Елена Мельникова

Мифология викингов. От кошек Фрейи и яблок Идунн до мировой бездны и «Сумерек богов»

Morphart Creation / Shutterstock / Dictionary of Word and Things, 1888

Bunge Museum / Photo: Michael Fergusson (по лицензии CC BY4.0)

Информация от издательства

Печатается по постановлению Ученого совета Института всеобщей истории РАН

Протокол № 2 от 07.04.2025

Мельникова, Елена

Мифология викингов. От кошек Фрейи и яблок Идунн до мировой бездны и «Сумерек богов» / Елена Мельникова. — Москва: МИФ, 2026. — (Мифы от и до).

ISBN 978-5-00250-699-6

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Мельникова Е., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Введение

Скандинавия эпохи викингов (VIII–XI вв.) — совершенно особый мир, не похожий на современные ей другие страны Западной Европы. Особыми были географические условия: хребет Кьёль со снежными вершинами прорезал весь Скандинавский полуостров с севера на юг, оставляя лишь узкую полоску плодородной земли вдоль западного побережья Норвегии. Длинные извилистые фьорды пронизывали ее берега. Лишь в средней и южной Швеции, на Датских островах и на полуострове Ютландия было возможно более или менее устойчивое земледелие. Поэтому основу жизни повсеместно составляло овцеводство и рыболовство, к которым добавлялось выращивание ячменя и ржи. Эти занятия обеспечивали пропитание, ремесла — необходимые для жизни предметы. В Дании и Швеции преобладали деревни, в Норвегии селились хуторами. Города — первоначально торгово-ремесленные поселения — начали появляться в VIII–IX вв. вдоль формирующейся трансъевропейской магистрали, которая соединила Северное море и реки Восточной Европы, ведущие в страны Арабского Востока и Византию, и в местах ответвлений от этой магистрали.

Особым было общественное устройство северогерманских народов этого времени. Оно больше напоминало социальный строй германцев первых веков нашей эры, нежели государственные образования Западной Европы. В VII–VIII вв. территория южной и средней части Скандинавского полуострова (в северной обитали саамы) и будущей Дании состояла из ряда племенных земель, еще не объединенных в единые государства, — их консолидация произойдет в конце Х — XI в. Норвегию населяли трёнды, хёрды, руги, среднюю Швецию — свеи, южную — гёты (гауты). Поэтому вместо названия «Швеция» для эпохи викингов правильнее говорить о Свеаланде и Гёталанде. Существовало множество политических объединений, которые враждовали между собой, более слабые попадали под власть более сильных и сливались с ними. Во главе этих политий стояли вожди: конунги — в наиболее крупных, ярлы и херсиры — в небольших. Еще в Х — начале XI в. конунги избирались на местных тингах, собраниях всех земледельцев-бондов, владевших своими участками земли. На тингах решались вопросы, касавшиеся всех жителей округи, конунг или ярл объявлял о сборе войска, вершился суд, для которого выбирались 12 человек. На тингах законоговоритель оглашал старые и новые законы. Господствовало обычное, традиционное право, освященное предками. В соответствии с ним, например, избранный конунг мог быть изгнан, если он посягал на свободы или благополучие бондов. Законы регулировали отношения между бондами, в первую очередь разрешение конфликтов. Вплоть до XI в. (а в Исландии и до XIII в.) сохранялась кровная месть за убийство и телесные повреждения, а также за оскорбление. Законы устанавливали, кто имеет право осуществлять кровную месть, но также предлагали и возможность материального возмещения ущерба — виру, размер которой определялся в суде по договоренности между враждующими сторонами.

Война сопровождала жизнь всех средневековых обществ, но для скандинавских народов она имела особое значение. Власть конунга или ярла опиралась на военную силу — дружину. От количества дружинников, их преданности своему вождю зависело существование возглавляемой им политии: ограбление или завоевание ближних или дальних соседей обеспечивали приток ценностей, которыми можно было одаривать дружинников (фактически расплачиваться с ними). Щедрость считалась одним из главных достоинств конунга и привлекала к нему на службу новых воинов, усиливая его военную мощь. В своих хвалебных песнях поэты-скальды называют конунгов «дарителями колец», «расточителями золота», «дробителями обручий». Военная добыча доставалась не только конунгу, но и его воинам и служила обогащению всего общества: викингами становились сыновья как знати, так и бондов.

Потребность во все большем доходе крепнущей знати, рост населения благодаря улучшению климата в VIII–XI вв. — существенному потеплению вызвали бурный всплеск военной активности скандинавов. 8 июня 793 г. Европа впервые почувствовала на себе изменения, которые произошли в скандинавском обществе: несколько кораблей с драконьими головами на штевнях подплыли к острову Линдисфарн в Нортумбрии, из них на берег высыпали вооруженные воины и ворвались в особо почитаемый в Англии монастырь св. Кутберта. Монастырь был разграблен, а застигнутые врасплох монахи — частично убиты, частично уведены на корабли, которые быстро скрылись за горизонтом.

Изображение на рисованном камне Stora Hammars I, IX–X вв., Готланд, Швеция.

Bunge Museum / Photo: Michael Fergusson (по лицензии CC BY4.0)

Молниеносный набег на Линдисфарн открыл новую эпоху в истории Европы — эпоху викингов. Викингами (вероятно, от слова vík — «морской залив») именовали себя воины-скандинавы, которые начали совершать постоянные набеги на запад (где их называли норманнами — «северными людьми» или данами) и на восток (где их называли варягами).

На протяжении первой половины IX в. отряды викингов ежегодно нападают на прибрежные поселения и монастыри, убивают сопротивляющихся, грабят, уводят жителей в плен и продают их в качестве рабов. По рекам, впадающим в Северное море, они поднимаются вглубь Англии, Франкии и Германии. В 834 г. викинги разоряют Фризию и практически уничтожают крупнейший торговый центр Дорестад, в 841 г. грабят Руан, в 845 и 857 гг. осаждают Париж, около 878 г. захватывают Лондон… В своих молитвах франки и англы просят Бога избавить их от чумы и нападений викингов. В середине IX в. часть викингских отрядов начинает оседать на захваченных землях в Ирландии, где около 840 г. основывают Дублин; в Англии, где в центральной части страны возникает «Область датского права», а в Х в. королевство Нортумбрия переходит под власть норвежцев; во Франкии, где в нижнем течении Луары создается герцогство Нормандия с центром в Руане. Распространяются скандинавы и на восток, где их основным видом деятельности была торговля с арабским миром: в 830–850-е гг. в начале пути по рекам Восточной Европы на р. Волхов возникает торгово-ремесленный центр Ладога (ныне Старая Ладога), через столетие у истоков р. Волхов отстраивается крепость со скандинавским гарнизоном, так называемое Рюриково городище (ныне в черте Великого Новгорода), скандинавы оседают в поселениях по Верхней Волге. На протяжении второй половины IX в. осваивается путь по Днепру в Византию («Путь из варяг в греки»), развиваются в крупные центры поселения у дер. Гнёздово под Смоленском, в Киеве, в Шестовице под Черниговом. Скандинавы активно способствуют процессам возникновения Древнерусского государства и на первых порах возглавляют его.

Поле альтинга, Исландия.

Icemaster / Shutterstock

Скандинавская колонизация распространяется на острова Северной Атлантики. Самым главным и имевшим исключительно важные последствия событием было заселение Исландии, начавшееся около 870 г. и продолжавшееся до 930-х гг. Согласно устной традиции, оно было вызвано попытками конунга одной из политий южной Норвегии Харальда Прекрасноволосого объединить другие области под своей властью и сократить свободы бондов. Возможно, часть норвежцев действительно уехала от притеснений Харальда, но в числе первопоселенцев было много жителей скандинавских колоний в Ирландии и северной Шотландии. Прибывавшие из разных мест вместе со своими домочадцами и рабами, скотом и имуществом, первопоселенцы селились по побережью острова (его центральная часть покрыта ледниками). Их образ жизни, общественные отношения и культура мало отличались от привычных им на родине. За одним исключением: даже те переселенцы, которые происходили из знатных норвежских родов или состояли в родстве с областными конунгами, не претендовали на верховную власть — слишком разобщенными были хутора исландцев и слишком высоко они ценили личную свободу и свои права: ради их сохранения они покинули родину. Поэтому вплоть до середины XIII в., когда Исландия попала под власть Норвегии, на острове не было ни конунгов, ни ярлов. Этот общественный строй был назван историками народовластием. Но это не значит, что на острове царила анархия. Напротив, уже вскоре после заселения начали сначала стихийно образовываться небольшие округа с местными тингами, на которых соседи решали дела, касающиеся всей общины.

По согласованию с наиболее богатыми и знатными первопоселенцами были введены законы, принятые в западной Норвегии, откуда происходили многие семьи, с небольшими изменениями. Прежде всего они касались урегулирования отношений между исландцами при конфликтах и правил занятия новых земель. В 930 г., когда практически все пригодные для пахоты и выгула скота земли заселились, опять же по общему согласию был учрежден альтинг — сход всех свободных мужчин, имевших на острове собственные земельные владения. Каждое лето они должны были приезжать на две недели на Поле тинга неподалеку от современного Рейкьявика, где законоговоритель со Скалы закона провозглашал уже существующие и вновь принятые законы и объявлял решения по тяжбам, которые не удавалось уладить на местных тингах.

Исландия была разделена на четверти, Западную, Северную, Восточную и Южную, в каждой из них существовал свой тинг, который возглавлял один из наиболее знатных и могущественных людей четверти — годи. Наряду с административной функцией в четверти или своем округе (годорде), которая сохранялась до конца эпохи народовластия, годи были также жрецами, которые совершали жертвоприношения богам. Позднее многие из них становились священниками.

Рунический камень, XI век, Упланд, Швеция.

The Swedish National Heritage Board / Photo: Lundberg, Bengt A (по лицензии CC-BY4.0)

Под давлением норвежского конунга Олава Трюггвасона на альтинге 1000 г. законоговоритель Торгейр объявил о принятии христианства в качестве основной религии на острове. Не только угрозы Олава захватить остров вынудили Торгейра к этому нелегкому решению — сам он был язычником. К этому времени на острове проживало уже немало христиан, крестившихся во время викингских походов или пребывания в странах Западной Европы. Население острова разделилось на сторонников христианства и сторонников язычества. Их противостояние на альтинге угрожало гражданской войной. Торгейру удалось ее предотвратить, постановив, что отныне религией островитян становится христианство, но те, кто хочет сохранить веру предков, может продолжать придерживаться языческих обычаев и приносить жертвы — но не публично! Это решение удовлетворило и христиан, и язычников, и мир был восстановлен.

Благодаря решению Торгейра в Исландии сложилась беспрецедентная культурная ситуация — мирное сосуществование язычества и христианства. В первые десятилетия после принятия новой веры священников было очень мало, их функции нередко исполняли те же годи, строившие на своих хуторах церквушки. Первый епископ, Ислейв, был избран на альтинге в 1056 г., и центром епископии стала его усадьба в Скальхольте. Церковное образование, как и рукоположение, исландцы — как правило, юноши из знатных родов — получали чаще всего в Германии, где они овладевали латинской письменностью, вероучением, ведением церковных служб.

Тем не менее до XII в. культура Исландии оставалась бесписьменной. В Дании, Швеции и Норвегии до христианизации и введения латинского письма существовала давняя, восходящая к первым векам н. э. письменность — руническая. Она возникла у германцев в результате контактов с позднеантичным миром. Это было буквенное письмо, состоящее из 24 знаков и приспособленное для вырезания рун на дереве (до нас дошли старшерунические надписи лишь на металлических предметах и камне). В VII–IX вв. из-за существенных изменений, связанных с выделением древнескандинавского языка, рунический алфавит сократился до 13 знаков и стал все шире использоваться в мемориальных целях, превратившись к началу XII в. в широко распространенное письмо для повседневных посланий, деловых записей и т. п. Как показывают находки деревянных стержней с надписями, руническим письмом владели как представители знати, так и рядовые бонды и горожане.

Бирка с рунической надписью, дерево, 1160–1170-е гг., Новгород.

Институт археологии РАН

В Исландию же, которая заселялась в 870–930-е гг., когда руническое письмо еще не было столь распространено в Норвегии, оно пришло значительно позже, уже в XII в., и составить конкуренцию латинскому письму не могло. Поэтому до того времени, когда латинский алфавит был приспособлен для передачи звуков исландского языка — латынью владели лишь немногочисленные священники, — исландское общество оставалось бесписьменным. Законы запоминались законоговорителями и устно оглашались на альтингах. Рассказы о деяниях предков передавались из уст в уста, формировалась богатая устная традиция о заселении Исландии и последующих событиях. Особое значение имели генеалогии: их знание было необходимо для подтверждения прав на тот или иной участок земли и других правовых казусов. Поэтому каждый исландец знал свою родословную от первопоселенца.

К концу XI в. появляются первые дошедшие до нас фрагменты записей на исландском языке, но латинским алфавитом, а в начале XII в. создаются первые литературные произведения, которые посвящены далекому прошлому. Исландский священник, получивший образование в Париже, Сэмунд Сигфуссон Мудрый (ум. 1133) составляет — на латинском языке — краткую историю норвежских конунгов, которая до нас не дошла, но легла в основу многочисленных исландских и норвежских историй Норвегии. Еще при его жизни другой образованный исландец, Ари Торгильссон Мудрый (ум. 1148), пишет первый сохранившийся исторический труд — уже на исландском языке. Его «Книга об исландцах» посвящена заселению острова и организации жизни исландцев: учреждению альтинга, разделению территории на четверти, введению законов и христианства. Ари перечисляет наиболее знаменитых первопоселенцев и законоговорителей, а также приводит свою родословную, которую возводит к мифическому сыну верховного языческого бога Одина Ингви, которого считает древним конунгом.

Расцвет письменного литературного творчества в Исландии начинается в конце XII в. и продолжается до середины XIV в. На протяжении этого относительно недолгого периода создаются и записываются сотни произведений самых разных жанров от грамматических трактатов до переложений житий святых.

Древнейшим по происхождению видом литературы была поэзия. О том, что германцы не имеют иного способа запечатлеть прошлое, кроме песен, писал еще в конце I в. н. э. римский историк Корнелий Тацит. Поэтическое творчество, долгое время сохранявшееся устно, получило широкое распространение у всех германских народов I тысячелетия н. э. Стихосложение в Скандинавии сохраняло важнейшую особенность древнегерманского стиха — аллитерацию. Строки, состоящие из двух ударных и неопределенного числа безударных слогов, соединялись попарно аллитерирующими звуками в ударных слогах (аллитерирующими считались также все гласные звуки):

Братья начнут

биться друг с другом,

родичи близкие

в распрях погибнут.

Строфа обычно состояла из восьми, иногда десяти строк.

Различалось два вида поэзии. Одним были песни о языческих богах и эпических героях. Большая их часть, получившая название «Старшая Эдда», дошла до нас в одной рукописи. Эддические песни разновременны, самые ранние, вероятно, возникли еще в Х в. Эддическая поэзия анонимна, как и все фольклорные произведения.

Вторым видом поэзии были песни скальдов — поэтов, по преимуществу исландцев. Как правило, они становились дружинниками и придворными поэтами норвежских (реже датских и шведских) конунгов. Авторы скальдических стихов хорошо известны: они гордились своим умением говорить «связанными словами» и получали за свои стихи щедрые награды. Наиболее распространенным жанром скальдической поэзии были драпы — хвалебные песни, сочиняемые в честь конунга, которому служил скальд. В них прославлялись щедрость и отвага вождя и его победы над врагами. В скальдической поэзии, как и в эддической, использовалась аллитерация, но кроме нее важнейшим поэтическим приемом была метафора — замена слова другим или рядом слов, передающим то же значение. Такие иносказательные выражения назывались кеннингами. Так, слово «воин» могло заменяться словами «меченосец», «испытатель оружия», «древо битвы». Нередко кеннинги бывали сложными и состояли из трех или более элементов, как, например, «огонь струящегося пути угрей» = золото, где «струящийся путь угрей» = море, «огонь моря» (или «огонь воды») = золото. Значительное количество кеннингов используют мифологические или эпические имена и сюжеты. Например, воина или мужа можно было назвать «убийцей Фафнира» — дракона, охранявшего золотой клад, которого убил эпический герой Сигурд. Древнейшие скальдические стихи датируются IX в., а первым скальдом традиция называет Браги Старого, которому приписываются две драпы. Скальдическая традиция сохранялась в Исландии вплоть до XV в.

Самым же распространенным видом словесности стали саги. Слово saga происходит от глагола segja («говорить») и означает рассказ, устный или письменный, о каком-либо событии, но также и само событие, о котором рассказывается. Название «сага» было применимо к разным видам повествовательной литературы: историям норвежских конунгов (королевские саги), историям исландцев от заселения острова до примерно 1030 г. (родовые саги) — этот период часто называется «веком саг», истории острова в XII–XIII вв. (саги о современности), саги о епископах. При том что рассказы о прошлом подвергались обработке и в процессе устной передачи, и особенно при записи, они сохранили память о людях, их деяниях и жизни. Особую группу составляли саги о древних временах, некоторые из них перелагали древние, еще общегерманские эпические песни, другие повествовали о подвигах викингов, подчас вымышленных и украшенных фольклорными мотивами: в них викинги встречались с великанами и троллями, колдунами и ведьмами, но всегда выходили победителями в борьбе за «царство», конунгами которого они становились в конце саги.

Наряду с отдельными сагами о норвежских конунгах, прежде всего об Олаве Трюггвасоне (ум. 1000) и Олаве Харальдссоне (ум. 1030), вводивших в Норвегии христианство, составлялись своды королевских саг, которые охватывали историю Норвегии до конца ХI в. Самый знаменитый свод — «Круг земной» (Heimskringla) — был написан около 1230 г. исландским писателем и политиком Снорри Стурлусоном (1179–1241). Происходивший из знатного рода Стурлунгов, Снорри воспитывался на хуторе Одди, крупнейшем центре культуры и образования в Исландии. Владельцы хутора были знамениты своей ученостью: ранее он принадлежал Сэмунду Мудрому, а во времена Снорри — Йону Лофтссону, внуку норвежского короля и едва ли не самому влиятельному из исландских вождей того времени. Под руководством Йона Снорри знакомился с исторической традицией острова, сагами о первых поколениях исландцев, законами и обучался поэтическому искусству. «Круг земной» состоит из Пролога и 16 саг, охватывающих время от мифологического заселения Скандинавии до 1177 г. В Прологе Снорри перечисляет свои источники: уже существовавшие письменные саги и своды саг, устную традицию, которую донесли до него «мудрые люди», и скальдическую поэзию. Особенно важна, по мнению Снорри, скальдика: «То, что говорится в этих песнях… мы признаем за правду… Ибо, хотя у скальдов в обычае всего больше хвалить того правителя, перед лицом которого они находятся, ни один скальд не решился бы приписать ему такие деяния, о которых все, кто слушают, да и сам правитель знают, что это явная ложь и небылицы. Это было бы насмешкой, а не хвалой» (КЗ. Пролог. С. 9–10). Снорри отмечает и другую причину, по которой скальдические стихи заслуживают доверия: их сложность, которая препятствовала каким-либо изменениям стиха, сколь бы долго он ни передавался изустно. Поэтому Снорри, как и другие авторы саг, постоянно цитирует скальдические стихи, подтверждая ими рассказываемое.

Сохранение исторической памяти имело большое значение для исландского общества: она объединяла переселенцев и стала одним из главных слагаемых в создании его идентичности. В первую очередь это была память о дохристианском прошлом: как о деяниях предков, так и об их верованиях и обычаях. Конечно, в XIII–XIV вв. все исландцы были христианами уже не в первом поколении, и момент принятия христианства на альтинге 1000 г. служил точкой отсчета «нового времени». Однако языческое прошлое не порицалось и не отвергалось: оно воспринималось как естественная часть жизни предков, и потому память о нем продолжала сохраняться в устной, а затем и в письменной форме. Языческие обряды и ритуалы осуждались церковью, и авторы саг избегают рассказов о них, как и упоминаний языческих богов, но временами — когда этого требует сюжет — сообщают и о некоторых ритуалах (например, во время пиров), и о святилищах (например, о святилище, построенном первопоселенцем Торольвом: см. главу 8), и о богах (например, об «идоле» Тора: см. главу 9). Трудно сказать, насколько точно устная традиция донесла до писателей XIII в. языческие верования и обрядность, однако археологические исследования последних десятилетий подтверждают многое из рассказанного в сагах.

Сохранялось в обществе и знание мифов о богах языческого пантеона. Это знание, с одной стороны, было частью культурного наследия исландцев и как таковое высоко ценилось. С другой стороны, оно поддерживалось скальдической поэзией, поскольку значительная часть кеннингов основывалась на мифологических сюжетах и понимание кеннинга, а значит, и всего стиха требовало от слушателей свободного владения этими сюжетами. Например, кеннинг «волосы Сив», обозначавший «золото», актуализировал миф о том, как карлики изготовили золотые волосы для Сив, жены Тора, а кеннинг «владелица кошек» относился к богине Фрейе: ее повозку везли кошки. Поэтому языческая мифология, в отличие от обрядности, оставалась актуальной и востребованной и в христианское время.

Codеx Regius «Старшей Эдды», 1270-е гг.

Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies / Collection of Royal Library, Denmark

Общественный интерес к мифологии проявился прежде всего в записи мифов, существовавших в устной традиции, видимо преимущественно (или исключительно) в стихотворной форме. Большинство мифологических песней вошло в рукопись, которая была названа Codex Regius («Королевский кодекс»). Она написана в 1270-е гг., но, по общему мнению, является копией более ранней рукописи или рукописей. Во всяком случае, к 1220-м гг. запись хотя бы некоторых из мифологических песней уже существовала: их использует и обильно цитирует Снорри Стурлусон в своем учебнике скальдической поэзии (см. ниже). Codex Regius содержит 31 песнь, из которых 10 посвящены мифологическим сюжетам. Часть из них, а также еще пять песней сохранились в других рукописях. Все они, вместе с песнями о героях из Codex Regius, получили в науке название «Старшая, или Поэтическая Эдда» (происхождение слова Edda неясно).

Наиболее известна и ценна для изучения древнескандинавской мифологии песнь, которую Снорри Стурлусон называет «Прорицание вёльвы» (Vǫluspá), — под этим названием она известна и ныне. Песнь, как полагает большинство исследователей, возникла в Х в., и к XIII в. существовало несколько ее вариантов, хотя и не сильно отличавшихся друг от друга. Это полное драматизма произведение рисует грандиозную картину истории мира от его возникновения до гибели и последующего возрождения. Прорицательница-вёльва, разбуженная Одином, повествует о том, что она видела в начале времен, что помнит о «золотом веке» богов и что провидит в будущем. В этой песни в сжатом виде изложены фундаментальные для любой мифологии космогонический и эсхатологический мифы. Другие мифы — о деяниях богов, известные нам по другим источникам, — упоминаются в ней лишь отдельными намеками. Более подробно излагаются мифы о событии-прецеденте: первой в мире войне, первом нарушении клятвы, первой смерти (среди богов).

Другая песнь, в основном посвященная космогонии и устройству мира и также датируемая Х в., — «Речи Вафтруднира». Она, как и другие эддические песни, обсуждающие мировой порядок, по своей форме представляет состязание в мудрости (т. е. знании природы вещей). Один и великан Вафтруднир, знаменитый своей мудростью, по очереди задают друг другу вопросы о происхождении мира и отвечают на них. Главное содержание песни заключается в сообщении мифологических сведений о мире, его прошлом и будущем. Песнь существенно дополняет «Прорицание вёльвы».

Третья эддическая песнь, представляющая большую ценность для изучения мифологии, — «Речи Гримнира» — в монологической форме излагает представления об устройстве мира богов — Асгарда. Мифологические сведения включены в ней в повествовательный контекст. Песнь предваряет прозаическое вступление, которое объясняет поездку Одина, назвавшегося Гримниром, к конунгу Гейррёду. Вместе со своим старшим братом, десятилетним Агнаром, Гейррёд во время рыбалки был унесен в море. Выброшенные на берег, братья попали в дом к старику и старухе (Одину и его жене Фригг), которые заботились о них всю зиму. Гейррёда опекал Один, а Агнара — Фригг. По совету Одина, приплыв к дому, Гейррёд оттолкнул лодку с братом в море и вернулся домой один. После смерти отца он стал конунгом. Агнар же оказался в мире великанов. Однажды Один и Фригг обозревали миры и увидели Гейррёда и Агнара. Один похвастался, что его питомец сидит на троне конунга, тогда как Агнар «народил детей с великаншей в пещере». Обидевшаяся Фригг оклеветала Гейррёда: якобы он скуп на еду и морит голодом гостей — недостаток, непростительный для конунга. Один собрался проверить, так ли это, а Фригг отправила к Гейррёду посланца с сообщением, что к нему придет могучий колдун, который своими чарами может причинить много вреда. Когда Один пришел в землю Гейррёда, его тут же схватили и привели к конунгу. Но Один, назвавшись Гримниром, отказался отвечать на его вопросы, и Гейррёд приказал посадить пришельца между двух костров, чтобы их жар заставил его заговорить. Один провел восемь дней без еды и питья, и его плащ начал тлеть от огня. Сын Гейррёда дал гостю напиться, и тогда Один начал повествование об Асгарде, жилищах богов, мировом древе Иггдрасиль, а затем перечислил имена, которыми он назывался в разное время. Заканчивает свою речь Один заклинанием, которое должно обречь Гейррёда на смерть от меча, и называет свое истинное имя. Услышав это, Гейррёд вскочил, чтобы оградить Одина от огня, но споткнулся, упал на острие меча и умер. Один исчез, а сын Гейррёда стал конунгом. В песни фактически соединены два самостоятельных сюжета: прозаическое сказание о Гейррёде и стихотворное изложение сакрального знания (54 строфы). Рассказ о Гейррёде и Агнаре основывается на известном фольклорном сюжете о соперничестве двух братьев. Поэтическая часть разнородна: наряду с описанием Асгарда (строфы 4–24) и Иггдрасиля (25–26, 31–36), она включает перечни (тулы) рек (27–29), коней богов (30), имен самого Одина (46–50), а также ряд разрозненных упоминаний о различных мифологических предметах и существах. Возможно, что поэтические части были ритуальными текстами. Предполагается, что поэтическая и прозаическая части разновременны и их соединение произошло довольно поздно. Иные объяснения поэтической части связывают ее с шаманистскими обрядами, например помещение Одина между двух костров. Но как ни толковать происхождение и структуру песни, она содержит важные дополнения, касающиеся мифологического пространства и его организации, а также космогонии.

К песням, излагающим сакральное знание, примыкают «Речи Альвиса». Тор требует от карлика Альвиса («Всезнающего»), сосватавшего дочь Тора в его отсутствие, перечислять, как называются различные природные явления на языке богов, людей, альвов, карликов, великанов, и задерживает Альвиса до рассвета. С первыми лучами солнца карлик превращается в камень. Песнь обычно датируется серединой XII в.

Вторую группу песней о богах «Старшей Эдды» составляют мифы, повествующие о деяниях богов: добывании ими ценных предметов и борьбе Тора с великанами. Это по преимуществу этиологические мифы: их цель — объяснить происхождение материальных и культурных ценностей. Главными добытчиками этих ценностей являются Один и Тор. Ценой тяжелых испытаний Один приобретает магическое знание и узнает заклинания, овладевает медом поэзии и тайной рун. Тор возвращает богам похищенные великанами предметы, в том числе свой собственный молот Мьёлльнир, или отбирает у них нужные богам предметы, например огромный котел для варки пива. Один — властвует в духовной и культурной сферах, Тор — в материальном мире. Среди этой группы мифов выделяется миф о смерти Бальдра, о котором кратко говорится в «Прорицании вёльвы», а одному из эпизодов мифа — поездке Одина в царство мертвых, чтобы узнать судьбу сына, — посвящена песнь «Сны Бальдра», не вошедшая в Codex Regius. Полностью миф пересказывается только Снорри Стурлусоном в «Младшей Эдде».

Содержание многих других мифов известно нам из еще одного важнейшего для изучения древнескандинавской мифологии произведения — «Младшей, или Прозаической Эдды», написанной, как полагают, Снорри Стурлусоном в первой половине 1220-х гг. Книга предназначалась для скальдов в качестве учебника скальдической поэзии, объясняющего виды скальдического стиха, а также значение кеннингов. Особое внимание Снорри уделяет кеннингам, восходящим к мифологическим сюжетам и образам, возможно, потому, что их значение начало забываться, а поэтика скальдического стиха требовала их применения. Главным источником Снорри, наряду с устной традицией, были эддические песни, прежде всего «Прорицание вёльвы», «Речи Вафтруднира» и «Речи Гримнира», которые он обильно цитирует.

«Видение Гюльви», миниатюра из рукописи SÁM 66 fol., XVIII в.

Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies / Collection of Royal Library, Denmark

Сочинение Снорри состоит из трех частей и Пролога. Первая часть книги посвящена последовательному изложению космогонических и эсхатологических мифов. Она называется «Видение Гюльви» (Gulfaginning). Конунг Свеаланда Гюльви хотел узнать, в чем состоит сила богов, и, приняв обличье старца, отправился в Асгард. Однако боги, узнав из предсказания о приходе Гюльви, наслали ему видение: великолепный чертог с крышей, устланной золотыми щитами. Назвавшись Ганглери («Усталый от пути»), Гюльви попросил ночлега и был проведен в зал, где на трех престолах восседали три мужа — Высокий, Равновысокий и Третий (как считается, все три мужа представляют Одина). Далее следует обмен вопросами Гюльви и ответами богов. Видимо, Снорри следует композиции «Речей Вафтруднира», однако не полностью: исчерпав знания, которые можно доверить человеку, боги прекращают беседу. Морок исчезает, и конунг оказывается в чистом поле.

Вопросы Гюльви охватывают весь комплекс истории и судеб мифологического мира и богов от их происхождения до гибели в битве с хтоническими чудовищами и возрождения нового мира. «Видение Гюльви» — последовательное и подробное изложение древнескандинавской космогонии и эсхатологии. Форма видения, в которую Снорри облекает свой рассказ, — удобный повествовательный прием для того, чтобы запечатлеть в письменном виде языческую традицию в христианском мире и подчеркнуть, что мифологический мир не существует в реальности, а является фантомом, привидевшимся Гюльви.

Еще один способ «демифологизировать» богов использован Снорри в Прологе к «Младшей Эдде». Этот способ, эвгемеризм, широко применялся при переходе от язычества к монотеизму у разных народов: языческие боги интерпретировались как древние вожди или короли, которых обожествляли не знавшие истинного Бога люди. К этому приему прибегает и Снорри, изображая Одина потомком троянцев (легенда о троянцах, от которых ведут свое происхождение франки и другие народы Западной Европы, была широко распространена в XI–XIII вв.). Вместе со своим народом Один переселился в Скандинавию, где успешно правил многие годы, благодаря чему его соплеменники стали поклоняться ему после его смерти. Эту же легенду в еще более развернутом виде Снорри излагает и в первой саге «Круга земного» — «Саге об Инглингах» (см. главу 9). Именно так советует Снорри воспринимать людям его времени языческих богов.

Вторая часть «Младшей Эдды» — «Язык поэзии» (Skáldskaparmál) — посвящена скальдическим кеннингам. Снорри перечисляет простые метафоры и метафорические выражения, которыми могут заменяться имена богов, названия природных объектов и явлений (солнца и луны, ветра, моря и т. д.), людей и различных предметов (оружия, золота), битвы и пира. В качестве примеров Снорри приводит строфы из поэм известных и неизвестных нам скальдов. Многие кеннинги, основывающиеся на мифологических или эпических сюжетах, Снорри поясняет, пересказывая соответствующие мифы или сказания. Значительная часть этих мифов не отразилась в других источниках, и мы знаем их только в переложении Снорри.

Немаловажное значение для реконструкции древнескандинавской мифологии и ее восприятия в XIII в. имеет «Сага об Инглингах», открывающая свод королевских саг «Круг земной». Этот свод был написан также Снорри Стурлусоном около 1230 г., и он охватывает историю норвежских конунгов от их мифологического прошлого до 1177 г. «Сага об Инглингах» принципиально отличается от других саг свода: в ней рассказывается о предыстории упландской, а затем южно-норвежской династии Инглингов, в мифологической традиции происходящих от сына Одина Ингви. Снорри предлагает эвгемерическую трактовку асов и ванов: они не боги, а древние вожди двух народов, ведшие между собой войну, а затем примирившиеся и переселившиеся на север. Мудрость и владение колдовством Одина, а также принесенное им и его сыном Ингви-Фрейром благоденствие побудили людей почитать их как богов.

Наряду со «Старшей» и «Младшей Эддой» — главными источниками наших знаний о древнескандинавской мифологии — отдельные упоминания языческих представлений и практик разбросаны в сагах, по преимуществу родовых и королевских. В них нет пересказов мифов. Но их, пусть и краткие, сообщения чрезвычайно важны тем, что они проливают свет на языческие культы, их организацию и сопровождавшую их обрядность.

Отголоски языческих верований были отмечены также писателями, ориентировавшимися на европейскую историографию и создававшими свои произведения на латинском языке. Наиболее подробную информацию о Скандинавии, ее географии, истории и обычаях скандинавских народов содержит «История гамбургских архиепископов», написанная в 1070-х гг. каноником Бременского собора. Прожив некоторое время в Дании при дворе короля Свена Эстридсена, Адам получил обширные и разнообразные сведения о северных народах как от самого короля, так и от многих других датчан. Он уделяет Скандинавии большое внимание, посвящая рассказу о ней четвертую книгу своего труда. Среди прочего он описывает упсальский культовый центр, который, по его словам, все еще существовал в его время (см. главу 8).

В этой книге цитируется большое количество источников. Большинство из них написано на древнеисландском языке. Переводы многих из них публиковались неоднократно, доступны они и в интернете, прежде всего на сайте http://norroen.info/, а также на других сайтах. Учитывая, что в разных изданиях одного и того же произведения нумерация страниц может различаться, а в электронных вариантах страницы вообще не указываются, в ссылках на цитированные тексты будут приведены не номера страниц, а номера глав, на которые традиционно и в отечественных, и в зарубежных изданиях делится произведение (исландские саги) или его части («Младшая Эдда»). Поскольку деление на главы частей «Младшей Эдды» произведено не во всех изданиях (в том числе на языке оригинала), ссылки на цитаты будут даны в двух форматах: на главу и на страницы по первому изданию, указанному в Библиографии. Все эддические песни, как включенные в Codex Regius, так и вошедшие в другие рукописи, объединены в издании перевода на русский язык «Старшей Эдды». Для цитат из эддических песней, строфы которых традиционно пронумерованы, используется принятый в научной литературе способ их обозначения — указание строфы соответствующей песни. Этот способ облегчает и использование интернет-издания «Старшей Эдды». При цитировании античных и средневековых западноевропейских авторов указывается, как это принято, книга и, если есть, глава.

Авторы переводов текстов на русский язык названы в библиографии. В тех случаях, когда перевод выполнен автором этой книги, это отмечено при указании на источник.

Глава 1. Германские боги Меркурий и Геркулес: у истоков скандинавской мифологии

Пфол и Водан скакали к лесам,

И жеребенок Бальдера вывихнул ногу.

Тогда ее заклинала Сингунт, сестра Сунны,

Тогда ее заклинала Фрийя, сестра Фоллы,

Тогда ее заклинал Водан, как мог лучше.

Как вывих кости, так и вывих крови, так и вывих сустава:

Кость к кости, кровь к крови,

Сустав к суставу, пусть они склеятся.

(Второе Мерзебургское заклинание, пер. автора)

Таково одно из древнейших упоминаний имен германских, а затем и скандинавских богов Водана-Одина, его сына Бальдера-Бальдра и его жены Фрийи-Фригг. Названы здесь и другие персонажи скандинавского пантеона: Сунна (др. — сканд. Соль) — богиня солнца, Фолла (др. — сканд. Фулла) — служанка Фригг. Этот текст, названный Вторым Мерзебургским заклинанием, вместе с еще одним заклинанием сохранился в латинском служебнике IX или Х в. Предполагается, что они много древнее рукописи, но время их происхождения установить невозможно. Заклинание, как и десятки других англосаксонских и скандинавских лечебных заговоров, состоит из двух частей: описания ситуации, из-за которой потребовалось лечение, и магической целительной формулы. Если первая часть варьировалась, то вторая повторяется неизменно, вплоть до Нового времени, когда — уже в христианскую эпоху — Одина и Бальдра заменяет Иисус Христос, чей конь повредил ногу.

Первые сведения о религии древних германцев появляются уже в I в. до н. э. Успешные походы за Альпы римского полководца Гая Юлия Цезаря в 58–50 гг. до н. э. привели к завоеванию Галлии (часть современной Франции), на территории которой жили кельты, соседившие с германцами. Их разделяла река Рейн. Цезарь проявлял живой интерес к нравам и обычаям завоеванных народов и описал их в «Записках о галльской войне». Основное внимание он уделил, естественно, кельтам, но сообщил и то, что кельты рассказывали о германцах, и то, что узнал сам, расспрашивая об этих диких народах. Сведения о германцах Цезарь считал важными, поскольку несколькими десятилетиями раньше германские племена кимвров и тевтонов вторглись на территорию Римской империи, и только с большим трудом римлянам удалось разгромить орды варваров. А в его время участились набеги германцев за Рейн, и они начали делать попытки поселиться на галльской территории. Предвидя надвигающуюся угрозу, Цезарь стремился узнать о них как можно больше.

В первую очередь Цезаря интересуют воинские качества германцев: они «отличаются огромным ростом, изумительной храбростью и опытностью в употреблении оружия: в частых сражениях с ними галлы не могли выносить даже выражения их лица и острого взора» (Цезарь, I.39). Его удивляет участие женщин в военных походах германцев: во время сражения римлян с Ариовистом, вождем германского племени свевов, переселившегося в Галлию, пишет он, женщины и дети находились в обозе войска варваров, они «простирали руки к уходившим в бой и со слезами молили их не предавать их в рабство римлянам» (Цезарь, I, 51). Половину войска германцев составляли всадники, которых сопровождали пешие воины. Цезаря интересуют и особенности жизни германцев, все существование которых «проходит в охоте и в военных занятиях: они с детства приучаются к труду и к суровой жизни», они мало занимаются земледелием, и их пищу составляют по преимуществу молоко, сыр и мясо (Цезарь, VI.21, 22). Верования германцев Цезарь сравнивает с лучше известными ему верованиями кельтов:

Нравы германцев во многом отличаются от галльских нравов: у них нет друидов для заведования богослужением, и они мало придают значения жертвоприношениям. Они веруют только в таких богов, которых они видят и которые им явно помогают, — именно: в солнце, Вулкана и луну; об остальных богах они не знают и по слуху (Цезарь, VI.21).

Цезарь узнал также о традиции гаданий у германцев: перед сражением замужние женщины на основании метания жребия и предсказаний узнают, будет ли одержана победа или в сражение лучше не вступать (Цезарь, I, 50). Сведения Цезарь получал от кельтов, религия которых существенно отличалась от германской и потому не всегда была понятной им. Сам Цезарь тоже переосмысливал услышанное, согласовывая его с римскими порядками. Поэтому нарисованная им картина представляет собой восприятие чуждого и во многом непонятного мира высокообразованным римлянином.

Тем не менее детали этой картины могут быть сопоставлены с тем, что сообщают более поздние источники, и с тем, что демонстрирует археология. Недостаточное значение, придаваемое германцами жертвоприношениям, вероятно, мнение кельтов. Жертвоприношения, в том числе человеческие, были широко распространены у ранних германцев, что подтверждается данными археологии для рубежа н. э., а позднее — рунической надписью VII в., изображением на одном из готландских рисованных камней IX–X вв., упоминаниями в письменных источниках XI в. (см. главу 8). Возможно, у них не было жрецов как отдельной касты, подобной кельтским друидам, но совершение жертвоприношений требовало существования особой категории лиц, в чьи функции входило выполнение религиозных обрядов.

Культ солнца и луны засвидетельствован у северных германцев еще в петроглифах бронзового века. Ко II в. до н. э. относится «солнечная повозка» из Трунхольма (Дания), в которую впряжен конь. Позднее солнце изображается в виде вращающегося круга на ранних готландских камнях IV–VI вв. (см. главу 7). Солнце и луна продолжают играть важную роль в мифологии: Снорри Стурлусон рассказывает, что Солнце (женского рода) и Луна (мужского рода), сестра и брат, управляют колесницами, которые везут светила по небу. В конце мира солнце померкнет, а луну проглотит волк (Видение Гюльви, 11–12; МЭ. С. 19–20). Однако в эпоху викингов следы поклонения солнцу уже никоим образом не проявляются.

«Солнечная повозка» из Трунхольма, 1500–1300 гг., Дания.

National Museum of Denmark / Photo: John Lee (по лицензии CC-BY-SA)

Под почитанием огня — огненную стихию Цезарь называет в соответствии с римской традицией Вулканом (Цезарь, VI, 21) — Цезарь или его информанты-кельты, вероятно, имели в виду погребальный обряд германцев этого времени: сожжение (кремацию) умершего на погребальном костре. Кремация была характерна и полтысячелетия спустя, в эпоху викингов: по их представлениям дым костра уносил умершего воина в обиталище богов. Огонь представлялся также очистительной силой, однако никаких следов огнепоклонства, весьма архаичной формы религии, в культуре ни древних германцев, ни скандинавов уже не прослеживается.

На одну из отмеченных Цезарем особенностей древнегерманских верований обратил свое внимание его младший современник, греческий географ Страбон. В своем знаменитом труде «География» (начало I в. н. э.) он описал местоположение и обычаи народов античной ойкумены. К его времени германцы стали уже печально знакомыми соседями римских провинций в Центральной Европе. Их набеги и завоевание земель в пределах Римской империи приносили большой ущерб, а жестокость нападавших приводила в ужас. Рассказывая о воинских достоинствах германцев, Страбон, как и Цезарь, отмечает присутствие в войске женщин, что было совершенно нетипично для организации войска в Риме, и исполнение ими особых ритуалов, также чуждых римской культуре, что и вызывало к ним интерес.

Передают, что у кимвров существует такой обычай: женщин, которые участвовали с ними в походе, сопровождали седовласые жрицы-прорицательницы… С обнаженными мечами эти жрицы бежали через лагерь навстречу пленникам, увенчивали их венками и затем подводили к медному жертвенному сосуду вместимостью около 20 амфор; здесь находился помост, на который восходила жрица и, наклонившись над котлом, перерезала горло каждому поднятому туда пленнику. По сливаемой в сосуд крови одни жрицы совершали гадания, а другие, разрезав трупы, рассматривали внутренности жертвы и по ним предсказывали своему племени победу (Страбон, VII.II.3).

Насколько реален описываемый Страбоном — с чьих-то слов — обряд человеческого жертвоприношения и гадания по внутренностям убитого, сказать трудно. Обычай гадания по внутренностям — но животного! — был широко распространен и в Риме. Однако в Скандинавии, наследнице древнегерманских традиций, человеческие жертвоприношения сохранялись по меньшей мере до IX–X вв., если не до конца XI в. (см. главу 8).

Несравненно более подробное описание германских народов составил около 98 г. римский историк Публий Корнелий Тацит. К его времени германцы стали неотъемлемой частью римского мира. Они расселились в северо-западной части Галлии и сильно потеснили кельтов. Название одного из их племен, осевших в Галлии, — франки — позднее было усвоено населением современной Франции. Наступление германцев в Галлии привело к масштабным войнам с Римом, завершавшимся нередко разгромом варварского войска. На востоке Империи германские племена, захватившие земли, получали разрешение имперских властей основывать свои поселения и получали статус федератов, обязанных защищать границы Империи от нападений других племен. Поэтому сведения о германцах были жизненно необходимы римлянам — врага требовалось хорошо знать.

Тацит начинает свой труд «О происхождении германцев и местоположении Германии» с легенды о происхождении народа. По верованиям германцев, их прародитель — Манн, сын порожденного землей бога Туистона. По именам трех сыновей Манна германцы делятся на три группы: ингевоны, обитающие близ Океана, гермионы и истевоны (Тацит, 2).

Подобные легенды распространены у большинства древних и раннесредневековых народов. В средневековых, более поздних историописаниях мы находим рассказы о происхождении лангобардов, франков, англосаксов и многих других, как правило, от Водана. Тацитовская же легенда отличается большей архаичностью: прародитель людей порожден землей. Так рождаются прародители богов в других ранних индоевропейских традициях: например, Зевс — сын Крона, порожденного богиней земли Геей и богом неба Ураном.

Имя Туисто восходит к слову, обозначающему «двое, двойной», что, как считают, указывает на его двуполость: он сам рождает первого человека по имени Манн («Человек»). Гермафродитом в древнескандинавской мифологии является и праотец всего сущего — великан Имир: он сам породил несколько первых существ. В других рукописях сочинения Тацита имя прародителя передано как Туиско, которое связывается с именем Тивас, восходящим к общему индоевропейскому обозначению верховного бога, бога небес (ср. родственное имя Зевс). В последующей германской традиции он носит имя Тиу, а в скандинавской — Тюр.

Последовательность отец / бог — сын — трое сыновей, от которых происходят родственные народы, — распространенная мифологема как в германском мире, так и в индоевропейском ареале в целом. Наименования трех групп германцев: ингевоны, гермионы и истевоны приводят также Страбон и римский ученый I в. н. э. Плиний Старший.

