума, уничтожить и собрать заново. И никогда в жизни я не была так благодарна.

– Не хочешь рассказать, что произошло в участке? – спрашиваю я в вполголоса, когда сажусь по правую руку от Рида. Его зеленые глаза сверкают в ярком свете потолочных ламп. – Вчера в академию приезжала полиция, но нам никто ничего не сказал. Да и с чего бы?

– Ты торопишь события, моя милая муза, – коротко улыбается он и смотрит на меня со странной смесью желания и издевки. Какого черта, Рид? – У тебя ведь экзамен. И твоя тема – английская литература восемнадцатого века. Дать тебе подсказку или сама справишься?

Единственное, с чем я готова справиться в такой ситуации, – послать его ко всем чертям. Или схватить за ворот рубашки и поцеловать так крепко, что перед глазами запляшут искры. И сама не знаю, чего мне хочется больше, но точно не рассуждать о литературе восемнадцатого века. После всего, что случилось за этот год в Белморе, он мог бы и не задавать мне вопросы.

Но профессора Эллиота не просто так прозвали Тварью, и сейчас Рид строит из себя именно профессора, хотя я и вижу, как искрится в его глазах мрачное веселье. Ему просто хочется немного поиздеваться, вот и все. Помучить меня неизвестностью, чтобы потом повернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов.

– Справлюсь. У меня много времени, – хмыкаю я и закидываю ногу на ногу. Юбка немного задирается и обнажает худые ноги, обтянутые черными чулками. – Все остальные уже разошлись. Скольких ты завалил, Рид?

– Не бойся, дорогая, тебе не светит оказаться в их числе. Я заставлю тебя понять мой предмет, даже если ты не ответишь ни на один вопрос. И выбора у тебя сегодня нет. Я, знаешь ли, немного соскучился, так что мое терпение не бесконечно.

Его взгляд скользит по моим ногам, поднимается выше, и я замечаю, как Рид вновь облизывает сухие губы, прежде чем посмотреть мне в глаза и ядовито улыбнуться. Как огромный хищный кот, он играет со мной, будто я всего лишь мышка. Но я давно уже не такая. Из мышки Ванда Уильямс превратилась в маленькую хищную птицу и сдаваться не собирается.

В голове пустота, лишь периодически всплывают вопросы «как», «почему» и «зачем», и я уж точно не могу вспомнить ни о Уолполе, ни о Ричардсоне, ни даже о Дефо или Свифте. Сегодня мы с Ридом говорить будем точно не о литературе. Но я все равно пытаюсь ответить на заданный вопрос – меня бросает от рассказов о Шекспире, который к восемнадцатому веку успел десять раз в гробу перевернуться, до болтовни о Диккенсе. Никто же не говорил, что я буду отвечать правильно.

Я не стала бы, даже если бы готовилась к экзамену. А еще вчера я была уверена, что его отменят, потому что Рид не успеет вернуться в Белмор. Но вот он – сидит и усмехается, пожирает меня глазами и демонстративно покусывает нижнюю губу. Что ж, он сам хотел сыграть по этим правилам. Кабинет закрыт на ключ, экзамен я сдаю последняя, едва ли кто-то решит нам помешать. А если и решит, то когда нас это останавливало?

– Не пытайся меня разочаровать, милая, у тебя уже не получится. – Он качает головой и накрывает мое колено ладонью, придвигается на несколько дюймов ближе, и мне уже кажется, что сейчас Рид сдастся. Но он никогда не сдается. Даже когда шепчет, обжигая дыханием мои губы: – Шекспир жил далеко не в восемнадцатом веке.

Какая же ты иногда сволочь.

Но в эту игру можно играть вдвоем.

– Я ужасно училась весь год, профессор, – театрально вздыхаю я и расстегиваю верхнюю пуговицу на форменной блузке. Никогда бы не подумала, что мы дойдем и до этого. – А на элективе вы сами не давали мне заниматься. У вас были… другие интересы.

Другие интересы Рида буквально написаны у него на лице: в хищной ухмылке и цепком взгляде, пронизывающем насквозь. Не уверена, что он когда-то любил свой предмет так сильно, как искать вдохновение на темной стороне – среди несчастных девушек, под покровом ночи, в компании ярко-синих бабочек и холодных иголок. При мысли об этом пересыхает в горле и бросает в жар. Я опускаю взгляд на бледные руки Рида и скольжу вдоль выступающих вен, исчезающих под рукавами идеально сидящей водолазки.

Он ужасен. И при этом идеален. Ненормальный, но в то же время до жути правильный: педантичный и готовый идти до конца и добиваться своего. Меня он тоже добился. Не цветами и походами в рестораны, как принято у других, а кошмарными подарками и пристальным вниманием.

Ах, профессор Эллиот, вы знаете, как расположить к себе девушку.