Первое из них уверенно возводится к имени Ингвас (дословно «друг Инга»). Имя Инг или Ингви, сына Манна, в скандинавских памятниках принадлежит сыну Одина, от которого вела свое происхождение среднешведская династия конунгов-Инглингов. Имена с основой «Инг-» получили широкое распространение в эпоху викингов: Ингвар, Ингвальд, Ингибьёрн, женщины Ингигерд, Ингибьёрг и др. Тацит помещает ингевонов (в другом написании ингвеонов) на берегу «Океана», под которым, видимо, подразумевает Северное и Балтийское моря. К группе ингевонов обычно относят англов и ютов, населявших Ютландский полуостров, племена Нижней Саксонии и юго-запада североморского побережья. Название гермионов восходит к прагерманскому слову, обозначающему «великий, могущественный». По описанию как Страбона, так и Тацита, они обитают в центральной части германского ареала между ингевонами и истевонами. Тацит пишет о них как наиболее тесно связанных с Римом и менее воинственных, чем другие племена. Что же касается истевонов, то их впервые называет римский ученый Плиний Старший в своем энциклопедическом труде «Естественная история» несколькими десятилетиями раньше Тацита. По его сведениям, истевоны живут около Рейна.

Все названные Тацитом группы относятся к западногерманским народам, и он позднее приводит названия многих племен: свебов, херусков, батавов и др., отмечая особенности их образа жизни, обычаев и подчас верований. Прежде всего Тацит называет трех главных общегерманских богов, давая им имена римских богов по сходству их функций.

Из богов они больше всего чтят Меркурия и считают должным приносить ему по известным дням в жертву также людей. Геркулеса и Марса они умилостивляют закланиями обрекаемых им в жертву животных (Тацит, 9).

Возглавляет германский пантеон бог, которого Тацит называет Меркурием, чрезвычайно популярным богом торговли в Римской империи. Столь же популярным он стал, по словам Цезаря, и в завоеванных Римом Галлии и Британии. Видимо, именно распространенность культа Меркурия у кельтов и германцев позволила Тациту назвать этим именем главу богов — Водана (древнескандинавский Один). Это отождествление подтверждается названием соответствующего дня недели: имена римских богов в наименованиях дней недели были заменены в германском мире на имена германских богов, и среда вместо латинского Mercurii dies «день Меркурия» получила название *Wodansdags (совр. англ. Wednesday) «день Водана».

Второй бог, названный Тацитом Геркулесом, — Донар (др. — герм. Þunarr, древнескандинавский Тор), громовержец: исключительная физическая сила является главной отличительной особенностью как Геркулеса, так и Тора. Под третьим богом, которого Тацит называет Марсом, имеется в виду, вероятно, Тюр. Римский dies Martis («день Марса») получил в германских языках наименование по его имени — совр. англ. Tuesday. Исходя из сближения Тюра и Марса, предполагается, что Тюр в древнегерманскую эпоху был богом войны, но также владыкой небес. Считается, что Тюр позднее уступил функцию главы небес Одину, став малозначительной фигурой в древнескандинавском пантеоне.

Наряду с главными и, как надо понимать, общегерманскими богами, Тацит говорит также о двух богинях, которых почитают отдельные племена. Свебы поклоняются богине, которую Тацит называет именем египетской богини Изиды. Они приносят ей жертвы и изображают свою «святыню в виде либурны» (римский небольшой корабль). Тацит пишет, что не знает «происхождение этого чужестранного священнодействия», и полагает, что этот культ «завезен к ним извне» (Тацит, 8). Вероятнее всего, Тацит по созвучию назвал Изидой германские женские божества идиси (вероятно, дисы в древнескандинавской мифологии), связанные с судьбой человека. Они упоминаются в Первом Мерзебургском заклинании, которое посвящено тому, как обезвредить вражеское войско:

Однажды идиси сидели, сидели здесь и там,

Одни ковали оковы, другие сковывали войско,

Третьи снимали оковы:

Спасайся от оков, беги от врагов.

(Первое Мерзебургское заклинание, пер. автора)

Культ древнеегипетской богини Изиды был хорошо известен в римском мире, и потому неудивительно, что Тацит отождествил идиси с Изидой.

«Большой дом» вождя, Х в., реконструкция.

Wikimedia Commons

Свою богиню, по сведениям Тацита, имели также лангобарды, которые поклоняются «матери-земле Нерте, считая, что она вмешивается в дела человеческие и навещает их племена» (Тацит, 40). Культ «матери-земли» — древнейший из земледельческих культов, который был широко распространен у всех индоевропейских народов. Однако в Скандинавии его следы практически не прослеживаются, и соответствующая богиня в древнескандинавском пантеоне отсутствует. Текст Тацита многократно обсуждался, и предлагались самые разные его интерпретации. Наиболее распространенное мнение основывается на том, что имя Нерта (герм. *Nerþuz) — этимологический предшественник имени древнескандинавского бога плодородия из рода ванов Ньёрда (Njörðr). Возможно, что женское божество со временем стало восприниматься как мужское, тем более что по форме германского имени нельзя сказать, женское оно или мужское. Возможно, что у Ньёрда была сестра-жена. В «Саге об Инглингах» Снорри Стурлусон упоминает об обычае ванов жениться на собственных сестрах (Сага об Инглингах, IV). Так же и дети Ньёрда, близнецы Фрейр и Фрейя (носящие одно и то же имя в мужском и женском роде), обвиняются в инцесте в одной из песен «Старшей Эдды». Все это дает основания полагать, что древнегерманская Нерта была богиней плодородия.

Далее Тацит подробно рассказывает о ритуалах, связанных с культом Нерты, и это единственное сохранившееся описание языческого ритуала как германцев, так и скандинавов. Поэтому сообщение Тацита вызывало и вызывает интерес ученых разных специальностей, предлагавших его различные интерпретации.

Есть на острове среди Океана священная роща и в ней предназначенная для этой богини и скрытая под покровом из тканей повозка; касаться ее разрешено только жрецу. Ощутив, что богиня прибыла и находится у себя в святилище, он с величайшей почтительностью сопровождает ее, влекомую впряженными в повозку коровами. Тогда наступают дни всеобщего ликования… они не затевают походов, не берут в руки оружия… и так продолжается, пока тот же жрец не возвратит в капище насытившуюся общением с родом людским богиню. После этого и повозка, и покров, и… само божество очищаются омовением в уединенном и укрытом ото всех озере. Выполняют это рабы, которых тотчас поглощает то же самое озеро (Тацит, 40).

Упоминаемый Тацитом остров обычно отождествляют с островом Зеландия (Дания), где археологами обнаружены усадьбы вождей, существовавшие на протяжении нескольких веков. Самая крупная из них — в Лайре, рядом с которой находилось святилище. Однако подобных усадеб в южной Скандинавии сейчас известно немало, и локализовать тацитовский остров невозможно.

Значительно меньше сомнений вызывает существование у германцев, а затем и скандинавов священных рощ или деревьев. Рассказывая о поклонении «Изиде» у лангобардов, Тацит замечает, что германцы посвящают своим богам «дубравы и рощи и нарекают их именами богов; и эти святилища отмечены только их благочестием». Он находит объяснение отсутствию у них храмов, как у римлян: «Вследствие величия небожителей богов невозможно ни заключить их внутри стен, ни придать им какие-либо черты сходства с человеческим обликом».

Действительно, германские святилища-постройки эпохи Тацита и несколькими веками позднее не известны (см. главу 8), а существование святилищ-рощ засвидетельствовано многочисленными сохранившимися до сих пор в Скандинавии (где топонимия чрезвычайно устойчива) наименованиями небольших лесных участков Odinslund, Thorslund («Роща Одина», «Роща Тора») и др.

Один в ритуальном головном уборе, бронза, VI в., Уппокра, Швеция.

Lund University Historical Museum / Wikimedia Commons

Что же касается невозможности придать богам человеческий облик, то Тацит либо неверно понял своего информанта, либо изображения богов появились несколько позже. Уже в V в. на золотых брактеатах (тонких круглых пластинках с вычеканенным на одной стороне изображением) представлен Один с двумя воронами: на брактеате, найденном на острове Фюн (Дания), наряду с рельефом Одина руническая надпись по краю пластины содержит одно из самых распространенных имен Одина — Высокий: «Высокий призывает… alu (магическое слово)». А в слое VI в. в поселении вождя в Уппокре (южная Швеция) была найдена бронзовая статуэтка, изображающая Одина в ритуальном головном уборе.

Больший интерес представляет рассказ Тацита о процессии с повозкой, на которой перевозят изображение Нерты (Тацит, 40). Эта процессия объезжает территорию племени, что должно обеспечить его благоденствие. Аналогичный объезд подвластных земель совершали среднешведские конунги в X–XI вв. Эта традиция, несомненно, изначально была связана с сакральной способностью конунга приносить благоденствие и мир: его присутствие должно было обеспечить урожайный год. Ритуальная процессия изображена на гобелене из богатейшего погребения в Осеберге (Норвегия) второй четверти IX в. Тела двух женщин в погребальной ладье накрывал гобелен, сохранившийся лишь фрагментарно. Его реконструкция позволяет восстановить изображение процессии, которая состоит из повозок, влекомых лошадьми, и людей — вероятно, жрецов и воинов. Ее возглавляет человек в ритуальном шлеме с рогами, держащий в руке меч. Предполагается, что это погребальное шествие. Отголоском шествий с образом бога или богини служит рассказ о норвежце Гуннаре Пополам в «Большой саге об Олаве Трюггвасоне». Оказавшись в Швеции, Гуннар принял участие в ритуальной поездке жрецов культа Фрейра с его идолом по стране, чтобы гарантировать мир и благоденствие. Олав Трюггвасон, норвежский конунг в 995–1000 гг., был страстным проповедником христианства, и рассказ о Гуннаре, которого от нападения беса, обитавшего в идоле Фрейра, спасло обращение к Всевышнему, должен был служить демонстрацией могущества христианского Бога. Показательно, что если не сам ритуал, то воспоминания о нем сохранялись в Скандинавии до первой половины XIII в., когда была записана эта история.

Сообщение Тацита об убийстве рабов, совершавших омовение богини, не имеет параллелей, но подобная практика как своего рода месть за оскорбление святыни, пусть и подневольное, или как жертвоприношение богам существовала в различных культурных традициях, в том числе и германской. В Дании в торфяниках, бывших некогда озерами, где прекрасно сохраняется органика, находят тела предположительно рабов, принесенных в жертву богам.

В рассказе о верованиях лангобардов, как и в ряде других мест, Тацит упоминает жрецов, осуществляющих жертвоприношения богам, и ритуалы, связанные с почитанием богов, в данном случае Нерты. Он отмечает также чрезвычайно важную роль жрецов в общественных отношениях внутри племен. По его словам,

ни карать смертью, ни налагать оковы, ни даже подвергать бичеванию не дозволено никому, кроме жрецов, да и они делают это как бы не в наказание и не по распоряжению вождя, а якобы по повелению бога, который, как они верят, присутствует среди сражающихся (Тацит, 7).

«Карательная» функция жрецов имела важное значение для общества: жрецы осуществляли не только богослужебные функции, но и поддерживали сложившийся общественный порядок и традиции. Вожди племени, которых Тацит называет словом rex — «король, верховный правитель», имели власть лишь в военное время. В периоды мира общественно важные решения принимались старейшинами или всем племенем на общих собраниях. И здесь жрецы надзирали над соблюдением порядка: «жрецы велят им соблюдать тишину, располагая при этом правом наказывать непокорных» (Тацит, 11).

Еще одной обязанностью жрецов было гадание. Тацит пишет о чрезвычайной вере германцев в приметы и гадания. Он описывает несколько способов узнать будущее — с помощью жребия, по голосам и полету птиц, ржанию коней, а также по знакам, вырезанным на деревянных плашках (Тацит, 10). Гадания по полету птиц были широко распространены в Римской империи. Гадания же по ржанию коней и по знакам, нанесенным на деревянную плашку, римлянам были незнакомы. Последние представляют особенный интерес, поскольку несколькими десятилетиями позже появляются первые памятники германской рунической письменности (см. введение). Как свидетельствуют позднейшие источники, каждая руна имела свое название, например руна f называлась fé — «скот, имущество, богатство», s sól — «солнце», n nauð — «нужда». В одной из поэм «Старшей Эдды» валькирия Сигрдрива обучает Сигурда магии рун:

Руны победы,

Коль ты к ней стремишься, —

Вырежи их

На меча рукояти

И дважды пометь

Именем Тюра.

Руны пива

Познай, чтоб обман

Тебе не был страшен!

Нанеси их на рог,

На руке начертай

Руну Науд — на ногте.

(Речи Сигрдривы, 6–7)

Значение названий рун могло использоваться при гадании, если знаки на деревянных плашках действительно были рунами. О гаданиях по жребию сообщал столетием раньше Тацита Цезарь: находившийся в плену германцев римлянин, освобожденный Цезарем, рассказывал, «что о нем трижды гадали по жребию в его присутствии — следует ли его сжечь тотчас же или оставить до другого времени; [по его словам] он обязан своим спасением жеребьевым палочкам» (Цезарь, III.53).

Брактеат DR42 с изображением Одина с воронами, золото, V в.

National Museum of Denmark / Photo: Roberto Fortuna og Kira Ursem (по лицензии CC-BY-SA)

Гаданиями занимались не только жрецы, но и женщины, которых Тацит, впрочем, не называет жрицами. Германцы считают, по его словам, что в женщинах есть нечто священное и что им присущ пророческий дар (Тацит, 8). В качестве примера Тацит рассказывает о некоей женщине по имени Веледа, которую почитали как божество.

Ценнейшие сведения Тацита о древнегерманской мифологии дополняются более скудными, но также важными свидетельствами более поздних письменных источников и археологических материалов. К ним в первую очередь относятся Мерзебургские заклинания, о которых речь шла в начале главы. Отдельные упоминания персонажей германского пантеона, в первую очередь Водана, разбросаны и по другим текстам.

Прежде всего, это рунические надписи с именем Одина на различных предметах. Уже упоминался брактеат с острова Фюн с изображением Одина и одним из его имен — Высокий. На другом брактеате, найденном в 2020 г. в кладе из Vindelev (Дания), читается «Он человек Водана». Оба брактеата датируются V в. и содержат древнейшие упоминания Одина. Тем же веком датируется надпись на камне, недавно обнаруженном в стене церкви в Strängnäs (Швеция), читающаяся как «эрил Водана». Неоднократно встречающееся в старшерунических надписях слово «эрил», как полагают, связано с племенным названием герулы и обозначает человека, владеющего руническим письмом, вероятно жреца. Полутора столетиями позже имя wodan вырезано на фибуле I (броши) из Nordendorf (Германия), а еще через 50 лет, около 725 г., — на фрагменте человеческого черепа из Рибе (Дания). В написанных в эпоху Великого переселения народов (V–VII вв.) «Происхождении и деяниях гетов» готский историк Иордан (VI в.) упоминает, что готы поклонялись Марсу (Водану) как своему прародителю, которого они ублажали жертвоприношениями пленных.

Традиция почитания Водана отчетливо прослеживается спустя одно-два столетия. В конце VIII в. в различных областях Англии начинают составляться королевские генеалогии. Прародителем, от которого английские короли ведут свой род, во всех них называется Водан. Иногда Водану предшествует один или два других неизвестных по иным источникам имени. Несколько позже, под влиянием библейской генеалогии народов, Водан предстает потомком Ноя, сыном Авраама или другого библейского персонажа.

Камень с рунической надписью «Эрил Водана», V в., Strängnäs, Швеция, фото Магнуса Челстрёма.

The Swedish National Heritage Board

По словам лангобардского историка Павла Диакона, написавшего в конце VIII в. «Историю лангобардов», лангобарды, тогда еще называвшиеся винилами, вышли из Скандинавии под предводительством двух братьев и их мудрой матери. На новом месте они столкнулись с вандалами. Перед сражением вандалы обратились к Водану, чтобы он даровал им победу. Водан ответил, что победит тот, кого он первым увидит при восходе солнца. Мать винильских вождей обратилась за помощью к супруге Водана Фрее (в скандинавском пантеоне супругой Одина является Фригг), которая посоветовала, чтобы винильские женщины распустили волосы по лицу наподобие бород и затемно вышли на поле сражения вместе с мужчинами. На рассвете Водан увидел их и удивился: «Кто эти длиннобородые?» Так Водан не только вынужден был даровать победу винилам, но и дал им новое имя — Длиннобородые (герм. лангобарды) (Павел Диакон, 8). Наречение именем имело в древности сакральное значение: имя «создавало» предмет, «материализовывало» его. Переименованные в лангобардов, винилы обретали новую сущность и новое начало своего бытия на недавно освоенных землях. Павел Диакон с высоты своего христианского мировоззрения называет это предание «смешной сказкой», но для лангобардов эпохи Великого переселения народов оно имело глубокий смысл: их происхождение было освящено верховным богом — Воданом.

Волна за волной накатывались германские племена на Римскую империю, тесня друг друга и нанося непоправимый ущерб римским городам и поселениям. На протяжении IV–VII вв. германцы покоряли Галлию, готы захватывали восточные провинции Империи, но, теснимые ордами гуннов, двинулись на запад. В 409 г. вестготы Алариха вошли в Рим, но вскоре были изгнаны оттуда. Переместившись далее на запад, они завоевали Пиренейский полуостров, а ранее осевших здесь вандалов вытеснили в Северную Африку. Несколько десятилетий спустя другая часть готов устремилась в Италию, но они вскоре были покорены лангобардами. Античные и позднеантичные писатели видели в германцах прежде всего врагов, варваров, чей образ жизни и традиции были чужды римлянам. Поэтому и Цезаря, и Тацита, и последующих писателей интересовали в первую очередь организация войска германцев и их общественное устройство. Верования же германцев имели второстепенное значение, и их отличие от римских религиозных практик лишь подчеркивало «варварство», дикость этих народов. Да и возможности узнать сущность германской религии были крайне скудны. Поэтому античные и позднеантичные авторы ограничивались описанием внешних проявлений религиозной жизни: именами богов, соотносимых по их функции с римскими богами, особенностями культов некоторых из них, жертвоприношениями и гаданиями.

Писатели же конца эпохи Великого переселения народов были образованными христианами, воспитанными в позднеантичных традициях. Для них языческие представления их предков стали уже «смешными сказками», известными им, но не заслуживающими подробного описания. Поэтому сведения о религии германцев в западноевропейской литературе исчезают на длительное время, чтобы половиной тысячелетия позже вновь появиться на страницах древнескандинавских памятников, записанных в XIII в., но они описывают религию, претерпевшую существенные изменения по сравнению с древнегерманской.

Глава 2. Космогония: сотворение мира и человека

В начале времен

Не было в мире

Ни песка, ни моря,

Ни волн холодных,

Земли еще не было

И небосвода,

Бездна зияла,

Трава не росла.

(Прорицание вёльвы, 3)

В начале времен был Хаос — неоформленное, неупорядоченное состояние мира. Но это и не была абсолютная пустота. О том, что наполняло Хаос, как в нем рождалась жизнь и как появились боги, наиболее подробно рассказывает Снорри Стурлусон в «Младшей Эдде». Однако к XIII в. представления о началах мира уже стали спутанными и непоследовательными — если они когда-то и были единообразными, а не существовали в разных вариантах. Кроме того, на них значительное влияние оказала христианская теория творения мира (см. главу 9). Поэтому в изложении Снорри остается много неясного, иногда расходящегося с «Прорицанием вёльвы». Но «Старшая Эдда» и Снорри не были первыми, описавшими космогонические представления в германском мире.

Тацит не писал о временах мирового хаоса: свой рассказ он начинает, как уже говорилось, с первопредков германцев. Однако отголоски представлений об изначальном состоянии мира сохранились в так называемой «Вессобруннской молитве», небольшом тексте на древневерхненемецком языке, созданном незадолго до его записи в рукописи, которую изготовили около 800 г. Поэма состоит из двух частей: девяти поэтических строк, написанных аллитерационным стихом, и небольшой прозаической молитвы к Всемогущему Богу, создателю земли и неба — христианскому Богу. Стихотворное описание мира до его творения Богом удивительно близко приведенной строфе из «Прорицания вёльвы».

Вот я узнал от людей, как высшую мудрость,

Что ни земли там не было, ни неба вверху,

Ни дерева, ни холма там не было,

Ни звезд там не было, и солнце не сияло,

Ни лунного света там не было, ни великого моря,

Ничего там не было, ни конца, ни края.

И был один Всемогущий Бог,

Милостивейший из людей и многие были с ним,

Божие (или: добрые) Духи и Бог Святой.

(Вессобруннская молитва, пер. автора)

Автор поэмы был, безусловно, христианином, и для него мир — творение Бога, но традиционные, языческие представления были еще живы в его сознании, и он отразил в своем сочинении то, что не противоречило христианскому вероучению: ведь по Библии мир до творения Богом неба и земли просто не существовал и потому никак не характеризовался. В германской же мифологической традиции описание этого мира до мира присутствовало: в нем не было того, что составляло окружение человека: суши и воды, солнца и луны, деревьев и травы, но при этом он не был и пустым.

Как разъясняют конунгу Гюльви Высокий, Равновысокий и Третий (Один) в «Младшей Эдде», в этом еще не организованном мире существует Нифльхейм «Мир тьмы», который «уже был сделан (остается неясным кем. — Е. М.) за многие века до создания земли». В середине Нифльхейма бушует поток «Кипящий котел». Из него вытекает десять рек, названия которых соответствуют необузданным силам природы: «Свирепая», «Буря», «Глотающая», «Молния», «Волчица» (Видение Гюльви, 4; МЭ. С. 15). Рассказывая далее о временах Хаоса, Снорри Стурлусон назовет изначальной Мировую Бездну (дословно «Зияющую Бездну»), Гиннунгагап, и свяжет с ней возникновение жизни. Ядовитые воды искони существующих рек (или реки) Эливагар («Бурные волны») заледенели, яд проступил наружу росой и превратился в иней, который постепенно заполнил северную часть Гиннунгагап. Южнее царили дожди и ветра, и сюда залетали искры из Муспельсхейма, который располагался к югу от Гиннунгагап. Муспелль или Муспельсхейм — «светлая и жаркая страна, все в ней горит и пылает». Эта «страна огня», которую защищает великан Сурт («Черный») с пылающим мечом в руке. Сурт и «сыны Муспелля» примут участие в битве богов и чудовищ и своим пламенем сожгут весь мир. «И если из Нифльхейма шел холод и свирепая непогода, то близ Муспельсхейма всегда царили тепло и свет. И Мировая Бездна была там тиха, словно воздух в безветренный день» (Видение Гюльви, 4–5; МЭ. С. 16). География Хаоса повторяет географию реального мира: на севере находится Мир Тьмы и холода, на юге — Мир огня и жары, между ними располагается Мировая Бездна, середину которой занимает умеренная зона.

Там, где иней и теплый воздух встречались, лед таял, и его капли ожили: взаимодействие двух стихий породило великана Имира, двуполое существо, которое стало прародителем великанов-ётунов, или турсов, исконных врагов богов-асов. От пота Имира у него под мышкой родились два великана, мужчина и женщина, а ноги породили шестиглавого сына. Имир питался молоком коровы Аудумлы, также возникшей из инея: из ее вымени текли молочные реки. Аудумле, как и Имиру, отведена роль демиурга, создателя мира. Корова лизала соленые, покрытые инеем камни, и к концу первого дня «в камне выросли человечьи волосы, во второй день — голова, а на третий день возник весь человек» (Видение Гюльви, 6; МЭ. С. 17). Так появился на свет Родитель — Бури, который был «хорош собою, высок и могуч». Очевидно, и Бури был двуполым, поскольку сам родил сына Бора («Рожденного»). И лишь Бор взял в жены великаншу Бестлу, которая родила ему трех сыновей: Одина, Вили и Ве. Так появились боги-асы, которые победили Хаос, упорядочили мир и создали человека, но которым суждено погибнуть в битве с хтоническими (т. е. связанными с царством мертвых) чудовищами в конце мира.

Триада братьев — распространенный мифологический и фольклорный мотив. Тацит пересказывает миф о происхождении германцев от трех сыновей Манна. В германских сказаниях о переселении отдельных племен на новые места (отголоски миграций эпохи Великого переселения народов) их предводителями оказываются три или два брата, как, например, Рюрик, Синеус и Трувор в древнерусской «Повести временных лет» или Хенгист и Хорса, вожди англов, саксов и ютов, завоевавших кельтскую Британию, в англосаксонской традиции. Младшие братья быстро исчезают со сцены: они умирают или бывают убиты, и старший из братьев становится прародителем народа или правящего рода. Вили и Ве, младшие братья Одина, не погибают, но их роль в мифологическом мире скандинавов крайне невелика. Ни один из них не становится героем известного нам мифологического сказания, и они не участвуют в битве Рагнарёка. Единственное упоминание о них содержится в «Саге об Инглингах» Снорри Стурлусона, который рассказывает о том, что Вили и Ве остались править державой Одина, когда он ушел со своим народом на север (Сага об Инглингах, V).

Главная роль Вили и Ве — участие в сотворение мира, первом деянии асов. Вместе с Одином они убивают Имира и из его тела создают землю и небо, горы и море, а затем и различные живые существа.

Имира плоть

стала землей,

стали кости горами,

небом стал череп

холодного турса,

а кровь его морем.

(Речи Вафтруднира, 21)

Тело Имира было кинуто в Зияющую Бездну, и оно превратилось в землю. Асы бросили его мозг в небо, и он стал тучами, а его зубы превратились в валуны. Вытекшая из его ран кровь стала морем, и ее было столько, что в ней утонули все инеистые великаны, кроме одного, который сумел укрыться со своей семьей, и от них род инеистых великанов возродился. Кровь Имира асы собрали вместе и сделали из нее океан, окружающий землю (Видение Гюльви, 8; МЭ. С. 18). Представление о мировом океане было естественно для скандинавов, земли которых окружало море, но оно существовало с глубокой древности, в том числе в библейской космографии. Происхождению отдельных частей суши были посвящены самостоятельные мифы — так называемые топографические легенды. Например, благодаря асинье Гевьон возникли остров Зеландия и озеро Меларен в Средней Швеции. Она привела из страны ётунов четырех быков, своих сыновей от одного великана, и принялась пахать на них. Плуг так глубоко врезался в землю, что почва вздыбилась и быки потащили ее в море. У одного пролива Гевьон велела быкам сбросить землю и дала ей имя — Зеландия. А на месте выпаханной земли образовалось озеро Меларен (Видение Гюльви, 1; МЭ. С. 13). Этот топографический миф, пересказанный Снорри Стурлусоном, был широко известен в Скандинавии уже в IX в.: первый скандинавский скальд Браги Старый описал сцену «пахоты Гевьон», как предполагается, изображенную на щите:

У Гюльви светлая Гевьон

злато земель отторгла,

Зеландию. Бегом быков

вспенено было море.

Восемь звезд горели

во лбах четырех быков,

когда по лугам и долам

добычу они влекли.

(МЭ. С. 13)

Мотив пахоты, как правило женщин, был широко распространен в германском мире. Он был связан с культом плодородия и лежал в основе некоторых обрядов, что отразилось в более поздних сказках, записанных в Дании и Швеции. В Исландии в эпоху заселения острова (Х в.) женщина имела право на такой участок земли, который она могла вспахать за день, от рассвета до заката. В Англии понедельник после Рождества назывался «Плужным понедельником», когда плугом взрыхляли землю около поселения, чтобы обеспечить хороший урожай. Связь Гевьон с культом плодородия подчеркивается ее именем — «Дающая», и в ее образе иногда видят ипостась богини плодородия Фрейи.

Создав сушу и море, асы накрыли их черепом Имира — небосводом, а чтобы небосвод был устойчивым, загнули его на четырех углах. Позднее, после сотворения карликов-двергов, на эти углы посадили четверых из них, чтобы поддерживать небосвод. Их назвали Аустри, Вестри, Нордри и Судри — «Восток», «Запад», «Север» и «Юг». Имена карликов отражают издавна сложившуюся в Скандинавии систему ориентации пространства — по сторонам света с центром на Датских островах и его членения на четверти: восточную, западную, северную и южную. К ним относили страны известного скандинавам мира, путь к которым начинался в соответствующем направлении: так, к востоку относились Русь и Византия, к западу — Англия, Ирландия и Франкия вплоть до Испании, к северу лежала Норвегия (само ее название означает «Северный путь»), к югу — Германия и Италия.

Сотворенные асами земля и небо, однако, все еще пребывали в первичном состоянии Хаоса:

солнце не ведало,

где его дом,

звезды не ведали,

где им сиять,

месяц не ведал

мощи своей.

(Прорицание вёльвы, 5)

Существующие, видимо, изначально, небесные светила (звезды — это искры из Муспельсхейма) еще не имеют своего места в мире и «не ведают» своего предназначения, т. е. не упорядочены. Солнце «простирает руку» с юга, т. е. оно существует и находится на юге, но, вероятно, представляется неподвижным. Свершением асов было не создание небесных светил, а придание упорядоченного движения солнцу и луне. Солнце передвигается по небу, влекомое двумя конями: Скинфакси, приносящим день, и Хримфакси, приносящим ночь (Речи Вафтруднира, 12–13).

Представление о повозке, везущей солнце по небу, было широко распространено в индоевропейском мире: достаточно вспомнить древнегреческую мифологию, где солнце везет на колеснице, запряженной конями, бог солнца Гелиос. В Скандинавии этот образ восходит еще к бронзовому веку: уже упоминалось изображение солнечного диска на повозке с запряженным в нее конем. Одна сторона диска покрыта тонкой золотой пластинкой, видимо, символом сияния стороны солнца, обращенной к земле.

В «Младшей Эдде» рассказывается, что за солнцем и луной гонятся два чудовищных волка, порождение великанши из Железного Леса, и светила не могут замедлить свой бег, чтобы волки не пожрали их. Лишь в конце мира один из их собратьев по имени Лунный волк проглотит луну (Видение Гюльви, 12; МЭ. С. 20), а солнце померкнет.

Природное чередование дня и ночи в мифологической картине мира — тоже творение асов, которые вслед за определением мест для солнца, луны и звезд создают время — точнее, дают названия его отрезкам, что равнозначно их творению, и создают возможность «исчислить время»:

Тогда сели боги

на троны могущества

и совещаться

стали священные,

ночь назвали

и отпрыскам ночи — вечеру, утру

и дня середине —

прозвище дали,

чтоб время исчислить.

(Прорицание вёльвы, 6)

Ночь не случайно первой получает название, а день представлен как сын Ночи. Ночь — особое время суток, опасное и наполненное вредоносными для человека существами. Отсчет суток от ночи и счет по количеству ночей, а не дней был характерен для исландской культуры и в Средневековье: в сагах нередко говорится, что герой провел где-то три, пять, десять ночей. Даже пир может продолжаться несколько ночей, хотя в рассказе о нем упоминается, что по ночам все расходились спать и собирались вновь на следующее утро. Остальные части суток — это «отпрыски ночи».

Элементы космоса, созданные асами, персонифицировались: каждый из них представлялся живым существом. Богинями стали солнце (Sól) и земля (Jǫrð), богами — луна (Máni) и день (Dagr). Ночь (Nótt) представлялась злобной великаншей. Соответственно эти элементы наделялись способностью двигаться, ощущать некие эмоции, контактировать с другими природными силами. Так, солнце правит конями, запряженными в колесницу; месяц распоряжается ходом звезд, и ему подчиняется новолуние и полнолуние; солнце, испуганное, убегает от волка; в начале Рагнарёка ясень Иггдрасиль трепещет и гудит, предчувствуя гибель богов.

Установив космический порядок, асы перешли к устройству собственного мира. Но к этому моменту асов оказывается уже далеко не трое. В основном это дети Одина: Бальдр, рожденный его женой Фригг, Тор — великаншей (или асиньей) Ёрд (Фьёргун), Тюр, Видар, Вали, Хёд, Хеймдалль — другими великаншами. К асам принадлежит и Локи, сын великанов, отданный родителями на воспитание в Асгард. Вторую группу богов составляют ваны, боги плодородия: Ньёрд и его дети-близнецы Фрейр и Фрейя. После войны с асами они были отданы победившим асам в заложники и остались в Асгарде (см. главу 3). В «Младшей Эдде» Снорри перечисляет 12 богов и 14 богинь, но в песнях «Старшей Эдды» и в скальдических кеннингах называется значительно больше богов (или иных имен этих же богов). Мир асов стал густонаселенным, и это нашло отражение в устройстве их обиталища — Асгарда.

На окраине земли, как рассказывает Снорри Стурлусон, на берегах океана они отвели место для великанов-ётунов, а среднюю часть суши оградили высокой стеной из ресниц Имира и назвали ее Мидгардом — «Срединной усадьбой», в котором будут жить люди. А в самом центре суши, на поле Идавёлль, Один собрал совет «правителей мира» (асов), чтобы решить, как построить свой «город» — Асгард («Усадьба Асов») и обустроить свой мир. Прежде всего они воздвигли святилище с двенадцатью тронами и престолом для Одина, который люди называют Чертогом Радости, и другой чертог — святилище богинь (Видение Гюльви, 14; МЭ. С. 21).

В «Видении Гюльви» Снорри помещает Асгард в центре Мидгарда, но в других источниках его положение иное. В «Речах Гримнира» рассказывается, что асы ежедневно спускаются к корням мирового древа Иггдрасиля, чтобы рядить суд, по мосту Биврёст, который отождествляется с радугой (Речи Гримнира, 29). Из этого можно заключить, что Асгард помещался на небесах. В другом тексте подразумевается, что Асгард парит над морем. Множественность местоположений Асгарда — результат прежде всего своеобразия представлений о мифологическом пространстве: оно не воспринималось как цельная протяженность, а состояло из отдельных участков, взаимное расположение которых в большинстве случаев неопределимо (см. главу 6). Поэтому и Асгард оказывается соотнесен с разными пространственными локусами, определить местоположение которых невозможно.

Асгард, как и Мидгард, огороженный ресницами Имира, должен был быть укреплен для защиты от великанов. Как рассказывает Снорри, однажды к асам явился «мастер» и предложил построить надежную стену вокруг Асгарда за три полугодия. В виде платы он хотел получить в жены Фрейю, а также солнце и луну. Посовещавшись, асы согласились на его условия, если он построит стену за одну зиму и не будет пользоваться чьей-то помощью. «Мастер» попросил разрешить ему взять себе в подмогу своего коня Свадильфари. По совету Локи, возражать асы не стали. С первым зимним днем «мастер» принялся за дело: конь привозил огромные каменные глыбы, а он выкладывал из них стену. Работа шла так споро, что, когда до первого летнего дня оставалось трое суток, стена была готова и нужно было построить только ворота. Асы заволновались: они не собирались отдавать великану ни Фрейю, ни солнце и луну. Но нарушить договор, заключенный при свидетелях и скрепленный клятвами, они не могли. Снова посовещавшись и вспомнив, что это Локи посоветовал им согласиться на условия великана, они призвали Локи и сказали, «что поделом ему будет лютая смерть, если он не найдет способа, как помешать великану выполнить условие сделки». В тот же вечер Локи преобразился в кобылу и увлек за собой Свадильфари, который умчался за кобылой в лес. Достроить ворота вовремя великан не успел и был убит подоспевшим из похода Тором (Видение Гюльви, 42; МЭ. С. 39). Этот миф имеется в виду в «Прорицании вёльвы» (25–26), где подчеркивается нарушение богами клятвы — первый, прецедентный, случай обмана.

Каждый из богов имеет в Асгарде свои палаты. В «Речах Гримнира» перечислены названия 12 палат богов и богинь, что соответствует числу богов, троны для которых были установлены в Чертоге Радости. Палаты имеют свое название и свои особые приметы.

Въезд в Вальхаллу и сражение эйнхериев, изображение на рисованном камне I, Hunninge, VIII–IX вв., остров Готланд, Швеция.

Photo: Hejdström, Raymond / Gotlands Museum

Седьмой — это Брейдаблик,

Бальдр там себе

построил палаты;

на этой земле

злодейств никаких

не бывало от века.

Восьмой — то Химинбьёрг,

Хеймдалль, как слышно,

там правит в палате:

там страж богов

сладостный мед

в довольстве вкушает.

Фолькванг — девятый,

там Фрейя решает,

где сядут герои;

поровну воинов,

в битвах погибших,

с Одином делит.

(Речи Гримнира, 12–14)

Называются палаты, принадлежащие Тору, Ньёрду, Уллю и другим асам. Среди них выделяется «самая лучшая из палат» — палата Одина Вальхалла. Она многократно упоминается в различных текстах, начиная с Х в., и изображается на готландских рисованных камнях VIII–X вв. (см. главу 7). Название Вальхалла означает «Палата павших», что полностью соответствует ее функции: здесь Один собирает погибших в бою воинов-эйнхериев (воин-одиночка), которые готовятся к битве богов с чудовищами в конце мира.

Вальхалла отличается от обиталищ других богов:

Легко отгадать,

где Одина дом,

посмотрев на палаты:

стропила там — копья,

а кровля — щиты

и доспехи на скамьях.

Легко отгадать,

где Одина дом,

посмотрев на палаты:

волк там на запад

от двери висит,

парит орел сверху.

(Речи Гримнира, 9–10)

Валькирия встречает павшего воина, изображение на рисованном камне, Bro, VIII — Х вв. Готланд, Швеция.

Photo: Hejdström, Raymond / Gotlands Museum

Все детали указывают на воинский и магический характер жилища Одина, построенного из предметов вооружения. Волк и орел (ворон) — традиционные «звери битвы». В скальдической и эпической поэзии германцев они служили символами кровопролитного сражения, после которого погибшие на поле боя становились их пищей.

Вальхалла привлекала особое внимание создателей песен «Старшей Эдды», Снорри Стурлусона и многих скальдов не только потому, что это было обиталище Всеотца-Одина, но и потому, что в ней асы готовились к великой битве с чудовищами в конце мира. Она вмещает тысячи эйнхериев, которые пали в сражениях и были доставлены в Вальхаллу валькириями. Они прибывают на своих конях, конунги — со своей дружиной, их встречают валькирии, подносящие им рог с медовым напитком. Эйнхерии ежедневно упражняются в боевом искусстве: сражаются друг с другом, не причиняя себе при этом вреда.

Палата Одина мыслилась, видимо, как целый комплекс помещений: в «Речах Гримнира» упоминается, что в ней находится «самый просторный из всех чертогов» — жилище Тора, Бильскирнир («Удар молнии»), в котором «пять сотен и сорок» залов. А в «Прорицании вёльвы» упоминается, что в Вальхалле «пять сотен и сорок дверей». Здесь находится трон Одина Хлидскьяльв («Трон с широким обзором»), сидя на котором он осматривает все миры, а также двенадцать других «тронов могущества», на которых восседают боги, чтобы держать совет.

На крыше Вальхаллы стоят коза по имени Хейдрун и олень Эйктюрнир. Они поедают листву с ветвей Иггдрасиля. Из вымени козы вытекает мед — питье эйнхериев, а с рогов оленя стекает влага. Пищей эйнхериев служит мясо вепря, которого каждый день варят и который к утру оказывается цел.

Вальхалла, миниатюра из рукописи SÁM 66 fol., ХVIII в.

Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies / My Norse Digital Image Repository

Обустройство Асгарда завершается, по словам Снорри Стурлусона, строительством дома, «в котором поставили кузнечный горн, а в придачу сделали молот, щипцы, наковальню и остальные орудия. Тогда они начали делать вещи из руды, из камня и из дерева. И так много ковали они той руды, что зовется золотом, что вся утварь и все убранство были у них золотые» (Видение Гюльви, 14; МЭ. С. 21). Снорри здесь пересказывает строфу 7 «Прорицания вёльвы», в которой, очевидно, суммировалось представление о богах как творцах не только космоса и мира, но и важнейших орудий труда. Подобно богам и героям других мифологических традиций, германские боги, видимо, считались создателями материальных ценностей: орудий труда и производственных практик. Однако значительно большее внимание в скандинавской мифологии отводилось приобретению богами, прежде всего Одином, «интеллектуальных» ценностей: знаний, мудрости, заклинаний, рунического письма, меда поэзии (см. главу 3).

Завершив благоустройство Асгарда, боги снова садятся «на троны могущества» и держат совет. На этот раз предмет их забот — создание живых существ. В теле Имира — земле — зародились черви. Они были преображены в карликов, которые «по воле богов обрели человеческий разум и приняли облик людей» (Видение Гюльви, 14; МЭ. С. 21). Карлики остались жить в земле и в горах и прославились как искуснейшие мастера, изготавливавшие волшебные предметы, оружие и украшения (см. о них в главе 4). Четыре карлика поддерживают небосвод по четырем его углам. Карлики играют в мифологической картине мира, а затем в верованиях средневековых скандинавов немалую роль, и в «Прорицании вёльвы» перечисляются имена более чем 60 карликов (строфы 10–16).

Вслед за карликами настал черед творения людей:

И трое пришло

из этого рода

асов благих

и могучих к морю,

бессильных увидели

на берегу

Аска и Эмблу,

судьбы не имевших.

Они не дышали,

в них не было духа,

румянца на лицах,

тепла и голоса;

дал Один дыханье,

а Хёнир — дух,

а Лодур — тепло

и лицам румянец.

(Прорицание вёльвы, 17–18)

В «Младшей Эдде» спутниками Одина называются его братья Вили и Ве, но суть мифа остается неизменной. Трое богов — о роли триад прародителей / первопредков речь шла выше — нашли на берегу моря две деревяшки и оживили их, превратив в людей. Один вдохнул в них жизнь (дыхание), второй бог — разум (дух) и движение, третий — облик (тепло и румянец) и органы чувств. Не исключено, что Лодуром в этом мифе назван Локи (как и другие боги, он носил не одно имя). Однако роль Локи в мифологическом мире — роль разжигателя распрей и злокозненного вредителя. Поэтому его образ плохо согласуется с образом творца человека. Более вероятно, что исконной является версия Снорри: создателями человека являются три брата — первые из асов.

Асы поселили созданных ими людей и их потомков в Мидгарде, огражденном от ётунов стеной из ресниц Имира. Они озаботились не только созданием людского рода, но и установили в нем социальный, как выражаются современные историки, порядок. В эддической «Песни о Риге», не вошедшей в Codex Regius, но известной по рукописи XIV в., рассказывается о происхождении трех общественных страт: рабов, бондов (свободных крестьян, владевших наследственным участком земли) и знати.

Однажды Хеймдалль, странствовавший в мире людей и назвавшийся Ригом (полагают, что изначально героем песни был Один, с образом которого лучше согласуется содержание песни), зашел в дом, где жили прадед и прабабка «в уборе старушечьем». Риг дал им советы, а они угостили его своей пищей: грубым хлебом «пополам с отрубями» и похлебкой. Риг провел у них три ночи, а через девять месяцев старуха родила сына. «Он темен лицом был и назван был Трэлем» — «Рабом». Его внешность была отталкивающей: морщинистая кожа, толстые пальцы, длинные пятки и сутулость делали его безобразным. Но он был чрезвычайно силен и работал за двоих. Трэль женился на столь же уродливой девице «с кривыми ногами, грязь на подошвах… нос приплюснут», которую звали Тир — «Рабыня». Их многочисленные дети, носившие скорее уничижительные прозвища, нежели имена — Обрубок, Скотник, Грубиян, Пузатая, Оборванка и др., выполняли самую тяжелую и грязную работу:

удобряли поля,

строили тыны,

торф добывали,

кормили свиней,

коз стерегли.

(Песнь о Риге, 12)

От них пошел род рабов, низшая социальная группа древнескандинавского общества. Рабство в Скандинавии в эпоху викингов и в несколько последующих веков было довольно широко распространено: в рабов превращали захваченных во время грабительских походов жителей Ирландии, Англии, Франкии, Германии. Часть пленных продавали в той же Англии или Германии. Рабы были основным товаром, наряду с мехами, вывозимым скандинавами на Арабский Восток. Какое-то количество пленных привозили домой. Рабы жили в усадьбах своих хозяев и выполняли различные домашние и полевые работы, сопровождали своих хозяев в поездках. Они были лишены права носить оружие и участвовать в собраниях свободных — тингах. Нередко их отпускали на волю, и они продолжали жить на отведенных им участках, но не становились полноправными членами общества.

Дальнейшие скитания Рига привели его к дому, хозяевами которых были дед и бабка. Их отличает аккуратный внешний вид: мужчина — «с челкой на лбу, с бородою подстриженной, в узкой рубахе», женщина — «в безрукавке, на шее платок, убор головной и пряжки наплечные». Узкая рубаха говорит о том, что мужчина не занимается тяжелой работой, как раб. А женский костюм типичен для эпохи викингов: широкие бретели прикреплялись к длинному сарафану парой овальных фибул (брошей) — «пряжками наплечными», которые в большом количестве находят в женских погребениях в самой Скандинавии и в Западной и Восточной Европе. Использование бабкой овальных фибул, которые нередко изготовлялись из железа, но чаще из бронзы или драгоценных металлов, и тем более шейного платка — показатели зажиточности этой пары. Оба они трудились у огня: дед строгал вал для ткацкого станка, бабка пряла пряжу. Как и прежде, Риг дал хозяевам советы и провел в доме три ночи, после чего у бабки родился сын, которого назвали Карл — «Мужчина», т. е. свободный землевладелец, бонд; его участок земли должен был быть наследственным, принадлежать нескольким поколениям его предков. Он вышел «румяным, рыжим, с глазами живыми», и его занятиями были пахота, приручение быков, строительство домов. Его жену звали Сноха, и ее привезли к нему в одежде из дорогой козьей шерсти и с ключами у пояса — символом хозяйки дома. Имена их многочисленных детей — Парень, Бородатый, Житель, Жена, Невеста, Хозяйка и др. «Отсюда все бонды род свой ведут», — заключает рассказчик.