– А чем интересовалась ты, моя милая муза? – Он склоняется ко мне и болезненно прикусывает мочку уха, проводит по раковине языком и снова переходит на шепот: – Сообщения, которые я для тебя придумал, не сильно отличались от реальности. Сколько раз ты хотела, чтобы я разложил тебя на своем столе?

– Чаще, чем ты это делал.

Кажется, я вижу, как рушатся его выдержка и желание еще немного со мной поиграть. Рид накрывает мои губы своими, целует резко и глубоко. Наши языки вступают в ожесточенную схватку, а я мгновенно забываюсь и запускаю пальцы в его светлые волосы, с силой сжимаю их и не замечаю, как оказываюсь у него на коленях. Прошло всего несколько дней, а ощущение такое, будто мы не виделись несколько месяцев. Лет.

Спасибо, что в его кабинете все-таки нет камер.

Он скользит ладонями по моим бедрам, обводит мелкие шрамы под гладкой тканью чулок и поддевает резинку, заставляя меня вздрогнуть. И эти моменты нежности контрастируют с тем, как нетерпеливо Рид поднимается выше, сжимает мои бедра и целует все крепче. Отрывается лишь на мгновение, чтобы глубоко и шумно вдохнуть, и вновь впивается в мои губы. Как голодный зверь, готовый сожрать меня прямо здесь и сейчас. Ты доволен мной, Рид? Счастлив, что я совсем не похожа на чертову Хелену Браун?

Но ее имя вылетает из головы в ту же секунду, когда он сдвигает в сторону полоску влажного кружевного белья и скользит внутрь сразу двумя пальцами, выгибая руку под немыслимым углом. Боже. Я чуть запрокидываю голову и разрываю наш поцелуй, с губ слетает тяжелый вздох – еще немного, и он превратится в стон. Неужели мне нужно так мало? И Рид, словно прочитав мои мысли, кладет большой палец на клитор, вынуждает меня вновь содрогнуться и откровенно застонать.

Только бы никого не было в коридоре. Впрочем, какая разница? Они и так считают меня шлюхой, так почему бы не побыть ею хотя бы немного? Отдаться Риду в его кабинете и не сдерживаться, как в прошлый раз. Терять мне уже нечего.

– Не торопись, милая, – произносит Рид вполголоса и замирает, сделав лишь несколько движений рукой. – Я ведь уже просил тебя научиться терпению.

– Я научилась, – выдыхаю я в ответ и сжимаю его плечи с такой силой, словно хочу вонзится в них ногтями прямо сквозь водолазку и пиджак.

– Недостаточно, – усмехается он, вновь толкаясь внутрь пальцами. Меня трясет. – Сегодня, моя дорогая Ванда, ты не кончишь, пока я не разрешу. Иначе экзамен ты не сдашь.

Боже, да я даже думать не могу ни о каком экзамене! Тело на пределе всего-то из-за пары движений, а он хочет, чтобы я держала себя в руках. Да он сам готов меня трахнуть хоть прямо сейчас, я чувствую, как член упирается мне в бедро, а вместо этого… Рид сильнее давит на клитор, болезненно кусает меня за шею, и думать становится некогда. Мысли попросту вылетают из головы, оставляя на своем месте лишь чистое удовольствие, похожее на льющийся по венам электрический ток.

Не сдавайся, Ванда, ты справишься. Но перед глазами уже стоит белесая пелена, а тело с каждой секундой все сильнее напоминает желе. Я не выдержу. Я не умею терпеть. Я не врала – я просто ужасная ученица.

– Пожалуйста…

– Нет, – выдыхает Рид мне на ухо, и его бархатистый голос кажется в десять раз сексуальнее, чем обычно.

Черт бы тебя побрал, Рид Эллиот! Приходится до боли прикусить губу, лишь бы не сдаться раньше времени, но становится только хуже – боль подстегивает возбуждение. Рид добавляет к двум пальцам третий, а потом вдруг прекращает и медленно, со вкусом ласкает клитор. Дает мне понять, насколько я промокла и как сильно хочу его на самом деле.

Открыл Америку, боже.

– Все еще нет, моя милая муза. – Свистящий шепот над ухом звучит как настоящий приказ, и тело безмолвно ему подчиняется. Я держусь изо всех сил, хотя низ живота уже натурально сводит от возбуждения. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – Если не справишься с такой мелочью, то что будет потом?

Кажется, что никакого «потом» уже не будет. Мир развалится на части, если я прямо сейчас не кончу и не размякну в руках Рида, как послушный кусок теста. И когда он хлопает по клитору ладонью, заставляя меня подскочить у него на коленях, когда-то знакомый кабинет идет трещинами и превращается в непонятное месиво перед глазами. Стоны сменяются откровенным поскуливанием, и я нетерпеливо двигаю бедрами, лишь бы получить ту самую недостающую толику наслаждения – оргазм так близко, что умышленно отталкивать его просто грешно.

Пожалуйста! Но произнести хоть слово я не в силах.

– Давай.

И все вокруг тонет в яркой вспышке – в самом мощном оргазме в моей жизни, который грозится уничтожить меня изнутри. На мгновение исчезают звуки, плывет перед глазами лицо Рида и его до неприличия довольная ухмылка, даже тело и то отказывает. Я без сил цепляюсь за шею Рида, как за спасательный круг, тяжело дышу через рот и утыкаюсь носом в бьющуюся под кожей жилу. Только его частый пульс меня и успокаивает.

Но ненадолго.

– Молодец. – Рид крепко обхватывает меня за талию, вынуждая приподняться, и резко, словно в издевку после ужасно медленной прелюдии, опускает на свой член. – Моя идеальная муза.

А я ведь не заметила, даже когда он успел расстегнуть брюки, не то что подготовиться. Но одно только ощущение Рида внутри сводит меня с ума. Плевать, какие у него были планы и как он собирался меня трахнуть на этот раз, я задаю ритм сама, приподнимая и опуская бедра, осыпаю его тонкие бледные губы поцелуями. Люби меня, Рид. Восхищайся мной. Делай что угодно, только никогда больше не пытайся уйти. Не заставляй меня думать, будто ты можешь не вернуться.

Потому что чертов бог, если он существует, не вправе отобрать тебя у меня. Не после того, как показал мне, какой бывает жизнь рядом с теми, кто готов ради тебя на все. Нарушить правила. Рискнуть. Убить.

Мне ни капли не стыдно, когда сквозь поцелуи пробиваются протяжные стоны. Не стыдно, когда Рид сжимает мои бедра до синяков и до крови кусает губы, позволяя почувствовать знакомый солоноватый металлический привкус. От этого становится только жарче. Еще, пожалуйста. Не отпускай меня никогда. Сведи меня с ума, разрушь еще раз, только не отпускай.

И Рид не отпускает ни на мгновение, лишь крепче сжимает в объятиях и шумно выдыхает мне в шею, двигаясь все чаще, толкаясь в меня все глубже. Казалось, я привыкла к тому, какой он широкий и как сильно может меня растянуть, но уже сейчас понятно, что к вечеру или на утро все будет болеть. Повезет, если смогу сидеть нормально, а не морщась каждые несколько минут. Но разливающегося по телу удовольствия стоит любая боль.

Как и сумасшедшего блеска в глазах Рида, плескающегося на дне восхищения и каждой мелкой капельки пота, выступившей у него на лбу. Стоит его охрипшего от наслаждения голоса:

– Ты только моя, дорогая Ванда.

– Твоя, – с трудом выдыхаю я, чувствуя вновь подступающий оргазм. Но не закончить не могу: – А ты мой, Рид. И…

Нет, договорить я все-таки не успеваю. Остаток фразы утопает в несдержанном и неприлично громком для кабинета стоне, а перед глазами снова взрываются фейерверки. А может, это настоящая сверхновая. Никогда в жизни не чувствовала себя так правильно и легко.

Рид двигается еще несколько мгновений и тоже замирает, коротко вздрагивая и закусывая нижнюю губу, когда изливается в меня. Если что-то пойдет не так, я прикончу его собственными руками. А пока что он заслужил кое-что совсем другое.

– И ты принадлежишь мне, – шепчу я и провожу языком по его губам. – Только мне, Рид Эллиот.

Он улыбается и с какой-то ненормальной нежностью поправляет мою задравшуюся юбку. Как будто это поможет, когда он до сих пор во мне.

– Любой творец – раб своей музы, милая.

Это в десятки раз круче любого оргазма, жарче любого секса и сильнее признания в любви. Потому что я вижу его довольный и полный ненормального обожания взгляд, чувствую на себе его руки и знаю, чем он рисковал ради меня. Только ради меня.

Рид Эллиот сумасшедший. Жестокий. Извращенный. Но за это я его и люблю.

Творец

Выпускать Ванду из объятий не хочется – хочется впитывать ее тепло, чувствовать легкий аромат цветочного парфюма и ощущать, как она мелко подрагивает в моих руках. Как судорожно дышит, и как часто бьется ее маленькое сердце. Сердце, принадлежащее мне.

Но желания сбываются до противного редко, и прозвучавший пару мгновений назад стук в дверь не прекращается. За дверью – я готов поспорить – стоит привычно тактичный и мрачный детектив Смолдер, и нам с музой очень повезет, если обыск в кабинете старика Стилтона привел хоть к чему-то. Спасибо и на том, что детектив изволил поверить показаниям Ванды, когда она позвонила ему одному богу известно в какой раз. Я даже слышал парочку их разговоров. Иногда моя дорогая Ванда бывает той еще стервой.

– Приведи себя в порядок, милая. – Я помогаю ей поправить юбку и застегиваю верхнюю пуговицу на светлой блузке. На воротнике, чуть в стороне, виднеется яркое пятно крови. – Иначе наш дорогой детектив снова подумает, что я над тобой издеваюсь.