Овальные фибулы из женского погребения, бронза, X в., Бирка, Швеция.

Photo: Voronin, Pavel, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)

Наконец, Риг приходит в дом, где на незапертой двери висело кольцо, а пол был устлан соломой — и то и другое — показатели богатства владельцев дома. Хозяева, Мать и Отец, красивые и богато одетые, «сидели, пальцы сплетая», Отец строгал стрелы и прилаживал тетиву к луку. Получив советы от Рига, Мать застелила стол узорчатой скатертью и подала белый пшеничный хлеб, жареных птиц, потроха и сало на серебряных блюдах, вино в кувшине. Через девять месяцев после трех ночей, проведенных Ригом в их доме, родился сын со светлыми волосами и острым, наводящим ужас змеиным взором. Его назвали Ярлом и «окропили водой» — обычай, существовавший и в дохристианской Скандинавии. Затем его обучили многим «искусствам», необходимым знатному человеку:

Ярл в палатах

начал расти;

щитом потрясал,

сплетал тетивы,

луки он гнул,

стрелы точил,

дротик и копья

в воздух метал,

скакал на коне,

натравливал псов,

махал он мечом,

плавал искусно.

(Песнь о Риге, 35)

Слово «ярл» является собирательным и обозначает представителя высшей военной знати, к которой относились также херсиры и хёвдинги. Собственно ярлами в Скандинавии эпохи викингов назывались вожди племенных объединений, их статус считался чуть ниже статуса конунга. После возникновения государств в Норвегии и Швеции ярлы оказались в подчинении у норвежских и шведских конунгов, а еще позднее термин «ярл» стал титулом и придворной должностью. В «Песни о Риге», безусловно, имеется в виду именно вождь, военный предводитель, для которого главным является прекрасное владение оружием.

Вернувшийся Риг назвал Ярла своим сыном и начал обучать его: он посвятил Ярла в тайны рун и дал ему во владение наследные земли, насчитывавшие 18 дворов. Главное занятие Ярла — военная деятельность, и он обладает важнейшим достоинством военного вождя — щедростью:

копье стал метать,

щитом потрясать,

скакать на коне,

вздымая свой меч;

затевал он сраженья,

поля обагрял,

врагов убивал,

завоевывал земли.

Восемнадцать дворов —

вот чем владел он,

щедро раздаривал

людям сокровища,

поджарых коней,

дорогие уборы,

разбрасывал кольца,

запястья рубил.

(Песнь о Риге, 37–38)

Сыновья представителей знати и богатых бондов начинали свою воинскую деятельность очень рано, по нашим меркам: уже в 14–15 лет юноша мог принять участие в викингском походе: отец снабжал его оружием и мог подарить ему боевой корабль для похода.

Когда для Ярла настало время жениться, то брак был заключен в точном следовании обычаям: были отправлены посланцы к дому Херсира (вождя небольшой области и главы войска) сватать его дочь по имени Эрна — «Умелая», которая была «умная, с белым лицом и тонкими пальцами». Замуж Эрна выходит «в брачном покрове», т. е. их брак считается законным. Их род продолжают сыновья Наследник, Знатный, «а Кон («Отпрыск») был младшим». Далее он называется «Кон Юный»: в оригинале выражение Kon ungr созвучно слову konungr, наименованию верховного правителя нескольких областей, а затем короля всей Норвегии. Дальнейшее описание его знаний, умений и деяний отражает представления о достоинствах идеального конунга эпохи викингов, как военных, так и сакральных:

Кон юный ведал

волшебные руны,

целебные руны,

могучие руны;

мог он родильницам

в родах помочь,

мечи затупить,

успокоить море.

Знал птичий язык,

огонь усмирял,

дух усыплял,

тоску разгонял он;

восьмерым он по силе

своей был равен.

(Песнь о Риге, 43–44)

Описание воинских побед Кона Юного не сохранилось в дошедшем до нас неполном тексте песни, но из двух более поздних прозаических пересказов «Песни о Риге» следует, что Кон начал войну с данами, победил в кровавом сражении датских конунгов и женился на Дане, дочери Данпа. Он стал таким могучим правителем, что от его имени произошел титул конунга, — так завершается пересказ.

«Песнь о Риге» (Rígsþula, букв. «Перечень Рига») — прежде всего миф о происхождении социального устройства общества, в котором жили создатели этого мифа. Трехчастное деление общества как бы существует изначально, до путешествия Рига-Хеймдалля: он находит уже сложившиеся приметы трех пар прародителей, унаследованные их потомками: Прадед-Прабабка, Дед-Бабка и Отец-Мать отличаются друг от друга внешним видом, занятиями, степенью богатства, которые будут присущи рабам, бондам и знати. Хеймдалль — в «Прорицании вёльвы» он назван «отцом человечества» — не столько создает социальные группы, сколько закрепляет их статусы: рожденные от Прабабки, Бабки и Матери дети наследуют характеристики своих матерей, которые воспроизводятся в следующих поколениях.

Изображенное в «Песни о Риге» общество чрезвычайно архаично. Собственно, таким же или почти таким же оно представляется в описании германцев у Тацита: в нем существуют рабы, свободные земледельцы, они же воины, и знать. Отличие в основном касается состава и функций знати: Тацит различает военных (временных) вождей, которые возглавляют племена и их объединения в период войны, жрецов, функции которых не ограничиваются служением богам и гаданиями, а включают и управление жизнью племени в мирное время — наряду со старейшинами, которые вершат все дела, включая суд и законодательство. В «Песни о Риге» знать представлена только военным предводителем — Ярлом, и ему уделяется основное внимание. Его и только его Риг называет своим сыном и дает ему свое имя, наставляет в сакральных «искусствах», наделяет наследственными землями. «Усыновление» Ярла Ригом и наречение его именем (неясно каким — ведь имя Ярл было дано ему при рождении) предопределяет его совершенно иной — по сравнению с Трэлем и Карлом — статус, он становится сыном не только Отца и Матери, но и аса Хеймдалля, что представляет собой исключительный случай. В древнескандинавской мифологии, в отличие, например, от древнегреческой и древнеримской, боги вступают в связь с великаншами, но никогда — с женщинами. Поэтому происхождение Ярла и его потомков принципиально отлично от происхождения двух других «родов» и ставит знать в изначально привилегированное положение. Особое место отведено младшему сыну Ярла Кону, который совершенен не только в воинских «искусствах», но и в магии, что особенно подчеркивается в песни. Показательно, что Кон — конунг — представлен здесь пусть и выдающимся, но сыном Ярла, т. е. мыслится одним из представителей знати. В то же время, преуспев в магических знаниях, Кон «приобрел право назваться Ригом», т. е. из «Кона Юного» стать Конунгом: имя Риг (Rígr) означает «верховный правитель, король» (родственно латинскому rex «король»).

«Песнь о Риге», вероятно, сложилась рано — в эпоху викингов, о чем говорит изображение конунга первым среди равных, перечень «искусств», которыми владеют он и Ярл, прежде всего магическими знаниями рун и заклинаний, а также языка птиц, что указывает на представления о связи конунга с сакральной сферой. Социальные страты и их функции в обществе изображены в ней ведущими происхождение от одного из асов, а потому неизменными.

Мифологическая эпоха творения завершилась. Этиологические мифы объясняли происхождение всего сущего на небе и на земле. В них рассказывалось, как был создан и упорядочен природный мир, как асы построили свое обиталище — Асгард, а также обиталище людей — Мидгард, отгородив их от места обитания великанов-ётунов, как создали людей, карликов и другие существа и, наконец, как внесли порядок в мир людей, закрепив трехчастное деление общества во главе с конунгом. Однако порядок в созданном асами мире нередко нарушается, и о возникающих в нем конфликтах повествуется в многочисленных мифах, сохранившихся как в «Старшей», так и в «Младшей Эдде».

Глава 3. Обитатели мифологического мира: асы и ваны

Тогда сели боги

На троны могущества

И совещаться

Стали священные…

(Прорицание вёльвы, 6, 9, 23, 25)

В чертогах Одина, как пишет Снорри Стурлусон, было 12 тронов и еще престол Всеотца-Одина. Снорри далее перечисляет 12 богов, которым принадлежат эти троны: среди них хорошо известные по многим мифам Тор, Ньёрд, Фрейр, Хеймдалль, Локи и известные каким-то одним деянием Тюр, Браги, Видар и Вали, Улль, Хёнир и Форсети (Язык поэзии 1; МЭ. С. 56, см. также выше и далее). Сохранились мифологические сказания и о богинях, женах некоторых из асов: о Фригг, жене Одина; Сив, жене Тора; Идунн, жене Браги; Гевьон и других. Но ими далеко не ограничивается число обитателей Асгарда. Тут и там мелькают имена богов, о функциях которых мы ничего не знаем. Более того, многие боги, в первую очередь Один, имеют не одно имя: так, Локи носит также имя Лофт и, возможно, Лодин и Лодур; Фрейя может зваться Мардёлль, Хёрн, Гевн и Сюр. Снорри дает рационалистическое объяснение множественности имен Одина: «большинство имен произошло оттого, что сколько ни есть языков на свете, всякому народу приходится переиначивать его имя на свой лад, чтобы по-своему молиться ему и призывать его» (Видение Гюльви, 20; МЭ. С. 27). Однако в большинстве случаев это имена, которыми называют себя боги в разных ситуациях, при встрече с разными существами и которые не повторяются в других случаях. Поэтому точно определить состав древнескандинавского пантеона и количество богов невозможно.

Титульная страница рукописи «Младшей Эдды», ÍB299 4to, page 58r, 1666 г.

National and University Library of Iceland

Асы и ваны: война и мир

Сонм богов предстает в мифах как единая патриархальная общность, во главе которой стоит Один. Однако содружество богов не существовало изначально. В «Прорицании вёльвы» иносказательно и потому крайне неясно говорится о некоей первой войне между двумя группами богов, асами и ванами:

Помнит войну она

первую в мире:

Гулльвейг погибла,

пронзенная копьями,

жгло ее пламя

в чертоге Одина,

трижды сожгли ее,

трижды рожденную,

и все же она

доселе живет.

Хейд ее называли,

в домах встречая, —

вещей колдуньей, —

творила волшбу

жезлом колдовским;

умы покорялись

ее чародейству

злым женам на радость.

Тогда сели боги

на троны могущества

и совещаться

стали священные:

стерпят ли асы

обиду без выкупа

иль боги в отмщенье

выкуп возьмут.

В войско метнул

Один копье,

это тоже свершилось

в дни первой войны;

рухнули стены

крепости асов,

ваны в битве

врагов побеждали.

(Прорицание вёльвы, 21–24)

Начало войны каким-то образом связано с неким женским существом по имени Гулльвейг. Имя образовано от слов gull «золото» и либо veig «власть, сила», либо veigja «пьянящий напиток», т. е. в любом случае символизирует власть, пьянящую силу золота. Гулльвейг более нигде не упоминается, и ее роль в возникновении «первой в мире войны» остается неясной. Очевидно лишь, что она оказывается в чертоге Одина, и асы пытаются ее уничтожить копьем и огнем, но она каждый раз возрождается (благодаря магическим искусствам ванов?) и становится могущественной и, видимо, злой колдуньей, которая получает имя Хейд («Блестящая») — возможно, это обозначение золота. Из других мифологических сказаний известно, что золото, равно как и колдовство, связывались с богиней Фрейей из рода ванов, и именно она принесла в мир асов (и в мир людей) seið — колдовство, вредоносную магию, и способность предсказывать будущее. Поэтому некоторые исследователи предполагают, что Гулльвейг — иное имя Фрейи, которую ваны послали к асам, чтобы навредить им.

Если появление Гулльвейг в чертогах Одина — враждебная акция ванов, то о причинах войны асов и ванов более подробные рассказы в «Младшей Эдде» и в «Саге об Инглингах» умалчивают. Вероятно, миф об их войне был настолько хорошо известен, что одного намека было достаточно, чтобы оживить в памяти слушателей весь сюжет. Но каковы бы ни были эти причины, начавшийся конфликт требовал разрешения, и одним из традиционных способов урегулировать его была выплата выкупа. Об этом идет речь во второй половине строфы 23. Асы, собравшись, обсуждают некий выкуп, который то ли они должны заплатить ванам (за попытки убить Гулльвейг?), то ли они должны получить выкуп (от ванов?), то ли ваны посчитали поклонение («выкуп») им людей недостаточным для себя и чрезмерным для асов… Эти четыре строки породили множество толкований, все из которых сугубо умозрительны. Ясно следует из текста только одно: асы отказались от мира, и Один метнул копье в войско ванов, что знаменовало начало военных действий. Но ваны оказались победителями: стены Асгарда пали.

Последующие события, которые привели к примирению асов и ванов, освещаются в «Младшей Эдде» и наиболее подробно — в «Саге об Инглингах». В первом случае, Снорри кратко перелагает существовавший миф, поскольку его цель — объяснить поэтический язык скальдов, а во втором, введении в «историю» норвежских конунгов, — он изображает как асов, так и ванов не богами, а древними людьми, вождями которых был Один с одной стороны, и Ньёрд — с другой (об эвгемеризме подробнее см. в главе 9). Поэтому и война асов и ванов описывается Снорри как обычное столкновение между двумя народами:

Один пошел войной против Ванов, но они не были застигнуты врасплох и защищали свою страну, и победа была то за Асами, то за Ванами. Они разоряли и опустошали страны друг друга. И когда это и тем и другим надоело, они назначили встречу для примиренья, заключили мир и обменялись заложниками (Сага об Инглингах, IV; КЗ. С. 12).

Заключение мира представляло собой торжественную процедуру, сопровождавшуюся рядом ритуалов, среди которых главными были принесение клятвы и обмен заложниками. Эти основные элементы установления мира сохранялись на протяжении всего Средневековья в отношениях Скандинавских странах с другими государствами Европы, а принесение клятвы о мире — важнейшим ритуалом, завершающим распрю, что было даже внесено в исландский свод законов XII–XIII вв. «Серый гусь». Дошел до нас и «стандартный» текст «клятвы мира», который, несмотря на включение в него некоторых христианских реалий, чрезвычайно архаичен и по набору санкций против нарушителей клятвы, и по своей форме, близкой к поэтическому тексту со множеством аллитерирующих словосочетаний:

Вот начало нашей клятвы, и оно в том, что все равны перед богом. Мы должны быть также равны и друг перед другом и доверять другому за брагой и за брашном, на тинге и на торге, в кирке божьей и в конунговых палатах… А если распря случится между нами, то пусть звенят деньги, а не летят дроты, а если кто из нас нарушит слово сговора и подымется на порукой укрытого, то влачить ему дней остаток, как волку повсюду, где люди вдаль волков отгоняют, рабы Христа в церковь ходят, язычники капище освящают, огонь вверх подымается, земля травой покрывается, сын зовет мать, ладья скользит по волнам, блестят щиты, свет солнца растапливает снег, финн бежит на лыжах, сосна ввысь тянется, ворон парит весенним днем, пусть ветер дует ему под оба крыла, небо вращается, мир заселяется, ветер веет, вода из озер вытекает в море, а селяне рожь сеют. Нет ему места в церквях и среди христиан, в доме Бога, и в доме бонда, и нет у него иного приюта, кроме Нифльхейма. Да поручится каждый из нас перед другом за себя и своих потомков, рожденных и нерожденных, славных и бесславных, именитых или безвестных… (Сага о битве на Пустоши, XXXIII.)

Малейшее нарушение текста клятвы или сопровождавших ее ритуалов делало ее недействительной и могло привести к возобновлению войны или распри. Именно поэтому в «Прорицании вёльвы» следующий сюжет — о нарушении асами клятвы, когда асы обманули великана, строившего стену Асгарда.

Итак, клятвы с соблюдением всех правил были произнесены и произошел обмен заложниками. Со стороны ванов к асам были отправлены «лучшие из людей» Ньёрд Богатый и его сын Фрейр, а также мудрейший среди них, Квасир. Асы же послали Хёнира, который был велик ростом и красив, сказав, что из него выйдет хороший вождь, и «очень мудрого человека» по имени Мимир. Хёнира ваны сразу же сделали вождем, но мудрости Хёниру не хватало и, если надо было принять решение в отсутствие Мимира, который обычно давал ему советы, то он говорил: «Пусть другие решают». Через некоторое время ваны поняли, что асы их обманули, и свой гнев обратили на Мимира. Они отрубили ему голову и послали ее асам. Один забальзамировал («натер травами») голову и заклинаниями придал ей возможность говорить. С тех пор голова Мимира открывала Одину многие тайны мира.

Убийство Мимира не нарушило установившийся мир, и Один сделал Ньёрда и Фрейра жрецами, а Фрейю, дочь Ньёрда и сестру Фрейра, — жрицей. По словам Снорри, «она первая научила асов колдовать, как было принято у ванов» (Сага об Инглингах, IV; КЗ. С. 12). На этом конфликт асов и ванов закончился, ваны поселились в Асгарде, каждый в своем чертоге, женились и обзавелись потомством.

Сюжет о войне асов и ванов, как считается большинством исследователей, отражает столкновение двух религиозных систем: земледельческого культа плодородия, который воплощается в образах ванов Ньёрда, Фрейра и Фрейи, и воинского культа с элементами шаманизма, который олицетворяет прежде всего Один. И тому и другому германцы поклонялись еще во времена Тацита, который среди германских богов называет, с одной стороны, Меркурия, Марса и Геркулеса — богов войны, с другой — Нерту, вероятно богиню плодородия, судя по описанному Тацитом культу и ее имени, родственному имени Ньёрд (см. главу 1). Тацит называет «богов войны» общегерманскими, тогда как культ Нерты, по его словам, присущ лангобардам. Скорее, однако, культ плодородия и боги или богини плодородия существовали у всех германских народов, земледельческих уже задолго до времен Тацита. Примечательно, однако, что воинский культ не вытеснил земледельческий, а они слились в едином пантеоне древней Скандинавии.

Один

Обширный древнескандинавский пантеон возглавляет, как уже не раз говорилось, Один. Имя Óðinn (др. — герм. *Wōðanaz или *Wōdunaz, др. — англ. Wōden) восходит к прилагательному *wōðaz «одержимый, разъяренный» и означает «вождь (глава) одержимых (неистовых)», что предполагает экстатическую ярость, неистовство. Одновременно имя Óðinn родственно древнеисландскому слову óðr «разум, рассудок» и «песнь, поэзия», и Один неоднократно называется именем Óðr. Эти значения его имени отражают многообразие его мифологических образов. Под именем Меркурия Один упоминается среди германских богов Корнелием Тацитом в I в. н. э., у готского историка Иордана (VI в.) и под своим собственным именем в рунических надписях IV–VII вв. и в англо-саксонских королевских генеалогиях (см. главу 1).

Один, миниатюра из рукописи SÁM 66 fol., XVIII в.

Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies / My Norse Digital Image Repository

Сущность Одина и, соответственно, его функции претерпели радикальные изменения на протяжении столетий, и в скандинавских памятниках XIII в. он предстает многослойной и противоречивой фигурой. Во-первых, он — глава пантеона, повелитель богов и людей (превращение Одина в верховного бога, по-видимому, завершилось уже в Скандинавии). Во-вторых, он — олицетворение войны и боевой ярости, даритель победы и вождь павших в бою. В-третьих, он — воплощение мудрости, магических знаний, поэзии. В-четвертых, он — культурный герой, приносящий богам и людям интеллектуальные и магические ценности: мед поэзии, знание рун и заклинаний.

В основе образа Одина, вероятно, лежит фигура покровителя воинских союзов и воинских инициаций. Его атрибутами служат хтонические животные: волки Гери и Фреки («Ненасытный» и «Жадный»), персонифицирующие воинскую ярость и жестокость Одина; вороны Хугин и Мунин («Мысль» и «Память») — олицетворение его интеллектуальных и ментальных способностей; и восьминогий конь Слейпнир («Быстрый»), порожденный Локи и доставляющий всадника в мир мертвых.

Один владеет изготовленным карликами копьем Гунгнир («Качающийся»), которое всегда поражает цель, и золотым кольцом Драупнир («Капающий»), с которого каждую девятую ночь спадают восемь золотых колец. С загробным миром связана одна из его главных функций — повелителя павших в битве, эйнхериев, которые после смерти попадают в Вальхаллу. Одину подчиняются девы-воительницы валькирии, приносящие победу избранным Одином героям и сопровождающие павших в Вальхаллу. В исландских сагах отразилась сохранявшаяся в Новое время во всем германском мире вера в то, что Один возглавляет «дикую охоту» — во время зимних бурь вместе со своей свитой из валькирий и эйнхериев или призраков он несется по воздуху, унося с собой всех встречных.

Один с воронами и копьем Гунгниром, накладка на шлем, VI–VII вв., прорись.

Getty Research Institute

Дикая охота Одина, картина Петера Николая Арбо, 1872 г.

Photo: National Museum of Norway/Børre Høstland

Один имеет множество, около 150-ти имен, отражающих его разные ипостаси. Прежде всего, он — Всеотец (Alfǫðr), творец людей и отец многих асов, в том числе Тора и Бальдра. «Один знатнее и старше всех асов, он вершит всем в мире, и как ни могущественны другие боги, все они ему служат, как дети отцу» (Видение Гюльви, 20; МЭ. С. 26). В эвгемерической интерпретации Снорри Один — верховный вождь, который ведет свой народ из Великой Свитьод, расположенной где-то на юге, на север и сажает своих сыновей править в Саксланде (Германии), Дании и Норвегии. Сам же Один поселился в Свеаланде (Средней Швеции). Многочисленные генеалогии англосаксонских королей и скандинавских конунгов восходят к Одину как прародителю знатных родов. Одна из таких генеалогий, «Перечень халейгов», была написана в конце Х в. скальдом Эйвиндом Погубителем Скальдов. Род ярла Хакона, владевшего северной частью Норвегии, землями трёндов и халейгов (современные области Трёнделаг и Халогаланд), происходит от легендарного Сэминга, сына Одина и великанши Скади. Род Скьёльдунгов, правителей остров Зеландия, берет начало от сына Одина Скьёльда. Один озирает со своего трона Хлидскьяльв в Вальхалле все миры, дарит удачу и оказывает покровительство отважным воинам и могущественным конунгам. К нему обращаются за помощью и удачей, как, например, в заклинании, обращенном к ним с Тором, которое вырезано на деревянном стержне конца XII в. из Бергена (Норвегия): «Здравия тебе и доброго расположения духа! Пусть Тор примет тебя, пусть Один владеет тобой!» Вера в то, что Один распоряжается судьбами людей, сохранялась еще долгое время после принятия христианства.

В древнегерманском мире, как уже говорилось, Один, вероятно, мыслился прежде всего как одержимый яростью бог войны и покровитель воинов. Таковым он предстает и в Скандинавии, что отразилось в многочисленных скальдических кеннингах: он называется Вдохновитель битвы, Приглашающий к [битве] копий, Отец войска, Отец победы, Радость битвы, Волк битвы. В Асгарде его воинство состоит из прославленных (часто эпических) героев и конунгов, погибших в сражении, — сыновей Одина эйнхериев. Поэтому Один носил имя Вождь или Отец павших. Воинами Одина Снорри Стурлусон называет берсерков, викингов, одержимых яростью и отличавшихся особой жестокостью: они «бросались в бой без кольчуги, ярились, как бешеные собаки или волки, кусали свои щиты и были сильными как медведи или быки. Они убивали людей, и ни огонь, ни железо не причиняли им вреда» (Сага об Инглингах, VI. КЗ. С. 13).

Валькирия встречает воина в Вальхалле и сражающиеся эйнхерии, рисованный камень, VIII–IX вв., Hunninge, Готланд, Швеция.

Photo: Myrin, Ola, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)

Один начинает первую в мире войну, бросив копье в ванов, а в последней битве в конце мира возглавит воинство асов. Он часто являлся перед битвами, наблюдал за сражением и мог даровать победу одним или наслать поражение другим. Одному из эпических героев, Хаддингу, Один посоветовал построить его войско клином, а затем появился перед ними в облике старика и разогнал штормовые тучи, которые противник Хаддинга наслал с помощью магии. Точно так же он, явившись в облике высокого одноглазого старика в мохнатом плаще, обещал легендарному королю Дании Харальду Боевой Зуб, что тот будет невредим в бою, за что Харальд дал обет отдать ему «все души, которые его меч вышвырнет из тел» своих врагов (Саксон Грамматик, VII, 248).

Однако в дошедших до нас мифах Один предстает не как бог-воин (таковым является Тор), а скорее как военный вождь, конунг. Он собирает войско для последней битвы, наставляет избранных, как победить в сражении, открывает битву, бросив свое копье в противника, владеет пиршественной палатой — Вальхаллой. Один обеспечивает всем необходимым — оружием, едой и питьем — свое воинство в Вальхалле и одаряет избранных: Сигмунду он дарит ценный меч, сыну Сигмунда Сигурду Убийце Фафнира — коня Грани.

Как и полагается конунгу, Один имеет жену Фригг, богиню любви, домашнего очага, деторождения, с которой он восседает на троне Хлидскьяльв. У них трое сыновей: Бальдр, Хёд и Хермод. В своих странствиях Один нередко вступает в связи с великаншами, от которых также имеет детей, которые становятся богами-асами: Тор от богини земли Ёрд (Фьёргун), Видар, который отомстит за отца и убьет волка Фенрира, от великанши Грид; Вали, который отомстит Хёду за убийство Бальдра, от великанши Ринд; Хеймдалль «от девяти матерей». Генеалогические традиции правителей отдельных областей Дании, Швеции, Норвегии возводили их роды к одному из сыновей Одина: к Ингви — Инглинги Свеаланда (Средней Швеции) и юго-восточной Норвегии, Скьёльду — Скьёльдунги острова Зеландия, Сэмингу — ярлы Трёндалёга. Один считался родоначальником англосаксонских королей.

Хотя Один и почитался как бог воинов, воинская функция не главная в его скандинавском образе — в наибольшей степени он связан с мудростью, т. е. знанием прошлого и будущего, судеб людей и богов, с магией и колдовством. Эти знания не присущи ему изначально. Один «добывает» и приносит их в мир путем поисков и тяжких испытаний, выступая в качестве культурного героя. Этим деяниям Одина посвящено несколько мифологических сказаний. Источником его мудрости является Мимир, ас, голову которого Один «натер травами» и дал ей способность говорить. В фигуре Мимира, имя которого связано с понятиями «память, воспоминание», видимо, слились несколько образов, и поэтому он предстает то асом, как в мифе о войне асов и ванов, то великаном, братом Бестлы, матери Одина, научившим его девяти заклинаниям. У корней мирового древа Иггдрасиля течет Источник Мимира, из которого он ежедневного пьет воду, черпая оттуда свои знания. Миф о приобщении Одина к мудрости Мимира не сохранился полностью, есть только небольшой намек на него в «Прорицании вёльвы»:

Знаю я, Один,

где глаз твой спрятан:

скрыт он в источнике

славном Мимира!

Каждое утро

Мимир пьет мед

с залога Владыки.

(Прорицание вёльвы, 28)

Видимо, чтобы получить мудрость Мимира, Один хотел отпить из источника, но Мимир потребовал выкуп, и Один отдал за приобщение к знаниям свой глаз. Поэтому Одина изображают одноглазым. Если вспомнить, что Один обращается к голове Мимира за советом, когда в мир асов врываются хтонические чудовища и начинается последняя битва, то можно предполагать, что «мудрость» Мимира — не только магические знания, но и знания практические, необходимые в мирной и военной жизни, вроде тех, которые Один-Высокий излагает в эддической песни «Речи Высокого». Это тем более вероятно, что иные знания Один получает другими способами. О прошлом и будущем ему рассказывает пробужденная им вёльва. Она открывает Одину историю мира от его зарождения до гибели и последующего возрождения, причем во многих случаях говорит и о тех событиях, участником которых был сам Один. Прежде всего, это знание космогонии — происхождения мира и названий космических и природных объектов. Видимо, космогония была центральной частью сокровенного знания, потому что именно она становится предметом ряда мифов. В знании происхождения мира состоит состязание Одина с великаном Вафтрудниром, «Сильным в запутывании» («Речи Вафтруднира»). Описанию Асгарда, центра космического пространства, посвящены откровения Одина, пытаемого огнем («Речи Гримнира»). Наименования предметов природного мира — часть сакрального знания — суть вопросов Тора, стремящегося задержать карлика Альвиса до рассвета («Речи Альвиса»). Если описание Асгарда представлено как монолог Одина, то две другие песни состоят из серии вопросов и ответов. Придя к Вафтрудниру в дом, чтобы померяться с ним мудростью, Один вступает с ётуном в состязание, по условиям которого побежденный теряет жизнь. Один и ётун обмениваются вопросами и ответами. Эта форма, весьма распространенная в мифологических текстах и фольклоре, восходит к ритуальному диалогу жреца и посвящаемого. В этой же вопросо-ответной форме составлены и многие учебники Средневековья: так было легче запомнить изучаемое. Большинство вопросов связано с творением мира и его гибелью, т. е. знаниями начал и конца. Один выигрывает состязание — ответ на его последний вопрос может знать только он сам: «Что сыну (Бальдру) Один поведал, когда сын лежал на костре?» Вафтруднир осознает, что состязался с самим Одином, «мудрейшим в мире», и погибает.

Аналогичным образом построена и песнь «Речи Альвиса», в которой Тор задает посватавшемуся к его дочери карлику Альвису вопросы о названиях различных предметов: солнца и луны, земли и неба, ветра и тучи в девяти мирах. Как уже говорилось, в мифологическом сознании название — это сущность предмета, и знание названий столь же сакрально, как знание прошлого и будущего.

Третий вид сакральных знаний, которыми обладал Один, — магия и колдовство.

Один владел и тем искусством, которое всего могущественнее. Оно называется колдовство. С его помощью он мог узнавать судьбы людей и еще не случившееся, а также причинять людям болезнь, несчастье или смерть, а также отнимать у людей ум или силу и передавать их другим… Одину было известно о всех кладах, спрятанных в земле, и он знал заклинания, от которых открывались земля, скалы, камни и курганы, и он словом отнимал силу у тех, кто в них жил, входил и брал, что хотел (Сага об Инглингах, VII. КЗ. С. 14).

Согласно «Речам Высокого» (140), Один выучил девять могущественных песней-заклинаний у великана, своего дяди по матери (вероятно, Мимира). Чтобы овладеть магией и колдовством в полной мере, Один прошел тяжелое испытание, о чем он говорит в эддической песни «Речи Высокого»:

…Висел я

в ветвях на ветру

девять долгих ночей,

пронзенный копьем,

посвященный Одину,

в жертву себе же,

на дереве том,

чьи корни сокрыты

в недрах неведомых.

Никто не питал,

никто не поил меня,

взирал я на землю,

поднял я руны,

стеная их поднял —

и с древа рухнул.

(Речи Высокого, 138–139)

На протяжении девяти (сакральное число) ночей, т. е. суток, Один — «Бог Повешенных» — провисел на мировом древе Иггдрасиле, название которого — «Конь Игга», т. е. «Конь Одина» (Игг «Ужасный» — одно из имен Одина). Один принес себя в жертву себе самому, пронзив себя копьем. В «Саге об Инглингах» рассказывается, что перед смертью от болезни Один нанес себе рану копьем Гугниром, и с тех пор люди, чтобы попасть в Вальхаллу, перед смертью посвящали себя ему раной от копья. Главное приобретение Одина — руны, и вместе с ними — их тайное значение и магическое применение с помощью соответствующих заклинаний. Руны надо «уметь резать», «разгадывать», «окрашивать», «вопрошать». Тот, кто научится тайному языку рун, знает, как поклоняться богам и готовить жертвы. Один перечисляет 17 случаев, в которых помогут обретенные им знания. С помощью рун и соответствующих заклинаний можно врачевать различные болезни (вспомним Второе Мерзебургское заклинание об исцелении Одином коня Бальдра), затупить оружие врага во время сражения и отклонить стрелу от цели, освободиться от оков и опознать отравленное питье, загасить пожар и успокоить волны в море. Практические советы, как правильно использовать руны, «не перепутав» и «не повредив» их, дает герою сказания о нифлунгах Сигурду Убийце Фафнира валькирия Сигрдрива:

Руны прибоя

познай, чтоб спасать

корабли плывущие!

Руны те начертай

на носу, на руле

и выжги на веслах.

(Речи Сигрдривы, 10)

Один неоднократно использует свои магические знания. В «Речах Гримнира» под воздействием его заклинания конунг Гейррёд, подвергший его испытанию огнем, падает на свой обнаженный меч и погибает. В легендарной «Саге о Хервёр и конунге Хейдрике» Один своим заклинанием обрекает конунга Хейдрека на позорную смерть от рук рабов.

Один также владеет высшей формой магии — колдовством (seiðr), способностью узнавать будущее и — главное — влиять на него с помощью заклинаний. Искусство колдовства, как рассказывает Снорри Стурлусон, было принесено к асам Фрейей. Колдовство, по мнению авторов исландских саг, было женским делом, им занимались колдуньи (seiðkonur) и вёльвы, чаще всего старухи. Это дало основание Локи обвинить Одина в «женоподобии», но в сагах упоминаются и колдуны-мужчины. Неоднократно рассказывается о случаях колдовства, особенно в тяжелые времена. В «Саге об Эйрике Рыжем», первом поселенце в Гренландии, содержится единственное описание колдуньи и процедуры ворожбы. Из-за продолжавшегося долгое время голода владелец самой крупной усадьбы приглашает женщину-seiðkonа, которую звали Торбьёрг.

…Она была так одета: на ней был синий плащ, завязанный спереди ремешками и отороченный самоцветными камушками до самого подола. На шее у нее были стеклянные бусы, а на голове — черная смушковая шапка, подбитая белым кошачьим мехом. В руке она держала посох с набалдашником, оправленным желтой медью и усаженным самоцветными камушками. Пояс у нее был из трута, а на поясе висел большой кошель, в котором она хранила зелья, нужные для ворожбы. Она была обута в мохнатые башмаки из телячьей кожи, и на них были длинные и крепкие ремешки с большими пряжками из желтой меди. На руках у нее были перчатки из кошачьего меха, белые и мохнатые изнутри…

А на следующий день «было приготовлено все, что нужно для ворожбы», и Торбьёрг попросила одну из женщин спеть песню-заклинание:

…многие духи явились теперь, — сказала она, — любо им было слушать песню, а раньше они хотели скрыться от нас и не оказывали нам послушания. Мне теперь ясно многое из того, что раньше было скрыто и от меня и от других. Я могу теперь сказать, что голод скоро кончится и лучшие времена настанут весной. Болезнь, которая долго свирепствовала здесь, прекратится скорее, чем можно было ожидать (Сага об Эйрике Рыжем, IV).

Из этого рассказа следует, что колдовство, по мнению скандинавов XIII в., требует установления связи колдуна с миром духов, что достигается специальными заклинаниями. Можно полагать, что в мифе о самоповешении Одина получение магических знаний также подразумевало общение с потусторонним миром духов.

Не менее сведущ Один в оборотничестве. По словам Снорри Стурлусона,

Один мог менять свое обличье. Тогда его тело лежало, как будто он спал или умер, а в это время он был птицей или зверем, рыбой или змеей и в одно мгновение переносился в далекие страны по своим делам или по делам других людей (Сага об Инглингах VI. КЗ. С. 14).

Один предстает перед людьми в разных обличьях, чаще всего — одноглазого старца в синем плаще и широкополой войлочной шляпе. Иногда он принимает облик орла, как в мифе о добывании еще одной культурной ценности — меда поэзии.

Чтобы скрепить мир после войны, асы и ваны не только обменялись заложниками, как было рассказано выше, но каждый из них плюнул в чашу (смешение крови или слюны в чаше было одним из обрядов заключения мира). Из ее содержимого они создали человека по имени Квасир, который был мудрее всех. Он много странствовал и однажды пришел к двум братьям карликам, которые убили его и слили его кровь в две чаши и котел. Они смешали кровь Квасира с медом, и получилось медовое питье — «всякий, кто его выпьет, станет скальдом либо ученым». Но владельцами меда поэзии карлики не стали: убив брата ётуна Суттунга, они отдали ему обе чаши и котел в качестве выкупа (Язык поэзии, V; МЭ. С. 58). Один явился к Суттунгу и попросил позволить ему отпить меда поэзии, но великан наотрез отказался дать Одину хоть каплю меда. Тогда Один приказал своему спутнику просверлить отверстие в скале, чтобы проникнуть в пещеру великана, и когда отверстие было готово, Один превратился в змею и прополз в пещеру в отсутствие Суттунга. Один провел три ночи с дочерью ётуна Гуннлёд, и она позволила ему сделать по одному глотку из каждого из трех сосудов, в которых хранился мед поэзии. Глотки Одина опустошили все сосуды, он превратился в орла и полетел в Асгард со своей добычей.

Один добывает мед поэзии, миниатюра из рукописи SÁM 66 fol., XVIII в.

Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies / My Norse Digital Image Repository

Суттунг, увидев орла, понял, что мед похищен, сам превратился в орла и бросился в погоню. Асы увидели подлетавшего Одина и подставили чашу, в которую Один выплюнул мед. «Но так как Суттунг уже настигал его, Один выпустил часть меда через задний проход. Этот мед не был собран, его брал всякий, кто хотел, и мы называем его “долей рифмоплетов”», — так Снорри, скальд и автор учебного пособия для скальдов, передавая миф о происхождении искусства слагать стихи, выразил свое отношение к псевдопоэтам (Язык поэзии, VI; МЭ. С. 59–60, также: «Речи Высокого», 104–109).

Владение магией, колдовством, способность менять обличье — наиболее устойчивые и значимые характеристики Одина. Поэтому некоторые исследователи предполагают, что на его образ в скандинавской мифологии существенное влияние оказали шаманистские представления и практики, которые могли проникнуть к скандинавам в результате их контактов с финнами и саамами. Мировое древо играет центральную роль в шаманизме, и принесение Одином себя в жертву и его самоповешение на мировом древе, как и пребывание между двумя кострами в «Речах Гримнира» сходно с обрядами инициации в шаманизме народов Сибири. Экстатическое состояние, в которое Один впал, вися на Иггдрасиле (о нем, однако, прямо нигде не упоминается), сопоставляется с трансом шамана, в состоянии которого он становится посредником между миром мертвых и миром живых. Пребывая в трансе, шаман узнает будущее и обретает знания. Чтобы узнать будущее, Один, однако, пробуждает мертвых провидиц-вёльв. Поездку в мир мертвых, Хель, Один совершает на своем восьминогом коне Слейпнире — шаман путешествует на небеса или в подземный мир на птице или животном. Важный аспект шаманизма — оборотничество — способность, присущая Одину и часто им используемая. В то же время одна из главных функций шамана — целительство — чужда Одину в древнескандинавской мифологии, однако он призывается в германских целительных заговорах. Эти и некоторые другие, более частные параллели, однако, отрывочны и разнохарактерны, а некоторые из них, как, например, мировое древо или оборотничество, известны многим мифологическим традициям помимо шаманизма. Поэтому отражение шаманизма в образе Одина не может считаться доказанным.

Тор

Вторым по значению в древнескандинавском пантеоне был сын Одина Тор, защитник и охранитель богов и людей от ётунов и других хтонических чудовищ. Его имя восходит к прагерманскому *Thun(a)raz «гром», и имя его матери Фьёргун (Fjǫrgyn; по другой версии его мать звали Ёрд — «Земля», возможно, это два имени одной богини) родственно литовскому Перкунас и древнерусскому Перун.

Тор, миниатюра из рукописи SÁM 66 fol., f.77v. XVIII в.

Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies / My Norse Digital Image Repository

Предполагают, что первоначально Тор представлялся богом неба, громовником. Об этом говорит его связь, пусть косвенная, с Перкунасом-Перуном. Если Тацит называет его Геркулесом, то в других римских источниках он иногда отождествляется с громовержцем Юпитером. Среди скандинавских петроглифов бронзового века есть изображения бога (?) с молотом или топором, колесом — солярным знаком, и, вероятно, козлом, который в скандинавских мифах станет одним из атрибутов Тора. Изображения свастики — солярного знака — на рунических памятниках IX–XI вв. также связываются с Тором.

Жена Тора Сив (Sif) — обладательница золотых волос, изготовленных альвами. В браке с Сив Тор имел сына Моди («Гневный» или «Яростный») и дочь Труд («Сила», валькирия или одноименна валькирии), а от великанши Ярнсаксы («Железный нож») — сына Магни («Могучий»), который после гибели богов станет владельцем молота Мьёлльнира. Были у Тора и другие дети, но сведения о них расплывчаты. Палаты Тора находились в Трудхейме («Мире силы») и именовались «Сверкание молнии» (Bilskirnir).

Главный атрибут Тора — молот, который носит название Мьёлльнир (Mjǫllnir), что, вероятно, означает «Молния» (родственно русскому слову). Предполагается, что в общегерманскую эпоху основным атрибутом Тора и была молния, которую впоследствии заменил волшебный молот, выкованный карликами; он всегда разил цель и возвращался к Тору как бумеранг. По словам Снорри Стурлусона, асы считали молот Мьёлльнир своим величайшим достоянием (Язык поэзии, XLIII; МЭ. С. 72). Когда он был однажды похищен великаном Трюмом, в Асгарде начался переполох. Чтобы выяснить, где находится молот, Тор и Локи обратились к Фрейе и попросили ее наряд из перьев. Локи полетел в Ётунхейм, где увидел великана Трюма, «конунга ётунов», и спросил, не он ли украл молот Тора. Трюм не отрицал, что это он запрятал молот Тора «на восемь поприщ в землю глубоко», и предложил отдать его, если получит в жены Фрейю. Вернувшись в Асгард, Локи вместе с Тором отправились к Фрейе с предложением Трюма, но «разгневалась Фрейя, зафыркала так, что затряслись асов палаты». Асы и асиньи собрались на совет. Выход из положения предложил Хеймдалль, «светлейший из асов», — одеть Тора в одежды Фрейи и послать к Трюму:

Молоточек Тора, подвеска, серебро, IХ — XI вв., Rømersdal, Борнхольм.

National Museum of Denmark / Photo: Arnold Mikkelsen (по лицензии CC-BY-SA)

Тору наденем

брачный убор!

Украсим его

ожерельем Брисингов!

Связка ключей

бренчать будет сзади,

женская скроет

колени одежда,

камней драгоценных

на грудь нацепим,

голову пышным

убором накроем.

(Песнь о Трюме, 15–16)

Тор сначала возмутился: «меня назовут женовидным асы!», но затем внял уговорам, переоделся в убор Фрейи и вместе со служанкой-Локи отправился на своих козлах к Трюму. Обрадованный ётун готовит пир и усаживает гостей за стол. Однако вскоре его охватывает удивление: «невеста» съедает быка и восемь лососей, а также лакомства, приготовленные для женщин, и выпивает три бочки меда. Находчивый Локи объясняет, что «невеста» восемь дней не пила и не ела, «так не терпелось ей к турсам приехать», глаза же у нее сверкают — «пламя из них ярое пышет», — потому что она не спала восемь дней, «так не терпелось ей к турсам приехать». Успокоенный Трюм, чтобы выполнить свое обещание, выносит Мьёлльнир и кладет его «невесте» на колени. У Тора «дух рассмеялся в груди», когда он увидел свой молот, которым тут же убил Трюма и других великанов и великанш.

Мотивы этого мифа — добывание похищенной ценности, «лже-невеста» и другие — восходят к архаическим ритуалам и позднее закрепились в фольклоре европейских народов: мотив «фальшивой» или подмененной невесты широко распространен в волшебных сказках.

Молот Мьёлльнир — не только орудие защиты «цивилизованного» мира, Асгарда и Мидгарда, от разрушительных сил хаоса. Символ Тора был чем-то большим, нежели просто оружие. На свадьбах уже в христианское время было принято осенять им невесту, как бы отдавая ее под защиту Тора. На ряде шведских рунических камней изображен молот Тора, как защита памятника от разрушения, на других — в текст мемориальной надписи включается молитва: «Да освятит Тор эти руны». В середине Х в. во время пира норвежский конунг Хакон Добрый (ум. 961), христианин, осенил кубок крестом, что возмутило его подданных-язычников, но один из приближенных Хакона объяснил, что конунг освятил кубок молотом Тора, а совсем не крестом, чем успокоил недовольных.

Рунический камень с изображением молота Тора, ХI в., Stenqvista, Швеция.

The Swedish National Heritage Board

В древнескандинавской мифологии основная функция Тора — защита богов и людей и их миров, Асгарда и Мидгарда, от чудовищ, прежде всего от ётунов. Тор предстает богатырем, наделенным огромной силой. В сагах упоминается рыжая борода как его главный отличительный признак. Хотя Тор постоянно сражается с ётунами и другими чудовищами, воинское оружие, меч или копье, он никогда не использует, а поражает противника своим молотом или попадающими ему под руку предметами. Другие его атрибуты — железные рукавицы, благодаря которым Тор может удержать раскалённую докрасна рукоять Мьёлльнира, и пояс силы. Тор владеет бронзовой колесницей с запряженными в нее двумя козлами, которые могут служить при необходимости пищей, а наутро возрождаться, если не повреждены их кости. Однажды, как рассказывает Снорри Стурлусон, сотрапезник Тора порезал кость одного из козлов, и тот начал хромать (Язык поэзии, 44; МЭ. С. 41).

С именем Тора связано большое количество мифологических сюжетов, прежде всего о его борьбе с ётунами. Он регулярно совершает поездки на восток в Ётунхейм, чтобы устрашить великанов или добыть некие ценности. Так, когда асам потребовался котел для варки пива — «котлище великий с версту глубиной», Тор вместе с Тюром отправился к владельцу котла, ётуну Хюмиру. Мать Тюра спрятала гостей, а пришедшего позднее Хюмира уговорила принять асов. На ужин были заколоты три быка, и Тор съел двух из них. Наутро пришлось великану и Тору отправиться на рыбную ловлю, чтобы добыть пищу. В качестве приманки Тор оторвал голову у крупного черного быка. Хюмир быстро поймал на одну удочку двух китов, а на наживку Тора клюнул мировой змей Ёрмунганд. Тору удалось приподнять его из воды: «и можно сказать, что тот не видел страшного зрелища, кому не довелось видеть, как Тор вперил глазищи в Змея, а Змей уставился на него, извергая яд». Только Тор занес молот, чтобы расправиться со змеем, как перепуганный Хюмир перерезал лесу, и змей погрузился в море. Вернувшись домой, Хюмир пообещал Тору отдать котел, если ему удастся поднять его без чьей-либо помощи. С трудом Тор оторвал котел от земли и надел его на голову. По дороге в Асгард асы заметили погоню, но Тор, швырнув молот, перебил всех великанов и благополучно вернулся домой («Песнь о Хюмире»; Видение Гюльви, 48; МЭ. С. 47–48). Среди всех рассказов о Торе этот миф, точнее его часть — попытка выудить мирового змея, оказался особенно популярен. Сюжет «рыбалки Тора» неоднократно упоминается в скальдических стихах и изображен на готландском рисованном камне (IX–X вв.), на Госфордском кресте из Камбрии (первая половина X в.), на рунических стелах из Средней Швеции (XI в.). С Ёрмунгандом Тор потягается силой еще не раз, последний — в битве конца мира, когда Тор погибнет, отравленный ядом мирового змея, но сумеет нанести смертельный удар молотом своему извечному врагу.

Еще раз Тор встретился с Ёрмунгандом, сам не зная того, в Утгарде. Слово Útgarðr, которое встречается только в этом мифе, означает «внешнее огороженное пространство», «внешняя усадьба», внешняя — по отношению к Асгарду и Мидгарду. Это дикое, неосвоенное, полное опасностей пространство в противоположность освоенным, «цивилизованным» мирам богов и людей. Утгард — мир ётунов и хтонических чудовищ.

Миф об этой поездке Тора сложен по составу и, в отличие от большинства односюжетных мифов, состоит из трех частей. Первый сюжет связан с приобретением Тором слуг Тьяльви и его сестры. Странствующие Тор и Локи заночевали в доме людей (это единственный, если не считать «Песни о Риге», случай, когда асы входят в непосредственный контакт с людьми). На ужин Тор сварил своих козлов и пригласил к столу хозяев, попросив кидать все кости в шкуры. Во время еды сын хозяина Тьяльви разрубил одну из костей, чтобы полакомиться мозгом. Тор схватился за молот, но хозяева умолили его пощадить юношу, и Тор забрал обоих детей, чтобы они служили ему.

Во второй части мифа Тор и Локи продолжили свой путь и остановились на ночлег в какой-то постройке, но ночью их разбудил страшный шум, и земля заходила под ними ходуном. Они испугались и спрятались в пристройку. Наутро Тор обнаружил спящего великана, который громко храпел. Тор хотел было ударить его своим молотом, но не решился, так велик был этот ётун. Тут ётун проснулся и, протянув руку, поднял свою рукавицу, которую Тор в темноте принял за дом, пристройкой же был большой палец рукавицы. Великан, назвавшийся Скрюмиром («Хвастуном»? В «Старшей Эдде» он назван Скюрмиром), после завтрака собрал всю оставшуюся еду в мешок, завязал его и продолжил путь вместе с Тором и Локи. На ночлег они устроились под развесистым дубом, и великан, попросив Тора приготовить ужин, заснул. Тору не удалось развязать мешок, он разгневался и нанес Мьёлльниром три удара по голове великана. В первый раз великан предположил, что ему на голову упал листок, на второй — что это был желудь, на третий — сучок. Наутро великан указывает Тору дорогу в Утгард, предупреждая, что там живут огромные великаны, которые не любят всякую мелюзгу, и потому Тору лучше бы возвратиться назад. Но Тор и Локи продолжают путь.

«Рыбалка Тора», изображение на руническом камне, XI в., Altuna, Швеция.

Wikimedia Commons

Третья — и главная часть мифа происходит в Утгарде, в чертогах повелителя великанов Утгарда-Локи. По его словам, любой гость должен показать свое мастерство в каком-либо «искусстве или умении», вступив в состязание с одним из жителей Утгарда. Первым вызывается Локи, похваставшись, что «никто здесь не съест своей доли скорее меня». Однако его противник по имени Логи съедает свою долю мяса вместе с костями и даже частью корыта, пока Локи еще только заканчивает обгладывать кости. Следующее состязание, в беге, Тьяльви проигрывает бегуну Хуги, который «оказался настолько впереди, что в конце дорожки побежал назад навстречу Тьяльви». Тору Утгарда-Локи предлагает три задачи: осушить питьевой рог за три глотка, поднять кошку и побороть старуху Элли. Тор сделал три огромных глотка, но напитка в роге убавилось лишь ненамного. Оторвать кошку от земли Тору не удалось: он лишь слегка приподнял одну ее лапу. Борьба же со старухой закончилась тем, что Тор упал на одно колено. Наутро после роскошного завтрака Утгарда-Локи, провожая гостей, открывает им правду: он «обманул глаза» Тора, и в действительности Тор оказался столь сильным, что, знай это, Утгарда-Локи не пустил бы его в свой город. Он сам назвался великаном Скюрмиром, и Тор убил бы его своим молотом, если бы Утгарда-Локи не подложил вместо себя скалу. Ни один из гостей Утгарда не ел и не бежал так быстро, как Локи и Тьяльви. Но Локи проиграл состязание, потому что Логи («огонь») пожирает все с недостижимой скоростью. Тьяльви не мог опередить Хуги («мысль»), потому что мысль летит быстрее всего. Что же касается Тора, то конец рога был опущен в море, и Тор выпил столько воды, что море отступило от берега, «и теперь это называется отливом». Утгарда-Локи был удивлен, что Тору удалось хотя бы приподнять кошку, поскольку это был мировой змей. А борьба со старухой Элли («старость») не могла окончиться победой Тора: ведь никому еще не удавалось победить старость. Разъяренный Тор хотел нанести удар молотом, размахнулся… но Утгарда-Локи исчез, как исчез и сам город: перед Тором лежало «широкое да красивое поле» (Видение Гюльви, 44–47; МЭ. С. 40–46).

Этот миф был хорошо известен в скандинавском мире. Упоминания некоторых его мотивов встречаются в песнях «Старшей Эдды». Так, Локи упрекает Тора, что он «в рукавице прятался там, не опомнясь от страха» и погибал от голода, поскольку «Скюрмира были крепки ремни, до еды не достать» (Перебранка Локи, 60, 62). Ночевка Тора в рукавице ставится ему в упрек и Одином, принявшим обличье перевозчика Харбарда: «Со страху ты раз залез в рукавицу, забыв, кто ты есть; от страха чихать и греметь ты не смел» (Песнь о Харбарде, 26). В «Песни о Хюмире» (37) упоминается хромота одного из козлов. Известен этот миф был и Саксону Грамматику (конец XII в.).

Основные мотивы этого мифа широко представлены в фольклоре и отразились в сказках: встреча героя с «волшебным помощником», бегуном, стрелком, едоком (в мифе этот сюжет выполняет и этиологическую функцию, объясняя хромоту одного из козлов); состязания в беге, стрельбе, силе, где героя замещает его помощник; невыполнимые задачи для героя. Во всех состязаниях герою и его помощникам противостоят силы, непреодолимые даже для богов: огонь, мысль, вода, мировой змей, старость. Эти силы проявят себя во время конца мира, и боги также не смогут победить их: огонь пожрет все живое, вода затопит землю, Ёрмунганд убьет Тора, погибнут и другие боги.

В волшебной сказке побеждает герой — в мифе же герой терпит, на первый взгляд, поражение, но это поражение — тоже морок, «обман глаз», при котором видимое не соответствует действительному. Мотив морока в мифе об Утгарда-Локи соотносится с мороком «Видения Гюльви»: ведь и конунгу Гюльви лишь видится город и палаты, где он встречается с Высоким, Равновысоким и Третьим, и по окончании беседы Ганглери, как и Тор, «услышал кругом себя сильный шум и глянул вокруг. Когда же он хорошенько осмотрелся, видит: стоит он в чистом поле и нет нигде ни палат, ни города» (Видение Гюльви, 53; МЭ. С. 55). Это совпадение вряд ли случайно. В «Видении Гюльви» три мудреца, носящие имена Одина, принимают и морочат Гюльви / Ганглери. В мифе персонаж, напоминающий Одина (он меняет облики, владеет колдовством), принимает и морочит Тора. В обоих случаях иллюзорный мир противопоставлен видимому, а персонаж, создающий видение, противопоставлен герою. В мифе физическая сила Тора уступает силе Одина, коренящейся в знании внутренней сущности вещей и их имен. Тор понимает наименования Логи, Хуги, Элли буквально, как личные имена, и не догадывается, что эти персонажи могут быть персонификациями соответствующих явлений. Фактически, в мифе противостоят две главные фигуры древнескандинавского пантеона, Тор и Один, и Один одерживает несомненную победу.

Более откровенно иерархия верховных богов выражена в эддической «Песни о Харбарде», где Один в обличье перевозчика через реку отказывается переправить возвращающегося с востока из Ётунхейма Тора на другой берег и затевает с ним перебранку. В ответ на «глумливые слова» Харбарда / Одина Тор может только угрожать ему расправой, если сумеет достичь другого берега, и Тору приходится идти далеко в обход, чтобы добраться до Асгарда. В мифе Тор проигрывает Одину в мире слов, в «Песни о Харбарде» он проигрывает Одину в мире поэзии: Тор не умеет сложить «правильный» стих, чтобы ответить сопернику.

Противопоставление Одина и Тора имеет глубокое объяснение. В конце эпохи викингов культ Тора приобрел особое значение, и Тор едва ли не начал занимать первое место в верованиях викингов. Дело в том, что он выступает защитником асов и людей, и по мере расслоения общества, обособления знати, значение Тора, охраняющего простых воинов и бондов, стало возрастать. В первой части мифа об Утгарда-Локи Тора принимает семья простых бондов, у которых с Тором общие правила: они вместе ужинают и мирно расстаются. Гнев Тора на Тьяльви и первый его порыв убить юношу ударом молота остановлен мольбами родителей и его собственным сознанием того, что он является защитником людей. Следы культа Тора значительно многочисленнее и разнообразнее, нежели культа Одина. Именно его, как уже упоминалось, призывают охранять заказчики рунических памятников от злонамеренного разрушения (аналогичные обращения к Одину неизвестны). Найдены сотни амулетов в виде молоточков Тора во всех странах, где оседали скандинавы. Один к концу языческого периода превратился в бога знати, тогда как Тор стал богом всех остальных: «У Одина — ярлы, павшие в битвах, у Тора — рабы» (Песнь о Харбарде, 21). Конечно, Тор не стал богом рабов, как уничижительно говорит Харбард / Один, но ему поклонялись бонды, из среды которых происходила основная масса викингов.

Важную роль Тор играет в мифе о битве богов с хтоническими чудовищами в конце мира (Рагнарёке). Своего противника, мирового змея Ёрмунганда Тор убивает Мьёлльниром, и погибает сам, отравленный ядом змея, но перед смертью успевает отступить от своего противника назад на девять шагов: как и в борьбе со Старостью / Элли, когда он не упал, а встал на одно колено, его поражение не позорно. Молот Мьёлльнир забирают сыновья Тора Магни и Моди. Принадлежа ко второму поколению богов, они, вместе с Бальдром и Хёдом, сыновьями Одина, будут жить в новом, возродившемся мире на том месте, где ранее был Асгард.

Бальдр

Второй сын Одина, рожденный его женой Фригг, Бальдр играет важную роль в эсхатологии древних скандинавов. Его смерть — первая смерть среди асов — предвещает гибель богов, и он же, олицетворяя «вечное счастье», возродится в новом мире, в котором «заколосятся хлеба без посевов», а «зло станет благом» (Прорицание вёльвы, 62).

Имя Бальдр (Baldr) означает «храбрый, отважный», но также «господин, вождь». Он впервые упоминается во Втором Мерзебургском заклинании: его конь повредил ногу, и Водан / Один произносит заклинание, чтобы вылечить жеребца (см. главу 1). Возможно, однако, что Бальдр первый раз назван значительно раньше — в вотивной надписи из Утрехта III–IV вв. В любом случае Бальдр принадлежит к числу исконных германских богов, хотя его функция, как в древности, так и в эпоху викингов неясна.

В Скандинавии миф о смерти Бальдра получил широкое распространение, и отсылки к нему встречаются в поэмах скальдов уже в Х в., а сам миф излагается в эддических песнях и в «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона, тексты которых дополняют друг друга.

Бальдр предстает в облике светлого и прекрасного юноши:

Он лучше всех, и его все прославляют. Так он прекрасен лицом и так светел, что исходит от него сияние. Есть растение, столь белоснежное, что равняют его с ресницами Бальдра, из всех растений оно самое белое. Теперь ты можешь вообразить, насколько светлы и прекрасны волосы его и тело. Он самый мудрый из асов, самый сладкоречивый и благостный (Видение Гюльви, 22; МЭ. С. 27–28).

Палаты Бальдра называются Брейдаблик и «на этой земле злодейств никаких не бывало от века», как не будет зла и в возрожденном мире. Его жена Нанна родила ему сына Форсети.

Миф о смерти Бальдра — единственный, в котором он является героем повествования. Сюжет состоит из пяти основных эпизодов, о которых, возможно, повествовалось в отдельных песнях, но которые Снорри объединил в единое повествование. Это сны Бальдра, предвещающие его смерть, собственно убийство Бальдра, его похороны, попытка вернуть его из царства Хель и месть за него.

Смерть Бальдра, миниатюра из рукописи SÁM 66 fol. 75v., XVIII в.

Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies / My Norse Digital Image Repository

Первый сюжет изложен в эддической, но не вошедшей в Codex Regius песни «Сны Бальдра» и кратко пересказан в «Младшей Эдде». Как и в других критических ситуациях, все асы и асиньи «сошлись на совет», чтобы обсудить, почему Бальдру снятся «зловещие сны». Один на Слейпнире отправляется в Хель, пробуждает вёльву и заставляет ее против воли отвечать на его вопросы. Первый из них — для кого готовится пир в палатах Хель. Когда вёльва отвечает, что «мед… сварен для Бальдра», Один далее выясняет, кто будет убийцей сына и кто отомстит за его смерть.

О последующих событиях рассказывает Снорри Стурлусон (Видение Гюльви, 49; МЭ. С. 48–50) и кратко упоминает вёльва в «Прорицании вёльвы». Узнав о грядущей смерти Бальдра, Фригг по решению богов берет клятву со всего живого и неживого не причинять вреда Бальдру. Боги обрадовались, что сумели предотвратить беду, и стали забавляться на тинге, кидая в Бальдра каменья, пуская в него стрелы, рубя мечом. «Но что бы они ни делали, все было Бальдру нипочем, и все почитали это за великую удачу». Локи это «пришлось не по нраву», и он, приняв обличье женщины, пришел к Фригг и стал расспрашивать ее, не забыла ли она взять с кого-либо клятву. И тут Фригг вспомнила, что не взяла клятву с побега омелы, который показался ей слишком маленьким и слабым, чтобы причинить вред Бальдру. Локи же вырвал этот побег и пришел на тинг, где забавлялись боги. Слепой брат Бальдра, Хёд, стоял в стороне и не участвовал в игрище. Локи предложил ему метнуть в Бальдра тонкий росток омелы и показал, в какую сторону надо его кинуть. Хёд бросил прут, который пронзил Бальдра, упавшего мертвым к ногам ошеломленных и потерявших дар речи богов.

Убийство Бальдра было, во-первых, первой смертью в Асгарде и служило прецедентом и провозвестником будущей гибели асов. Поэтому «Одину было тяжелее всех сносить утрату: лучше других постигал он, сколь великий урон причиняла асам смерть Бальдра» (МЭ. С. 48). Во-вторых, оно было совершено в священном месте — на тинге, месте собрания в древнескандинавских обществах всех свободных общинников, где законодательно запрещалось использование оружия и вообще всяческое насилие. Нарушитель запрета, по законам всех скандинавских стран, изгонялся из страны. Но к Хёду этот закон был неприменим — он был асом и, более того, сыном Одина, что еще больше усложняло ситуацию. Согласно обычаю, оставлять погибшего неотомщенным было невозможно, за убийством должна была последовать месть, которую осуществлял ближайший родственник убитого. Но Один был отцом как Бальдра, так и Хёда… Подобная ситуация, видимо, ставила перед германским обществом серьезную морально-правовую проблему. В англосаксонской поэме «Беовульф» рассказывается о подобном случае и о горе отца неотомщенного сына:

И так случилось,

что младшего брата

свалил брат Хадкюн

на ложе смерти

стрелой, сорвавшейся

с упругого лука

в игре, на охоте

без злого умысла, —

братогубительству

была причиной

стрела неверная,

поэтому Хредель

не мог по праву

воздать за сына

другому сыну —

без отомщения

остался Херебальд!

(Беовульф, 2434–2442, 2463–2464)

Надо отметить, что имена братьев, сыновей конунга данов Хределя, в «Беовульфе» перекликаются с именами мифологических братьев: Хадкюн — Хёд и Херебальд — Бальдр. Не исключено, что в этом эпизоде в «Беовульфе» отразился миф о Бальдре. Эпический конфликт остается неразрешенным, и отец умирает от горя. Мифологический конфликт разрешается отмщением. Вопрос, о том, кто отмстит за смерть Бальдра, — третий, который задает Один пробужденной им вёльве в песни «Сны Бальдра». Он столь же значим, как и первые два вопроса — о смерти Бальдра и его убийце. Ведь Один, как и Хредель, не может сам выступить мстителем, поскольку Хёд его сын. Вёльва предрекает, что

Ринд в западном доме

Вали родит,

и Одина сын

начнет поединок.

рук не омоет,

волос не причешет,

пока не убьет

Бальдра убийцу.

(Сны Бальдра, 11)

Снорри называет Ринд асиньей, и ее отношения с Одином, видимо, были далеки от любовной связи. Исландский скальд Кормак, сочинивший около 960 г. «Хвалебную песнь о Сигурде», упоминает, что Одину пришлось прибегнуть к магии, чтобы заставить Ринд зачать Вали.

Тем временем асы отправляют по предложению Фригг сына (или слугу) Одина, Хермода, к Хель, чтобы умолить ее отпустить Бальдра обратно в Асгард. Хермод на Слейпнире скачет девять ночей, переезжает мост через реку, отделяющую царство мертвых, и оказывается в чертогах Хель, где на почетном месте восседает Бальдр. Хермод просит Хель отпустить Бальдра, рассказывая, сколь велико горе асов. Хель соглашается вернуть Бальдра асам, если его смерть будет оплакивать все живое. Асы тут же разослали гонцов по всему свету просить, чтобы все оплакивали Бальдра. И начали плакать звери и птицы, камни и деревья и все живое и неживое. Но когда гонцы возвращались назад, они увидели в пещере одну великаншу по имени Тёкк («Благодарность»). Они попросили ее оплакать Бальдра, но она ответила:

Сухими слезами

Тёкк оплачет

кончину Бальдра.

Ни живой, ни мертвый

он мне не нужен,

пусть хранит его Хель.

(МЭ. С. 50)

По словам Снорри, «люди полагают, что это был никто иной, как Локи, причинивший асам величайшее зло» (МЭ. С. 50). И Бальдр остался в Хель. Перед отъездом Хермода из Хель Бальдр отдал ему кольцо Драупнир для Одина и подарки для Фригг.

Пока Хермод ездил в Хель, асы приготовились к похоронам Бальдра. Они вынесли к морю его корабль, самый большой в мире, и хотели спустить его в воду и разжечь в нем погребальный костер. Но ладья была столь велика, что им не удалось сдвинуть ее с места, и пришлось приглашать великаншу Хюрроккин («Сморщенная от огня»). Когда она столкнула ладью, «с катков посыпались искры, и вся земля задрожала». Тело Бальдра положили в ладью. При виде этого у Нанны разорвалось сердце, и она умерла. Ее положили рядом с Бальдром, и Тор освятил их костер молотом Мьёлльниром. На похороны собрались все боги, пришли даже инеистые и горные великаны. На корабль ввели коней Бальдра, а Один положил на костер свое кольцо Драупнир, и ладью пустили плыть по морским волнам.

В мифе описан «элитный» обряд погребения эпохи викингов — в ладье. Подобные погребения с богатыми дарами, оружием, останками коней и других животных находят повсеместно, где жили скандинавы: в Дании (например, курган в Ладбю), в Норвегии (в Осеберге), в Англии (в Саттон-Ху), на Руси (в Старой Ладоге и Гнёздове). Этот обряд погребения был подробно описан арабским путешественником Ибн Фадланом, в начале Х в. побывавшим в Волжской Булгарии, и в англосаксонской поэме «Беовульф»:

Тело снесли его

слуги любимые

на берег моря,

как было завещано

Скильдом, когда еще

слышали родичи

голос владычный

в дни его жизни.

Челн крутогрудый

вождя дожидался,

льдисто искрящийся

корабль на отмели:

там был он возложен

на лоно ладейное,

кольцедробитель;

с ним же, под мачтой,

груды сокровищ —

добыча походов.

Я в жизни не видывал

ладьи, оснащенной

лучше, чем эта,

орудьями боя,

одеждами битвы —

мечами, кольчугами:

всё — самоцветы,

оружие, золото —

вместе с властителем

будет скитаться

по воле течений.

В дорогу владыку

они наделили

казной не меньшей,

чем те, что когда-то

в море отправили

Скильда-младенца

в суденышке утлом.

Стяг златотканый

высоко над ложем

на мачте упрочив,

они поручили

челн теченьям:

сердца их печальны.

(Беовульф, 38–42, 46–48)

Так асы простились с Бальдром. Гнев богов на Локи был велик, и они жаждали отомстить ему за причиненное зло. Но Локи ускользнул от них и построил себе на горе дом с четырьмя дверями, чтобы следить за приближением асов. Один со своего трона увидел, где находится Локи, и асы направились к нему. Чтобы спастись, Локи превратился в лосося и бросился в водопад. Асы сплели сеть и вынудили Локи выпрыгнуть из воды, чтобы перескочить преграду. Но Тор поймал его в воздухе и сжал около хвоста: «вот почему лосось сзади узкий». Асы привели Локи в пещеру, где поставили три плоских камня, сделав в них по отверстию, и привязали его к камням кишками его сына Нари; привязь потом превратилась в железо. Скади, жена Ньёрда, взяла ядовитую змею и повесила ее над Локи так, чтобы яд капал на его лицо. Так боги наказали Локи, который будет пребывать связанным до конца мира, когда он освободится от оков. А до тех пор его жена Сигюн держит над ним чашу, в которую капает змеиный яд. Когда же чаша наполняется, и она отходит, чтобы вылить яд, он капает на лицо Локи, и «он рвется с такой силой, что сотрясается вся земля. Вы зовете это землетрясением» (МЭ. С. 51).

Миф о смерти Бальдра сложен по составу и труден для интерпретации. Он включает описания реалий (погребение в ладье), этиологические объяснения (почему у лосося тело сужается к хвосту, почему происходят землетрясения), широко распространенный в древнескандинавской литературе и фольклоре мотив вещего сна (зловещие сны Бальдра).

Образ самого Бальдра получил множество различных объяснений. Прежде всего, он напоминает архетипический образ умирающего и воскресающего бога, известного во многих мифологиях мира. Он умирает, пораженный веткой омелы, и воскресает после гибели богов в новом мире. Однако этот образ обычно связан с культом плодородия и сезонными циклами, и умирающий осенью и воскресающий весной бог является богом плодородия. Бальдр же нигде и никак не ассоциируется с этим культом. Неясна его функция и после возникновения нового мира: занял ли он место верховного бога, заменив Одина, остается неизвестным.

Некоторые исследователи видели в Бальдре олицетворение солнца, а его смерть связывают с солнцестояниями. Бальдра убивают в момент кажущейся его неуязвимости, как солнце начинает терять силу в день его апофеоза, летнего солнцестояния, после которого дни становятся короче. Однако это объяснение ныне почти не имеет сторонников.

Еще одна интерпретация образа Бальдра связана с предположением (не подтверждаемым однозначными данными), что по крайней мере в эпоху Великого переселения народов у германцев существовали воинские союзы, покровителем которых был Один, и для вступления юноши в такой союз, т. е. для признания его взрослым мужчиной, требовалось пройти обряд инициации (посвящения). Миф о Бальдре, по мнению ученых, придерживающихся этой теории, является отражением одинических ритуалов, связанных с обрядами инициации, проходя которые юноша как бы умирает и возрождается взрослым воином.

Связанный Локи, рельеф на камне, первая половина Х в., Госфордский крест, Камбрия, Англия.

Finnur Jónsson. Goðafræði Norðmanna og Íslendinga eftir heimildum. Híð íslenska bókmentafjelag, Reykjavík, 1913 / Wikimedia Commons

В мифе о смерти Бальдра усматривается также отражение важнейшей социальной проблемы, свойственной скандинавским обществам в эпоху викингов (а в Исландии и намного позже), в которых кровная месть была едва ли не основным механизмом, регулирующим функционирование общества. Существовали твердые правила, кто из родственников, за какие преступления, в какой мере и с соблюдением каких правил мог осуществлять кровную месть. Убийство внутри семьи одним родственником другого выходило за рамки осмысляемого обычаями и законом. Поэтому убийство Бальдра Хёдом ставило Одина — в глазах средневекового скандинава — в исключительное по своей трагической неразрешимости положение. Прецедентный характер не только смерти Бальдра — первой смерти среди асов, но и братоубийства отзовется в описании вёльвой распада мирового порядка перед Рагнарёком.

Наконец, весьма распространена, особенно в ХХ в., интерпретация мифа в контексте христианских представлений. Бальдр как светлый бог, в чертогах которого не бывает зла, как воплощение невинности и чистоты, сопоставляется с Христом, также убитым и воскресшим для нового мира. Однако сам Бальдр безусловно является одним из богов общегерманского пантеона. Повествование о его убийстве Хёдом, вероятно, отразилось в англо-саксонской эпической традиции. Тем самым ключевой момент мифологического сюжета — убийство Бальдра — был известен во времена господства язычества за несколько веков до записи скандинавского мифа. Было показано, что и многочисленные детали повествования также возникли в дохристианскую эпоху, что находит подтверждение в археологическом материале и в структуре этого и сходных мифов других народов.

Таким образом, при всей сложности и, вероятно, разновременных влияниях на образ Бальдра, миф о его смерти принадлежит общегерманской мифологической традиции, точнее эсхатологической традиции германцев, сохранившейся на европейском Севере.

Локи

Локи — сын великана Фарбаути и богини Лаувейи и кровный побратим Одина — самый неоднозначный из персонажей древнескандинавского пантеона. Снорри пишет, что его «также причисляют к асам», как бы ставя под некоторое сомнение его органическую принадлежность к богам (Видение Гюльви, 33; МЭ. С. 31). И действительно, поскольку в Скандинавии строго соблюдался счет родства по отцу, то формально Локи не ас, а ётун. Однако Лаувейя отдала младенца Локи на воспитание асам, и он вырос в Асгарде, что не мешает ему поддерживать отношения с великанами и жениться на великанше. Эта амбивалентность проявляется и в его деяниях. С одной стороны, он «зачинщик распрей между асами, сеятель лжи и позорище богов и людей» (там же). Локи подстраивает смерть Бальдра и возглавляет хтонических чудовищ в конце мира. Его дети от великанши Ангрбоды: волк Фенрир, мировой змей Ёрмунганд и Хель — главные противники асов в конечной битве. Локи «злобен нравом и очень переменчив. Он превзошел всех людей тою мудростью, что зовется коварством, и хитер он на всякие уловки» (там же). Он может менять обличье и пол и, превратившись в кобылу, порождает восьминогого коня Одина Слейпнира (см. миф о строительстве стены вокруг Асгарда в главе 2). Асы не раз попадали из-за него в беду. С другой стороны, он «пригож и красив собой» и часто выручает асов своей изворотливостью, — как правило, из неприятностей, которые чинит сам. Нередко он сопровождает Одина или Тора. Локи по своей воле или по принуждению достает для асов предметы, которые необходимы им для защиты себя и людей от великанов, прежде всего молот Мьёлльнир и копье Одина Гунгнир. В этих мифах он выступает в качестве культурного героя.

Локи, миниатюра из рукописи SÁM 66 fol., XVIII в.

Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies / My Norse Digital Image Repository

Образ Локи радикально меняется в мифологическом времени: в мифологическом прошлом (времени творения) и мифологическом будущем (времени гибели богов) Локи однозначно принадлежит к противникам асов и объединяется с великанами и чудовищами. В мифологическом настоящем Локи, хотя и много странствует, но обитает в Асгарде и участвует в жизни асов.

Некоторые из его проделок относительно безвредны и, более того, в итоге приносят асам пользу. Однажды Локи «сделал такую пакость: отрезал у Сив все волосы». Разгневанный Тор, муж Сив, поймал Локи, который, желая спастись от неминуемого наказания, пообещал добиться от карликов, чтобы те сделали для Сив золотые волосы, которые бы росли, как настоящие. Он отправился к карликам, и те сделали золотые волосы, корабль, в паруса которого всегда дул попутный ветер и который мог складываться как платок, и копье Гунгнир, которое всегда поражало цель. При этом Локи поспорил, положив в заклад свою голову, что другой карлик и его брат не смогут сделать ничего подобного. Несмотря на то что Локи, превратившись в муху, кусал брата, который раздувал горн, чтобы отвлечь его от работы и выиграть спор, карлики выковали три других драгоценных предмета: вепря с золотой щетиной, который мог скакать по воде и по воздуху быстрее, чем любой конь, кольцо Драупнир, с которого каждую девятую ночь стекало восемь золотых колец, и молот Мьёлльнир. Проигравшего Локи братья не нашли и отправились в Асгард вместе со своими изделиями. Вместе с Локи они предстали перед асами, которые воссели на свои судейские троны, а решение должны были принимать Один, Тор и Фрейр. Локи отдал Одину копье, Тору — золотые волосы, а Фрейру — корабль. Карлики же со своей стороны поднесли Одину Драупнир, Фрейру — вепря, а Тору — молот. Асы решили, что молот — лучшая защита от инеистых великанов и присудили победу карликам. Локи предложил выкуп за свою голову, но карлики отказались и, когда Тор поймал сбежавшего Локи, хотели отрубить ему голову. Но Локи нашелся и тут, сказав, что карликам принадлежит его голова, но не шея. Дело кончилось тем, что карлики зашили ему рот, но Локи потом ремешок разорвал и освободился (Язык поэзии, 43; МЭ. С. 71–72). Так асы, благодаря Локи, получили свои величайшие сокровища.

Боги пытаются сварить мясо, миниатюра из рукописи SÁM 66 fol., XVIII в.

Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies / My Norse Digital Image Repository

Иногда Локи создает сложную ситуацию для самого себя, из которой выпутывается с большим трудом. Однажды во время странствий Один, Хёнир и Локи, проголодавшись, убили быка и хотели зажарить его, но мясо никак не жарилось. Оказалось, что виной тому — орел, сидевший над ними на дереве, который обещал не мешать асам, если они дадут ему потом насытиться. Мясо зажарилось, и орел стал его поедать с такой быстротой, что Локи схватил палку и ударил птицу. Орел взлетел, но палка прилипла к его спине, а к палке — рука Локи. Тот завопил, прося пощады, и орел согласился его отпустить, если Локи выманит из Асгарда асинью Идунн, владелицу молодильных яблок. Когда Локи уговорил Идунн выйти из Асгарда вместе с золотыми яблоками, прилетел великан Тьяцци в образе орла и унес ее в Ётунхейм. Потеря яблок была бедствием для асов: благодаря им боги не знали, что такое старость. Они поймали Локи и угрожали ему смертью, если он не вернет Идунн. Надев соколиное оперенье Фрейи, Локи полетел к Тьяцци и, застав Идунн одну, превратил ее в орех, схватил когтями и понес обратно в Асгард. Тьяцци снова обратился в орла и бросился в погоню. Асы увидели летящих сокола и орла и приготовились развести огонь за стенами Асгарда. Как только сокол пересек стену, асы развели огонь, и орел обжег крылья, упал на землю, и асы убили его. Дочь Тьяцци, Скади, хотела отомстить за смерть отца, но асы уговорили ее в качестве выкупа выбрать себе мужа из числа богов. Так Скади стала женой Ньёрда (Язык поэзии, 2–4; МЭ. С. 56–57).

К трагическим последствиям, но не в мифологическом, а в эпическом мире (впрочем, эти миры в Скандинавии соприкасаются) привел другой поступок Локи, совершенный также во время странствия с Одином и Хёниром. Они увидели у водопада выдру. Локи бросил в нее камень и убил ее. Асы пошли дальше, взяв с собой выдру, и добрались до дома Хрейдмара, «могущественного человека, изрядно сведущего в колдовстве», где собирались переночевать. Но Хрейдмар узнал в убитой выдре своего сына Оттара («Выдру»), позвал своих сыновей Фафнира и Регина, и они связали асов, намереваясь расправиться с ними. Асы обещали заплатить выкуп за выдру — набить шкуру красным золотом и покрыть ее золотом так, чтобы не осталось видно ни одного волоска. Хрейдмар согласился, и Один послал Локи к карликам добыть золото. Локи поймал живущего в воде в образе щуки карлика Андвари и потребовал от него все золото, которое тот хранил в скале. Андвари отдал золото, но попробовал спрятать одно золотое кольцо, однако Локи отнял и его. И тогда Андвари наложил на клад проклятие:

Золото это,

что было у Густа,

братьям двоим

гибелью будет,

смерть восьмерым

принесет героям;

богатство мое

никому не достанется.

(Речи Регина, 5)

Локи принес золото Хрейдмару, но, когда шкуру выдры засыпали золотом, на виду остался кончик одного уса, и Локи пришлось положить на него кольцо Андвари. Выплатившие выкуп асы двинулись дальше, а проклятие карлика начало воплощаться в жизнь: Регин и Фафнир убили Хрейдмара, чтобы завладеть золотом, после чего Фафнир обратился в дракона и залег в пещере, охраняя клад. Долгая история преступлений, совершаемых ради клада, продолжается и после его уничтожения: последние его владельцы бросают золото в воды Рейна перед поездкой, окончившейся их гибелью (Язык поэзии, 46–50; МЭ. С. 73–78). Опрометчивый поступок Локи вызывает долгую и трагическую цепь убийств, клятвопреступлений и мести, о которой рассказывается в героических песнях «Старшей Эдды», «Саге о Вёльсунгах» и в немецкой «Песни о Нибелунгах».

Дружеские в целом отношения с асами, временами прерываемые каким-либо злокозненным поступком Локи, продолжаются до смерти Бальдра. Этот поступок асы простить ему не могут и жестоко наказывают его (см. выше миф о смерти Бальдра). Об этом же наказании Локи рассказывается в эддической песни «Перебранка Локи» в связи с другим его деянием. Локи является на пир богов и обвиняет их в различных преступлениях: прелюбодеяниях, трусости, «женовидности», причем обвинение в «женовидности» — поведении, свойственном женщинам, было одним из наиболее оскорбительных. «Женовидность» могла иметь даже правовые последствия. Так, в одной из родовых саг женщина, разлюбившая мужа, но не имевшая оснований для развода, сшила для него рубашку с большим вырезом, как на женских рубашках. Когда он надел ее, женщина позвала домочадцев и, указывая на его одежду, обвинила мужа в женовидности, после чего получила развод на законных основаниях. Боги сначала пытаются урезонить его, затем переходят к встречным обвинениям и, наконец, ловят Локи и привязывают его к камню.

Жанр перебранки был широко распространен в эпической поэзии и мифологии. Герой перед боем вступает в диалог со своим противником; они обвиняют друг друга в трусости, неумении владеть оружием, совершенном некогда преступлении и восхваляют собственные достоинства. Такие перебранки носили ритуальный характер.

Происхождение и смысл мифа о перебранке Локи с богами объяснялись разными, подчас прямо противоположными теориями. Предполагалось, что его текст является словесным сопровождением крайне архаичных обрядовых действ или разоблачением носителя зла Локи и прославлением Тора. И в том и в другом случае возникновение этой песни относили к языческой эпохе. Другие исследователи полагали, что песнь была создана после принятия в Исландии христианства и служила разоблачению языческих богов. Единой оценки песни нет и поныне, как нет и оценки образа самого Локи.

Дело в том, что нет никаких свидетельств существования его культа. Более или менее общепризнано видеть в Локи фигуру трикстера — архетипического персонажа мифологии и фольклора, который выступает в качестве противника / соперника культурного героя, хитреца, поступки которого, иногда злонамеренные, нарушают общепринятые нормы. В развитие этой теории было высказано предположение, что Локи является ипостасью Одина, воплощая его «негативную» сторону. Другая теория связывает Локи с демонами, носителями мирового зла индоевропейской мифологии. Наконец, было показано, что Локи выступает в роли медиатора, осуществляющего смешение противоположностей, женского и мужского начал, культуры и природы, добра и зла.

Тюр

Происхождение и функции Тюра в древнескандинавской мифологии не ясны. Один из кеннингов Тюра, которые встречаются в поэзии скальдов, — «Сын Одина» (Язык поэзии, 16; МЭ. С. 63). Однако в «Старшей Эдде», которая отражает более раннюю традицию, Тюр — сын великана Хюмира (Песнь о Хюмире, 5). Таким образом, и Один (сын Бора и великанши Бестлы), и Тюр — потомки великанов, т. е. принадлежат к древнейшему поколению асов.

Тюр, миниатюра из рукописи SÁM 66, f. 78v, XVIII в.

Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies / My Norse Digital Image Repository

Снорри Стурлусон так характеризует Тюра: «Он самый отважный и смелый, и от него зависит победа в бою. Его хорошо призывать храбрым мужам… Он к тому же умен» (Видение Гюльви, 25; МЭ. С. 29). В мифе, рассказанном Снорри, подчеркивается отвага Тюра, у которого достало смелости кормить чудовищного волка Фенрира. Когда же асы решили заковать Фенрира в цепи, то Тюр положил ему руку в пасть как залог безопасности. Фенрир не смог освободиться от пут и откусил Тюру руку (Видение Гюльви, 34; МЭ. С. 31–33). Этот сюжет был хорошо известен уже в IV–V вв. во всем германском мире: он запечатлен как минимум на пяти золотых брактеатах из Дании и Швеции. В последней битве с чудовищами Фенрир станет противником Одина и разорвет его, а Тюр погибнет от зубов другого, не менее кровожадного пса Гарма, охранявшего царство Хель. Некоторые исследователи предполагают, что в древнегерманской мифологии сражался с Фенриром не Один, а бог, соответствующий древнескандинавскому Тюру.

Брактеат I, золото, V в., Trollhättan, Вестеръётланд, Швеция.

Photo: Kusmin, Sara, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)

Имя Týr восходит к германскому *Tīwaz, которое означает «бог» и родственно древнегреческому Zeus, Зевс. Тацит и другие писатели, в том числе Иордан, отождествляют Тюра с Марсом, богом войны. Иордан, как и Тацит, подчеркивает жестокость жертвоприношений Марсу / Тюру:

Этого Марса готы постоянно ублажали жесточайшим культом (жертвою ему было умерщвление пленных), полагая, что возглавителя войн пристойно умилостивлять пролитием человеческой крови. Ему посвящалась первая добыча, в его честь подвешивали на стволах деревьев трофеи (Иордан. С. 73).

Предполагается, что некогда роль Тюра в германской мифологии была несравненно более значительной, чем следует из отрывочных упоминаний о нем в древнескандинавской литературе. На значение Тюра и его раннее почитание указывает и то, что его именем названа руна t — единственная, носящая имя одного из богов, что свидетельствует об исключительной важности положения Тивара / Тюра в пантеоне первых веков н. э. Более того, руна неоднократно использовалась в рунических надписях довикингской и викингской эпох не как буква, а как отдельный знак, идеограмма, вероятно, призывающая покровительство Тюра. Так, на камне из Kylver (остров Готланд), около 400 г., высечен полный 24-значный рунический алфавит (предполагается, что уже само начертание алфавита имело магическое значение), за которым следует руна , у которой ветви повторены восемь раз на одном стволе. На назначение руны дарить победу в битве указывается в перечне магических свойств рун в эддической песни «Речи Сигрдривы» (6). Как защитник от враждебных существ Тюр вместе с Одином и Уллем / Ульвом призывается в рунической надписи, вырезанной около 725 г. на фрагменте человеческого черепа: «Ульв и Один и Высокий Тюр. Помощь <…> против этого карлика и карлицы Боур». Примечательно определение Тюра — «Высокий», которое в более позднее время часто использовалось в качестве имени Одина.

И этимология имени Тюра, и наречение его именем одной из рун, и его ранние изображения на брактеатах (ни один другой бог, кроме Одина, не удостоился этой чести), и его происхождение, равное происхождению Одина (по ранней версии), все это делает вероятным предположение, что изначально Тюр был верховным богом неба и войны, а позднее — в эпоху викингов — был вытеснен Одином на периферию пантеона богов.

Фригг

Жена Одина и мать Бальдра, Фригг занимает высшее положение среди богинь. Она восседает на троне Хлидскьяльв вместе с Одином, дает ему советы и, как говорит Фрейя, знает все судьбы, но предпочитает хранить свои знания в тайне (Перебранка Локи, 29).

Имя Фригг соответствует древнегерманскому *Frijjō, производному от прилагательного *frijaz («свободный») и родственному словам со значением «любить», «дружба», «друг». Фригг ассоциируется с браком, материнством и ясновидением. Вместе с Одином она произносит заклинания, чтобы вылечить коня Бальдра во Втором Мерзебургском заклинании (см. главу 1). Фригг, таким образом, оказывается сведуща в лечебной магии.

В далеком прошлом, к которому Снорри Стурлусон относит пребывание асов на их прародине в Великой или Холодной Свитьод, из-за длительного отсутствия Одина его братья Вили и Ве «стали делить его наследство, и оба женились на его жене, Фригг». Возвратившийся Один вернул себе и свои владения, и свою жену (Сага об Инглингах, III. С. 12). Этот миф упоминается Локи, обвинившим Фригг в том, что она «нравом распутна: хоть муж тебе Видрир (Один), ты Вили и Ве обнимала обоих» (Перебранка Локи, 26). Как и в случае с обвинениями Ньёрда в инцесте (см. ниже), Локи (точнее, сочинители Песни) исходит из норм, существовавших в скандинавском обществе эпохи викингов, где архаичные обычаи ушли в прошлое, но воспоминания о них еще теплились. В архаических обществах брак с женой погибшего вождя легитимировал нового правителя и закреплял его право на наследство предшественника. Преемником вождя мог быть его родственник, прежде всего брат, как в данном случае.

Фригг помогает избранным ею или просящим ее о помощи. В «Истории лангобардов» (I.8) Павла Диакона (VIII в.) Фригг (он называет ее Фреа) принимает активное участие в судьбе винилов, будущих лангобардов, помогая им одержать победу (см. главу 1). Она не любит проигрывать и может проявлять коварство, как в мифе о Гейррёде (см. введение), где Фригг, обидевшись на Одина, фактически мстит его воспитаннику Гейррёду за изгнание брата, своего питомца.

Главное же место Фригг занимает в мифе о смерти Бальдра. Узнав от Одина, вернувшегося из Хель и расспросившего вёльву, о судьбе сына, она обходит весь мир, заклиная все живое и неживое не причинять вреда Бальдру, посчитав лишь росток омелы слишком слабым для этого. После смерти Бальдра она не только оплакивает его, но и посылает Хермода в царство мертвых просить Хель отпустить Бальдра, а затем вместе с другими асами просит всех существ на земле оплакать его — таково условие Хель (см. выше). Фригг выступает в этом мифе как заботливая мать, пытающаяся спасти сына от неминуемой смерти, но терпит неудачу — предначертанную судьбу изменить нельзя. Второе горе Фригг, как говорится в «Прорицании вёльвы» (53), — поражение и смерть Одина в битве с Фенриром в конце мира. Судьба же самой Фригг остается неизвестной: вероятно, она, как и другие асы и асиньи, погибла, во всяком случае в возрожденном мире она отсутствует.