– Я была бы не против, – ухмыляется она в ответ, но быстро умолкает и сосредоточенно поправляет прическу. Хочешь сделать вид, что и впрямь сдавала экзамен? Уже слишком поздно, моя милая.

Застегнув брюки и поморщившись – представляю, какой красноречивый у нас сейчас вид, – я приглаживаю растрепавшиеся волосы и открываю двери кабинета. Детектив Смолдер маячит за порогом, но на его губах играет непривычно искренняя улыбка. А мне-то казалось, он умеет только строить из себя доброжелательного, но улыбаться разучился еще где-нибудь в школьные годы. Но нет, он буквально светится от счастья.

– Прошу прощения, что прерываю, мистер Эллиот, – он вежливо покашливает, будто показывая, что теперь не имеет ничего против наших с Вандой отношений, – но у меня для вас две новости. Я говорил, что отвезу вас в академию только для того, чтобы вы смогли провести экзамен, и если показания мисс Уильямс окажутся правдивыми, я вас отпущу.

– Чудесное было время, – мрачно хмыкаю я и скрещиваю руки на груди.

До сих пор помню, как сидел в пустой камере на первом этаже, а Смолдер то и дело проходил мимо: то говорил по телефону, то неодобрительно косился в мою сторону, то спрашивал, когда же прибудет мой адвокат. К счастью, адвоката мы так и не дождались, и я искренне надеюсь, что он нам и не понадобится. Моя милая муза все сделала правильно.

– Не иронизируйте, мистер Эллиот. Мы обнаружили доказательства в кабинете мистера Стилтона и приняли во внимание показания мисс Уильямс, так что с вас обвинения сняты. А еще я побеседовал с мистером Тейлором, и оказалось, что и насчет фотографий мне не соврали. Мистер Стилтон пытался выставить все так, будто и к ним вы приложили руку, и я, честно говоря, был уверен в том, что он прав.

Конечно же, старику Стилтону просто хотелось найти виноватых – например, единственную студентку с грантом, которая не будет возникать, и преподавателя, который сам признался, что состоит с ней в отношениях. Я криво ухмыляюсь. Но одного Стилтон учесть не смог: у меня был миллион причин не поддаваться на его провокации, а Ванда оказалась вовсе не простушкой, готовой держать рот на замке, лишь бы ее фотографии не продемонстрировали всему Белмору. Тем более что и здесь наш ректор оплошал.

Ему нужно было остановиться на угрозах и подождать, а он выкинул все карты на стол с уверенностью, что у него флэш-рояль и обыграть его никто уже не сможет.

– А я вам говорила, – встревает Ванда. Выходит вперед и хмурит густые темные брови, еще и смотрит на детектива Смолдера так, словно готова прожечь его взглядом насквозь. – C самого начала говорила, а вы даже меня пытались убедить, что Рид меня принуждает.

– Поверьте, мисс Уильямс, я прекрасно слышал, что вас никто не принуждает, – посмеивается Смолдер в ответ, а моя милая муза несколько раз моргает и умолкает, отворачиваясь. – Хотя вы вроде как должны были сдавать экзамен.

– И она сдала, детектив. Не думаю, что вы явились сюда только ради того, чтобы поддеть меня или Ванду.

– Конечно нет.

Но продолжить детектив не успевает, так и обрывается на полуслове. Со стороны парадной лестницы по коридору доносятся крики и шорохи, звонкий голос секретаря и несколько смутно знакомых голосов студентов. Но ярче всех среди них звучат недовольные возгласы Стилтона, которого сейчас наверняка выводят из академии. И вовсе не так вежливо, как меня пару дней назад.

– Вы не имеете права! Мой адвокат уничтожит ваш участок! Позвоните сенатору Куперу, если не верите, или я позвоню ему сам!

Не стоило переходить мне дорогу, Стилтон. Ты мог бы управлять академией еще с десяток лет, а потом выйти на пенсию и наслаждаться жизнью и теми подачками, какие готов был делать тебе твой дружок-сенатор. А что теперь? Ты сгниешь за решеткой, и никакой сенатор тебе не поможет, потому что будет уверен, что именно ты убил его дочь. Каково оказаться в моей шкуре?

Довольная ухмылка проступает на губах сама собой, и сколько бы я ни пытался ее согнать, ничего не выходит. Не страшно. Пусть детектив думает, будто я счастлив вернуться в Белмор к музе. В конце концов, это недалеко от правды.

– С мистером Стилтоном возникнут проблемы, – Смолдер кивает в сторону лестницы, – но мы разберемся. Если окажется, что это он охотился на девушек в последние два года, то я быстро попрощаюсь с нашим участком и наконец-то смогу начать нормально работать. Может быть, даже в полиции штата. Так что я должен сказать вам спасибо, мисс Уильямс. И сожалею о том, через что вам пришлось пройти.