Ньёрд

Род ванов в древнескандинавском пантеоне возглавляет Ньёрд, отец Фрейра и Фрейи. По рассказу Снорри Стурлусона в «Саге об Инглингах», Ньёрд вместе с сыном и дочерью был отдан асам в качестве заложников после окончания войны между асами и ванами (см. выше; Сага об Инглингах, IV; КЗ. С. 12). После смерти Одина в Свеаланде (Средней Швеции) Ньёрд стал верховным правителем свеев и совершал жертвоприношения. «В его дни царил мир, и был урожай во всем, и свеи стали верить, что Ньёрд дарует людям урожайные годы и богатство». Ньёрд умер от болезни и, будучи при смерти, велел пометить себя копьём, чтобы посвятить себя Одину (Сага об Инглингах, IX. КЗ. С. 15).

В «Младшей Эдде» Ньёрд предстает богом, обладающим несметными богатствами и распоряжающимся природными стихиями:

Он живет на небе, в том месте, что зовется Ноатун («Корабельный дом»). Он управляет движением ветров и усмиряет огонь и воды. Его нужно призывать в морских странствиях и промышляя морского зверя и рыбу. Столько у него богатств, что он может наделить землями и всяким добром любого, кто будет просить его об этом (Видение Гюльви, 23; МЭ. С. 28).

Связь Ньёрда с морем и морским промыслом — важнейшим способом обеспечения жизни в Норвегии — была особенно устойчивой: обращение к Ньёрду с просьбой обеспечить богатый улов было обычной практикой еще в XVIII в. Распространено было и представление о его богатстве: он неоднократно называется в разных источниках «богатый Ньёрд», а знаменитый исландский скальд Эгиль Скаллагримссон в одной из своих поэм восхвалял щедрость ее героя, которого как будто одарили Фрейр и Ньёрд.

Как упоминает Снорри Стурлусон там же в «Саге об Инглингах», в Ванахейме, Стране ванов, Ньёрд был женат на своей сестре «ибо такой был там обычай». И добавляет: «…а у асов был запрещен брак между такими близкими родичами». В кровосмешении обвиняет Ньёрда Локи на пиру у Эгира: «прижил ты сына (т. е. Фрейра) с сестрою родной, — что может быть хуже!» (Перебранка Локи, 36). Обвинение Локи — взгляд на ванов из культурной традиции эпохи викингов. В культах плодородия брак божественных сестры и брата (инцест) был нормой, а не отклонением от нее: тем самым увеличивалось магическое воздействие на способность природы производить необходимые для жизни человека растительные и животные продукты. Эти аллюзии на брак Ньёрда с сестрой, возможно, отражают память о раннегерманском культе плодородия: имя богини плодородия, упоминаемой Тацитом (см. главу 1), Nerthus, соответствует имени Njǫrðr — оба теонима восходят к германскому *Nerþuz, которое могло быть как мужского, так и женского рода и, соответственно, могло обозначать божества и мужского, и женского пола (ср. имена Фрейр и Фрейя).

Но то, что было возможно (и, вероятно, обязательно) в мире ванов, было запрещено в мире асов. И Ньёрд обрел здесь другую жену, великаншу Скади. Выше рассказывался миф о ётуне Тьяцци, который хотел получить в жены Идунн и ее молодильные яблоки, но был обманут Локи и убит асами. Дочь Тьяцци по имени Скади решила отомстить за отца и, надев шлем и кольчугу, отправилась в Асгард. Асы предложили ей выкуп: выбрать себе мужа, но выбрать только по ногам, не видя больше ничего. Она выбрала аса с самыми красивыми ногами, думая, что это Бальдр, но самые красивые ноги оказались у Ньёрда. Так она стала его женой. Их семейная жизнь не сложилась: Скади хотела жить в Ётунхейме, в горах, в жилище своего отца, чертог же Ньёрда, Ноатун, находился у моря. Поэтому они договорились, что будут по очереди проводить девять ночей в Ётунхейме, а девять ночей в Ноатуне. Но вскоре Скади вернулась в горы и поселилась в доме Тьяцци. Она «часто встает на лыжи, берет лук и стреляет дичь». Поэтому ее считают богиней охоты (Видение Гюльви, 23; МЭ. С. 28).

В отличие от асов, Ньёрд в последней битве не участвует: во всяком случае, о нем не упоминается ни в одном из рассказов о Рагнарёке. Однако после гибели мира Ньёрд (возможно, вместе с Фрейей) возвратится в Ванахейм, — говорит мудрый великан Вафтруднир (Речи Вафтруднира, 39). В новом возрожденном мире места древним богам плодородия уже не находится.

Фрейр

Третий после Одина и Тора наиболее почитаемый бог древнескандинавского пантеона, Фрейр, происходит из рода ванов, он сын Ньёрда и его сестры и брат-близнец Фрейи. Прежде всего он бог плодородия, отчего изображался в виде фаллической фигуры, а также процветания, благополучия, мира, хорошей погоды, богатых урожаев. По словам Снорри Стурлусона, «нет аса славнее Фрейра, ему подвластны дожди и солнечный свет, а значит, и плоды земные, и его хорошо молить об урожае и о мире. От него зависит и достаток людей» (Видение Гюльви, 24; МЭ. С. 29).

Согласно эвгемеристической интерпретации древнескандинавских богов, Фрейр был отдан в заложники асам вместе с Ньёрдом, и оба они были поставлены Одином жрецами. После переселения асов на север Фрейр стал третьим — после Одина и Ньёрда — правителем свеев. При нем были богатые урожаи и царил мир, так что его очень любили. Он основал капище в Упсале (ныне Старая Упсала), куда доставляли дань. Другим его именем было Ингви, и от этого имени пошло наименование конунгов Упсалы, а затем и юго-восточной Норвегии — Инглинги. Когда Фрейр заболел, его приближенные насыпали большой курган, в котором сделали дверь и три окна, и после его смерти перенесли тело Фрейра в курган. В течение трех лет они никому не говорили, что он умер, а приносимые дани ссыпали в курган: золото — в одно окно, серебро — в другое, медные деньги — в третье. Благоденствие и мир продолжались, и, когда люди узнали, что Фрейр мертв, они не захотели сжигать его — этот обряд погребения был установлен Одином, — веря, что благодаря присутствию Фрейра в земле Свеаланда процветание сохранится. Они признали его богом и стали приносить ему жертвы (Сага об Инглингах, Х. КЗ. С. 15–16). Широкое почитание Фрейра именно в Швеции подтверждается распространением здесь названий, содержащих имя Фрейра, как поселений, так и, вероятно, мест капищ.

Древнескандинавское имя Фрейр обычно считается происходящим от древнегерманского *fraw(j)az «господин». Недавно была предложена другая его этимология: от протоскандинавского прилагательного *fraiw(i)a — «плодородный, плодоносный», что отражает главную функцию Фрейра — бога плодородия.

Атрибутами Фрейра являются вепрь Гуллинбурсти («Золотая Щетина») и корабль Скидбладнир («Сложенный из тонких досочек»). Оба предмета были созданы братьями-карликами и подарены ими и Локи Фрейру (см. выше миф о золотых волосах Сив, жены Тора). Оба имели волшебные свойства: вепрь скакал по земле и по воздуху быстрее любого коня, а корабль всегда имел попутный ветер, мог вместить всех асов вместе с их оружием и умел складываться как платок (Видение Гюльви, 43; МЭ. С. 40).

Мифов, в которых выступал бы Фрейр, немного — в военизированном мире асов поле для его деятельности было невелико. Кроме пересказанной выше истории о его смерти у Снорри, известен только один посвященный ему миф — причем миф, содержание которого существенно отличается от других. Фрейр видит с трона Хлидскьяльв дочь великана Гюмира Герд и вспыхивает страстью к красивой девушке.

Близ дома Гюмира

мне довелось

желанную видеть;

от рук ее свет

исходил, озаряя

свод неба и воды.

Со страстью моей

в мире ничья

страсть не сравнится,

но согласья не жду

на счастье с нею

от альвов и асов.

(Поездка Скирнира, 6–7)

Фрейр затосковал, перестал разговаривать, чем чрезвычайно обеспокоил других богов — от бога плодородия зависело всеобщее благополучие. Поэтому Ньёрд и Скади послали своего слугу Скирнира к Фрейру, узнать в чем дело. Открыв Скирниру причину своей печали, Фрейр отправляет его в Ётунхейм сватать Герд. Скирнир предлагает девушке ценные свадебные дары: сначала золотые яблоки, а затем золотое кольцо Драупнир, но она отказывается от них. Тогда Скирнир переходит к угрозам: он убьет Герд и ее отца, он с помощью магии превратит ее в посмешище, сделает женой трехголового великана, вообще наложит запрет на ее замужество. Но Герд отвечает отказом. Наконец, Скирнир произносит заклинание, призывающее гнев верховных богов:

Слушайте, ётуны,

слушайте, турсы,

Суттунга семя,

и сами асы!

Запрет налагаю,

заклятье кладу

на девы утехи,

на девичьи услады!..

Руны я режу —

«турс» и еще три:

похоть, безумье

и беспокойство;

но истреблю их,

так же как резал,

когда захочу.

(Поездка Скирнира, 34, 36)

Заклинание возымело действие, и Герд согласилась на бракосочетание через девять ночей. Счастье Фрейра было, однако, омрачено необходимостью ждать Герд:

Ночь длинна,

две ночи длиннее,

как вытерплю три!

Часто казался мне

месяц короче,

чем ночи предбрачные!

(Поездка Скирнира, 42)

Брак Фрейра и Герд состоялся, и Снорри Стурлусон неоднократно называет Герд женой Фрейра.

Сюжет «Поездки Скирнира» основывается на хорошо известном в фольклоре (эпосе, волшебной сказке) мотиве героического сватовства: герой сам или его представитель преодолевает преграду (в данном случае Скирнир проезжает через огненную стену, отделяющую Асгард от Ётунхейма), чтобы попасть к предполагаемой невесте, которая не только отвергает дары, но и дает герою или свату невыполнимые задания. «Укрощением» невесты может служить выполнение этих заданий, победа в поединке или магическое заклинание. В песни Скирнир прибегает к «приворотному заговору», вероятно весьма архаичному, который должен заставить строптивую невесту полюбить жениха и выйти за него замуж.

Любовная тема чужда древнескандинавской мифологии, и это единственный миф, связанный с ней. Любовное влечение описывается — очень эмоционально — еще только один раз в «Речах Высокого»:

Никто за любовь

никогда осуждать

другого не должен;

часто мудрец

опутан любовью,

глупцу непонятной.

…Худшей на свете

хвори не знаю,

чем духа томленье.

Изведал я это:

милую ждал я,

таясь в тростниках;

дороже была мне,

чем тело с душой,

но моею не стала.

(Речи Высокого, 93–97)

Одину не удается соблазнить девушку, и он описывает свои страдания: «казалось, от страсти мой разум мутился» (Речи Высокого, 99).

Любовная тема чужда не только мифологии, она была фактически под запретом в исландском обществе эпохи викингов и последующего времени. Обширный корпус скальдической поэзии, дошедший до нас, почти не содержит любовных стихотворений (в Исландии они назывались мансёнг). Редчайшими исключениями являются стихи Харальда, будущего конунга Норвегии, посвященные дочери Ярослава Мудрого Елизавете, поэма знаменитейшего исландского скальда Эгиля Скаллагримссона, мечтавшего жениться на вдове брата его ближайшего друга (от этой поэмы сохранились лишь две строфы), и несколько других. Запрет на сочинение и исполнение любовных стихотворений был связан с верой в магическое действие «связанного слова» — стихотворения, и мансёнг считался формой колдовства. Предполагалось, что женщине, которой посвящен мансёнг, наносится репутационный, а возможно, и физический вред. Поэтому запрет мансёнга был даже включен в древнейший законодательный свод Исландии — «Грагас» («Серый гусь»): «Если человек сочиняет мансёнг о женщине, он подлежит полному изгнанию».

Нет описаний любовных переживаний и в исландских сагах: одной из их важнейших повествовательных особенностей является (псевдо)объективность и отсутствие упоминаний переживаемых героем саги эмоций. Чувства героя изображаются как бы извне, глазами стороннего наблюдателя, который видит, что герой нахмурился или покраснел (т. е. рассердился), длительное время ни с кем не разговаривает (т. е. пребывает в горе) и т. п. Поэтому «Поездка Скирнира», в которой тем более приводится текст приворотного заговора (26–36 или 32–36), — произведение уникальное для древнескандинавской литературы. Считается, что это оригинальный текст заклятия, которое использовалось в эпоху викингов и было связано с аграрными ритуалами календарных циклов. В новейшей литературе этот миф рассматривается в контексте отношений асов и ванов: асы постоянно вступают в связь с великаншами, но в жены берут асиньей, тогда как ваны — и Ньёрд, и Фрейр — женятся на великаншах. Эта разница в статусе жен богов, возможно, указывает на представление о том, что в их иерархии ваны стоят ниже асов. Но как бы ни интерпретировать подтекст сюжета, очевидно лишь, что сам сюжет теснейшим образом связан с мотивом героического сватовства и любовной магией.

В конце мира Фрейр сразится с великаном Суртом (Прорицание вёльвы, 53) и погибнет, потому что отдал свой меч Скирниру для поездки в Ётунхейм.

Фрейя

Дочь Ньёрда и сестра-близнец Фрейра, Фрейя была самой почитаемой (после Фригг) богиней древнескандинавского пантеона. Она ассоциируется с любовью, сексом, плодородием, красотой, золотом и колдовством.

Имя Фрейи (Freya), женский вариант имени Фрейр, означает «госпожа». Снорри Стурлусон называет ее славнейшей и красивейшей из богинь. По его словам, ее владения на небе зовутся Фолькванг («Народное поле / луг», или, если принимать значение folk — «войско» в поэтическом языке, то «Войсковое поле / луг»), а ее прекрасные и обширные палаты — Сессрумнир («Вмещающие много сидений»). Фрейя ездит на повозке, влекомой двумя кошками, и может скакать на своем вепре Хильдисвини («Боевой вепрь»). Она благосклоннее других богов к людским мольбам, ее помощь призывают в любви, и «ей очень по душе любовные песни» (Видение Гюльви, 24; МЭ. С. 29). Ее атрибутами являются бесценное ожерелье Брисингов (см. ниже) и соколиное оперенье, которое она не раз одалживала богам для полетов в Ётунхейм (см. выше миф о похищении Идунн).

Красота Фрейи делает ее предметом вожделения великанов, которые неоднократно пытаются похитить богиню или жениться на ней. В эддической «Песни о Трюме» великан Трюм уносит молот Тора, надеясь обменять его на Фрейю, и Тору, чтобы вернуть Мьёлльнир, приходится отправиться к Трюму, переодевшись в женскую одежду (см. подробно выше). Великан Хрунгнир, опьянев в Асгарде, хвастается, что убьет всех асов, кроме Фрейи и Сив, которых заберет с собой в Ётунхейм (Язык поэзии, 24; МЭ. С. 64–66). Мастер, который берется выстроить стену Асгарда и оказывается ётуном, требует в качестве платы Фрейю, солнце и луну (Видение Гюльви, 42; МЭ. С. 38–39).

Фрейя замужем за богом Одом (Óðr), и они имеют двух дочерей, Хносс («Сокровище») и Герсеми («Драгоценность»). Од нередко отправлялся в долгие путешествия, и Фрейя, рыдая, искала его по всему свету. Ее слезы превращаются в красное золото, а если попадают в море — то в янтарь (Видение Гюльви, 35; МЭ. С. 33–34). Од известен только в качестве мужа Фрейи, и его имя означает «исступление, бешенство», а также «поэзия». От этого слова происходит и имя Один.

В поздней «Пряде о Сёрли», записанной в конце XIV в. в составе «Саги об Олаве Трюггвасоне» в рукописи «Книга с Плоского острова», Фрейя названа наложницей Одина, и подробно рассказывается о том, как она получила ожерелье Брисингов. В эвгемеристической трактовке пряди, как и в «Саге об Инглингах», боги представлены конунгами. Однажды Фрейя увидела в открытой скале, как Брисинги, четыре брата-карлика, изготавливают изумительной красоты золотое ожерелье. Она предложила братьям серебро, золото и другие ценности за это украшение, но они от всего отказались; карлики были готовы отдать ожерелье Фрейе, если она проведет по одной ночи с каждым из них. Получив таким способом ожерелье, Фрейя вернулась домой. Локи, слуга Одина, узнав, каким образом Фрейя приобрела ожерелье, рассказал обо всем своему господину. Рассерженный Один велел Локи достать ожерелье. Попасть в запертую комнату Фрейи Локи не удается, поэтому он превращается в муху и обнаруживает спящую богиню, но застежка ожерелья оказывается недоступной. Тогда Локи превращается в блоху, кусает Фрейю, которая переворачивается, снимает с нее ожерелье и относит его Одину. Наутро Фрейя обнаруживает пропажу и, догадавшись в чем дело, идет к Одину, обвиняет его в неподобающем поведении по отношению к ней и в краже ожерелья и требует вернуть сокровище. Один отвечает, что он никогда его ей не вернет, учитывая, каким образом она ожерелье получила, если только ей не удастся заставить сражаться двух конунгов, под властью каждого из которых находится еще по двадцать конунгов, и заклинаниями сделать так, чтобы погибшие вновь возрождались и снова вступали в битву. И это битва должна быть вечной, если только не найдется христианин, который отважится вступить в сражение и нанести удары воинам. Тогда они останутся мертвыми навсегда, и битва прекратится. Фрейя выполнила требование Одина: основная часть пряди посвящена обстоятельствам, приведшим к вечной битве побратимов и ее перипетиям вплоть до появления воина-христианина из дружины норвежского конунга Олава Трюггвасона, который дал им возможность умереть.

Легенда о нескончаемой битве Хьяднингов (Хедина и его воинов) с его побратимом Хёгни была широко известна во всех Скандинавских странах и отразилась во многих памятниках. Центральный мотив легенды — вечное сражение и воскресение павших воинов — перекликается с воинскими играми эйнхериев в Вальхалле. Предполагается, что в пряди Один заместил Ода по сходству имен, известности Одина в противоположность Оду и из-за связи Одина с магией и колдовством. Широко известно было и ожерелье Брисингов, которое неоднократно упоминается и скандинавских и древнеанглийских произведениях, в том числе в поэме «Беовульф» (1199).

В мифе о происхождении ожерелья отчетливо проявляются два важнейших свойства Фрейи: ее владение колдовством и ее сексуальная свобода. В «Саге об Инглингах» Снорри Стурлусон пишет, что в Асгарде Фрейя стала жрицей, как Ньёрд и Фрейр — жрецами, и «она первая научила Асов колдовать, как это было принято у Ванов» (Сага об Инглингах, IV; КЗ. С. 12). Магическими свойствами обладает ее плащ из соколиных перьев: надевший его способен летать по воздуху, как это делает Локи в мифе о похищении Идунн. Для богини из рода ванов, богов плодородия, владение магическими заклинаниями и колдовством, как и ее статус жрицы после примирения асов и ванов, было неотъемлемым свойством. Культы плодородия, которые должны были обеспечить рост и приумножение растений, животных и человека, включали многочисленные ритуалы, в том числе символизирующие оплодотворение земли. Отражением этого стала вторая характерная черта Фрейи — любвеобильность.

На пиру у морского великана Эгира Локи обвиняет всех богинь в развратности, но особо выделяет Фрейю.

Ты, Фрейя, молчи!

Тебя ль мне не знать;

ты тоже порочна:

всем ты любовь

свою отдавала —

всем асам и альвам.

Ты, Фрейя, молчи!

Ты, злобная ведьма,

погрязла в разврате: —

не тебе ли пришлось —

пойманной с братом —

визжать с перепугу!

(Перебранка Локи, 30, 32)

Локи упрекает Фрейю в связях не только с асами, но и с низшими божествами — альвами, которые, впрочем, неясным образом тесно связаны с асами (см. о них в главе 4), а также в инцесте — связи с ее братом Фрейром. Инцест, который Локи воспринимает как самое страшное преступление, Снорри Стурлусон объясняет обычаем ванов. И, как уже говорилось в связи с Ньёрдом, браки или связь между сиблингами были типичны для мифологии земледельческих религий и культа плодородия: тем самым обеспечивалась максимальная сила воздействия на природу.

Высшие боги образуют сообщество, в котором действуют определенные правила, и задают своими действиями прецеденты, которые потом распространяются в иных мирах, прежде всего в Мидгарде, мире людей. Так, Один, бросая копье в войско ванов, начинает первую в мире войну — в войнах людей начнет разрушаться мироздание и наступит Рагнарёк. Асы обещают великану, строителю стен Асгарда, отдать ему в награду Фрейю, солнце и луну, но когда стена почти завершена и наступает час расплаты, асы заставляют Локи помешать великану и тем самым нарушают клятвенный договор — первый случай нарушения клятвы.

Живя в огороженном стенами Асгарде, боги постоянно вступают в контакты с другими обитателями мифологического пространства: чудовищами, людьми, но прежде всего — с великанами-ётунами, а также альвами, карликами и другими низшими божествами.

Глава 4. Обитатели мифологического мира: низшие существа

Стоял на севере

в Нидавеллир

чертог золотой, —

то карликов дом;

другой же стоял

на Окольнир дом,

чертог великанов,

зовется он Бримир.

(Прорицание вёльвы, 37)

Мифологический мир густо населен. Помимо асов, ванов и людей существует множество низших божеств и сверхъестественных существ, с которыми встречаются и взаимодействуют боги и люди. К XIII в. прошло уже более двух столетий после официального принятия христианства в Скандинавских странах, и многие мифологические персонажи были частично забыты, частично смешались друг с другом. Поэтому лишь немногие из низших божеств имеют достаточно отчетливые очертания, и о них можно говорить более или менее уверенно. Некоторые из них враждебны богам и людям, другие помогают им.

Ётуны

Наиболее обширную и значимую категорию сверхъестественных существ составляют ётуны. Это злобные и враждебные богам и людям создания, с которыми постоянно сражается Тор, защищая «цивилизованный» (освоенный) мир Асгарда и Мидгарда от «варварского» (природного) мира, в котором они обитают. Ётуны образуют особый род или клан существ, отличный от асов, ванов и людей не столько внешностью, сколько принадлежностью к другому роду.

Слово ётун (jötunn) происходит от древнегерманского *etunaz и родственно глаголу *etanan («есть»), т. е. может означать «едок, обжора». К ётунам относятся risi — собственно великаны и þurs «турсы», изначальные великаны, в том числе Имир, из тела которого были созданы земля, воды, небо и горы. В более позднее время ётуны стали отождествляться с фольклорными троллями, но в мифологическом мире троллей не существует. Название ётун обычно переводится (и в этой книге тоже) как великан, но на самом деле ётуны совершенно не обязательно должны быть гигантами: они могут быть разного роста, и большинство из них вряд ли выше богов, например Тора. Если же ётун действительно представляется великаном, то обычно специально говорится о его огромном росте, как, например, в мифе о поездке Тора к Утгарда-Локи, где последний принимает облик великана Скрюмира, которого Тор не решается ударить своим молотом из-за его роста и рукавица которого видится Тору большим домом. По отдельным упоминаниям — связных описаний ётунов нет — можно полагать, что ётуны имели человеческий облик: перечисление частей тела Имира, из которых были созданы природные объекты, явно указывает на его человекоподобие. В мифах Тор разбивает ётунам головы, Скрюмир руками завязывает мешок с едой, а Трюм «ошейники псам из золота плел и гривы коней густые приглаживал» (Песнь о Трюме, 6). Некоторые женщины-ётуны отличаются красотой, как Герд, в которую влюбился Фрейр. Но в большинстве случаев ётуны, и мужчины, и женщины, описываются как уродливые, чудовищные создания. Примером может служить изображение на руническом камне из Hunnestad (Сконе, Швеция) великанши Хюрроккин, едущей на волке. Некоторые из ётунов имеют даже несколько голов.

Ётуны ведут свое происхождение от Имира. Заснув, он вспотел, и под его левой рукой возникли ётуны, мужчина и женщина. «А одна нога зачала с другою сына, от которого пошли все инеистые турсы». Древним инеистым турсом (inn gamli hrímþurs) называет Снорри и Имира (Видение Гюльви, 5; МЭ. С. 16). Однако в другой эддической песне, «Песни о Хюндле» (33), все потомство Имира называется ётунами. Как видно, ко времени записи песни (вероятно, XII в.) и сочинения Снорри (первая половина 1220-х гг.), разница между ётунами и турсами стерлась, хотя представление об изначальности именно инеистых турсов, которые, кстати, никогда не называются ётунами, сохранялось, как и их участие в Рагнарёке — в отличие от ётунов, которые, видимо, погибают (в огне Мусспеля «мрут великанши») вместе со всем живым.

Мир ётунов, Ётунхейм, противопоставлен миру богов и людей. «Свой», освоенный мир лежит в центре мифологического пространства. Ётунхейм расположен на периферии, в Утгарде — «внешнем» пространстве, находящемся за пределами огороженного Асгарда. Утгард отделен от обиталищ богов и людей чаще всего бурной рекой или стеной огня (как в песни «Поездка Скирнира»), т. е. почти непреодолимым препятствием, которое с трудом пересекают Тор или Скирнир. Однако для ётунов такое препятствие как будто не существует — во всяком случае, затруднения на их пути в Асгард не упоминаются. Ётунхейм расположен где-то на востоке, реже — на севере: неоднократно упоминается о поездках Тора на восток для усмирения ётунов или о его возвращении с востока. Эта часть пространства отличается дикой, непригодной для жизни природой. Типичный ландшафт — горы и скалы. Один из кеннингов ётунов в скальдической поэзии — «жители гор». Ётуны, как правило, обитают в пещерах, редко — в домах. Вместе с тем, образ жизни ётунов не отличается от людского. Они ловят рыбу для пропитания и разводят коров / быков («Песнь о Хюмире»), ремесленничают и устраивают пиры («Песнь о Трюме»), женятся и рожают детей.

Видимо, в качестве потомков первого существа, Имира, ётуны обладают сокровенным знанием и мудростью, а также предметами и культурными ценностями, отсутствующими у асов. Поэтому большинство мифов посвящено добыванию у них асами знаний или сокровищ. В песни «Речи Вафтруднира» Один состязается в знании истории мифологического мира от его зарождения до гибели с мудрейшим из ётунов, Вафтрудниром. Один выходит победителем только потому, что задает ётуну вопрос, на который не может ответить никто, кроме самого аса: что сказал Один своему мертвому сыну Бальдру на ухо, когда тот лежал на погребальном костре. Для того, чтобы ее любимец Оттар узнал и запомнил свою родословную (для получения наследства), Фрейя прибегает к помощи ётунши Хюндли и просит для Оттара «пиво памяти» («Песнь о Хюндле»). Вёльва, которая повествует Одину о судьбах мира, рождена ётунами и, видимо, получила свои знания от них (Прорицание вёльвы, 2).

Хитростью или силой асы добывают у ётунов необходимые им ценности, материальные и духовные. Обольстив дочь ётуна Суттунга Гуннлёд, Один уносит в Асгард мед поэзии, владельцем которого был Суттунг (Язык поэзии, 6; МЭ. С. 58–61). Тор отправляется на восток в Ётунхейм, чтобы заполучить огромный котел для варки пива у ётуна Хюмира. Тор выигрывает состязание в силе, благодаря совету его жены. Он разбивает каменную чашу для пива о голову ётуна, поскольку только «ётуна череп крепче, чем чаша», — наставляет Тора жена Хюмира. Однако отдав котел, который Тор с трудом несет, надев на голову, ётуны пытаются его отобрать. Но молотом Мьёлльниром Тор сокрушает ётунов и благополучно возвращается в Асгард с ценным котлом.

Ётуны представляют постоянную угрозу асам и людям, которой противостоит Тор:

На востоке я был,

там истреблял я

злобных жен турсов (ётунов),

в горы бежавших:

когда б то не сделал,

разросся бы род их,

и в Мидгарде люди

жить не смогли бы.

(Песнь о Харбарде, 23)

Эта извечная борьба постоянно подчеркивается в мифологической традиции. Однако нет или не сохранилось ни одного мифа, где ётуны нападали бы на Асгард или Мидгард: почти все контакты с ними асов проходят в Ётунхейме, когда туда проникает Тор, Один или кто-то из обитателей Асгарда. Крайне редко ётуны оказываются в Асгарде, что для них плохо кончается, как, например, для Хрунгнира. Ётун проиграл соревнование с Одином в скорости их коней и, не заметив, оказался в Асгарде. Асы предложили ётуну выпить с ними пива, и Хрунгнир, опьянев, начал хвастаться, что уничтожит всех асов и заберет к себе Фрейю и Сив. Разъярившийся Тор хотел тут же поразить ётуна своим молотом, но Хрунгнир был безоружным, и они договорились встретиться на поединке в Ётунхейме. Для помощи Хрунгниру ётуны соорудили из глины огромного великана «в девять поприщ ростом и три в обхвате», а чтобы дать ему жизнь, вложили в него сердце кобылы. Сердце Хрунгнира и его голова были из твердого камня, каменным был и его щит, а оружием ему служило каменное точило. При виде Тора глиняный великан задрожал от страха, а Хрунгнир выставил вперед свой щит. Сопровождавший Тора Тьяльви забежал вперед и предупредил Хрунгнира, что Тор нападет на него из-под земли. Тогда Хрунгнир встал на свой щит. Тор метнул в него молот, а ётун бросил свое точило навстречу молоту. От столкновения точило раскололось пополам, молот же раскрошил ётуну череп. Однако одна половина точила вонзилась Тору в голову, попытки вёльвы Гроа вытащить осколок не увенчались успехом, и Тор так и остался с точилом в голове. «Поэтому следует остерегаться бросать точило поперек пола: тогда шевелится точило в голове у Тора», — завершает рассказ Снорри Стурлусон, свидетельствуя о популярности этого мифа, отразившегося в расхожем поверье (Язык поэзии, 24; МЭ. С. 64–66).

Впрочем, отношения асов и ётунов не исчерпываются враждой. С одной стороны, асы нередко женятся или вступают в связь с дочерями ётунов, и их сыновья становятся асами. Матерью Одина является Бестла из рода ётунов. Сам он имеет многочисленных сыновей от великанш: Видара, отомстившего волку Фенриру за смерть Одина, от Грид; Тюра от сестры ётуна Хюмира. Сыном Одина и девяти великанш называется ас Хеймдалль, который возвестит начало Рагнарёка. Возможно, принадлежит к роду ётунов мать Тора Ёрд («Земля»), которая иногда называется асиньей. На дочери ётуна Тьяцци, Скади, женится Ньёрд, а его сын Фрейр влюбляется в красавицу Герд, дочь ётуна Гюмира. Тору иногда помогают обитательницы Ётунхейма, советующие, как победить ётунов. Грид, мать Видара, одалживает Тору пояс силы, посох и железные рукавицы, чтобы победить ётуна Гейррёда, а не названная по имени мать Тюра подсказала Тору, как разбить каменную чашу для пива: это была задача, за выполнение которой ётун Хюмир обещал отдать котел для варки пива.

С другой стороны, ётуны стремятся к обладанию асиньями, прежде всего Фрейей, и делают попытки получить их силой или хитростью. Ётун — строитель стены вокруг Асгарда требует в качестве платы Фрейю. Трюм выкрадывает Мьёлльнир и обещает вернуть его, если Фрейя станет его женой. Тьяцци заставляет Локи привести в укромное место Идунн и похищает ее. Опьяневший на пиру Хрунгнир похваляется, что он увезет Фрейю и Сив в Ётунхейм. Все эти попытки, однако, пресекаются Тором, расправляющимся с ётунами своим молотом. И даже обвиняя асиньей в разврате и неразборчивости связей, Локи не называет ни одного любовника-ётуна какой-нибудь из них.

Особенно тесны связи с миром ётунов Локи, сына ётуна Фарбаути и асиньи Лаувейи. Рожденный в Ётунхейме, он был отдан на воспитание асам и принят в их род. Однако Локи постоянно путешествует в Ётунхейм, останавливается там на длительное время и порождает трех чудовищ от великанши Ангрбоды: волка Фенрира, мирового змея Ёрмунганда и владелицу царства мертвых Хель. В последней битве асов и чудовищ Локи будет возглавлять войско Хель.

Ётуны в мифологическом мире противостоят асам, но скорее не как принципиально иной вид существ, а как инокультурная общность. Они живут в разных пространствах, отделенных границей (рекой или огнем) и противопоставленных друг другу как мир «свой», «цивилизованный», и мир «чужой», дикий, природный. И те и другие антропоморфны, но асы отличаются красотой, тогда как ётуны, как правило, уродливы. Некоторые ётуны обладают не меньшей мудростью, чем Один, и асы вынуждены получать у них сокровенные знания. Они владеют материальными и культурными ценностями, которых недостает асам, и те с немалым трудом добывают эти ценности. Асы охотно женятся и вступают в связь с дочерями ётунов и принимают родившихся детей в свой клан, но в целом смешанные браки не одобряют (как брак Фрейра и Герд).

В отличие от других сверхъестественных существ (кроме валькирий), ётуны постоянно взаимодействуют с асами и — в противоположность инеистым турсам — не упоминаются в числе противников асов в последней битве. Они не выступают и на стороне асов, но ожидают своей гибели вместе с ними и другими существами. В новом мире, где не будет зла, ётуны не возродятся.

Дверги

Та же судьба ждет и двергов-карликов — особый род мифологических существ, которых отличает малый рост, человеческий облик, темное лицо, богатство и обитание в камнях, скалах и под землей. В мифологическом мире все карлики мужского пола. Они сильно различаются внешностью и могут менять обличье: например, карлика Андвари Локи находит в водопаде в виде щуки.

Создание карликов представляется важным событием в мифологическом мире: второй раз асы садятся «на троны могущества» и совещаются, кто должен сделать карликов «из Бримира крови и кости Бляина» (и Бримир, и Бляин — иные имена Имира) (Прорицание вёльвы, 9). Снорри добавляет к этому некоторые подробности:

Затем сели боги на своих престолах и держали совет и вспомнили о карликах, что завелись в почве и глубоко в земле, подобно червям в мертвом теле. Карлики зародились сначала в теле Имира, были они и вправду червями. Но по воле богов они обрели человеческий разум и приняли облик людей. Живут они, однако ж, в земле и в камнях (МЭ. С. 21).

Возможно, что часть карликов происходит не из тела Имира, а создана ими самими несколько позже: «карлики много из глины слепили подобий людских» (Прорицание вёльвы, 10). Далее вёльва перечисляет более 60 имен карликов, старшим из которых является Мотсогнир («Высасывающий Силы»), вторым Дурин («Страж Дверей»). Значение этого огромного перечня (тулы), занимающего семь строф (10–16), не поддается объяснению. Большинство специалистов считает его позднейшей вставкой (неясного назначения), но высказано и предположение, что тула была частью культовой песни, посвященной альвам (см. ниже), что не исключено, поскольку дверги смешиваются с черными альвами.

Карлики, прежде всего, — искусные мастера, кузнецы и ювелиры, а также колдуны, владеющие магическими заклинаниями и заговорами. Именно они изготавливают для асов их оружие, обладающее волшебными свойствами: цепь Глейпнир, которой скован Фенрир; копье Гунгнир, всегда поражающее цель; молот Мьёлльнир, возвращающийся назад к Тору; корабль Скидбладнир, всегда имеющий попутный ветер и складывающийся, как платок. Не менее замечательны сделанные ими украшения: золотое кольцо Одина Драупнир, которое каждую девятую ночь роняет восемь золотых колец, золотые волосы Сив, ожерелье, выкованное братьями Брисингами и полученное Фрейей. Однако далеко не всегда карлики делают это охотно: нередко асы, в первую очередь Локи, упрашивают или вынуждают их создавать ценности для богов. В ответ на принуждение карлики могут наложить на изготовленный предмет проклятие, как Андвари заклял золото, которое был вынужден отдать Локи (см. главу 3). В легендарной «Саге о Хервёр и конунге Хейдрике» конунг Гардарики Сигрлами, заблудившись на охоте, увидел на камне двух карликов, выхватил свой нож и запер их снаружи камня «силой каленого железа». Карлики умоляли не губить их, и, когда Сигрлами узнал, что карликов зовут Двалин и Дулин — а это были самые искусные мастера, — то велел им выковать ему меч: «…гарда и навершие должны быть из золота и рукоять тоже. Он должен резать железо, как ткань, и никогда не ржаветь. Он должен приносить победу в бою и в поединке тому, кто владеет им». Карлики согласились, и через условленное время Сигрлами приехал к камню. Отдавая великолепный меч, Двалин произнес заклятие: «Да будет твой меч, Сигрлами, гибелью человека каждый раз, когда он вынут из ножен, и да свершатся три злодеяния этим мечом. И он также принесет смерть твоему родичу». Сигрлами швырнул меч в карликов, но они заскочили в скалу, и дверь за ними захлопнулась (Hеrvarar saga, 1). Меч, который был назван Тюрфингом, действительно принес многие несчастья потомкам Сигрлами, о чем рассказывается в саге. О превосходстве мечей, изготовленных карликами, упоминается и в других сагах.

Враждебность карликов людям проявляется в представлении о том, что они — источник болезней. Поэтому и в Скандинавии, и в Англии известны целебные заговоры против двергов. В рунической надписи на фрагменте человеческого черепа из Рибе (около 725 г.) призываются Улль, Один и Тюр: «Ульв и Один, и Высокий Тюр. Помощь <…> против этого карлика и карлицы Боур».

Однако злобный характер карликов проявляется не всегда, и на добро они могут ответить добром. В легендарной «Саге об Эгиле Одноруком» рассказывается о том, что викинг Эгиль, потерявший в схватке с великаном руку и страдавший от боли из-за незаживающей раны, увидел ночью мальчика-карлика, шедшего с ведром за водой, и бросил золотую монету ему в ведро. Вышедший вскоре из камня отец мальчика спросил Эгиля, почему он отдал монету просто так. Узнав, что Эгиль не думает, будто проживет с такой раной долго, карлик увел его к себе в камень, вылечил рану и изготовил меч, который прикрепил Эгилю к запястью, после чего викинг мог сражаться не хуже прежнего (Сага об Эгиле Одноруком, 11).

Под солнечными лучами дверги превращаются в камень, как Альвис, дерзнувший посвататься к дочери Тора. Явившись в жилище аса, Альвис потребовал, чтобы готовили свадебный пир, поскольку дочь Тора в его отсутствие была обещана ему. Чтобы не нарушить данное Альвису обещание, Тор предлагает сначала проверить «многомудрие» карлика: «Если ты сможешь о каждом мире поведать мне правду… девы любовь будет с тобою». Тор спрашивает Альвиса, как называются небо, солнце, луна, ветер и прочие предметы в разных мирах. Расспросы Тора затягиваются до рассвета, и Альвис погибает: «Хитростью мощной тебя обманул я, ты в доме застигнут солнечным светом!» — торжествующе говорит Тор.

Несметные сокровища карликов скрыты в горах и скалах. Ни асы, ни люди не имеют к ним доступа, и карлики тщательно оберегают их.

Встреча с карликами таит опасность: они могут пригласить человека войти к ним в скалу или заманить его, но возврата оттуда нет. Так случилось с конунгом Упланда Свейгдиром, который, возвращаясь с пира вечером после захода солнца, увидел сидящего на камне карлика. «Карлик стоял в дверях и позвал Свейгдира, предлагая ему войти, если он хочет встретиться с Одином. Свейгдир вошел в камень, а тот сразу закрылся, и Свейгдир так никогда из него и не вышел» (Сага об Инглингах, ХI. КЗ. С. 17).

Мир карликов называется Свартальвахейм («Мир черных альвов»), и сами они иногда зовутся черными альвами. С альвами соотносятся некоторые из их имен, приведенных в туле двергов в «Прорицании вёльвы»: Альв, Виндальв («Ветряной Альв»), Гандальв («Альв с магическим жезлом»). Однако если черные альвы и дверги, возможно, одни и те же существа (изначально или в результате позднейшего смешения), то альвы как таковые представляют собой особый вид сверхъестественных созданий.

Альвы

Человекоподобные альвы (название, вероятно, означает «белый, светлый») представляют собой, видимо, духов природы, тесно связанных с асами: в «Старшей Эдде» аллитерирующая пара «асы и альвы» встречается пять раз: асы и альвы выступают против женитьбы Фрейра на Герд, Локи упрекает Браги в том, что он самый трусливый из асов и альвов, а Фрейю в том, что все асы и альвы были ее любовниками. Норны происходят от асов и альвов. Наконец, асов и альвов ждет одинаковая судьба в конце мира. Описания альвов отсутствуют, и они не принимают участия в событиях, о которых рассказывается в мифах. Поэтому и их характеристика, и их сближение с асами остаются неясными.

Более или менее очевидно только их разделение на светлых и черных (темных) альвов. Светлые альвы живут в Альвахейме, и своим обликом прекраснее солнца, черные альвы живут под землей (Видение Гюльви, 17; МЭ. С. 24–25).

Черные альвы, как уже говорилось, вероятно, тождественны двергам. А вот светлые альвы существенно отличаются от них. Во-первых, светлые альвы — предмет поклонения. Им приносят жертвы, на пиру выпивается специальная чаша в их честь. Во-вторых, отношения альвов и асов / людей строятся на взаимной основе, альвы получают от людей дары, тогда как асы забирают у двергов изготовленные ими ценности или сокровища. Альвы включены в социальные связи мифологического мира, карлики же асоциальны. Формальным признаком различия может быть их отношение к свету: карлики при дневном свете превращаются в камень, альвы не боятся света. Наконец, связь с асами и существование почитания альвов делает их скорее низшими божествами, нежели просто сверхъестественными существами.

Дисы

К низшим божествам также относятся дисы («госпожи»), которые, вероятно, изначально были духами-хранителями, божествами, связанными с плодородием и с судьбой. Они упоминаются исключительно в сагах, и могут быть доброжелательны или враждебны персонажам. Их называют всегда во множественном числе, как коллективное обозначение, и потому иногда предполагается, что название «дисы» собирательное и охватывает нескольких женских мифологических персонажей: прежде всего, валькирий и норн.

В Первом Мерзебургском заклинании (см. главу 1) идисы (обычно отождествляемые с дисами древнескандинавской мифологии) задерживают войско противника, опутывают оковами воинов и их вождей и тем самым даруют победу в битве своим избранникам. Одновременно дисы ассоциируются с угрозой смерти или опасности для жизни. Согласно примете, «дисы коварные рядом стали — раненым будешь» (Речи Регина, 24). Наущением дис объясняет убийство своего сводного брата Хамдир (Речи Хамдира, 28). Дисы предвещают гибель Гуннара, одного из героев эпоса о нифлунгах, и, более того, «выбирают» его в свои палаты — так валькирии выбирают на поле боя убитых, которых препровождают в Вальхаллу. Подмена валькирий дисами, как кажется, происходит и в «Пряди о Тидранди и Торхалле» в «Саге об Олаве Трюггвасоне» в «Книге с Плоского острова» (конец ХIV в., но предполагается, что эта прядь была включена в редакцию саги конца XII в.). Действие в ней происходит в Исландии незадолго до ее крещения. Вещун Торхалль просит собравшихся на пир гостей и хозяев не выходить ночью из дома, что бы ни происходило. Ночью раздался стук в дверь, и сын хозяина хутора Тидранди, взяв меч, вышел во двор. Он увидел, что с севера на него несутся девять женщин в черных одеждах с мечами в руках, а с юга летят на белых конях девять женщин в белых одеждах. Он вступил в бой с женщинами в черном и был так изранен, что на следующий день умер. Объяснение, данное Торхаллем этому происшествию, отражает восприятие христианина — редактора пряди, который хранит лишь смутные воспоминания о языческих божествах. Торхалль предсказывает, что грядет смена веры, и дисы (женщины в черной одежде) хотели «получить с вас дань, и выбор их, видимо, пал на Тидранди» (Прядь о Тидранди и Торхалле. С. 138). Убившие Тидранди женщины в черных одеждах аналогичны валькириям, которые не раз упоминаются в сагах в связи с подобными нападениями. Женщин же в белой одежде автор называет «духами-двойниками» (fylgjur) и, вероятно, не видит существенных различий между ними и дисами, кроме цветов одежды, которые символизируют старую и новую веру.

Дисы широко почитались в древнескандинавских обществах, и в языческое время существовал особый праздник «жертвоприношения дисам» (dísablót), который был связан с календарным циклом и отмечался в начале зимы или в день весеннего равноденствия. Впрочем, обряды, посвященные дисам, могли выполняться и в любое другое время в рамках семьи.

Дисы к XIII в. смешиваются с другими женскими божествами (или духами), в первую очередь, с фюльгья — духом-хранителем (или покровителем?) человека, незримо сопровождающим его (глагол fylgjа означает «сопровождать»), или покровителем рода. Фюльгьи связаны с судьбой человека. Они обычно приходят во сне, часто в виде животного, иногда — человека. Их появление, как правило, символически предсказывает будущее. В одной из саг герой видит во сне лисицу, ведущую стаю из 18 волков, что предвещало нападение врагов на героя. Гисли Сурссону приснились две красивые фюльгьи, одна из которых предзнаменовывала ему удачу, а вторая пыталась подвигнуть его на насилие. Нередко появление фюльгьи предвещало близкую смерть героя, как видение женщины в воинском снаряжении Хальфреда Трудного Скальда. Во многих случаях фюльгьи мало отличаются от дис, выполняя те же функции и также имея облик женщины.

Третьим женским духом, сопровождавшим как конкретного человека, так и род или семью, была хамингья (hamingja), которая давала удачу и благополучие. Вероятно, не каждый человек обладал хамингьей, а лишь удачливый в делах и начинаниях, прежде всего воинских. Она сопровождала конунгов и прославленных героев. После смерти ее обладателя хамингья обычно не покидала его семью, а начинала сопровождать другого члена рода. Так могло продолжаться на протяжении нескольких поколений. Хамингья могла быть передана (на время) другому человеку: Хьяльти Скеггьясон попросил норвежского конунга Олава Харальдссона одолжить ему свою хамингью на время опасной поездки.

Главным формальным отличием этих трех духов-хранителей было то, что существовало почитание дис, с посвященными им праздниками, ритуалами и жертвоприношениями. Культ двух других никак не отразился в древнескандинавских памятниках; вероятно, он просто не существовал. Функции же их были сходны, как и облики, что привело к их смешению в христианскую эпоху.

Норны

Другими женскими божествами были норны — три сестры, которые определяли судьбы людей. Они сидели у источника, текущего у корней мирового древа Иггдрасиль, и ухаживали за ним.

Мудрые девы

оттуда возникли,

три из ключа

под древом высоким;

Урд имя первой,

вторая Верданди, —

резали руны [в тексте:

резали на деревяшке], —

Скульд имя третьей;

судьбы судили,

жизнь выбирали

детям людей,

жребий готовят.

(Прорицание вёльвы, 20)

Их имена — Урд («Случившееся [в прошлом]»), Верданди («Происходящее [в настоящем]») и Скульд («Долженствующее случиться [в будущем]»), как нередко считается, имеют темпоральное значение и определяют три временных периода: прошлое, настоящее и будущее. Однако это не совсем так. Наряду с темпоральностью, имена норн, безусловно, связаны c действием, событием, которое и составляет существо времени (см. ниже главу 6). При этом слово urðr родственно слову wyrd, означающему «судьба». И именно с этим понятием связывается основанная функция норн. То или иное событие в жизни человека, но чаще всего его смерть называются «судом», «приговором» или «решением норн». Норны могут являться человеку перед его смертью или объявить ему о его близкой гибели.

Согласно «Старшей Эдде», три норны, сидящие у Иггдрасиля, не единственные, есть несколько родов норн. По словам Снорри Стурлусона,

Под тем ясенем у источника стоит прекрасный чертог, и из него выходят три девы. Зовут их Урд, Верданди и Скульд. Эти девы судят людям судьбы, мы называем их норнами. Есть еще и другие норны, те, что приходят ко всякому младенцу, родившемуся на свет, и наделяют его судьбою. Некоторые из них ведут свой род от богов, другие — от альвов и третьи — от карлов (Видение Гюльви, 15; МЭ. С. 23).

Выслушав Высокого, Ганглери удивляется: «Если норны раздают судьбы, то очень неравно они их делят: у одних жизнь в довольстве да почете, а у других — ни доли, ни воли; у одних жизнь долга, у других — коротка». Высокий отвечает: «Добрые норны и славного рода наделяют доброю судьбою. Если же человеку выпали на долю несчастья, так судили злые норны». Снорри как будто разделяет норн на добрых и злых, тогда как три норны, сидящие у корней Иггдрасиля, не называются ни добрыми, ни злыми. Вероятно, увеличение числа норн и их наделение добротой / злобой — явление достаточно позднее.

Норны определяют судьбы не только людей, но и сверхъестественных существ. Карлик Андвари не по своей воле живет в водопаде в облике щуки: так судили норны. Они активно вмешиваются в трагические судьбы героев сказания о нифлунгах. Гуннару и Гудрун «норны сулили долгое горе». Позднее они предвещают Атли в вещем сне, что он будет убит своей женой Гудрун. Когда же она хочет избежать их «ярого гнева» и утопиться, волны выносят ее на берег. И последние слова ее сыновей перед смертью в борьбе с Ёрмунреком — «никто не избегнет норн приговора» — завершают историю нифлунгов.

Норны могут являться к новорожденному ребенку и предречь (решить) его судьбу. Так, они посетили эпического героя Хельги Убийцу Хундинга:

Ночь была в доме,

норны явились

судьбу предсказать

властителю юному;

судили, что он

будет прославлен,

лучшим из конунгов

прозван будет.

Так нить судьбы

пряли усердно,

что содрогались

в Бралюнде стены;

нить золотую

свили до неба —

к палатам луны —

ее привязали.

(Первая песнь о Хельги Убийце Хундинга, 2–3)

Предполагается, что образы трех главных норн не были исконно связаны с членением времени на прошлое, настоящее и будущее, а отражали представления о судьбе. Не исключено, что их образы возникли под влиянием римских представлений о роке и богинях судьбы Мойрах. Этих божеств знали и почитали германцы в I–V вв., о чем свидетельствуют амулеты, надписи-заклинания и алтари, найденные на территориях, завоеванных римлянами в Галлии и Британии.

Валькирии

Девы-воительницы, название которых «валькирия» (valkyrja) обозначает «выбирающая падших», непосредственно связаны с образом Одина — главы эйнхериев. На поле сражения валькирии выбирают убитых воинов, а иногда и определяют, кому быть убитым (хотя это прерогатива Одина), и сопровождают их в Вальхаллу, чертог Одина, где, видимо, обитают сами, и подносят им вино или пиво. Там падшие воины становятся «сыновьями» Одина — эйнхериями и готовятся к последней битве богов и чудовищ.

В поэме скальда Эйвинда Погубителя Скальдов (около 960 г.), сочиненной после смерти в битве норвежского конунга Хакона Доброго и произнесенной на его кургане, валькирии осуществляют решение Одина:

Послал Высокий

Гёндуль и Скёгуль

Избрать достойного

Из рода Ингви (Хакона),

Кому жить в Вальхалле,

В воинстве Одина.

Горели в ранах

Зарева брани (= мечи).

Жала железные

На жизнь покушались,

Капли сечи (= кровь) шипели

На поле копий.

Рекла им Гёндуль,

На копье опираясь:

«Вам великая доля!

Ибо Хакона боги

К себе призывают

Со всем его войском».

(Круг Земной. С. 86)

Услышав речи валькирий — «на конях сидели шлемоносные девы и щиты держали», — Хакон осуждает их решение: «Неправо ты сечу, — сказал Хакон, — судила, Скёгуль! Мы ль не достойны победы в битве?» Однако валькирии, выполняя волю Одина, позаботились и о славе Хакона: «Но мы за тобой, — сказала Скёгуль, — оставили поле. И враг твой повержен». Хакон одерживает победу над врагом, но погибает, и «радостно принимается» всеблагими богами.

Валькирии многократно упоминаются в мифологических текстах, но выступают как действующие персонажи только в героических песнях «Старшей Эдды» и в сагах. В «Прорицании вёльвы» (30) и в «Речах Гримнира» (36) называется несколько имен (в общей сложности 19) «дев Одина», «готовых спешить к народу богов… Любо скакать им повсюду». Большинство имен отражают понятия, связанные с битвой: упомянутые в «Речах Хакона» Гёндуль («Владелица жезла») и Скёгуль («Потрясательница [копья]»), а также Гунн («Война»), Хильд («Битва»), Скеггэльд («Век мечей»), Гель («Суматоха») и др.

По отдельности валькирии выступают только в песнях о героях «Старшей Эдды», за которых иногда выходят замуж. Обычно при этом они утрачивают право в дальнейшем служить Одину. Так, валькирия по имени Сигрдрива («Ведущая к победе») отдала победу одному конунгу, тогда как Один обещал успех его противнику. «Один в отместку уколол ее шипом сна и сказал, что никогда больше она не победит в битве и что будет выдана замуж» (Речи Сигрдривы, прозаическая вставка после строфы 4). Снорри Стурлусон связывает эту историю с именем Брюнхильд, героини сказания о нифлунгах: выйдя замуж за Гуннара, она перестала быть валькирией (Язык поэзии, 48–50; МЭ. С. 75–76). Однако нередко валькирии после нескольких лет замужества возвращаются в чертог Одина. Кузнец Вёлунд вместе с двумя братьями встречает трех «лебединых дев» — валькирий, обладавших лебединым оперением и умеющих летать. Братья женятся на валькириях, живут вместе семь лет, после чего девы улетают (Песнь о Вёлунде). Через некоторое время после свадьбы с валькирией Свавой герой Хельги отправляется в военный поход. Свава же покидает родительский дом и снова становится валькирией (Песнь о Хельги сыне Хьёрварда).

Валькирия встречает воина в Вальхалле, изображение на камне Lilbjärs III, VIII–IX вв., Готланд.

Photo: Anställd vid SHM, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)

Как правило же, валькирии образуют группу, несущуюся по небу на конях в кольчугах и шлемах, держа в руках щиты, мечи или копья — полное вооружение воина. В нескольких сагах рассказывается, как они пролетают над домом, и горе тому человеку, который встретится им на пути.

К особо крупным сражениям, как считалось, валькирии готовятся специально. Рассказ о битве при Клонтарфе вблизи Дублина (1014 г.) предваряется многочисленными знамениями, предвещающими гибель норвежского войска (после этой битвы скандинавская колония в Ирландии с центром в Дублине перестала существовать). Первым из знамений было подсмотренное неким Даррудом магическое действо валькирий. Увидев 12 человек, подъехавших к дому для рукоделия, Дарруд заглянул в окошко и увидел, что это женщины, которые ткут на ткацком станке, и услышал, как они поют:

Соткана ткань

Большая, как туча,

Чтоб возвестить

Воинам гибель.

Окропим ее кровью.

Накрепко ткань,

Стальную от копий,

Кровавым утком

Битвы свирепой

Ткать мы должны.

Сделаем ткань

Из кишок человечьих.

Вместо грузил

На станке черепа,

А перекладины —

Копья в крови.

Гребень — железный,

Стрелы — колки.

Будем мечами

Ткань подбивать…

Мы ткем, мы ткем

Стяг боевой…

Конунга жизнь

Мы защитим, —

Нам выбирать,

Кто в сече погибнет…

Бриану конунгу

Смерть суждена.

Сигурда ярла

Копья пронзят.

(Сага о Ньяле. С. 752)

Затем валькирии разорвали сотканную ткань в клочья, и каждая из них оставила у себя в руках по кусочку, после чего они сели на коней и ускакали, шестеро на север и шестеро на юг.

Сага записана во второй половине XIII в., в христианскую эпоху, и некоторые другие знамения — христианские по своему содержанию: на одеждах священника выступила кровь, перед другим священником разверзся алтарь, и в бездне показались всякие ужасы и т. п. Очевидно, что рассказ о валькириях воспринимался и рассказчиком (автором), и аудиторией как вполне достоверный. Более того, вслед за ним коротко сообщается: «то же самое случилось на Фарёрских островах с Брандом, сыном Гнейсти».

Популярность валькирий, сохранявшаяся вплоть до ХIII в., выразилась в большом количестве и разнообразии их изображений. Они встречают будущих эйнхериев в Вальхалле с рогом в руках на готландских камнях VIII–X вв. В Скандинавии и на Руси найдено не менее 10 серебряных пластинок — валькирий, изображенных в профиль, с рогом или кубком в руках, в длинных платьях, с волосами, стянутыми на затылке хвостом. Их распространение и схожесть говорят, возможно, о том, что они служили воинскими амулетами-оберегами или своеобразным пропуском в Вальхаллу.

Валькирии-подвески.

Regionmuseet Skånes samlingar

Девы-воительницы известны мифологиям и фольклору многих народов. К ним принадлежат амазонки древнегреческих мифов, поляницы русского былинного эпоса и многие другие. Но только в Скандинавии этот образ приобрел совершенно особое положение — он был включен в эсхатологический контекст. Валькирии не участвуют в Рагнарёке, как и вообще в сражениях, но помогают Одину готовиться к последней битве богов. Этим они принципиально отличаются от амазонок или поляниц. Второй их отличительной особенностью является связь с представлениями о судьбе, которую они не только могут предсказывать (чаще всего являясь во сне), но и определять дальнейший путь убитого воина на поле боя, выбирая тех, кого отведут в Вальхаллу.

Глава 5. Рагнарёк: гибель и возрождение мира

Солнце померкло,

земля тонет в море,

срываются с неба

светлые звезды,

пламя бушует,

питателя жизни,

жар нестерпимый

до неба доходит.

Видит она:

вздымается снова

из моря земля,

зеленея, как прежде;

падают воды,

орел пролетает,

рыбу из волн

хочет он выловить.

(Прорицание вёльвы 57, 59)

Итак, наступает Рагнарёк — гибель мира в битве богов и хтонических сил. Название этого мирового катаклизма передается в источниках по-разному: Ragnarǫk и Ragnarøkkr. Первая часть слова, ragna, род. п. мн. ч. от regin означает «властные силы, правитель, бог». Так часто называют асов. Вторая же часть может быть двумя разными словами. Ragnarǫk — это «рок» или «гибель богов», тогда как ragnarøkkr — «сумерки богов». Считается, что второе название более позднее, и оно образовалось в результате народной этимологии (уподобления одного слова другому по созвучию), когда в древнеисландском языке после 1200 г. началось смешение соответствующих звуков и букв ǫ и ø. Не случайно Снорри Стурлусон использует вариант ragnarøkkr, тогда как в «Старшей Эдде» представлена форма ragnarǫk.

Творение мира — преобразование хаоса в упорядоченное состояние — начинается с создания природных объектов: земли и неба, гор и вод, солнца и луны, затем появляются карлики и люди, и, наконец, устанавливается социальная организация общества: деление людей на ярлов, карлов и трэлей. Гибель мира происходит в обратном порядке. Сначала нарушаются социальные связи в человеческом обществе, затем гибнут боги и альвы, люди, ётуны и карлики, а вслед за ними солнце и земля.

Рагнарёку предшествуют многочисленные события-знамения. Закукарекал петух Гуллинкамби («Золотой гребешок»): он хочет пробудить воинство Одина — эйнхериев. Ему отвечает из-под земли черно-красный петух у чертога Хель. Подает голос и заходится лаем Гарм, чудовищный пес, охраняющий вход в Хель (Прорицание вёльвы, 43, 44). Он будет громко лаять до самой битвы, когда набросится на Тюра.

Первым проявлением наступающего хаоса становится разрушение социальных, прежде всего самых крепких — родственных связей. На протяжении трех зим, как рассказывает Снорри Стурлусон, продолжаются «великие войны по всему свету. Братья из корысти убивают друг друга, и нет пощады ни отцу, ни сыну в побоищах и кровосмешении. Так говорится об этом в «Прорицании вёльвы»:

Братья начнут

Биться друг с другом,

родичи близкие

в распрях погибнут;

тягостно в мире, великий блуд,

век мечей и секир,

треснут щиты,

век бурь и волков

до гибели мира.

Щадить человек

человека не станет.

(Прорицание вёльвы, 45)

Рушится родовой строй, на котором все еще основывались скандинавские общества в Х — начале XI в., а в Исландии — и до XIV в. Убийство родича, как уже говорилось, — самое страшное преступление, и борьба отца с сыном и брата с братом (Снорри усугубляет слова вёльвы: братья бьются друг с другом по низменной причине — из-за корысти) знаменует наступивший социальный хаос. Его другое проявление — идущие в Хель «поправшие клятвы, убийцы подлые и те, кто жен чужих соблазняет». «Убийцы подлые» — отражение юридического термина «низкое, подлое убийство» (níðingsverk): так называли убийство родича и убийство без объявления в присутствии свидетелей о его совершении (т. е. убийца скрылся с места преступления). За «низкие убийства» в Исландии назначалась высшая кара — длительное или пожизненное изгнание. Трупы этих преступников гложет Нидхёгг, черный дракон, подгрызающий корни Иггдрасиля (Прорицание вёльвы, 39).

Вёльва видит и другие признаки наступающих страшных времен: дом на Береге Мертвых с дверью на север, т. е. открытый для холодов и чудовищ, обитающих в той стороне. Его стены сплетены из живых змей (Там же, 38). Волк, порожденный Ангрбодой (брат Фенрира), который позднее проглотит солнце, будет грызть трупы людей и зальет кровью небо (Там же, 40–41).

Вслед за разрушением общественного порядка в Мидгарде начинаются природные катаклизмы: «бури взъярятся», с востока — из Утгарда — льется холодный поток, который несет мечи (Там же, 41, 36). Снорри Стурлусон называет важным признаком приближения Рагнарёка наступление «лютой зимы, что зовется Фимбульветр («Великая или Могучая зима»). Снег валит со всех сторон, жестоки морозы, и свирепы ветры, и совсем нет солнца. Три таких зимы грядут кряду, без лета» (Видение Гюльви, 51; МЭ. С. 51).

Один, пожираемый Фафниром (справа), и Тор, сражающийся с Ёрмунгандом (слева), Крест Торвальда, середина Х в., Kirk Andreas, остров Мэн.

Kermode, Philip Moore Callow. Catalogue of The Manx crosses with The runic inscriptions and various readings and renderings compared. [Ramsey] Isle of Man: C. B. Heyes, 1892

И вот наступает собственно Рагнарёк. Некогда упорядоченная богами природа погружается в хаос. Один из чудовищных волков проглатывает солнце, другой — луну, звезды исчезают с неба. В кромешной тьме содрогается земля: как говорит вёльва, это зашевелился мировой змей Ёрмунганд. Рушатся горы, валятся деревья. Рвутся оковы, и на свободе оказываются Локи и его порождение волк Фенрир. Он «наступает с разверстою пастью: верхняя челюсть до неба, нижняя — до земли. Было бы место, он и шире бы разинул пасть. Пламя пышет у него из глаз и ноздрей». Море заливает сушу — Ёрмунганд вылезает на берег. «Мировой Змей изрыгает столько яду, что напитаны ядом и воздух, и воды». К суше приближается корабль Нагльфар, сделанный из ногтей мертвецов. Это корабль обитателей Хель. Раскалывается небо, и «сыны Муспелля», согласно «Прорицанию вёльвы» (51), прибывают в ладье, которой правит Локи, а по словам Снорри, «люди Муспелля» под водительством великана Сурта скачут к полю Вигрид («Поле битвы»), которое простирается на 100 переходов в каждую сторону. Здесь состоится сражение с богами. Впереди и позади Сурта разгорается пламя, а мечи сверкают ярче солнца. Под копытами их коней рухнул мост Биврёст, соединяющий небо и землю. «Трепещет ясень Иггдрасиль, и исполнено ужаса все сущее на небесах и на земле» (Видение Гюльви, 51; МЭ. С. 52).

Хеймдалль трубит в свой рог и будит асов. Они собираются на тинг, а Один обращается к голове Мимира за советом. Вооруженные эйнхерии во главе с Одином и другие боги (кроме Ньёрда, который вернулся в страну ванов) выезжают на поле Вигрид, где начинается последняя битва. Один сражается с Фенриром и погибает, разорванный волком. Тор вступает в бой со своим старым противником Ёрмунгандом и поражает его своим молотом, но, отравленный змеиным ядом, отступает на девять шагов и умирает. Фрейр бьется в жестокой схватке с Суртом и падает мертвым: его подвело отсутствие меча, подаренного им Скирниру в награду за сватовство к Герд. Вырвавшийся из Хель на свободу пес Гарм набрасывается на Тюра, и они поражают друг друга насмерть. В поединке Локи с Хеймдаллем также погибают оба.

На смену богам в бой вступают их дети и мстят за своих отцов. Сын Одина Видар наступает ногой Фенриру на нижнюю челюсть. На ноге у него неповреждаемый башмак: он сшит из обрезков кожи, которые остаются от носка и пятки, когда кроят обувь. Этот башмак Фенрир не сможет прокусить, и Видар разрывает ему пасть. Сыновья Тора Магни и Моди подхватывают его молот.

Видар раздирает пасть Фенрира, Госфордский крест, 920–950 гг., Госфорд, Камбрия, Англия.

Finnur Jónsson. Goðafræði Norðmanna og Íslendinga eftir heimildum. Híð íslenska bókmentafjelag, Reykjavík, 1913 / Wikimedia Commons

Главные асы и их противники, Локи и его порождения, сразили друг друга. Битва закончена. Но мир еще существует, и последний удар, окончательно погружающий его в хаос, наносит Сурт: он «мечет огонь на землю и сжигает весь мир» (Видение Гюльви, 51; МЭ. С. 51–53), а волны покрывают землю. Мифологический мир возникает из взаимодействия огня и воды (огненных искр и ледяных брызг), и от огня и воды (пожар и наводнение) погибает.

Скандинавский миф о гибели мира не имеет параллелей в известных нам европейских мифологических традициях: ни в греко-римской, ни в кельтской мифологиях нет представлений о смерти богов и конце мироздания. Главное свойство богов и их отличие от людей и героев — бессмертие.

В культурах, с которыми контактировали германцы, а затем скандинавы, представления о конце мира получили яркое воплощение только в христианстве, которое утверждается в Скандинавских странах в конце Х в. (в Дании), около 1000 г. (в Норвегии и Исландии) и в XI в. (в Швеции). Поэтому исследователи ХХ в. нередко связывали происхождение мифа о Рагнарёке с восприятием скандинавами идеи апокалипсиса. Познакомившись с христианством и его догмами, скандинавы, как казалось, могли трансформировать христианскую эсхатологию и включить ее в свой мифологический мир, создав миф о Рагнарёке.

Христианство, несомненно, оказало влияние на скандинавскую мифологию (см. главу 9), однако христианская эсхатология теснейшим образом связана с понятиями греха и Страшного Суда, которые в скандинавской эсхатологии отсутствуют полностью. Да и миф о Рагнарёке сложился, очевидно, до массового проникновения христианства в Скандинавию: время происхождения «Прорицания провидицы» обычно относится ко второй половине Х — началу XI в., но существуют более ранние свидетельства существования мифа о Рагнарёке. Изображение Вальхаллы и эйнхериев — обязательный сюжет на готландских рисованных камнях VIII–X вв. (см. главу 7). Изображения сцен Рагнарёка (Одина, пожираемого Фенриром, Видара, разрывающего пасть волка, Тора, сражающегося с Ёрмунгандом) относятся к первой половине — середине Х в. Скальд Ульв Уггасон (вторая половина Х в.) в «Хвалебной песни дому» описывает изображение похорон Бальдра на стене зала. На рунической мемориальной стеле из Skarpåker (Сёдерманланд, Швеция), установленной в начале XI в., отец сопровождает надпись о своем погибшем сыне двустишием о гибели мира: «Земля расколота и наднебесье», явно вспоминая миф о гибели мироздания, — смерть сына он, видимо, воспринимает как конец мира. Конечно, скандинавы знакомились с христианством, а некоторые даже принимали крещение в Западной Европе и Византии задолго до его официального введения в Скандинавских странах. Но до конца Х в. это было поверхностное знакомство немногих людей, которое не могло радикально изменить вековые представления о мире, породить целый комплекс совершенно новых понятий и органично сплести их с существующей веками мифологической традицией. Эсхатологический мотив пронизывает всю скандинавскую мифологию от эпохи творения (строительство Вальхаллы, где будут собраны эйнхерии) до последнего события в мире асов, отраженного в мифах (подаривший Скирниру свой меч за сватовство к Герд, Фрейр погибнет во время последней битвы из-за отсутствия у него меча). Эсхатология очевидным образом является органической, а не привнесенной частью древнескандинавской мифологии.

Поиски индоевропейских корней мифа также не привели к убедительным результатам. Были установлены некоторые сходные мотивы: космической зимы, предваряющей гибель мира, поглощения солнца чудовищным волком и некоторые другие. Однако эти отдельные, разрозненные параллели не складываются в схожие мифологические сюжеты.

Таким образом, внешние источники мифа о Рагнарёке, как кажется, отсутствуют. Поэтому его происхождение ныне связывается многими исследователями с социальными процессами в самих скандинавских обществах середины — второй половины I тысячелетия н. э. — начавшимся распадом родового уклада. Однако кризис родовых обществ в Скандинавии проявляется уже в IX в. (если не раньше), и одним из его выражений было начало эпохи викингов. Разложение родовых порядков в мифологическом мире отражается в попрании богами установленных ими же порядков: они начинают первую в мире войну, создавая прецедент будущего «века мечей и секир». Они первыми нарушают клятву, данную великану, строившему стену Асгарда, — в Хель в преддверии конца мира спускаются клятвопреступники. Хёд убивает Бальдра, становясь, пусть и невольным, первым братоубийцей — братоубийство символизирует распад общественных связей. Смерть Бальдра — это первая гибель аса, которая обнаруживает их смертность. В «Песни о Харбарде», перебранке перевозчика Харбарда (Одина) и Тора Один похваляется тем, что «соблазнял дев», «с семью сестрами ложе делил», «соблазнял искусно наездниц ночных, отнимал у мужей их» (Песнь о Харбарде 16, 18, 20) — в Хель отправляются соблазнители чужих жен. Перекличка этих мотивов достаточно очевидна, однако в мифе речь ни в коей мере не идет о наказании богов и людей за эти преступления. Рагнарёк — не кара преступников, а неотвратимый рок, судьба, избежать которой невозможно. Актуализация (и модернизация) древнего мифа о Рагнарёке в XIII в., когда была создана «Младшая Эдда» и записана «Старшая Эдда», связывается некоторыми исследователями с «эпохой Стурлунгов» — кризисным периодом в истории Исландии, когда она подпадает под власть Норвегии, а в самой Исландии идет ожесточенная борьба за власть между несколькими сильнейшими кланами знати, сопровождавшаяся кровопролитными распрями и общим моральным упадком.

Еще одно возможное объяснение получило в последнее десятилетие значительное распространение. Уже в 1990-е гг. было высказано, предположение, что описание природных катаклизмов Рагнарёка, а возможно, и весь сюжет отражает вулканическую деятельность в Исландии. Их изображение в «Прорицании вёльвы» во многом соответствует особо мощным извержениям исландских вулканов. Имя Сурт присутствует в названиях некоторых выходов вулканических пород, отчего предполагается, что Сурт мог представляться злым духом вулканов. Теория природных катаклизмов была дополнительно развита в работах последнего времени, связавших возникновение идеи о гибели мира с катастрофическими геологическими и климатическими явлениями VI в. н. э. Мощные вулканические извержения этого времени настолько насытили пылью и пеплом атмосферу северного полушария, что среднегодовая температура понизилась на несколько градусов, а полярная ночь длилась два-три года. Достигнув пика в 536–550 гг., эти явления оказали значительное влияние на окружающую среду и жизнь человека. По мнению ученых, придерживающихся этой теории, воспоминания о природной катастрофе могли воплотиться в мифе о гибели мира.

Боги убиты, земля сожжена и затоплена водой, солнце и луна проглочены волками. Казалось бы, мир безвозвратно погиб. Но нет: вёльва видит, как

вздымается снова

из моря земля,

зеленея, как прежде;

падают воды,

орел пролетает,

рыбу из волн

хочет он выловить.

Встречаются асы

на Идавёлль-поле,

о поясе мира (= Ёрмунганд)

могучем беседуют

и вспоминают

о славных событьях

и рунах древних

великого бога (=Одина).

(Прорицание вёльвы, 59–60)

Как и творение мира, его возрождение начинается с природы. Земля поднимается из вод. На небе засияет порожденная солнцем дочь, которая «последует дорогой матери» (Речи Вафтруднира, 47). «Заколосятся поля без посева», а орел — «птица битвы» — будет питаться не трупами воинов на поле боя, а ловить рыбу.

На поле Идавёлль («Сияющем поле» или «Вечнозеленом поле»), том самом, на котором в эпоху творения мира собрались асы, чтобы «капища высокие строить» и «ковать сокровища», и где был основан Асгард, сходятся их потомки: покинувшие Хель и примирившиеся Бальдр и Хёд, а также сыновья Тора, Моди и Магни, новые владельцы молота Мьёлльнира. Вернутся победитель Фенрира Видар и его брат Вали. Из «древних богов» уцелеет лишь Хёнир, который вместе с Локи помогал Одину вдохнуть жизнь в деревяшки и создать людей. Хёнир играет особую роль в возрождении мира: в его руках «прут жеребьевый», т. е. прут, служащий для предсказаний. Его можно трактовать как магический жезл, с помощью которого Хёнир управляет возрождением мира. Поэтому нередко Хёнира считают богом возрождения.

Как и в начале мира, отстраиваются новые жилища для молодых богов. Чертог чудесней солнца, сияющий золотом, будет построен на небесах. «Прекрасный чертог стоит и на Горах Ущербной Луны, он сделан из красного золота, и зовут его Синдри. В этом чертоге будут жить хорошие, праведные люди» (Видение Гюльви, 52; МЭ. С. 54). Эти жилища Снорри противопоставляет дому на Берегах Мертвых, стены которого сложены из живых змей, чей яд отравляет все вокруг, — этот дом видела вёльва перед началом Рагнарёка.

В новых чертогах будут жить молодые боги. Однако если мир асов создавался их трудом, они «совещались», принимая решения, например, о сотворении карликов или о строительстве стены вокруг Асгарда, то новый мир как бы создается сам, в то время как новые боги на поле Идавёлль «вспоминают о славных событьях». Старый мир рухнул, но память о нем жива: боги вспоминают и «древние руны», добытые Одином, и подвиги Тора, и «могучий пояс мира» — Ёрмунганда. Память о прошлых деяниях — слава — не может исчезнуть, даже когда умирает мир:

Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам;

но смерти не ведает

громкая слава

деяний достойных.

Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам;

но знаю одно,

что вечно бессмертно:

умершего слава.

(Речи Высокого, 76–77)

Прошлое тем самым становится частью настоящего, в котором продолжает жить слава о былых подвигах. Связь настоящего с прошлым материализует находка в высокой траве золотых тавлей (доски для игры в шашки или шахматы), которые когда-то служили асам (Прорицание вёльвы, 61).

Возродятся не только боги, но и люди. Два человека, женщина и мужчина, Лив («Жизнь») и Ливтрасир («Пышущий жизнью»), «спрячутся в роще Ходдмимир, будут питаться росой по утрам» (Речи Вафтруднира, 45). Они укрылись от пламени Сурта, пережили Рагнарёк и породят новое поколение людей, которое заселит весь мир.

Новый мир на первый взгляд идентичен старому: боги обитают в чертогах на небесах, играют в тавлеи, вспоминают былое. Но есть принципиальное отличие нового мира — в нем не будет зла: «зло станет благом», как в прежних чертогах Бальдра; «вечное счастье» суждено молодым богам и их «верным дружинам» (Прорицание вёльвы, 62, 64).

Именно в повествовании о возрождении мира можно усмотреть наибольшее влияние христианства. Новый мир напоминает описания рая, где царит «вечное счастье». Возможно, представления об аде воплотились в последней строфе «Прорицания вёльвы» (64): появляется «черный дракон» Нидхёгг, грызший в Хель трупы, и «несет, над полем летя, под крыльями трупы» преступников. В «мира владыке, правящем всем властелине могучем», вероятно, можно с достаточным основанием видеть Иисуса Христа (Прорицание вёльвы, 65). Христианские мотивы настолько отчетливо проглядывают в сюжете о возрождении мира, что некоторые исследователи полагали, будто этот сюжет возник позже основного текста, уже в XII или XIII в., когда христианские эсхатологические представления, а также понятия рая и ада достаточно прочно укоренились в сознании скандинавов (см. подробнее главу 9).

Глава 6. Мифологические пространство и время

Помню девять миров

и девять корней

и древо предела

еще не проросшее…

Ясень я знаю

по имени Иггдрасиль,

древо, омытое

влагою мутной;

росы с него

на долы нисходят;

над источником Урд

зеленеет он вечно.

(Прорицание вёльвы, 2, 19)

Пробужденная Одином вёльва вспоминает создание земли и неба, и перед ее взором открывается мировое пространство. Но видит она не единый, а девять отдельных миров, поддерживаемых девятью корнями еще не проросшего мирового древа — ясеня Иггдрасиль. Так же Один и Фригг, сидя на престоле Одина в Вальхалле, осматривают все миры (Речи Гримнира, пролог), а ётун Вафтруднир в поисках знаний прошел все девять миров (Речи Вафтруднира, 43). Мифологическое пространство предстает в песнях «Старшей Эдды» не цельной бесконечной протяженностью, а обозримым, прерывным, состоящим из нескольких отдельных миров.

В наших современных представлениях пространство являет собой объективную данность, оно бесконечно, непрерывно и единообразно. В нем мы вычленяем отдельные участки, и принципы их обособления могут быть самыми различным: мы отграничиваем пространство страны или государства по политическим причинам, пространство леса или плоскогорья по топографическим соображениям и т. д. Но выделяя тот или иной участок, мы прекрасно осознаем, что это лишь часть земного пространства, которое в свою очередь является частью пространства мирового — не имеющей границ протяженности.

Мифологическое мышление не знает подобных абстракций. Пространство для средневекового скандинава — это место, в котором он обитает, действует, совершает плаванья, сражается с врагами. Не случайно в древнескандинавских языках нет слова, которое бы обозначало «пространство вообще», но зато есть много слов, обозначающих его отдельные участки: heimr — область, в которой обитает некая группа людей (в реальном пространстве) или мифологических существ, асов, альвов, ётунов и др. (в мифологическом пространстве), например, ljóðheimr «мир людей» или Jǫtunheimr «мир ётунов». Это может быть мир Исландии, Норвегии или Скандинавии в целом. Именно такие миры и видят вёльва, Один, Вафтруднир — обжитые места обитания человека и мифологических существ.

Вёльва и Вафтруднир говорят о девяти мифологических мирах. Число девять мы постоянно встречаем как в мифологическом мире (например, Один провисел на Иггдрасиле девять ночей), так и в культовой практике. На камне из Стентофтена, установленном в VII в., высечена пространная надпись, запечатлевающая совершение жертвоприношения, которое должно даровать благополучие: «Девятью козлами, девятью жеребцами Харивульф дал урожайный год…» Существование в мифологическом пространстве именно девяти миров объясняется сакральностью этого числа.

Однако, как говорилось во Введении, мифологические представления, которые мы знаем, уже были частично забыты, частично спутаны и переосмыслены и потому нередко противоречивы. В «Речах Альвиса» (10–34) карлик Альвис должен ответить на вопросы Тора, которые заключаются в том, какие названия имеют природные объекты в различных мирах (heimar). И Альвис приводит названия, принятые у обитателей семи миров: людей, асов и ванов, альвов, карликов, ётунов и в царстве Хель. Но кроме этих миров, созданных богами как обиталища разных существ, включая самих богов, было еще два, которые существовали до миротворения и благодаря взаимодействию которых появился великан Имир (см. главу 2). Это два изначальных мира — Нифльхейм, «Мир тьмы» или «Мир туманов», холода и льда, и Муспельхейм, «Мир огня». В Нифльхейме помещается царство мертвых, где его обитателями-мертвецами правит Хель. В Муспельсхейме живет и охраняет его великан Сурт, держащий в руке пылающий меч.

Сотворенные богами и изначальные миры имеют существенные отличия. Изначальные, хотя их взаимодействие и породило жизнь на земле, олицетворяют Хаос и потому противостоят мирам сотворенным, упорядоченным. Именно из этих двух миров вырвутся огонь и вода, которые завершат гибель миров, созданных богами. Это противопоставление отражается и в их названиях. Хотя они все именуются heimr «обиталище», в наименованиях изначальных миров представлены «природные» стихии, тьма / туман и огонь, что подчеркивает их принадлежность Хаосу. Миры же, созданные богами, обозначаются по тому виду существ, которые в них обитают: это миры людей, асов, ётунов, альвов, карликов.

Итак, мифологическое пространство — это девять миров, два из которых существовали изначально в прошлом и снова обретут значение в будущем, в последней битве богов с чудовищами, и семь, существующих в мифологическом настоящем.

Пространственное соотношение этих семи миров, как они представлены в древнескандинавских текстах, неясно современным исследователям и, возможно, никогда и не осмыслялось как некое упорядоченное целое. Лишь отдельные намеки позволяют полагать, что Ётунхейм мыслился находящимся где-то к востоку от мира богов: Тор отправляется на восток в походы против великанов и возвращается из них в свой мир с востока. Ётун Хюмир, у которого асы намерены позаимствовать огромный котел для варки пива, живет «на восток от реки Эливагар… у края небес» (Песнь о Хюмире, 5). Во время пира богов Тор обещает сбросить поносящего богов Локи «вверх и на восточный путь», т. е. в Ётунхейм (Перебранка Локи, 59). Из многочисленных рассказов о карликах вытекает, что они обитают где-то поблизости от миров богов и людей, поскольку карлики нередко встречаются с ними.

Невзирая на, вероятно, изначальную неопределенность расположения миров по отношению друг к другу, мифологическое пространство противостоит хаосу, оно организовано. Его упорядочивают боги во времена творения. Земля, созданная из тела Имира, получила форму круга («океан окружил землю кольцом»: Видение Гюльви, 8; МЭ. 18). Небо же было накрыто черепом Имира — квадратом, по углам которого были посажены карлики. Круг и квадрат — простейшие геометрические фигуры, символизирующие порядок.

Как полагают современные исследователи, мифологическое пространство организовано в двух проекциях, вертикальной и горизонтальной. Обе проекции, вероятно, мыслились существовавшими изначально. Главный стержень первой, формирующий пространство — ясень Иггдрасиль — зарождается уже в начале времен, до сотворения мира богами: вёльва помнит еще не проросшее «древо предела» (Прорицание вёльвы, 2).

Иггдрасиль, миниатюра из рукописи АМ 738 4о, XVII в.

Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies / Safn Árna Magnússonar

Ясень Иггдрасиль представляет собой мировое древо — образ, характерный для мифологических представлений многих народов Евразии. Оно объединяет высшую и низшую сферы мироздания и часто выполняет функции оси мира. Как в скандинавской, так и в других мифологических традициях, мировое древо является структурной основой вертикальной организации пространства: его ветви соотносятся с небом, ствол — с земным миром, корни — с подземным царством.

Образ мирового древа присутствовал еще в общегерманской мифологической картине мира. У германского племени саксов существовал культ священного столба — аналога мирового древа. Изображение мирового древа представлено на готландском рисованном камне из Санда, датируемом V–VII вв. Сохранению представлений о древе мира вплоть до времени написания «Младшей Эдды» (и позже), несомненно, способствовала роль дерева в культовых ритуалах, продолжавшихся в Упсале (Средняя Швеция) еще в ХI в. Немецкий хронист Адам Бременский в 1070-х гг. оставил описание упсальского языческого храма и около него большого тиса, на ветвях которого развешивали тела принесенных в жертву животных и людей (см. подробнее в главе 8). Хотя отдельные моменты рассказа Адама вызывают сомнения, упоминание священного дерева в главном культовом месте свеев кажется вполне достоверным и прямо соотносится с образом Иггдрасиля.

Значение мирового древа в древнескандинавской мифологии было чрезвычайно велико: не случайно о нем рассказывается не только в «Младшей Эдде», но и во многих песнях «Старшей Эдды». Вёльва видит Иггдрасиль как вечнозеленое дерево (Прорицание вёльвы, 19). У его корней вытекает источник, около него стоит чертог трех сестер-норн по имени Урд, Верданди и Скульд; они плетут нити судеб людей, тем самым управляя их жизнями (Прорицание вёльвы, 20). Описание Иггдрасиля наиболее подробно в эддической песни «Речи Гримнира»: ветви ясеня простерты над миром и поднимаются выше неба. В кроне и у корней Иггдрасиля обитают животные, символически связанные с соответствующими частями древа (что согласуется с другими мифологическими системами):

Рататоск белка

резво снует

по ясеню Иггдрасиль;

все речи орла

спешит отнести она

Нидхёггу вниз.

И четыре оленя,

рога запрокинув,

гложут побеги…

(Речи Гримнира, 32, 33)

Согласно Снорри, кроме орла, белки и оленей, «нет числа змеям, что живут в потоке Кипящий котел вместе с Нидхёггом, змеем, который грызет корни ясеня» (Видение Гюльви, 15; МЭ. С. 22).

Далеко не все миры соотносятся с мировым древом. Возможно, некогда они группировались вокруг или на Иггдрасиле, но память об их размещении была утеряна. Вероятно, изначально с тремя корнями дерева ассоциировались только «нижние» миры: Нифльхейм, Хель и обиталище инеистых великанов, а расположенными по вертикали мыслились мир богов (вверху), мир людей (в середине) и мир чудовищ, в том числе Хель (внизу). На такую трехчленную структуру указывают нередкое соотнесение мира богов (Асгарда) с небесами и устойчивое наименование Мидгард («Срединная усадьба») для мира людей. Эта структура пространства отражается в форме и расположении изображений на готландских рисованных камнях VIII–XI вв. Своей формой — с широкой верхней частью — они символизируют мировое древо, в «кроне» которого (верхнем ярусе) всегда помещается изображение Вальхаллы, в среднем ярусе — различные сцены на мифологические или культовые сюжеты, в нижнем — корабль, везущий мертвых в Хель. Асгард и Мидгард с основанием Иггдрасиля соединяет, согласно «Речам Гримнира» (29), мост Биврёст (или Бильрёст), по которому асы каждый день спускаются вниз, чтобы вершить суд, и который ассоциируется с радугой.

Иггдрасиль — не только центр и стержень мифологического пространства. В скандинавской мифологии с ним связаны знания и умения, которые добываются асами ценой тяжелых испытаний. У одного из корней мирового древа, того, который протянулся к инеистым великанам, течет Источник Мимира, носителя знаний и мудрости (см. о нем подробнее в главе 3). Его мудрость берет начало в водах источника, которую он пьет из волшебного рога Гьяллархорн. Мимир владеет не только мудростью, но и знанием прошлого — его имя родственно слову minni «память» вообще и память, запечатленная в словах песни или рассказа. Поэтому мудрость Мимира имеет огромное значение для богов и людей, и, чтобы приобщиться к этой мудрости и получить хотя бы ее часть Один однажды пришел к великану и попросил дать ему напиться из источника. Но Мимир отказал ему, и, как говорится в «Младшей Эдде», «не получил он (Один) ни капли, пока не отдал в залог свой глаз». Пожертвованный за полученную мудрость и знания глаз аса был одним из распространенных мифологических мотивов, который широко использовался в поэзии и сагах: «Одноглазый» стало частым именованием Одина, а одноглазый старик в широкополой шляпе и с клюкой — обличием Одина, в котором он являлся людям в сагах и позднейшем изобразительном искусстве.

Рога из Галлехуса, золото, Дания, копии, V в.

National Museum of Denmark / Photo: Lennart Larsen (по лицензии CC-BY-SA)

Другой ценностью, полученной Одином у Иггдрасиля, было знание рун (Речи Высокого, 138, 139; см. подробно в главе 3). Оно подразумевало не овладение руническим письмом как таковым, а выяснение магического значения рун и возможности применять их в различных жизненных ситуациях. Обретение «мудрости», как практической, так и магической, в обоих случаях оказывается непосредственно связано с Иггдрасилем. Мировое древо, стержень пространства, становится также средоточием высшей мудрости.

Если вертикальная структура пространства хорошо прослеживается в дошедших до нас текстах и в изобразительном искусстве, то горизонтальная его проекция менее ясна. Предполагается, что мифологическая горизонтальная плоскость ассоциировалась с земным кругом — плоской землей, окруженной мировым океаном и ориентированной по сторонам света. Это представление о форме Земли было типично для раннесредневековой Европы, хотя к XIII в. уже получило распространение мнение, что Земля — это шар. Но Снорри Стурлусон, начиная «Круг земной» с краткого описания мира, видит Землю по-прежнему плоской: «Круг земной, где живут люди, очень изрезан заливами. Из океана, окружающего землю, в нее врезаются большие моря…» (КЗ. С. 11). Вероятно, Снорри здесь отражает восприятие земли как плоскости, обтекаемой водой — мировым океаном. Именно в этот океан был брошен асами змей Ёрмунганд, который опоясал землю своим огромным туловищем.

При творении мира из черепа великана Имира асы создали небо и накрыли им землю, а по четырем углам поместили карликов, чтобы поддерживать свод. Имена карликов Нордри «Север», Судри «Юг», Аустри «Восток» и Вестри «Запад», как и само представление о своде небес упоминаются не только в песнях «Старшей Эдды» и в «Видении Гюльви», но и в многочисленных скальдических кеннингах, обозначающих небо: «груз родичей Нордри», «груз карликов», «шлем Вестри и Аустри, Судри и Нордри». Эти имена карликов говорят о том, что мифологическое пространство, как и реальное, воспринималась ориентированным по сторонам света.

Карлики, держащие небо, резной камень, Х в., церковь Св. Петра в Heysham, Lancashire, Англия.

Transactions of The Lancashire and Cheshire Antiquarian Society, 1892

В горизонтальной плоскости, видимо, лежат Нифльхейм, Муспельсхейм и Гиннунгагап: искры из Муспельсхейма смешиваются со льдом Нифльхейма в Мировой Бездне, порождая великана Имира. Эти области располагаются на разных концах горизонтального мира: Нифльхейм — на севере, Муспельсхейм на юге.