Хочется рассмеяться прямо здесь и сейчас, но я держу себя в руках и натягиваю на лицо маску приятной вежливости. Не время показывать себя с худшей стороны. Детектив Смолдер – охотник за удачными делами, готовый на все, лишь бы попрощаться с безнадежным участком, который находится под каблуком у сенатора Купера и попечительского совета академии Белмор. И он сделает все, чтобы распутать дело Коллекционера, даже если ради этого придется отправить за решетку невиновного человека.

Моя милая муза не просто идеальна, она превосходна.

– Не переживайте, со мной и не такое бывало. Спасибо, что хоть в Калифорнии полиция работает, а не смотрит в рот жирным ублюдкам, – выплевывает дорогая Ванда с отвращением. Она прекрасная актриса, но сейчас вовсе не играет. – Надеюсь, ректора Стилтона посадят, а в тюрьме его кто-нибудь… Ладно. Сделаю вид, что я приличная студентка престижной академии, и не буду продолжать. Вы не дурак, офицер Смолдер, сами все поймете.

– Детектив. Детектив Смолдер, мисс Уильямс.

Она лишь пожимает плечами и отступает на несколько шагов, прячется за моей широкой спиной и крепко сжимает мою ладонь. Думаю, теперь Смолдеру достаточно доказательств того, что я никогда и ни к чему не принуждал милую музу. Почти. Но и тогда она была вовсе не против, просто еще не догадывалась об этом.

– И, мистер Эллиот, – Смолдер косится в сторону, откуда до сих пор доносятся крики, а потом заглядывает мне в глаза, – если вам понадобится замолвить слово перед попечительским советом, когда в академии будут выбирать нового ректора, наберите мне. Будем считать, это моя попытка извиниться за ваш короткий отпуск в участке. И за то, каким чудовищем я считал вас эти пару дней.

Ванда прыскает от смеха, но не произносит ни слова. Но я прекрасно ее понимаю. Детектив Смолдер вовсе не ошибался, когда считал меня чудовищем.

– Спасибо, детектив.

И он уходит. Вот так запросто, будто и не было тех дней и неприятного ощущения надвигающейся бури. В какой-то момент в участке мне показалось, что на этом моя история и закончится, – ровно в то мгновение, когда я нашел такую удивительную, смелую и правильную Ванду. Оказаться за решеткой в такой момент – худшее наказание. И из-за чего? Из-за нескольких недостойных девиц? Или Джессики Купер?

Нет. Я не мог позволить им разрушить то, что я с таким трудом построил за прошедший год. И Ванда протянула мне руку помощи тогда, когда другие на ее месте воспользовались бы случаем и сбежали. Она защищала меня, хотя могла обо всем рассказать и просто отдать конверты Смолдеру. Там, где другие вонзили бы мне нож в спину, моя милая муза закрыла меня собой.

– Рид, – произносит она тихо и тянет меня за руку, заставляя повернуться к ней лицом. – Если им хватит пары доказательств, чтобы посадить Стилтона, ты…

Дорогая Ванда оборачивается, будто опасается, что нас могут подслушивать. Но в кабинете давно отключены камеры, а в коридоре ни души – добрая половина академии наверняка собралась перед парадными дверями и смотрит, как Стилтона уводит полиция. Не каждый день в Белморе устраивают такое шоу.

– Тебе нужно будет залечь на дно. Ничего не делать.

Моя муза, ты слишком дурного обо мне мнения. С губ срывается смешок, за ним еще один, и в конце концов я заливаюсь смехом. Запрокидываю голову и впервые за последние годы смеюсь искренне, даже весело. Где ты была всю мою жизнь, милая?

– Я и не собирался ничего делать, дорогая. – Я убираю за ухо прядь серебристых волос Ванды и привлекаю ее к себе, чтобы прошептать на ухо: – Если ты об убийствах. У нас с тобой совсем другие планы на это лето.

Может быть, и на следующее тоже. Но я больше не позволю моей милой музе ускользнуть. Никогда.

Эпилог

Творец

Полтора месяца спустя

Самолет безбожно задерживается, а в сервисе по прокату автомобилей приходится прождать еще полтора часа, прежде чем получить машину, так что к Рокфорду я подъезжаю только ближе к вечеру. Город, в отличие от шумного и яркого даже ночью Чикаго, уже практически спит: на улицах почти не осталось людей, большинство магазинов закрыты, а на дорогах всего пара машин. И добраться до когда-то родной улицы не составляет труда.

На заднем сиденье валяется купленная в аэропорту газета, на первой полосе красуется кричащий заголовок: «Ректор академии Белмор – зловещий Коллекционер!» СМИ продолжают мусолить эту новость уже второй месяц, и чем больше заседаний суда проводят, тем сильнее топит себя старик Стилтон. Против него свидетельствовал даже сенатор Купер. Отличный способ отомстить за погибшую дочь, мое уважение. И безмерная благодарность, хоть я никогда и не просил.

В свете закатного солнца небольшое двухэтажное здание с темными окнами смотрится одиноко. Если бы не соседние дома – какой-то женщины через улицу и моей милой музы прямо напротив, – мой смотрелся бы просто отвратительно. Может быть, стоит как-нибудь привести его в порядок, раз уж я взял в привычку возвращаться сюда каждое лето. А может, стоить забыть о нем и купить что-нибудь в Калифорнии. Там я чувствую себя в своей тарелке, а здесь… Здесь слишком холодно, сыро и тускло. Единственное яркое пятно в Рокфорде – Ванда.

Припарковавшись на подъездной дорожке, которую только чудом не разнесло за прошедший год, я оборачиваюсь на дом семьи Уилсон. С прошлого года почти ничего не изменилось: все те же окна с легкими шторами, сквозь которые легко просматривается гостиная и даже спальня Ванды на втором этаже. Там горит свет, но силуэта музы не видно. Надеюсь, за те полмесяца, что она провела без меня вдали от Белмора, ей не пришло в голову сбежать.

Потому что я найду дорогую Ванду всюду, куда бы она ни решила от меня спрятаться. По запаху. По вкусу. По ее чудесной дрожи.

Но я знаю, что она никуда не сбежит. Уж точно не теперь. Так что одергиваю удлиненный пиджак и шагаю прямиком к светлой двери дома Уилсонов, чтобы нажать на кнопку звонка. Внутри раздается противная электронная мелодия, слышится сбивчивый женский голос, и уже спустя пару мгновений на пороге появляется вдова Уилсон собственной персоной. Темные волосы забраны в неаккуратный пучок, помятый домашний костюм сиреневого цвета смотрится неряшливо, а круги под глазами буквально кричат о том, как она устала за последнее время. Неужели и впрямь любила такую бесполезную и жестокую крысу, как Уилсон? Человека, который едва не уничтожил ее родную дочь?

Карие глаза – совсем не такие, как у Ванды, – расширяются от удивления, и она просто приоткрывает губы, прежде чем растянуть их в улыбке. Увы, я не могу ответить тем же.

– Мистер Эллиот! – восклицает она, всплескивая руками. Спешно отряхивает костюм от несуществующей пыли и хлопает густыми ресницами. Хоть в чем-то они с дочерью похожи, но от этого жеста меня едва не передергивает. – Вы уже вернулись? Я думала, вы приезжаете чуть позже. Вы что-то хотели? Простите, я совсем не ожидала, так что…

Сверху доносятся шаги и едва слышный голос Ванды: наверняка моя милая муза говорит со своей соседкой, они неплохо сошлись в академии, и я лично слышал перед отъездом Ванды из Белмора, как они обещали держать связь. И уж лучше болтушка Микаэла Холт, чем кто-нибудь вроде Генри Тейлора. Очень жаль, что я не могу просто взять и отчислить его из академии, чтобы он больше не попадался мне на глаза. В следующем году он обязательно поплатится за то, что шантажировал мою дорогую Ванду и здорово подпортил ей жизнь.

Но придется обойтись малой кровью. Я не могу позволить себе ошибиться тогда, когда полиция наконец-то не идет по моим следам.

– Да, хотел, – хмыкаю я и стараюсь улыбнуться, хотя почти уверен, что на лице проступает скорее оскал, нежели улыбка. Миссис Уилсон продолжает жеманно улыбаться и невзначай расстегивает молнию на кофте. Рука сама по себе тянется к внутреннему карману пиджака, где обычно покоится нож, но я отдергиваю ее и делаю вид, будто хотел поправить ворот водолазки. – Я пришел за Вандой.

Она мгновенно меняется в лице и, нахмурив брови, поднимает взгляд к потолку. Качает головой и вздыхает так тяжело, будто само имя дочери причиняет ей боль. Скажи спасибо, дражайшая вдова, что тебя не постигла участь мужа. Ты ведь тоже пыталась навредить моей музе.

Но думать об этом сейчас не стоит.

– Она что-то натворила? Она ведь в вашей академии учится. Неужели все так плохо, что вы явились за ней лично? – Миссис Уилсон разворачивается и кричит в сторону узкой лестницы на второй этаж: – Ванда, спускайся! У тебя проблемы!

Не знаю, чего мне хочется больше: рассмеяться или приложить ладонь к лицу. Уилсон даже не обратила внимания, что я не зову ее дочь «мисс Уильямс» и не обращаюсь к ней в официальном тоне. Да и где это видано, чтобы преподаватели из академии приезжали к студентам, чтобы их отчитать? Студенты – взрослые люди и вполне в состоянии сами разобраться со своими проблемами.

Но, так и быть, я подержу ее в неведении еще пару минут. Чего стоит только выражение ее лица – нервное и возмущенное одновременно, немного даже виноватое. Да, все правильно. Ты очень виновата, дражайшая вдова, потому что не прислушивалась к дочери и заставила ее пройти через ад. Но я тебя прощаю. Хотя бы потому, что этот ад привел Ванду прямо ко мне. Сделал ее той, кто она есть. Удивительной. Чудесной. Идеальной.