В Нифльхейме бьет ключ, который называется Кипящий котел, и из него вытекает множество рек (приведенные их названия не соотносятся с какими-либо реальными реками), а одна из них «течет у самых врат Хель». Из Нифльхейма распространяется холод и свирепая непогода. В него была отправлена Одином великанша Хель, и к ней пойдут после смерти «дурные люди». Мир мертвых, Хель, помещен в картине мироздания внизу, в Нифльхейме. Но есть обиталище и еще ниже — судя по словам великана Вафтруднира, это Нифльхель, куда Хель будет отправлять некоторых (особо дурных?) людей после их смерти: «Из девяти миров я спустился в Нифльхель, куда люди умирают из Хель» («Речи Вафтруднира», 43; ср. Видение Гюльви, 3; С. 15).

Оба изначальных мира актуальны в мифологических прошлом и будущем. В прошлом в них зарождается мироздание, в будущем они завершают его гибель. В мифологическом настоящем, в горизонтальной плоскости, как считается, размещаются три другие области пространства: Мидгард (дословно: «Срединный огороженный двор»), Утгард («Внешний огороженный двор») и Асгард («Огороженный двор асов»). Впрочем, однозначной локализации Асгарда, построенного асами в центре мира, нет: в других случаях подразумевается, что он находится в ветвях Иггдрасиля или на небе, как, например, в «Видении Гюльви», где Высокий рассказывает о том, что асы спускаются к корням Иггдрасиля по мосту Бильрёст (Биврёст), который ведет с неба на землю и представляет собой радугу (Видение Гюльви, 13; МЭ. С. 20). Мидгард был основан асами вскоре после сотворения людей — как место их обитания. Пространство вне этих двух участков, где обитают ётуны, получило название Утгард.

Показательно, что «обиталища» на горизонтальной плоскости обозначаются иным термином, нежели находящиеся в вертикальной проекции: они названы словом garðr, которое связано с огороженным, защищенным участком пространства («двор», «усадьба»), тогда как heimr — неопределенная часть обитаемого пространства, не предполагающая какого-либо защитного сооружения. Таким образом, миры-«усадьбы» в горизонтальной проекции мыслятся как огороженные и укрепленные. В «Младшей Эдде» укрепления (ограда) вокруг Асгарда упоминаются неоднократно, и Снорри нередко называет его словом «крепость» (borg).

Мидгард не имеет особых характеристик: мир людей, очевидно, не наделялся какими-то мифологически значимыми признаками. По отдельным разбросанным упоминаниям Ётунхейм, находящийся в Утгарде, представляет собой труднопроходимые горы, а сами великаны обитают в пещерах.

Иное дело Асгард. Его происхождению, описанию и расположенным в нем чертогам асов уделяется большое внимание, как в песнях «Старшей Эдды», так и в «Младшей Эдде» (см. главу 2). В «Песни о Гримнире» описываются 12 чертогов богов. Главный из них — палата Одина Вальхалла. Если Асгард стоит в середине мира, то Вальхалла предстает центром Асгарда. Однако, в отличие от других мифологических традиций, главная функция Вальхаллы — не столько центр мифологического пространства и не столько обиталище верховного бога Одина, сколько место сбора эйнхериев и их подготовки к грядущей битве. Асы нередко пируют в чертогах других богов, суд же они вершат у корней Иггдрасиля. Но только в Вальхалле совершается действо, имеющее космическое значение, — сбор войска для последней битвы.

Миры горизонтальной и вертикальной проекций не изолированы друг от друга, но связь между ними крайне неопределенна: очевидно, к XIII в. многие элементы мифологической картины мира были забыты, многие — переосмыслены и утратили связь с другими элементами.

Асгард связан со всеми мирами в обеих проекциях. Так, Один может оказаться в палатах конунга (в Мидгарде?), где делится сокровенными знаниями («Речи Гримнира»); в облике одноглазого старца в плаще с поднятым капюшоном он встречается героям саг (особенно саг о викингах) и дает им добрый совет. Из Мидгарда, где происходят сражения, валькирии уносят павших воинов в Вальхаллу. После смерти Бальдра его брат Хермод отправляется в Хель, чтобы просить богиню мертвых отпустить сына Одина. Карлики покидают свой мир и приходят в Асгард, как карлик Альвис, вознамерившийся жениться на дочери Тора, или в Мидгард, где могут завлечь человека в камень. Наиболее проторенный путь связывает Асгард и Ётунхейм: Тор постоянно совершает походы «на восток», чтобы покарать ётунов или добыть у них ценный предмет. Нередки и любовные связи асов, особенно Локи, и великанш. Посещает Ётунхейм и Один. Мифологические миры, как видим, взаимопроницаемы и в большей или меньшей степени взаимосвязаны.

Значит ли это, что в мифологическом пространстве не существует границ? Граница в повседневной практике человека играла и играет огромную роль. Непроходимые леса или болота, реки или озера отделяли «свою» племенную территорию от «чужой», межевые знаки отмечали земельные владения и угодья земледельцев, порубежные знаки (часто — камни) разграничивали государства. Обыденная жизнь без или вне границ была невозможна.

Иначе в мифологическом пространстве. Оградой для Мидгарда служат ресницы Имира. Вероятно, она оберегает людей от нападений ётунов (если бы не Тор, «в Мидгарде люди жить не смогли бы»), но не является препятствием для асов: Тор и Локи ночуют у родителей Тьяльви, Риг / Хеймдалль посещает прародителей людей разного статуса. Миры ни в вертикальной, ни в горизонтальной плоскостях не мыслятся четко очерченными участками пространства, которые могли бы быть отмечены какими-то постоянными преградами. Как неопределенно их пространственное соотношение друг с другом, так неопределенны их размеры и пределы. Поэтому не существует и границ между ними.

Непреодолимая ограда существует только у Хель. Царство мертвых отделено рекой, через которую перекинут мост. Его охраняет чудовищный пес Гарм. Обособленность Хель подчеркивает необратимость смерти: попавший в это царство не может вернуться обратно в мир живых. Даже асы не властны над богиней мертвых. Их просьба отпустить Бальдра оказывается отвергнутой: Хель соглашается выполнить ее, только на определенном условии: если всё существующее на земле будет оплакивать его смерть. Но одна великанша, которой, по всеобщему мнению, был Локи, отказалась оплакивать Бальдра, и он остался в Хель до возрождения мира.

Граница существует и между мирами ётунов и асов. Великан Вафтруднир задает вопрос Одину о границе между богами и ётунами. На что Один отвечает:

Ивинг — река,

где проходит рубеж

меж богами и турсами;

воды ее

не застынут вовек,

льдом не оденутся.

(Речи Вафтруднира, 15, 16)

В песни «Поездка Скирнира» Скирнир, посланный Фрейром за прекрасной дочерью ётуна, преодолевает на границе Ётунхейма стену огня. Обозначение границы — в виде реки или стены пламени — между Асгардом-Мидгардом и Ётунхеймом подчеркивает их противопоставление как «своего» и «чужого» пространства, освоенного и природного — оппозиция, которая отсутствует при описании других миров.

Как сообщаются между собой мифологические миры, так существуют и точки соприкосновения вертикальной и горизонтальной моделей пространства. Уносящие умерших ладьи, в том числе Бальдра, отплывают из Асгарда или Мидгарда, расположенных в горизонтальной плоскости, но попадают они в Хель, царство мертвых, которое в вертикальной системе находится внизу, под корнями Иггдрасиля. Путь в Хель ведет «вниз и к северу» (Видение Гюльви, 49; МЭ. С. 49): в одной проекции — вниз, в другой — на север. Асгард ассоциируется с верхом (помещается на небе) и югом (откуда приходят асы в эвгемерической трактовке Снорри Стурлусона). Иггдрасиль же простерся, наоборот, от низа (в Хель) до верха (в Асгард).

Организующая роль Иггдрасиля проявляется не только в пространстве, но и во времени. Жизненный цикл мирового древа охватывает и пронизывает всю историю мира от его начала до гибели и возрождения, тем самым придавая цельность временной последовательности. Это свойство Иггдрасиля наиболее отчетливо проявляется в «Прорицании вёльвы», где он упоминается в связи со всеми этапами существования мира. В строфе 2 вёльва говорит о его еще не проросших семенах до сотворения мира. Рассказ о миротворении завершается описанием выросшего Иггдрасиля (см. выше). В эпоху благоденствия под ним собираются боги, чтобы вершить суд, а Один добывает знания из Источника Мимира. Перед началом битвы богов с чудовищами Иггдрасиль «трепещет, гудит древний ствол». Наконец, после возрождения мира ас Хёнир берет «прут жеребьевый», видимо, символ будущего нового мирового древа.

Время в комплексе мифологических представлений не играет значительной роли, и представления о нем не выражены сколько-нибудь четко. Не только в мифах, но и вообще в древнескандинавских языках не было слов для обозначения деления времени на прошлое, настоящее и будущее. Слова со значением «время» (tíð и tíma) обозначали его отрезки или длительность, в том числе час, время года и только формы глаголов указывали на отнесенность действия. Тем не менее все события, о которых рассказывается в мифах, могут быть приурочены к прошлому, настоящему или будущему. На такое деление времени указывают имена норн, плетущих судьбы людей у корней Иггдрасиля: Урд — досл. «Случившееся», «Бывшее», т. е. прошлое, Верданди — досл. «Случающееся», «Сущее», т. е. настоящее, и Скульд — досл. «То, что должно случиться», т. е. будущее. Их имена свидетельствуют о том, что мифологическое время теснейшим образом связано с событием: время как бы не существует само по себе. Оно проявляется в событии и не мыслится отдельно от него. Видимо, именно поэтому повествования (мифы) о деяниях богов или событиях в мире асов не соединены временной последовательностью. Нет ни одного мифа, в котором бы излагались события из жизни кого-то из асов от его рождения до гибели в конце мира. Каждый миф — это отдельный эпизод из деяний мифологического персонажа, не сопряженный ни с другими эпизодами, ни с прошлым или будущим.

Тем не менее нити норн объединяют бывшее, сущее и то, что случится — в нашей терминологии прошлое, настоящее и будущее. И в этой перспективе обнаруживается логическая череда времен-событий: время творения мира (приравненное к прошлому в нашем понимании), время событий, которые происходят в созданном асами мире (настоящее), и время гибели этого мира, богов и людей (будущее). Время движется и в жизни асов: не будь молодильных яблок Идунн, они бы старели. Цепочка «прошлое — настоящее — будущее» отражает представление о линейности мифологического времени.

Мифологическое прошлое — время творения мира, время преобразования хаоса в мировой порядок. Вёльва называет его «ранними веками» (в переводе А. И. Корсуна — «началом времен»), подразумевая под словом ǫld не столетие, а некую неопределенную, но значительную продолжительность времени: позднее, при описании гибели богов, она скажет о времени распада в мире людей перед битвой богов и чудовищ — «век мечей, век секир, век бурь, век волков». «Ранние века» — это время миротворения.

«В начале времен» царил хаос: не было не только земли и небосвода, но и «солнце не ведало, где его дом… месяц не ведал мощи своей». И первым деянием богов — видимо, главным для упорядочения этого хаоса — было создание временных ориентиров. Отсчет времени начинается с наречения именами отдельных его отрезков:

Тогда сели боги

на троны могущества

и совещаться

стали священные,

ночь назвали

и отпрыскам ночи —

вечеру, утру

и дня середине —

прозвище дали,

чтоб время исчислить.

(Прорицание вёльвы, 6)

Как и во всех ранних обществах, в древнескандинавском господствовало представление о равнозначности создания предмета и наречения его именем: имя делало предмет реально существующим и сообщало ему смысл. Именно поэтому время начинает существовать только тогда, когда оно, точнее, его отрезки, обретают название. В мифологическом мире первичным временным отрезком оказываются сутки, разделенные на четыре природные части: ночь, вечер, утро и день. Они поименованы богами, чтобы была возможность «исчислить время». Выделение суток как главной единицы времени в мифологии, вероятно, было не случайным и восходило к глубокой архаике. Сутки, чередование дня и ночи, образовывали легко определимый и устойчивый временной ориентир.

Мундильфёри

зовется отец

солнца с луною;

небо обходят

они каждый день,

то времени мера.

(Речи Вафтруднира, 23)

Неизменный суточный ритм создавал основу для представления о повторяемости определенных отрезков времени.

Мифологическое прошлое начинается с убийства великана Имира и превращения частей его тела в природные объекты. Следующие акты творения охватывают само время, разделенное на части суток и определяемое установленными асами местами солнца и луны, изобретение орудий труда, строительство капищ и чертогов богов, создание карликов. Завершается прошлое, видимо, превращением деревяшек Аска и Эмбли в прародителей людей — последнее созидательное деяние асов.

Неясно относится ли к мифологическому прошлому война асов и ванов, их последующее примирение и объединение. Поскольку это была первая война в мире, то в качестве прецедента она может быть отнесена к эпохе творения. К этому же времени можно отнести и соединение асов и ванов в единую семью богов.

Мифологическое настоящее — «случающееся, существующее» — начинается после того, как установлен миропорядок. В этот «век» происходит большинство событий, о которых повествуется в мифах. В первую очередь это рассказы об обретении Одином культурных ценностей — предметов или умений, высоко ценимых в обществе: получение мудрости у Источника Мимира, познание значений рун и магических заклинаний, обретение меда поэзии. Это так называемые этиологические мифы, повествующие о происхождении того или иного явления. Они примыкают к этиологическим мифам мифологического прошлого, в которых речь идет о создании элементов мира. Но если в мифах о прошлом рассказывалось о творении природного мира и человека, то в этиологических мифах о настоящем повествуется о приобретении культурных ценностей.

Второй обширный комплекс мифов «о настоящем» — рассказы о многочисленных деяниях Тора. Наконец, третий комплекс: мифы, посвященные «мудрости» — знанию прошлого и будущего, происхождения природных объектов и явлений. Эти повествования могут представлять собой состязания богов с великанами или карликами, как «Речи Вафтруднира» или «Речи Альвиса», изложение правил социального общения, как «Речи Высокого». Центральную роль в этой группе мифов играет Один как носитель высшей мудрости.

Несколько других мифов посвящены различным событиям в мире богов, например женитьбе Фрейра на красавице-великанше Герд («Поездка Скирнира»), перепалке Локи с богами на пиру у Эгира («Перебранка Локи»). Наконец, заключает «настоящее» миф о смерти Бальдра.

В мифологическом настоящем в подавляющем большинстве случаев невозможно установить, события какого мифа произошли раньше, а какого позже. Так, рассказ об изготовлении молота Мьёлльнира должен предшествовать мифам, в которых разгневанный Тор разит им великанов. Однако в повествовании Снорри Стурлусона о происхождении Мьёлльнира говорится много позже, чем о подвигах Тора. Лишь крайне редко можно предполагать временную последовательность отдельных повествований. Например, женитьба Фрейра на Герд, дочери ётуна, состоялась уже после смерти Бальдра. Об этом нигде прямо не упоминается, но Скирнир предлагает великанше волшебное кольцо Драупнир:

Кольцо тебе дам,

что на костре

Бальдра сгорело!

Восемь колец

в девятую ночь

из него возникают.

(Поездка Скирнира, 21)

Это кольцо принадлежало Одину и было положено им на погребальное ложе Бальдра, а затем возвращено Бальдром богам, когда Хермод встретился с ним в Хель. Раз кольцо снова принадлежит богам, то поездка Скирнира должна была состояться после смерти Бальдра.

События, таким образом, не локализованы во времени. Время мифологического настоящего оказывается замкнутым в сюжете и мыслится не как цельная и единая протяженность, а скорее как отдельные его отрезки, не образующие какую-либо последовательность.

Совершенно иначе представляется время мифологического будущего — битвы между богами и чудовищами, конца мира. Это одно событие, хотя оно и распадается на множество частных эпизодов: появление на месте битвы каждой из групп чудовищ, поединки асов с ними и др. Потому время будущего цельно, и каждый из эпизодов занимает в нем свое место в определенной последовательности.

Другая крайне важная особенность мифологического будущего заключается в том, что оно пронизывает настоящее, которое находится как бы под дамокловым мечом грядущей гибели богов. В мифах о настоящем боги пируют, вершат суд, женятся, добывают ценные предметы, сражаются с ётунами, но будущее все время напоминает о себе. Главным символом предстоящей битвы является Вальхалла — чертог Одина. В нее на протяжении всего «настоящего» валькирии доставляют павших в сражениях воинов — эйнхериев. Еще одно неизгладимое напоминание о будущем — утраченная рука аса Тюра, которую откусил волк Фенрир, когда его сажали на цепь, — в начале битвы богов он сорвется с цепи и станет причиной смерти Одина. В двух мифах Тор меряется силой — и неудачно — со своим будущим противником мировым змеем Ёрмунгандом.

Главным же предвестником наступающего конца мира является смерть Бальдра — первая смерть, постигшая одного из богов. И асы, и ваны оказываются не бессмертными: всех главных богов ждет конец, когда в их мир ворвутся чудовища. Смерть Бальдра — еще не начало конца мира. Она происходит в мифологическом настоящем: за ней следует, например, женитьба Фрейра. Но она предвещает будущее, которое является своего рода противоположностью настоящему. Боги будут вынуждены уступить власть над миром хтоническим существам. Великан Сурт поведет силы хаоса против богов, и они не смогут устоять. Созданное богами в прошлом будет разрушено, вновь наступит хаос.

Таким образом, мифологическое время, в отличие от наших представлений о времени, не только событийно и потому состоит из отдельных отрезков, линейно и конечно: оно имеет начало и конец. Время замкнуто между творением мира и его гибелью, и оно существует лишь на протяжении этой длительности. Как в первичном хаосе, так и в хаосе после конца мира оно не может быть исчислено и потому отсутствует.

Однако конечность времени, его замкнутость между творением мира и его концом в древнескандинавской мифологии не абсолютны. С одной стороны, еще до начала времен существуют Нифльхейм, Мировая бездна, Муспельсхейм и ядовитая река Эливагар, которая в мифологическом настоящем будет отделять Ётунхейм от остального мира. Из брызг Эливагара возникают ётуны и среди них Имир. Пространство пред-прошлого населяют и другие существа, порожденные Имиром, а также корова Аудумла, вылизавшая из камней бога Бури, отца Бора, прародителя асов. Появление Одина и его братьев, Вили и Ве, знаменует переход от пред-прошедшего времени к прошедшему и начало эпохи сотворения мира.

С другой стороны, конец мироздания также не абсолютен. Вёльва провидит, как на месте уничтоженного огнем и водой мира возникает новый (Прорицание вёльвы, 59). На поле Идавёлль, где некогда Один и другие боги держали совет об устройстве мира, приходит новое, второе поколение асов, сыновья Одина и Тора, Бальдр и его невинный убийца Хёд, а также уцелевший Хёнир. Они наследуют культурное достояние своих родителей и их традиции, символом чего служит находка в траве золотой игральной доски. В этом новом мире не будет зла, и его обитателям суждено вечное счастье.

Свидетельствует ли это возрождение мира о том, что в скандинавской мифологии существовало представление о цикличности времени, т. е. о том, что через определенные промежутки происходит смена миров: старый исчезает (погибает), на его месте возникает новый? Мнения ученых разнятся. Цикличность мифологического времени — одна из характерных особенностей архаического сознания. И действительно, за «веком Одина» следует новый век, «век Бальдра» и следующего поколения богов. Мир был создан и разрушен, но затем возродился. Казалось бы, это говорит о цикличности мифологического времени: это его свойство проявляется не только в природных циклах — чередованиях дня и ночи (сутки), зимы и лета (год), но и в цивилизационных циклах — чередованиях мифологических «веков». Однако между рождением «века Одина» и «века Бальдра» и их характеристиками есть принципиальные отличия. Первый создается природными стихиями и упорядочивается богами. Второй возникает в уже сложившейся благоустроенной форме, в значительной степени повторяющей порядок в мире Одина, и не требует вмешательства молодых богов. В «век Одина» боги не только созидают мир, но и вносят в него войну, клятвопреступление, разврат, которые перед Рагнарёком охватят весь мир. «Век Бальдра» не будет знать зла, богам и людям «суждено вечное счастье».

Если миф о Рагнарёке засвидетельствован уже в VIII–IX вв. на рисованых камнях Готланда, то сюжет возрождения мира впервые возникает в «Прорицании вёльвы», созданной в Х в., но особенно ярко проявляется в более поздних ее записях: в рукописи начала XIV в. добавляются две строфы о нисходящем на мир «владыке, правящем всем властелине могучем» — Христе (Прорицание вёльвы, 65) и драконе, уносящем трупы (в ад?), символе Сатаны (Там же, 66). Поэтому часть ученых не исключает, что при формировании «Прорицания вёльвы» или в период ее бытования в устной традиции как сама идея возрождения мира, так и его характеристики возникли под влиянием христианского учения о рае.

Глава 7. Мифологический мир в изобразительном и декоративном искусстве

Мифологическое сознание пронизывало все сферы жизни древних скандинавов и отражалось не только в верованиях и ритуалах, в устной словесности, позднее — в письменных текстах в форме мифов, но и в искусстве — изображениях на камнях, оружии и украшениях, резьбе по дереву. Многочисленные и многообразные памятники свидетельствуют о стремлении скандинавов передать в визуальной форме важнейшие понятия, определяющие мифологический мир, и запечатлеть события, о которых рассказывается в мифах.

Традиция изображения мира богов и мира людей в Скандинавии восходит к бронзовому веку (1800–500 гг. до н. э.). Шведская провинция Бохуслен славится огромным количеством и разнообразием петроглифов — рисунков, выбитых на камне. Cотни фигур людей и животных, кораблей и различных символов покрывают скальные выходы. Значение многих изображений лишь угадывается, некоторых — более или менее поддается объяснению. Огромная мужская фигура более двух метров высотой с поднятым копьем — предположительно верховное божество. Мужчины с поднятыми топорами вступают в борьбу или совершают некий воинский ритуал. Неисчислимо количество лодок, некоторые их группы насчитывают десятки. Лодки играли важную роль в жизни прибрежного общества: они были и средством коммуникации, и необходимым инструментом для рыбной ловли. Рисунки очень точно передают конструкцию лодок — археологи не раз находили затопленные ладьи, подобные нарисованным. Некоторые ладьи достаточно велики по размерам: в них сидят люди, до 10–12 человек — гребцы, они же воины. Нос и корма ладьи украшена штевнями с головами животных (коней?), как позднее, в эпоху викингов, на нос и корму боевых кораблей будут насаживаться вырезанные из дерева головы драконов. На носу ладьи изображены рулевой, воин, дующий в лур — духовой музыкальный инструмент, и стоящий во весь рост, видимо, вождь команды, поднявший в руке топор. Изображена ли здесь бытовая сцена или некий мифологический сюжет, сказать невозможно.

Петроглифы. Бохуслен, Швеция.

Swedish Rock Art Research Archives by University of Gothenburg

Во времена создания петроглифов, несомненно, существовал культ солнца, о котором позднее писал Цезарь (см. главу 1). С этим культом связан ряд символов: колесо, разнообразные круги. Один из кругов с отходящими от него трезубцами — лучами (?) как будто вращают две женские фигуры — в мифологии эпохи викингов солнце несут два коня, один ночью, другой днем.

Значительное количество сцен интерпретируется как изображение ритуальных танцев. На некоторых из них участники действа наряжены в костюмы птиц. Видимо, изображены различные ритуалы, в том числе обеспечение удачной охоты: среди петроглифов Бохуслена немало сцен охоты, в том числе с собаками на лосей; возможно — умилостивление богов. Но в любом случае обилие наскальных рисунков говорит о богатстве духовной жизни скандинавов эпохи бронзы и развитости их мифологических представлений.

Если в петроглифах бронзового века мы не находим явственных перекличек с мифологией I тысячелетия н. э., то уже в первые века нашей эры в изобразительном и декоративном искусстве, прежде всего на каменных стелах, появляются узнаваемые мифологические образы и сюжеты. Нередки сцены из мифов на мемориальных стелах с руническими надписями XI в. в Швеции, особенно в Свеаланде, не только дающие представление о самих мифах, но и свидетельствующие об их актуальности уже после принятия христианства. Наибольшее же число насыщенных мифологическими аллюзиями изображений происходит с острова Готланд и датируется V–XI вв. Около 700 каменных стел несли рельефы (многие теперь полностью или почти полностью стерты), посвященные мифологическим и героико-эпическим сюжетам и образам. На многих камнях сохранились следы краски, т. е. изображения или их фон были окрашены.

Древнейшая группа рисованных камней (группа А) датируется V–VII веками. Это обтесанные со всех сторон известняковые плиты с расширяющейся верхней частью в виде лезвия топора, вдоль которого, а иногда и по бокам камня идет кайма с геометрическим орнаментом. Прообразы изображений находят в позднеантичном искусстве, но эти мотивы и образы были переосмыслены и включены в иной контекст — контекст представлений о загробном мире и погребальных ритуалах. Не случайно большинство камней было установлено на территории могильников, хотя сами памятники не связаны с конкретными погребениями.

Для памятников этой группы стел характерны вертикальная осевая симметрия и изображения вихревых (вращающихся) кругов или кругов со спиралями внутри. Эти круги трактуются как изображение небесных светил. По центру на камне из церкви в Бро, как и на большинстве других камней этой группы, под кругами изображена ладья с гребцами — традиционный символ переправы из мира живых в мир мертвых. Ту же цель преследовало использование лодок в погребальном обряде, который стал одним из наиболее распространенных в Скандинавии в середине VI в.: умерший снабжался средством для перехода в иной мир. Погребения в ладье находят археологи, упоминается этот обряд и письменными источниками как скандинавскими, так и иноземными. Наиболее подробно погребение в ладье было описано арабским путешественником Ибн Фадланом, посетившим в начале 920-х гг. г. Булгар на Средней Волге и лично наблюдавшим похороны руса (скандинава) (см. главу 8). Знаком этот обряд и древнескандинавской мифологии: тело Бальдра вместе с многочисленными сокровищами было положено в ладью, которую пустили плыть по морю. Если вертикальная ось действительно, как иногда предполагается, разделяет симметрично организованные мир живых и мир мертвых, то помещение ладьи с симметрично поднятыми носом и кормой на осевой линии, знаменует ее промежуточное положение между двумя мирами.

Изображения на готландских камнях группы А отражают не только представления о переходе в загробный мир, но и о мироустройстве. Оно отражено на одном из самых ранних памятников, трехметровой стеле IV из церкви в Санда. Горизонтальная тонкая линия делит изобразительное поле примерно пополам. В верхней части расположены большой и два малых «вращающихся» круга — символы небесных светил и, соответственно, мира живых. Малые круги обвиты обращенными друг к другу змеями — прообразами будущего мирового змея Ёрмунганда. В центре на разделительной линии нанесено древнейшее изображение дерева с поднятыми ветвями и четко прорисованными корнями — мирового древа Иггдрасиля. Его ствол совпадает с вертикальной осью. Новейшие исследования памятника обнаружили некие, возможно, антропоморфные, изображения по обеим сторонам дерева. В нижней части памятника, по центру, как и на других стелах, вырезана ладья с навесом, на котором укреплены кольца или щиты, с поднятыми носом и кормой и сидящими в ней гребцами. Судя по положению гребцов, ладья плывет влево — левая сторона в архаических культурах ассоциировалась с чем-то зловещим, вредоносным, опасным.

Рисованный камень, Sanda kyrka IV, V–VII вв., Готланд, Швеция.

Photo: Hejdström, Raymond / Gotlands Museum

Стела из церкви в Санда отличается еще одним редким изображением. Под тонкой горизонтальной чертой, в которую упираются корни мирового древа, такими же тонкими, но двойными линиями нанесен рисунок чудовища. Оно изображено в профиль с разинутой пастью и круглым глазом. Помещение чудовища под мировым древом напоминает о драконе Нидхёгге, который грызет корни Иггдрасиля. Однако сходные чудовища, но изображенные как бы сверху и поэтому имеющие два таких же круглых глаза и такую же разинутую пасть, помещены еще на пяти или шести камнях, причем на некоторых из них изображен человек лицом к чудовищу. Фигура всадника с поднятым копьем была недавно выявлена и на памятнике из Санда. Этот сюжет обычно сопоставляется с мотивом драконоборчества, широко распространенным в эпосе германских народов. Возможно, что одно из таких изображений — на памятнике из Hangvar Austers I — позволяет уточнить интерпретацию сюжета. Камень плохо сохранился, и большая часть рисунка почти полностью утрачена. Но над вращающимся кругом хорошо видно чудовище, а несколько ниже и левее — фигура человека, приподнявшего руку. Эту сцену можно было бы сопоставить с борьбой англосаксонского героя эпической поэмы Беовульва с огнедышащим драконом или Сигурда с драконом Фафниром. Однако прорись обнаруживает одну дополнительную и очень важную деталь: человек держит в руке не меч, а молот. Невольно вспоминается одна из сцен битвы богов с чудовищами:

Тут славный приходит

Хлодюн потомок (= Тор),

со змеем (= Ёрмунгандом) идет

биться сын Одина,

в гневе разит

Мидгарда страж.

(Прорицание вёльвы, 56)

Тор принадлежит к древнейшему общегерманскому пантеону, и его главным атрибутом является молот Мьёлльнир. В битве богов Тор должен сразиться с мировым змеем Ёрмунгандом и погибнуть. Очень заманчиво отождествить изображение чудовища на камне из Аустерс с мифом, записанным в XIII в., и предположить, что в этом рисунке отразились представления о конце мира и битве богов с чудовищами. Это значило бы, что мифы о гибели богов сложились еще в общегерманскую эпоху.

Интерпретация комплекса изображений на камне IV из церкви в Санда, как и на других памятниках группы А, как единого нарратива затруднительна. Однако рисованные камни группы А вполне отчетливо свидетельствуют, во-первых, о сложившемся противопоставлении мира живых и мира мертвых. Загробный мир виделся как зеркальное отражение мира земного. Медиаторами (посредниками) между ними служили прежде всего ладья, но также и конь. С их помощью осуществлялся переход умершего из мира живых в мир мертвых. Во-вторых, несомненно, уже оформилась в целом, если не в деталях, мифологическая картина мира с тремя «космическими» зонами и мировым древом как его организующим стержнем в вертикальной проекции. В-третьих, если интерпретация мотива драконоборчества как битвы Тора с мировым змеем на камне из Аустерса верна, то миф о битве богов с хтоническими чудовищами (и гибели мира?) возник не позднее середины I тысячелетия н. э. В нем отражался комплекс эсхатологических представлений.

Мифологический мир наиболее разнообразно представлен на камнях VIII–X вв. (группы C и D). Это высокие, до 3 м, памятники. По краю камня идет кайма с геометрическим орнаментом. Изобразительное поле разделено на несколько горизонтальных ярусов, от двух до шести, в каждом из которых представлены сцены на мифологические и героико-эпические сюжеты. Связь изображений с мифами и героико-эпическими сказаниями, как они запечатлелась в письменных текстах XIII в., значительно очевиднее. Еще непосредственнее и отчетливее обнаруживается и воплощение в них представлений о мироздании.

Форма камня представляет собой дерево с широкой кроной на толстом стволе. Памятник, таким образом, мыслился как мировое древо, и в соответствии с вертикальной организацией мира каждый из ярусов посвящался определенному виду сюжетов. В верхнем ярусе, вне зависимости от их числа, помещается центральное в сюжетике этих памятников изображение Вальхаллы и ее обитателей. Ее место в изобразительном пространстве камня соотносится с мифологическими представлениями эпохи викингов о ней: Вальхалла находится в Асгарде, который расположен в вершине Иггдрасиля. В нижнем ярусе — у корней древа — размещается изображение корабля с мачтой и парусами из переплетенных лент, иногда плывущий по гребням волн в царство мертвых. Нос и корма корабля высоко подняты, и на штевнях некоторых из них помещены спирали, головы драконов или другие изображения — как на боевых кораблях викингов. В корабле находятся воины-гребцы, держащие щиты вдоль бортов. Сюжетика верхнего и нижнего ярусов связана с мифами о «героическом» мире мертвых, в котором должны обитать воины, павшие в сражениях и готовящиеся к последней битве богов, — в отличие от памятников группы А, где отразились лишь самые общие представления о загробном мире.

На камнях представлены как бы два этапа путешествия погибшего воина в мир мертвых: сначала на корабле он отплывает от мира живых. Пристав к берегам загробного мира («Берегу мертвых»), воин пересаживается на коня, на котором и въезжает в Вальхаллу. На нескольких камнях воин изображен на восьминогом коне Одина Слейпнире. Иногда этот сюжет интерпретируется как въезд в Вальхаллу самого Одина — в отличие от конунга или воина, едущего на обычном, четвероногом коне.

На наиболее простых по набору изображений двухярусных памятниках отражены только эти два основных сюжета: Вальхалла и корабль. На валькирия с питьевым рогом в руках приветствует всадника, на поясе которого висит меч. Под передними ногами коня помещена верхняя часть валькнута, переплетения трех треугольников, — нередкий мотив на памятниках этих групп. Над всадником и валькирией, очевидно, была изображена какая-то фигура — на других камнях здесь иногда помещали «птиц битвы» — орла или ворона, пожирателей трупов на поле сражения.

На памятнике того же типа всадник со щитом держит копье — оружие Одина. Гибель от удара копьем обеспечивала воину место в Вальхалле. Всадника встречает валькирия с рогом, а дорогу в Вальхаллу как бы указывает идущая впереди собака. Впрочем, в одном из мифов («Сны Бальдра») собака охраняет вход в загробный мир. Над всадником сражаются эйнхерии, вооруженные щитами и мечами, а за ним бородатый мужчина несет «кольцо клятвы»: на золотом или серебряном кольце — браслете или шейной гривне — приносили присягу в суде или клятву верности господину в соответствии со скандинавской правовой традицией.

На всех изображениях всадника на Слейпнире обычно слева вверху помещен рисунок некоего строения с большим количеством дверей. Очевидно, это изображение самой Вальхаллы, тогда как изобразительное поле, на котором высечены всадники, валькирии с рогом, сражающиеся эйнхерии и др., должно представлять загробный мир, где правит Один и в котором находится Вальхалла.

Один и Фригг (?) в Вальхалле, Sanda kyrkogård I, XI в., фрагмент, Готланд, Швеция.

Photo: Bonnevier, Helena, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)

Еще одно изображение Вальхаллы мы находим на более позднем, Х — XI вв., памятнике I из церковного двора в Санда. Рельефы на этом памятнике интерпретировались по-разному, вплоть до их объяснения как христианской сцены поклонения волхвов (отсутствие младенца Христа заставило отказаться от этой гипотезы). Наиболее убедительным и признанным остается их прочтение в мифологическом контексте. Изображение сохранилось лишь в верхнем ярусе. Вместо орнамента на ленте, окаймляющей округлый верх камня, нанесено начало рунической мемориальной надписи «Родвисл и Фарбьёрн и Гунбьёрн». Ее продолжение, вероятно, находилось на несохранившихся горизонтальных полосах под верхним ярусом. Лента с надписью образует как бы свод, опирающийся на ромбы и основание в виде сложного переплетения лент. В центре помещена процессия из трех человек, первый из которых имеет на голове остроконечный шлем и держит в руке копье. Вероятно, это группа воинов, шествующих в Вальхаллу, а первый бородатый мужчина с копьем — вождь или конунг, за которым следуют его дружинники. Круглое пятно за ними может быть связано с нижележащим рисунком — прямоугольником с четырьмя зубцами. Предполагается, что это погребальный костер с языками пламени. Тогда перед нами два этапа посмертного «существования» павших воинов: их сожжение и последующее шествие в Вальхаллу.

Над ними в специальной рамке, которая должна представлять стены и пол дома, изображены две сидящие на стульях с высокими спинками (на тронах?) и одна стоящая между ними фигуры. Слева сидит женщина с поднятой рукой, справа восседает бородатый мужчина, держащий одной рукой копье. Стоящий мужчина в шлеме (?) обращен лицом к сидящему и тоже сжимает древко копья. Предположительно эта сцена изображает Одина и его жену Фригг, сидящих на тронах в Вальхалле и принимающих клятву верности вновь прибывшего воина.

Шествие воинов в Вальхаллу — один из распространенных мотивов. Как правило, ему посвящен второй или третий ярус изображений. На памятнике I из Tjängelgård процессии воинов занимают второй и третий ярусы, под которыми помещен традиционный «корабль мертвых» с гребцами. В верхнем ярусе, в отличие от большинства памятников, представлена сцена сражения, над которой парят «птицы битвы». Пешие воины держат поднятые мечи, а всадник лежит под копытами своего коня. Средний из воинов изображен падающим, возможно, от удара боевым топором, который держит расположенный над ним воин. Эта сцена существенно отличается от обычного сражения эйнхериев, прежде всего тем, что в ней присутствует убитый и, возможно, раненый воины. Согласно мифу о Вальхалле, эйнхерии не наносят друг другу ранений и тем более не убивают друг друга. Поэтому, скорее, здесь изображено сражение, убитые в котором отправятся в Вальхаллу.

Рисованный камень, Tangelgårda I, VIII–IX вв., Готланд, Швеция.

Photo: Myrin, Ola, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)

Второй и третий ярусы заняты картинами двух шествий. Во втором ярусе восьминогий конь Слейпнир, над которым парит или на котором лежит человек, идет вправо. Спиной к нему, в противоположную сторону направляются трое мужчин, держащие в руках опущенные мечи, первый из них несет перед собой щит. Эта сцена не имеет параллелей ни на рисованных камнях, ни в известных нам мифах. Предполагается, хотя и не уверенно, что это может быть погребальная процессия. Более традиционна сцена в третьем ярусе. Маленькая фигура предположительно валькирии приветствует всадника со щитом и кольцом в поднятой руке. За всадником следуют четыре воина с мечами на поясе, также поднимающие вверх кольца. Между ног коня помещены пересекающиеся треугольники — валькнуты. Очевидно, это еще одно изображение шествия в Вальхаллу конунга, едущего на коне, и его пеших воинов. Кольца в руках воинов и разбросанные вокруг них служат «кольцами клятвы», которые несут прибывающие в Вальхаллу, чтобы принести Одину присягу верности. Одновременно они могут напоминать о волшебном кольце Одина Драупнире, которое каждую девятую ночь приносило восемь золотых колец и которое Один отдал Бальдру. Можно предполагать, что все изображенные на камне сцены объединены общим сюжетом. В верхнем ярусе повествуется о гибели вождя и его дружины в сражении, во втором — изображена погребальная процессия, сопровождавшая его похороны, в третьем — его въезд в Вальхаллу вместе с дружинниками. Этот памятник, один из наиболее поздних рисованных камней групп D, — единственный, на котором можно уловить цепочку сцен общего сюжета, хотя и расположенных в необычной последовательности. В основном же между вторым и нижним ярусами располагаются сцены различных как мифологических, так и героико-эпических сюжетов.

Таким образом, верхний, а иногда и следующие ярусы готландских рисованных камней посвящены воинскому загробному миру, Вальхалле. Здесь на ладьях и на конях, а иногда и пешком воины, павшие в сражениях, прибывают в чертоги Одина. Здесь валькирия приветствует рогом с вином или пивом входящих в Вальхаллу воинов. Здесь на троне восседает Один и принимает клятвы верности будущих эйнхериев. Здесь эйнхерии сражаются друг с другом, готовясь к последней битве. Тематика «героического» мира мертвых оказывается доминирующей на готландских рисованных камнях эпохи викингов и перекликается с мифами, которые мы знаем в значительно более поздних записях. В то же время развитие «темы Вальхаллы» знаменует новый этап в эсхатологических представлениях скандинавов. Если памятники предшествующего периода свидетельствовали о формировании представлений о загробном мире и мироустройстве, то здесь отчетливо проявляются мотивы Рагнарёка: Вальхалла и эйнхерии — неотъемлемые элементы последней битвы богов с чудовищами и последующей гибели мира.

Кольцевая пряжка-фибула.

National Museum of Denmark / Photo: Lennart Larsen (по лицензии CC-BY-SA)

Мифологические образы и сюжеты, не связанные с тематикой загробного мира и эсхатологическими представлениями, нашли отражение не только в изображениях на готландских рисованных камнях и рунических памятниках, но и в декоративно-прикладном искусстве. Однако их интерпретация, как правило, еще более сложна. Несомненно, некий мифолого-магический смысл имели, например, изображения масок и животных на знаменитой золотой пекторали (нагрудном ожерелье) из Вестеръётланда (Швеция). Всего таких пекторалей в Швеции было найдено три. Все они датируются временем около 500 г., т. е. одновременны готландским рисованным камням группы А. Повторяются семь стилизованных изображений животных: удается распознать вепря, возможно коня; птиц, вероятно ворона; змеи или дракона. Некоторые из них весьма схожи с изображениями на готландских камнях, как, например, свернувшийся в виде восьмерки змей или дракон. Изображения животных чередуются с масками, которые впервые встречаются на этой пекторали. Этот сюжет получит большое распространение в эпоху викингов. Человеческое лицо с широко разинутым ртом будет высекаться на камнях, отливаться из серебра, бронзы или простого металла в виде подвесок, которые иногда нанизывались по несколько штук в виде ожерелья. Значение этих подвесок неизвестно. Предполагается, что они должны были изображать Одина и служить оберегами. Маски другого типа, возможно, изображали просто викинга.

Изображения Одина мы встречаем не только на подвесках. Уже в V в. его фигура отчеканивается на золотых брактеатах — тонких круглых пластинках с изображением на одной стороне. Они чаще всего использовались тоже как подвески, но на них нередко наносились рунические надписи: магические заклинания. Рисунки на ранних брактеатах подражали позднеримским монетам и медалям, но вскоре возникли собственно скандинавские мотивы, а изображение римского императора-всадника было стилизовано и превращено в изображение Одина. На брактеате № 42 с острова Фюн (V в.) Один представлен в виде всадника; на его плече сидит ворон с загнутым клювом — таких воронов, отлитых, как правило, из драгоценных металлов, археологи находят от Восточной Англии до Руси. Изображения Одина вместе с воронами имеют долгую традицию. Этот мотив использовался при изготовлении фибул-брошей. На пластинке, украшавшей шлем (VII в.), Одина, сидящего на коне со щитом и копьем, сопровождают два ворона, Хугин и Мунин. Бронзовое навершие (посоха? трости?), найденное в Старой Ладоге, представляет голову Одина в ритуальном головном уборе с рогами, окончаниям которых придана форма воронов (середина VIII в.). Открытый рот Одина подсказал распространенное ныне название этой фигуры — «поющий Один». Правда, вероятнее, что Один не поет, а произносит магическое заклинание. Надо особо отметить, что один глаз Одина изображен зрячим, со зрачком, а второй — «пустой», невидящий, что отсылает к мифу о получении асом магических знаний и мудрости в обмен на глаз. Распространенность этого мифа подчеркивает «исправление» одной из бронзовых пластин из Торслунда (VI–VIII вв.; для оттиска накладок на шлемы. Она изображает ритуальную сцену, но танцующий воин с двумя шестами (копьями?) первоначально имел оба глаза, позднее правый был преднамеренно выбит, чтобы увеличить его сходство с Одином. Возможно, что и с самого начала эта фигура должна была обозначать Одина — его головной убор очень похож на головной убор «поющего Одина» из Старой Ладоги, но какой-то владелец пластины решил подчеркнуть характерную черту облика аса — одноглазие.

Ритуальное действо, бронзовая пластина, VI–VIII вв., Torslunda, остров Эланд, Швеция.

Photo: Hallgren, Sören, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)

Другим образом, сопрягаемым в мифах с Одином, наряду с воронами являются валькирии. Изображения Одина вместе с девами битвы неизвестны. Однако образ валькирии был очень популярен в древнескандинавском искусстве. Археологи обнаруживают и в Скандинавии, и на Руси подвески-валькирий с рогом в руках — почти копии рисунков на готландских камнях. Скульптурное изображение валькирии со щитом и мечом было совсем недавно найдено в Дании.

Фигура Одина занимает центральное место в декоративно-прикладном искусстве начиная с V и по XI в. — ни один другой бог не удостоился такого количества и такого разнообразия изображений. Однако мифы, связанные с ним, почти никогда не находили отражения в изобразительном искусстве. Пожалуй, единственный, который был запечатлен в камне, это миф о получении Одином меда поэзии. На готландском камне III из Stora Hammars (IХ — Х вв.) во втором ярусе изображены ётун Суттунг, владелец напитка, поднявший дубину, чтобы напасть на Одина. Перед ним стоит его дочь Гуннлёд, соблазненная Одином и готовая отдать ему наполненный рог. Слева распластался орел, в которого превратился Один, чтобы спастись от Суттунга.

Среди других богов только Тор — причем по большей части, не сам Тор, а главный предмет его культа — представлен в прикладном искусстве. Этот предмет — молот Мьёлльнир. Найдено множество подвесок — молоточков Тора, выполненных из драгоценных металлов и из железа. Если первые были богато украшены филигранью и зернью, то вторые, подчас грубо сделанные молоточки часто нанизывались на обручи — шейные гривны. Особенно часто они встречаются в мужских захоронениях с оружием — погребениях воинов. Очевидно, они использовались как амулеты, которые должны были обеспечить покровительство и защиту Тора. Аналогичную функцию выполняли высеченные молоты Тора на рунических камнях.