Как раз в этот момент моя милая муза слетает вниз по лестнице и довольно улыбается, сжимая в руках телефон. Темные волосы распущены, серебристая прядь сверкает в свете тусклой люстры, а короткий топ кажется слишком уж тесным. Дорогая, не вздумай выйти на улицу в таком виде. Иначе мне придется прикончить любого, кто посмотрит в твою сторону.

– Наконец-то! – Ванда подлетает ко мне и первым делом тыкает пальцем в плечо, а потом обнимает обеими руками за шею и едва не вешается на меня. – Я думала, ты никогда не приедешь, Рид!

И она целует меня: крепко и глубоко, явно растягивая удовольствие и наслаждаясь тем, что вообще может позволить себе подобную дерзость. Ты же делаешь это специально, правда, милая? Только ради того, чтобы утереть нос матери. И кто я такой, чтобы отказать тебе в этой маленькой шалости? Я притягиваю ее к себе за талию еще ближе, запускаю пальцы в густые волосы и целую Ванду так, словно в коридоре никого нет. Словно мы уже у меня, и в ближайший месяц нам не помешает никто, кроме живущего на чердаке паука.

До боли знакомый аромат парфюма забивается в нос и заставляет забыть обо всем, кроме тепла ее тела рядом и учащающегося дыхания. Но сердце Ванды, в отличие от моего, бьется непозволительно часто. Она так и не научилась терпению. Так и не поняла, как держать себя в руках. Ничего, у нас будет куча времени, чтобы это исправить.

– Ты собрала вещи, дорогая? – усмехаюсь я ей в губы.

В ответ Ванда обдает меня жарким дыханием, и в строгих классических брюках становится тесно. Маленькая чертовка, с тобой мне и самому придется учиться терпению. Но моя муза вовсе не против – это видно по ее хитрой ухмылке, по тому, как игриво она облизывает пухлые губы. Ты играешь с огнем, милая.

– Еще неделю назад.

– Ванда! – кричит Уилсон. А я ведь почти забыл о ее присутствии. – Что происходит?

– Ванда переезжает, миссис Уилсон, – отвечаю я спокойно, не выпуская милую музу из рук. Да она и сама не торопится разомкнуть наши объятия. – И до конца каникул будет жить у меня. Если повезет, мы переберемся куда-нибудь подальше от Рокфорда, да и от Иллинойса тоже. Я думал купить дом где-нибудь в Калифорнии, поближе к Лос-Анджелесу.

В холле воцаряется тишина, слышен лишь легкий шум ветра с улицы. На лице вдовы Уилсон читается искреннее удивление, причудливо смешавшееся с возмущением, да и Ванда выглядит не лучше: ее темные глаза с поволокой расширяются, и она бьет меня кулаком в грудь. Когда это мы поменялись ролями, дорогая? Из нас двоих боль любила именно ты.

– А мне не сказал, – надувает губы она.

– Всему свое время, дорогая Ванда.

И миссис Уилсон наконец-то взрывается. Топает и упирает руки в боки, как самая настоящая Карен[2], и от поначалу вежливой женщины, пытавшейся со мной флиртовать, не остается и следа.

– Ты с ума сошла, Ванда?! А вы? Вы преподаватель! Как вы можете спать со студентками? Вы же старше! Я запрещаю вам прикасаться к моей дочери, потому что я знаю таких мужчин: сейчас вы с ней поразвлекаетесь, а потом бросите где-нибудь одну, хорошо если не с ребенком, а себе найдете другую, помоложе.

Как жаль, что во внутреннем кармане пиджака все-таки нет ножа. Как жаль, что у меня связаны руки и я не могу сделать очередное исключение из правил и подарить бабочек Кассандре Уилсон. Голубые крылья, срывающиеся с губ, были бы гораздо лучше бессмысленных криков.

Но эта честь принадлежит вовсе не мне.

Ванда выпутывается из объятий и гордо вскидывает голову, в ее темных глазах пляшет неудержимое пламя, и, кажется, она готова прямо здесь и сейчас броситься в атаку. Однако моя милая муза не двигается с места, только смеряет мать взглядом и кривится от отвращения.

– А что же не запретила своему ублюдку насиловать меня? Не разглядела в нем урода? – цедит она с отвращением и с такой силой сжимает в руках телефон, что тот не трескается разве что чудом. – Да и мне в этом году будет двадцать. Приди в себя, мам, ты не можешь ничего мне запретить.

– Как ты смеешь продолжать врать?! – Вдова Уилсон поднимает руку и замахивается. Зря.

Мне хватает всего пары секунд, чтобы броситься вперед и перехватить ее за запястье. Больно, правда? Она кривится и вырывается, рассыпается в крепких ругательствах и угрожает, что вызовет полицию. Вперед, я найду для них пару записей с твоим мужем. Ему на том свете уже все равно, но тебя все запомнят как вдову лжеца и насильника. Его пособницу.

– Если хоть волос упадет с головы моей дорогой Ванды, от вас мокрого места не останется, миссис Уилсон, – произношу я удивительно вежливо, но с каждым мгновением все сильнее сжимаю ее руку. – А если прольется хоть одна ее слезинка, будет еще хуже. В этом доме над ней издевались достаточно.

– Забей, – бросает Ванда и спешит к лестнице. – Я возьму сумку и пойдем отсюда.

Как скажешь, дорогая.

И вдова Уилсон шарахается от меня в сторону, едва я ослабляю хватку. Смотрит волком, но не говорит ни слова, будто и впрямь испугалась. Правильно. Опасно недооценивать того, для кого человеческая жизнь стоит не так и много. Жизнь Ванды – бесценна. Моя – тоже. Но жизнь Уилсон? Столько же, сколько жизнь ее непутевого мужа или Джессики Купер.

Довольная улыбка на моем лице вполне искренняя.

– Я еще напишу ректору академии! – кричит нам вслед миссис Уилсон, когда мы с Вандой выходим из ее дома. – И посмотрим, как долго вы продержитесь на своем месте, мистер Эллиот!

К счастью, мой дом всего в паре шагов, и крики стихают в то же мгновение, когда я захлопываю за нами входную дверь. Сквозь окно в холле видно, как мать Ванды стоит на пороге и продолжает осыпать проклятиями свою дочь и меня вместе с ней, но кого это волнует? Пусть кричит сколько угодно, музу я не отпущу никогда.

Даже если ради этого придется расправиться со всем Рокфордом.

– Как же она расстроится, когда узнает, что с сентября письма придется направлять на мое имя, – ухмыляюсь я и протягиваю Ванде руку. Она достойна того, чтобы с ней обращались как с принцессой. Хотя бы до тех пор, пока она вновь не окажется передо мной на коленях.

– Новым ректором Белмора назначили тебя?! Не Карпентер?

– Ты делаешь мне больно, дорогая. Поубавь удивление в голосе, иначе я передумаю и не провожу тебя наверх, как подобает, а свяжу прямо здесь и не выпущу, пока не решу, что ты усвоила урок.

Ванда недоверчиво хмыкает, поднимает глаза к потолку и щурится так, будто действительно думает, что лучше: моя наигранная манерность или плотные веревки, обхватывающие ее тело во всех возможных местах. К паху вновь приливает кровь. А ведь мне давно уже не шестнадцать и даже не двадцать.

Ты слишком хороша, милая муза.

– И насчет дома ты тоже не шутил?

– А ты хочешь и дальше прозябать в этой дыре?

– Это не ответ, Рид.

Такая серьезная и мрачная, а в глазах все равно пляшут искры. Нет, Ванде точно не место в Рокфорде. Не место рядом с матерью. Не место там, где ей пришлось бороться за свою жизнь.

– Не шутил, милая.

Ее губы мелко подрагивают, несколько долгих секунд Ванда смотрит мне в глаза, а потом бросается вперед и вновь целует меня, крепко обхватывает руками за шею. Но теперь это совсем другой поцелуй – медленный и тягучий, полный благодарности и нездоровой привязанности, непривычной нежности. Да, дорогая, я готов бросить мир к твоим ногам, а в ответ прошу лишь одного: не смей меня предавать. Никогда.

И я верю, что на это моя муза не пойдет ни сейчас, ни через десять лет. Она понимает.

Пожалуй, сегодня обойдемся без веревок. Я подхватываю Ванду на руки и несу в сторону гостиной, крепче сжимая бедра. В конце концов, у нас впереди еще очень много вечеров, и каждый можно провести с пользой: попробовать что-нибудь новое или наверстать упущенное. Здесь, в отличие от Белмора, мешать нам некому.

И так теперь будет всегда.

КОНЕЦ

Благодарности

Выражаю огромную благодарность всем читателям, что добрались до последней страницы! Спасибо, что обратили внимание на книгу и впустили в свое сердце историю Ванды и Рида. Также благодарю команду издательства «Мейнстрим» за проделанную работу и за то, что книга все-таки увидела свет. Отдельное спасибо литературному редактору Инне Луканюк, которая всегда помогает моим текстам стать лучше, и ведущему редактору Наталии Пислегиной за стильные дизайнерские решения и заботу о проекте.

Сноски

1

Сайлент Хилл – серия игр в жанре сурвайвл хоррор об одноименном городе. Густой туман – одна из отличительных черт этого города.

2

Ка́рен – сленговый термин, используемый американцами для описания чересчур требовательной и конфликтной женщины.

Content

Джек Тодд
Синие бабочки

Предупреждения

Плейлист

Пролог

Глава 1. Мышеловка

Глава 2. Благими намерениями

Глава 3. Добро пожаловать в ад

Глава 4. Кошки-мышки

Глава 5. Выхода нет

Глава 6. Красавица и чудовище

Глава 7. Красная нить

Глава 8. Твой маленький секрет

Глава 9. Кровь за кровь

Глава 10. Совершенство

Эпилог

Благодарности

Сноски