Один добывает мед поэзии, изображение на готландском рисованном камне Stora Hammars III, IX–X вв., фрагмент.

The Swedish National Heritage Board / Photo: Lundberg, Bengt A (по лицензии CC-BY4.0)

И лишь один миф, героем которого является Тор, оказался чрезвычайно популярен в искусстве эпохи викингов. Это сюжет «рыбалки Тора» в мифе о добывании им котла для варки пива у ётуна Хюмира. Во время рыбной ловли на приманку Тора — голову быка — клюнул Ёрмунганд (см. главу 3). Когда голова змея уже показалась над водой и Тор поднял молот, чтобы ударить его, Хюмир, перепугавшись, перерезал леску. «Рыбалка Тора» снискала особую популярность, и на нескольких камнях изображен: Тор, который сидит в лодке, подняв молот, и пытается вытащить Ёрмунганда из воды. Этот сюжет был известен и в Англии в среде скандинавских колонистов, найдя отражение на четырех с половиной метровом каменном кресте из Госфорда (первая половина X в.). Здесь изображены оба персонажа мифа, Тор и Хюмир в лодке, вокруг которой плавают огромные рыбы. Тор опустил в воду удочку с бычьей головой и ждет, когда наживку схватит Ёрмунганд.

В Скандинавии и на Руси было найдено несколько небольших статуэток, отлитых из бронзы или железа. Одна из них, обнаруженная в Исландии, может быть более или менее уверенно отождествлена с Тором. Бронзовая фигурка высотой около 7 см изображает Тора сидящим. Его голову венчает остроконечный шлем, в руках он держит крестообразный молот. Совершенно особенный вид молота Тора, который может быть интерпретирован и как крест, вероятно, связан с тем, что статуэтка была создана около 1000 г., когда христианство было принято в Исландии как официальная религия. Традиционные языческие и новые христианские представления соединялись подчас весьма причудливым образом (см. ниже главу 9). Предполагается, что это изображение Тора связано с мифом о возвращении похищенного у него ётуном Трюмом молота («Песнь о Трюме», см. главу 3).

Еще одна статуэтка примерно такого же размера происходит из Рэллинге в Средней Швеции и также датируется поздней эпохой викингов. Она представляет собой сидящую фаллическую фигуру в конусовидном головном уборе и изображает Фрейра, бога плодородия. Еще две сходных статуэтки, найденные в Гнёздово под Смоленском и в Черной могиле в Чернигове, не имеют каких-либо определенных черт, позволяющих отождествить их с кем-либо из членов древнескандинавского пантеона.

Фрейр, бронза, VIII–XI вв., Сёдерманланд, Швеция.

Photo: Myrin, Ola, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)

В камнерезном искусстве нашел отражение еще один обитатель Асгарда — злокозненный Локи. На одной из панелей Госфордского креста изображена сцена наказания Локи за смерть Бальдра. На рельефе виден связанный Локи, над которым свисает змея, источающая яд. Над ним склонилась его жена Сигюн с чашей в руках, куда капает отрава.

На Госфордском кресте есть и другие изображения, отражающие миф о конце мира: трубящий в рог Хеймдалль, зовущий богов на битву с чудовищами, и Видар, раздирающий пасть Фенрира после гибели Одина. Мифологические сюжеты соседствуют на кресте с изображением распятия, отражая сложное взаимодействие языческих верований и христианства, о чем пойдет речь в главе 9.

Глава 8. Языческие святилища и культы

Девятью козлами, девятью жеребцами

Хадувульв («Волк битвы») дал урожайный год…

Рун блистающих ряд я скрыл здесь, колдовских рун.

Беззащитность да будет нечестивому,

наколдованная смерть тому,

кто разрушит [этот памятник].

(Памятник из Stentoften, Блекинге, Швеция)

В VI — середине VII в. был установлен памятник, в надписи на котором увековечивалось совершенное местными вождями жертвоприношение. Это действо устанавливало связь с богами: им приносились дары, а как говорил Высокий / Один: «на дар ждут ответа» (Речи Высокого, 145). Ответом богов и целью ритуала, совершенного в Стентофтене, было обеспечение «урожайного года», причем понятие «урожайный, изобильный год» передано в тексте не словом «год» (ár), а идеограммой — старшерунической руной jára , которая и обозначала «год, урожайный год». Выделение этого понятия было естественно: хороший урожай сулил благополучие и процветание племени. Поэтому гарантирование урожайных лет рассматривалось скандинавами как главная обязанность конунга, связанная с сакральностью его личности и власти. В «Саге об Инглингах» Снорри Стурлусон рассказывает об упсальском конунге Домальди, в дни которого были неурожай и голод. Два года свеи приносили жертвы богам: в первое лето — быков, во второе — людей, но голод продолжался. На третье лето свеи собрались на тинг в Упсале, и их вожди решили, что в неурожае виноват Домальди, и его надо принести в жертву, а алтарь окропить его кровью. Что и было сделано, по словам скальда IX в. Тьодольва из Хвинира:

В давние дни

Княжьей кровью

Воины поле

Окропили,

Рдяную сталь

От остылого тела

Ворога ютов (Домальди)

Несло войско,

Когда закланью

Домальди предал

Свейский род

Урожая ради.

(Сага об Инглингах, XV)

Правда, ни Тьодольв, ни Снорри не говорят, стало ли в том году лучше, но при сыне Домальди хорошие урожаи и мир возобновились (Сага об Инглингах, XV. КЗ. С. 18). Напротив, после смерти норвежского конунга Хальвдана Черного (предположительно 852 г.), при котором были особенно удачные годы и царил мир, свеи решили не сжигать его тело, как требовал обычай, а расчленить на четыре части и захоронить в разных областях Норвегии, чтобы обеспечить благополучие всей страны (Сага о Хальвдане Черном, IX. КЗ. С. 42).

Самым надежным способом заручиться помощью богов, чтобы они позволили Хадувульву «дать урожайный год», было публичное жертвоприношение. Оно совершалось в соответствии с установленными ритуалами: Высокий / Один вопрошает своего собеседника: «Умеешь молиться и жертвы готовить? Умеешь раздать? Умеешь заклать?» Очевидно, Хадувульв (или его жрецы) умел просить богов, готовить, раздавать и приносить жертвы — иначе вряд ли Стентофтенский камень был установлен. Прежде всего, правильным должно было быть число жертв: Один предостерегал: «Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры» (Речи Высокого, 144–145).

Рунический камень, VI — середина VII в., Stentoften, Блектинге, Швеция.

The Swedish National Heritage Board / Wikimedia Commons

Девять козлов и девять коней обеспечивали «меру» и сакральность числа жертв — уже не раз мы встречались с этим числом: в мифологическом пространстве существует девять миров, Один выучил девять заклинаний у своего дяди, сам провисел на мировом древе Иггдрасиле девять ночей, а у бога Хеймдалля было девять матерей. По словам немецкого клирика и писателя Адама Бременского, написавшего в 1070-е гг. «Историю архиепископов Гамбургской церкви», вплоть до его времени в Упсале раз в девять лет совершались большие жертвоприношения с закланием коней и людей.

Как и во многих других мифологических традициях, в германской мифологии сакральным, прежде всего, было число три. Его мы находим в количестве первых богов-асов (Один, Вили и Ве), в изначальном пространстве, состоящем из трех стихий, Нифльхейма, Гиннунгагап и Муспельсхейма, в трехчастном членении мирового древа Иггдрасиля, в количестве его корней. Специфически германской и скандинавской традицией было придание символических и магических функций числу девять. Предполагается, что в основе его выделения лежит утроение сакрального числа три, т. е. троекратное усиление магического действия числа три. Символическим воплощением утроения триады служит распространенный в изображениях на камнях, оружии и украшениях валькнут («узел мертвых») — сплетение трех треугольников, образующих девять углов.

Не менее важным был выбор жертвенных животных: козлов и коней. В скандинавской мифологической картине мира конь считался хтоническим существом, атрибутом Одина (восьминогий конь Слейпнир). Конь связывал мир живых и мертвых (на Слейпнире Один едет в царство мертвых, чтобы узнать судьбу сына, а Хермод позднее отправляется в Хель, чтобы вызволить Бальдра), но также и миры людей и богов. Принесение его в жертву асам устанавливало непосредственную связь с миром богов. Конина была обязательной пищей на ритуальных пирах в языческие праздники. Отказ есть конину на пиру чуть не стоил норвежскому конунгу-христианину середины Х в. Хакону Доброму власти: присутствовавшие дружинники и бонды, опасаясь гнева богов, пригрозили Хакону изгнанием, если он не будет соблюдать языческие обряды. Хакон был вынужден подчиниться (Сага о Хаконе Добром, XVIII; КЗ. С. 75–77).

Жертвоприношение, изображение на рисованном камне I, фрагмент, VIII–IX вв., Stora Hammars, Готланд, Швеция.

Bunge Museum / Wikimedia Commons

Коней приносили в жертву и при погребении знатных воинов и вождей. В десятках, если не в сотнях курганов в ногах погребенного или рядом с ним находят скелет коня. Исключительным было захоронение в Ладбю (остров Фюн, Дания) начала Х в.: под курганом в носовой части ладьи длиной около 20 м вместе с умершим и большим количеством различных вещей находились скелеты четырех собак и 11 (!) коней. Некоторые из ценных вещей были привезены из континентальной Европы, как застежка ремня, или Англии, как серебряная пластинка. Это были престижные предметы, и в кургане, видимо, погребен местный конунг.

Миру богов принадлежали и козлы, атрибуты Тора. Они везли его повозку и могли служить ему пищей, возрождаясь поутру (см. выше главу 3. Тор). Останки козлов находят в элитных, принадлежавших высшей знати погребениях Х в. в Скандинавии и на Руси. Например, в большом кургане Черная могила в Чернигове находился котел с костями и шкурой козла — неиссякаемая пища для погребенных в кургане двух воинов и средство перемещения в загробный мир.

В жертву приносились также петухи, собаки, а иногда и люди — пленники или рабы. В торфяном болоте, образовавшемся на месте озера в Толлунде (Ютландия, Дания), был обнаружен труп мужчины, столь хорошо сохранившийся, что первоначально возникло предположение, что он — жертва недавнего преступления. Исследования показали, что он погиб в IV в. до н. э. А веревка на шее указывала на насильственную смерть. Как считается, он был принесен в жертву богам. Такое предположение подтверждается второй аналогичной находкой менее чем в сотне метров от Толлундского человека. Это были также хорошо сохранившиеся останки 25-летней женщины, убитой около 280 г. до н. э. Очевидно, озеро служило культовым местом для сообщества, жившего здесь на протяжении длительного времени. Подобные находки нередки и в других торфяных болотах Дании.

Саги не рассказывают о человеческих (как, впрочем, и о других) жертвоприношениях, кроме легендарной истории конунга Домальди. Авторы саг и их слушатели были христианами и, вероятно, не могли не осуждать подобные жертвы, как и вообще языческие ритуалы. Иное дело памятники, возникшие в языческую эпоху. На одной из панелей готландского рисованного камня VIII–IX вв. изображены два дерева, под одним из которых, согнутом, стоит держащий щит человек с петлей на шее: если дерево, к которому он привязан, распрямится, он повиснет в воздухе. Над ним парит «птица битвы», ожидая поживы. Под ней — валькнут, «узел мертвых» — символический знак, возможно, связанный с культом мертвых, но, несомненно, обозначающий сакральность изображаемого. Еще ниже расположен помост, на котором лицом вниз лежит человек, а над ним возвышается человек, держащий в руке копье. Обе эти сцены интерпретируются как жертвоприношения Одину: повешение на дереве и пронзение копьем. К месту жертвоприношения идут четыре воина со щитами и поднятыми мечами.

«Человек из Толлунда», IV в. до н. э., Толлунд, Ютландия, Дания.

P. V. Glob. The bog people Iron Age man preserved. Ithaca, N.Y., Cornell University Press, 1969 / Internet Archive

Не исключено, что человеческие жертвоприношения сохранялись и в XI в. Немецкий хронист начала XI в. Титмар Мерзебургский упоминает, что в Лайре (остров Зеландия, Дания), где с середины VI в. по 1000 г. находилась усадьба конунга, даны собирались каждый девятый год и приносили в жертву 99 человек, лошадей и других животных и птиц (Титмар, I,17. С. 12). Несколькими десятилетиями позже Адам Бременский, писавший в 1070-е гг., рассказывает со слов очевидца о жертвоприношениях в Упсале, совершавшихся в его время:

Ко всем их богам приставлены жрецы, которые приносят жертвы [от имени] народа. Если грозит мор и голод, они умилостивляют идол Тора, если война — Водана, если предстоит справить свадьбы — Фриккона. Кроме того, каждые девять лет в Убсоле устраивают всеобщее празднество всех областей Свеонии… Вот как происходит жертвоприношение. Из всей живности мужского пола приносится девять голов: их кровью принято умилостивлять [этих] богов. Тела же развешиваются в роще, которая находится рядом со святилищем. Ибо эта роща священна для язычников, так что ее деревья считаются божественными… Вместе с людьми там также висят собаки и лошади. Один христианин рассказывал мне, что видел 72 тела, висевшие вперемежку. А магические песнопения, которые они обычно исполняют, совершая обряд жертвоприношения, многочисленны и нечестивы… (Адам Бременский, IV, XXVII. С. 436.)

Трудно сказать, насколько надежным свидетелем был этот христианин и насколько сам Адам был готов усугубить «преступления» язычников. Но даже если он и добавил людей к числу приносимых жертв, то должен был слышать о такой возможности хотя бы в не слишком далеком прошлом.

Приносить в дар богам могли не только живых существ. В болотных кладах Дании и Южной Швеции (всего около 25), датируемых 200–500 гг. н. э., обнаружены тысячи предметов вооружения. Особенно знамениты клады в Illerup Ådal (Ютландия, Дания). В заболоченном озере в 1950 г. при дренажных работах был открыт клад, в котором оказалось до 300 наконечников копий, более сотни щитов, поясных наборов, наконечников ножен, 129 трутниц и 124 расчески (всего около 1 200 предметов). Но это далеко не все. Примерно в том же месте впоследствии было найдено еще два клада с 15 000 предметов вооружения. А в 2009 г. в этом болоте, но в 2 км от кладов обнаружилось массовое захоронение немного более раннего времени: более 200 мужчин были одновременно брошены в озеро. Археологи единодушны в признании того, что и клады оружия, и это захоронение — дары богам. Победители приносили в жертву захваченное оружие, а также трупы убитых врагов, подобранные на поле боя, и, возможно, пленных. Исследование Иллеруп Одаль позволило даже частично восстановить ритуал жертвоприношений. От берега озера отходили длинные деревянные помосты, на которых совершались некие ритуалы и с которых в воду сбрасывались жертвенные предметы. Это озеро использовалось для жертвоприношений по меньшей мере четыре раза на протяжении полутысячелетия: видимо, оно считалось сакральным местом.

Сокрытие ценностей — даров богам — в недосягаемых местах: море, озере, болоте — продолжало практиковаться в эпоху викингов. Как рассказывается в «Саге об Эгиле Скаллагримссоне», отец знаменитого скальда в вечер перед смертью «велел оседлать коня, и, когда все легли спать, он уехал из дому. Выезжая, он держал перед собой довольно большой сундук, а под мышкою — медный котел. Люди рассказывали потом, что сундук или котел, а возможно, и то и другое, он утопил в болоте Крумскельде («Топи Сутулого»), а сверху навалил большой плоский камень» (гл. 58). Сундук был полон серебра, и, предчувствуя смерть, Скаллагрим принес свое сокровище в жертву богам. Так же позднее поступил и сам Эгиль на старости лет: однажды он уехал с двумя сундуками серебра и двумя рабами, а наутро вернулся один. Ни рабов, ни сундуков больше никто не видел. После его смерти люди стали гадать, где он спрятал серебро: возможных мест было несколько: поблизости от его хутора имелось большое и глубокое болото, у горячих источников образовались глубокие ямы, а в одном овраге, где при оттепели низвергался водопад, люди стали находить английские монеты (гл. 85). Но клад так и не был найден ни в Х, ни в ХХI в., когда на усадьбе Эгиля проводились крупномасштабные археологические исследования. Клад Эгиля также предназначался богам, а рабы, помогавшие его закопать или утопить в болоте, были убиты Эгилем в качестве посвятительной жертвы и/или чтобы они не выдали место, где был захоронен клад.

Цели и организация жертвоприношений могли быть различны. Наиболее распространенными были дарственные жертвоприношения: богам приносились дары, чтобы обеспечить благополучие сообщества или индивида. Особенно важными считались ритуалы, совершаемые ради урожая и благоденствия общества. Они были публичным действом, совершаемым верховным правителем, и в нем участвовали все члены сообщества. Эти ритуалы проводились раз в девять лет в специальных культовых местах. Более локальные общинные жертвоприношения были связаны с календарными обрядами, но они совершались во время пиров, приуроченных к языческим праздникам, прежде всего йолю (праздник середины зимы). На церемониальных трапезах люди разделяли с богом или богами сакральные пищу (конину) и напиток (эль). Пиры во время тингов в Упсале упоминает Адам Бременский, и о них неоднократно рассказывается в королевских и родовых сагах.

Совершались и индивидуальные жертвоприношения. Фактически любой человек мог принести жертву кому-либо из богов. Часты были приношения предкам — на курган возлагалась ритуальная пища. В начале Х в. арабский путешественник Ибн Фадлан, познакомившийся с русами (скандинавами) в Булгаре на Волге (поблизости от современной Казани), наблюдал, как прибывшие купцы устанавливали идолов и подносили им хлеб, молоко, мясо и лук.

[Купец] подходит к большому идолу и кланяется ему, затем говорит ему: «Господи! Я приехал из далекой страны, у меня рабынь столько-то и столько-то голов, соболей столько-то и столько-то шкур», — так он описывает все товары, прибывшие с ним, затем говорит: «И я пришел к тебе с этим даром!» Он оставляет принесенный дар перед этим бревном и говорит: «Я хочу, чтобы Ты ниспослал мне купца с многочисленными динарами и дирхамами и чтобы он купил у меня всё, что я захочу, и не прекословил бы мне в том, что я скажу!»

Если торговля шла плохо, то дары подносились снова как главному, так и меньшим идолам, а если она была успешной, то купец раздавал мясо овец или коров идолам, а головы жертвенных животных вешал на столбы. Как не без иронии замечает Ибн Фадлан, ночью бродячие собаки съедали мясо, а наутро купец радовался, что боги приняли его дары (Ибн Фадлан. С. 39).

Жертвоприношения делались в благодарность за победу (как клады из Иллеруп Одаля). Искупительные жертвоприношения совершались тогда, когда связи с богами были нарушены по тем или иным причинам. Для их восстановления требовались особо значимые жертвы, как, например, конунга Упсалы Домальди. Такая жертва помогала вернуть доброе отношение богов и обеспечить их помощь.

Жертвоприношения, как мы видим, могли совершаться в различных локусах: как в близлежащем болоте или овраге, так и в специальных культовых местах. До последнего времени установить такие места было крайне сложно. Специальных культовых построек, вероятно, не существовало долгое время. Так, в Иллеруп Одале, например, не обнаружено никаких построек, кроме мостков, ведущих в воду. Тацит в конце I в. н. э. отмечал, что германцы «находят, что вследствие величия небожителей богов невозможно ни заключить внутри стен, ни придать им какие-либо черты сходства с человеческим обликом. И они посвящают им дубравы и рощи и нарекают их именами богов; и эти святилища отмечены только их благочестием» (Тацит, 9; С. 357).

Важнейшим свидетельством местонахождения святилищ долгое время была топонимия (названия географических объектов). Дело в том, что топонимия в Скандинавии чрезвычайно устойчива: названия не только рек, гор и т. п., но и хуторов, деревень и городов, как правило, не менялись, и большая часть названий эпохи викингов сохранилась до нашего времени.

Древнескандинавское обозначение святилища — vé встречается повсеместно в Скандинавии, как, например, Véborg в Дании и Выборг в Ленинградской области. Часто в топонимах оно сочетается с именем одного из богов: Dísevé, Frösvi, Odensvi, Þórsvi в Швеции и Дании, в Норвегии остров Véøyа и др. Широко распространенным было название Ullevi — святилище в честь мало известного нам бога Улля. Именами богов назывались рощи, где, вероятно, были капища (например, Odenslund, Þórslund), и места тингов (Tysting), озер (Tissø) и заливов (Njarðvík). Наиболее распространенными были топонимы с именем Тора (в Дании их насчитывается 37), несколько менее часты топонимы с именем Тюра (около 30) и Одина (18).

Другими наименованиями, связанными с культовыми местами, были hǫrgr — жертвенник, сооружение типа алтаря из сложенных камней, видимо, под открытым небом, и hof — культовая постройка, храм. Именно hǫrgr и hof начали устанавливать боги после создания мира, согласно «Прорицанию вёльвы» (7). Жертвенники, вероятно, могли строиться в разных местах, прежде всего на местах тингов, где проходили собрания бондов округи. Рядом с жертвенниками могли устанавливаться вырезанные из дерева изображения богов. Такой жертвенник купцов-русов описывал Ибн Фадлан (начало IX в.) в Булгаре на Волге (см. выше). Саги крайне редко рассказывают о языческих святилищах: их авторы-христиане, видимо, считали неуместным подобные сюжеты. Нет уверенности и в том, что сохранившиеся описания соответствуют реальности. Так, явно литературный характер носит знаменитое описание языческого храма в Упсале в сочинении Адама Бременского (1070-е гг.).

Храм сей весь украшен золотом, а в нем находятся статуи трех почитаемых народом богов. Самый могущественный из их богов — Тор — восседает на престоле в середине парадного зала, с одной стороны от него — Водан, с другой — Фриккон… Сей храм окружает золотая цепь, висящая по скатам здания и густо окрашивающая в золотой цвет всех входящих (Адам Бременский IV.XXVI; С. 436).

Адам хорошо знает главных богов скандинавского пантеона: Один, Тор и Фрейр воплощали магию и власть, защиту и изобилие. Вполне вероятно, что в современной Старой Упсале, властном и культовом центре Упланда, существовал языческий храм (несмотря на многие десятилетия археологических исследований, его местонахождение не обнаружено). Но само описание Адама основывается на литературных образцах, и никаких золотых украшений и цепей быть на упсальском храме не могло.

Описания саг, отстоящих на двести-триста лет от времени событий, представляют скорее воспоминания о давно прошедших временах, правда, воспоминания, бережно хранимые в исландском обществе.

Среди рассказов о насаждении христианства норвежским конунгом Олавом Харальдссоном, впоследствии Святым (ум. 1031), выделяется повествование об обращении в новую веру конунга области Долины Гудбранда. К этому эпизоду мы вернемся в главе 9, здесь же отметим, что у главного тинга области был храм (hof), в котором стояла деревянная статуя Тора. «В руке у него молот. Он громадный, а внутри полый. Он стоит на подставке, и когда его выносят, то снова ставят на эту подставку. Он богато украшен золотом и серебром. Каждый день ему приносят четыре каравая хлеба и мясо» (Сага об Олаве Святом, гл. СXII. КЗ. С. 257).

Переезжавшие в Исландию норвежцы привозили с собой не только имущество и скот, но и священные предметы: резные столбы главного сиденья в доме и изображения богов. Прежде чем отправиться в опасный путь знатный норвежец Торольв Бородач совершил жертвоприношение Тору, чтобы узнать, стоит ли ему уезжать из страны. «Жребий указал Торольву плыть в Исландию… Он разобрал храм (hof) и взял большую часть бревен с собой вместе с землей из-под жертвенника, на котором сидел Тор». Подплывая к берегу, Торольв бросил в воду столбы, на одном из которых был вырезан Тор: он решил поселиться там, куда вынесет столбы. Затем занял большой участок земли и основал хутор, который назвал Храмовый Двор.

Там же он велел возвести храм; это был большой дом. В боковых стенах, ближе к углам, были прорезаны двери. Внутри стояли столбы почетной скамьи; они были закреплены гвоздями; гвозди эти звались боговыми. Внутри храма было большое место мира. В помещении была постройка вроде хора в нынешних церквях, и там посреди пола стоял жертвенник, как алтарь в церкви… На жертвеннике также должна была стоять жертвенная чаша с прутом наподобие кропила. Им следовало разбрызгивать из чаши ту кровь, что звалась «долей», — то была кровь умерщвленных животных, принесенных в жертву богам. Вокруг жертвенника в задней части храма стояли боги. Все люди должны были платить налог на храм… А годи должен был содержать храм, чтобы он не пришел в упадок, и устраивать в нем жертвенные пиры (Сага о Людях с Песчаного Берега, гл. IV).

Автор саги, христианин, живший в XIII в., описывает святилище Торольва, имея перед глазами христианскую церковь, — он все время сравнивает его устройство с церковным: жертвенник с алтарем, прут с кропилом и т. д. Но, вероятно, общее представление об устройстве языческого святилища это описание дает. Упоминание же в нем «места мира», т. е. священного пространства, которое давало убежище преступнику, перекликается с рунической надписью IX в. из Эстеръётланда (Швеция): «Гуннар вырезал эти руны. И он избежал наказания, скрывшись в этом святилище (vé)». Гуннар, очевидно, совершил убийство и бежал в святилище, где осуществить кровную месть и убить его было невозможно.

Наши представления о культовых местах и постройках существенно пополнились после нескольких десятилетий интенсивных раскопок, прежде всего «усадеб магнатов» — резиденций местных вождей / конунгов, которые служили центрами власти. Неизмеримо возросший археологический материал позволил определить круг находок, связанных с языческими ритуалами и, более того, выявить культовые постройки, определить особые площадки для жертвоприношений и установить их соотношение с комплексом жилых помещений, прежде всего с «залом» — «большим домом» вождя, где проходили пиры и другие общественные действа.

«Большие дома» могли достигать длины 100 м и делились обычно на два или три помещения: жилое с одной из сторон, в центре — парадный «зал» с очагом посередине и лавками вдоль стен. Третий отсек мог служить помещением для скота. В таких палатах устраивались пиры, совершались обряды. Зал богато украшался тканями (в том числе с изображениями животных, ритуальных сцен, богов, оружием, ценными предметами. Но главные культовые действа происходили в особо отведенных местах. На такой усадьбе, вблизи от зала располагалась постройка (тот самый hof, ранее известный только по сагам), которая отличалась небольшими размерами и иной, нежели «большой дом», конструкцией. Остатки такого храма были хорошо изучены на усадьбе местного вождя в Уппокре (Сконе, Швеция). Это поселение существовало на протяжении почти тысячелетия, прекратив существование в 990-е гг. В VII–VIII вв. оно было крупнейшим и богатейшим центром власти, торговли и ремесла западной части Сконе, а также важнейшим культовым центром. Языческий храм на протяжении III–X вв. перестраивался шесть раз без особых изменений. Он был длиной 13 м и шириной 6,5 м, высота могла достигать 3–4 м, и имел три двери: две на юг и одну на север. У северо-западного входа имелась пристройка типа крыльца: видимо, это был главный вход. В центральной части помещения находился «помост» (как в храме Торвальда), который возвышался на четырех колонках. Под угловыми столбами и в траншеях под вертикально поставленными досками стен было найдено около 200 «золотых человечков» — маленьких, 1–2 см — фигурок, вырезанных из золотой фольги. Они служили жертвоприношениями богам при постройке здания. К северу от храма обнаружили большое количество оружия, причем многие предметы были погнуты или разломаны — как и жертвенное оружие в болотных кладах Дании. Как и в Дании, предметы вооружения были перемешаны с костями, в том числе человеческими. Все это лежало на каменной выкладке, которая, видимо, служила жертвенником. Внутри храма имелся очаг, около которого были разбросаны серебряный с золотом стакан, стеклянная чаша и фрагменты 10 других стеклянных сосудов, фибулы, бусы, кусочки золотой фольги и др. Они относились к разному времени — приношения богам совершались здесь на протяжении всего существования святилища.

Сходная картина наблюдается в другом столь же богатом и длительно существовавшем поселении — в Тиссё на острове Зеландия (Дания). Неподалеку от «большого дома» располагался храм, где было найдено большое количество ценных предметов, а еще южнее — место жертвоприношений. Иногда культовая зона усадьбы, храм и место жертвоприношений, огораживались. Аналогичные комплексы изучены и в других местах Швеции, Норвегии и Дании.

Если организация культовых мест стала теперь достаточно хорошо известна, то о служителях культа — жрецах — мы знаем очень мало. Более всего рассказывает о них Тацит (I в. н. э.). Жрецы выполняют различные ритуалы в святилищах и священных рощах, куда только они имеют доступ, совершают жертвоприношения, узнают будущее с помощью гаданий и тем самым определяют судьбы племени. По словам Тацита, жрецы занимают у германских племен исключительное положение в общественной жизни, поддерживая общественный порядок и осуществляя наказание провинившихся (см. главу 1).

Впервые название жреца — годи (goði), производное от слова goð «бог», встречается в норвежской рунической надписи из Nordhuglo (около 400 г.). Она высечена на камне самим годи: «Я, годи, не подвластен колдовству» или «Я, годи, не [занимаюсь] колдовством». Годи упоминаются еще в трех датских надписях. Все они происходят с острова Фюн, и их тексты указывают на существование округов, в которых действовали свои годи. В двух из них речь идет о годи одного и того же округа или культового центра. Один из них установлен годи по имени Хродульв в память о его утонувшем сыне, второй — сыновьями в память об их отце, Роульве, который «был хорошим годи». Оба камня установлены на западе и юго-западе острова Фюн, где, очевидно, располагался округ, годи которого упомянуты в этих двух надписях.

Третий памятник, датируемый началом Х в., также с острова Фюн, более подробно говорит о деятельности годи, в честь которого он воздвигнут в Glavendrup, остров Фюн, Дания. Памятник был установлен как бы на носу корабля, выложенного из крупных валунов. Время сооружения «каменного корабля» неизвестно: подобные монументы создавались на протяжении всего I тысячелетия н. э. В отличие от большинства других подобных «кораблей», в центре главендрупского было обнаружено девять захоронений, но неясно, имеют ли они отношение к рунической стеле или нет. Надпись же гласит:

Рагнхильд установила этот камень по Али Бледному, годи святилища (vé), прославленному вождю войска. Сыновья Али сделали этот памятник по своему отцу, и его жена по своему мужу. А Соти высек эти руны по своему господину. Тор да освятит эти руны. Да будет изгоем тот, кто повредит этот камень или перетащит его [стоять] по другому [человеку]!

Надпись замечательна во многих отношениях. Прежде всего, она свидетельствует о том, что Али Бледный обладал одновременно религиозной и мирской властью. Его функции годи были связаны со святилищем, но он также был главой войска, прославившимся своими ратными подвигами. В чем состояли его обязанности годи святилища, частично раскрывает исландская «Сага о Людях с Песчаного Берега» (гл. IV. C. 25): «Годи должен был содержать храм, чтобы он не пришел в упадок, и устраивать в нем жертвенные пиры». Проведение «жертвенных пиров» предусматривало совершение жертвоприношений, что также входило в обязанности годи. Двойственная деятельность жрецов, культовая и общественная, отмечавшаяся еще Тацитом, как видим, сохраняется на протяжении всего языческого периода.

Во-вторых, в этой надписи использованы одновременно обращение к Тору и заклятие нанесшего вред памятнику. И первое, и второе встречаются, хотя и нечасто, на рунических стелах дохристианского времени. Тексты обоих формульны, закреплены традиций и повторяются в других надписях почти дословно.

Двойственность обязанностей годи в эпоху викингов получила развитие после заселения Исландии. Уже в ходе освоения острова наиболее знатные и богатые переселенцы строили капища и небольшие храмы на своем участке земли — как Торольв Бородач (см. выше). Как правило, владельцы этих храмов становились годи округи: они устраивали общественные пиры, содержали в порядке культовые постройки, совершали жертвоприношения. Усадьбы со святилищами становились своего рода центрами округи: здесь совершались культовые действа, в которых участвовали все близлежащие жители. Такая округа, равно как и власть годи в ней, получили название годорд (goðorð). По решению альтинга (собрания все свободных мужчин острова) 964 г. число многочисленных больших и малых годордов было сокращено до 39. Во главе их стояли годи — наиболее знатные и зажиточные главы могущественных кланов. Вплоть до принятия христианства в 1000 г. они продолжали выполнять жреческие и властные функции в своем годорде. После принятия христианства положение годи не слишком изменилось. Они сохраняли мирскую власть. Естественно, что их жреческие обязанности прекратились, но многие годи начали ставить на своих участках теперь уже христианские церкви, а недолгое время спустя некоторые из них становились священниками, снова совмещая церковную и светскую власть. К XIII в. связь годи с культом полностью оборвалась, и они превратились в административных глав годордов, которые можно было продать или купить, которые переходили по наследству или делились между наследниками.

Отрывочны сведения не только о жрецах-годи в языческую эпоху, но и о культах и сопровождавших их ритуалах. Авторы саг, христиане, как уже говорилось, избегали их описаний, и лишь отдельные, подчас случайные упоминания позволяют воссоздать их, безусловно, неполную картину. Отправление культа и «правильно» исполненные ритуалы поддерживали отношения между людьми и богами и служили гарантией благополучия сообщества или победы в бою.

В наибольшей степени нам известны культы Одина и Тора, сведений о культах других богов, в том числе Фрейра, почти не сохранилось. Очевидно, с почитанием Фрейра как бога плодородия были связаны сезонные обряды и праздники, и значение его в религиозном мире скандинавов было велико. Не случайно статуи именно этих трех богов, по описанию Адама Бременского, стояли в упсальском храме. Проводимые раз в девять лет особо торжественные жертвоприношения, видимо, посвящались Одину: об этом говорит повешение на деревьях трупов принесенных в жертву людей и животных. Ритуал повторял собственное жертвоприношение Одина: его самоповешение на Иггдрасиле. Связь с богом устанавливалась таким образом на нескольких уровнях: мифологическом и культовом. Можно полагать, что одновременно приносились жертвы Тору и Фрейру.

Распространение культов этих трех богов различалось. В эпоху викингов, когда воинские походы были одним из основных способов приобретения богатства и славы, в культе Одина стал доминировать его образ бога боевой ярости, бога войны. Он — «отец падших», но в первую очередь падших знатных, вождей, конунгов, прославившихся героев, которых он с особым почетом встречает в Вальхалле. Богом войны называет Одина и Адам Бременский, отмечая, что его статуя в храме облачена в полное воинское снаряжение, и ему приносят жертвы в случае войны. Поскольку война была важнейшим занятием знати, то Один стал богом конунгов и военной элиты. Именно к нему они обращаются за помощью в битве. Так, в рассказе о битве в долине реки Фюри поблизости от Упсалы, состоявшейся в 980-е гг., конунг Свеаланда Эйрик Победоносный, часто совершавший жертвоприношения Одину, просил его о победе. Он дал обет принести в жертву себя самого через 10 лет, если победит. Его противник Стюрбьёрн обратился за помощью к Тору. Через некоторое время к Эйрику подошел высокий человек, скрывавший свое лицо под капюшоном. Он дал конунгу палочку и велел выстрелить ею из лука над войском Стюрбьёрна, говоря: «Всеми вами владеет Один». Когда началась битва, Эйрик выпустил палочку, которая понеслась как копье над вражеским войском. Тут же люди Стюрбьёрна потеряли зрение, как и сам их предводитель. А затем произошло чудо: с горы сорвалась лавина и накрыла войско Стюрбьёрна.

«Правильное» обращение к Одину вознаграждается, но горе тому, кто пытается получить его помощь обманом. В легендарной «Саге о Гаутреке» (гл. 7) рассказывается, как конунг Викар во время викингского похода обратился к Одину, прося послать ему попутный ветер и обещая человеческую жертву за это. Когда же был кинут жребий, кого следует принести в жертву, выбор пал на самого конунга. Не желая лишиться своего предводителя, люди Викара предложили, чтобы он встал на пень, вокруг шеи ему накинут петлю из кишок теленка и прикрепят их к ветви стоящего рядом дерева. Известный герой и почитатель Одина Старкад должен встать рядом с Викаром, держа в руках прут. Когда все было приготовлено, Старкад бросил в Викара прут со словами: «Вот я посвящаю тебя Одину!» В тот же момент прут превратился в копье, которое пронзило Викара насквозь, пень выскользнул из-под его ног, кишки теленка стали крепкой веревкой, а ветка дерева взмыла вверх и подняла в воздух Викара. Так он оказался дважды принесенным в жертву Одину: пронзенным копьем и повешенным на дереве.

В мифологической традиции Один сам устанавливает некоторые ритуалы. Как рассказывает Снорри Стурлусон, Один умирал от болезни, что по общим верованиям лишило бы его возможности попасть в Вальхаллу. Потому перед смертью он «велел пометить себя острием копья и присвоил себе всех умерших от оружия». С тех пор умирающий от болезни человек мог обеспечить себе пребывание в Вальхалле, пронзив себя копьем или мечом и тем самым посвятив себя Одину (Сага об Инглингах, IX; КЗ. С. 15).

Еще одним установлением Одина был обряд погребения:

Один ввел в своей стране те законы, которые были раньше у Асов. Он постановил, что всех умерших надо сжигать на костре вместе с их имуществом. Он сказал, что каждый должен прийти в Вальхаллу с тем добром, которое было с ним на костре, и пользоваться тем, что он сам закопал в землю. А пепел надо бросать в море или зарывать в землю, а в память о знатных людях надо насыпать курган, а по всем стоящим людям надо ставить надгробный камень (Сага об Инглингах, VIII; КЗ. С. 14).

После смерти Один был сожжен, и кремация умершего стала на долгое время одним из основных погребальных обрядов в Скандинавии. Описания пышных погребений этого типа представлены в «Младшей Эдде» — мифологические похороны Бальдра, и в «Записке» Ибн Фадлана — реальные похороны знатного руса в Булгаре на Волге в начале X в. И в том и в другом случае умершего после ряда приготовлений кладут в ладью. Роскошные одежды, ценные украшения, богато орнаментированное оружие, прежде всего меч, а также другие необходимые в загробном мире вещи окружают покойного. Его сопровождают принесенные в жертву конь, собака, петух. Согласно Ибн Фадлану, старуха, которую он называет «ангелом смерти», умерщвляет девушку — наложницу покойного. Дым от погребального костра возносится высоко в небо: считалось, что чем выше поднимается дым, тем выше в небо поднимается умерший. Затем над кострищем насыпался высокий курган — тем больший, чем знатнее был умерший.

Этому погребальному ритуалу следовали скандинавские конунги и русские князья Х в., и некоторые из этих курганов хорошо исследованы. В них находят железные ладейные заклепки (сами деревянные ладьи сгорали на костре), обгоревшие украшения из серебра, бронзы, иногда золота, предметы вооружения. В центре кургана нередко находился котел с костями и шкурами козлов. В самом большом древнерусском кургане — Черная могила в Чернигове — обнаружены сожженные останки двух мужчин, как предполагается, отца и сына, а также нескольких рабов или рабынь. Рядом с котлом с костями и шкурой козла лежали два больших питьевых рога с серебряными оковками, на которых были изображены люди и мифические животные, и маленькая статуэтка божка, держащего себя за бороду. Все эти подношения умершим были накрыты грудой доспехов. Специальным знаком посвящения умершего Одину было сломанное или воткнутое в землю оружие.

Таким образом, с культом Одина были связаны три основных ритуала: жертвоприношение через повешение, посвящение оружием перед смертью и сожжение умершего.

Однако сожжение в ладье было далеко не единственным погребальным обрядом. Снорри Стурлусон пишет о двух веках: веке сожжения и веке курганов:

Первый век называется «веком сожжения». Тогда всех умерших сжигали и воздвигали в их память намогильные камни. Но после того, как Фрейр был погребен в кургане в Упсале, многие правители воздвигали в память своих родичей курганы не реже, чем намогильные камни. А после того, как Дан Гордый, конунг датчан, велел насыпать курган и похоронить себя в нем… многие его потомки стали делать то же самое, и тогда в Дании начался век курганов, а у шведов и норвежцев продолжался век сожжения (КЗ. С. 9).

В действительности различные погребальные обряды сосуществовали. Погребение в ладье не всегда сопровождалось сожжением умершего, например, в таких знаменитых погребениях под огромными курганами как в Осеберге и Гокстаде в Норвегии. В осебергском корабле длиной 21,5 м, в 834 г. были погребены две женщины, старшую из которых, 80-летнюю, отождествляют с упомянутой Снорри Стурлусоном правительницей юго-восточной Норвегии Асой, матерью конунга Хальвдана Черного. Вместе с Асой были захоронены 14 лошадей, бык и три собаки. Тела обеих женщин, одетых в роскошные одежды, лежали на кровати, покрытой гобеленом, в палатке на носу корабля (такую палатку в погребальной ладье видел Ибн Фадлан). Корабль заполняли сотни предметов, начиная с саней и четырехколесной телеги — транспорт для зимы и лета — и кончая столовой утварью, инструментами, фрагментами шерстяных и шелковых тканей. Бортики саней и телеги были покрыты резьбой с изображениями сцен героического эпоса, а по углам телеги высились резные головы драконов.

В середине IX — Х в. распространяется еще один вид элитных погребений — в деревянных срубах (камерах). Вероятно, эти камеры символизировали дома мертвых. Такой «дом» под курганом, согласно Снорри Стурлусону, был построен для умершего Фрейра (Сага об Инглингах, Х. С. 15–16). Упомянутый Снорри конунг Дан Гордый «велел насыпать курган и похоронить себя в нем в облачении конунга и бранных доспехах вместе со своим конем и всей сбруей и разным другим добром» (КЗ. Пролог. С. 9). Вера в то, что мертвые могут продолжать жить в курганах и что при определенных условиях живые могут общаться с ними, сохранялась долго. В сагах неоднократно рассказывается о таких встречах. В легендарной «Саге о Хервёр и конунге Хейдрике» дева-воительница приходит к кургану отца и заклинанием пробуждает его, чтобы получить от него волшебный меч Тюрфинг. Попытки проникнуть в курган, чтобы завладеть скрытыми в нем сокровищами, были нередки — и они засвидетельствованы разграбленными еще в древности захоронениями. Но в фольклорной традиции такие попытки пресекались самими «жителями курганов»: по рассказам саг, герою приходилось выдерживать тяжелый поединок с ожившим мертвецом, и не всегда он выходил победителем в этой борьбе.

Голова дракона, дерево, около 834 г., Oseberg, Норвегия

Photo: Wilse, Anders Beer / Norsk Folkemuseum

Культ Одина был элитным и противостоял культу Тора как распространенному в низших слоях общества. Это различие осознавалось исландцами: в предположительно поздней эддической песни Один, скрывающийся под именем Харбарда и вступивший в перебранку с Тором, недвусмысленно говорит о низком статусе людей, поклоняющихся Тору: «У Одина — ярлы, у Тора — рабы» (Песнь о Харбарде, 24). Почитателями Тора, однако, были не столько рабы, сколько свободные бонды — основное население Скандинавских стран. Из среды бондов происходило большинство участников викингских походов. Поэтому культ Тора приобрел особую популярность во всех Скандинавских странах в эпоху викингов, а в Исландии он стал основным: на острове не было военной элиты, конунгов и ярлов, и потому не существовало сколько-нибудь значительного почитания Одина. Предполагается, что к концу эпохи викингов культ Тора существенно потеснил культ Одина. Отражением противостояния этих культов является сама «Песнь о Харбарде», в которой в форме перебранки сравниваются — в пользу Тора — деяния обоих богов.

Рассказывая о языческом храме в Упсале, Адам Бременский называет самым могущественным богом Тора, статуя которого стоит посередине между статуями Одина и Фрейра (Адам Бременский IV, XXVI. С. 436). Снорри описывает статую Тора, как она представлялась ему на основании устной традиции (см. выше). Известна и миниатюрная статуэтка из Исландии, изображающая сидящего Тора. Возможно, что и «идол» из кургана Черная могила в Чернигове является восточноевропейским осмыслением Тора.

Едва ли не самым показательным свидетельством популярности культа Тора является распространение амулетов — подвесок в виде молота Мьёлльнира. Десятки, если не несколько сотен таких подвесок, одиночных или нанизанных на шейный обруч, из серебра, бронзы или железа, находят на всех территориях, где жили скандинавы: от Ирландии до Руси. Значительны следы культа Тора и в топонимике Скандинавских стран, особенно в Норвегии и в Средней Швеции, где имя Тора часто связано с обозначением культовых мест (vé, hоf и lundr) и чрезвычайно распространено в древнескандинавском именослове, где его имя является первой частью более 30 составных личных имен: Торгейр, Торстейн, Торульв и др. И именно Тор стал главным оппонентом Христа в начавшейся после прихода христианства в Скандинавские страны борьбе старой и новой религий.

Глава 9. Скандинавская мифология в христианском обществе

Тор угнал от суши длинного зверя

Твинниля (= корабль) Тангбранда,

сотрясал доску носа (= корабль) и колотил ее,

и швырнул ее о землю;

лыжи земли Атала (= корабль)

не поплывут больше в море,

ибо насланный Тором губительный ветер

разнес их в щепки.

Убийца отродья великанши (= Тор)

[Бонды разрушили сокол берега (= корабль)]

раздробил быка насеста чайки (= корабль)

стража колокола (= Тангбранда);

Христос не уберег щепку моря (= корабль),

когда ладья раскрошилась.

Я думаю, что Бог (Христос) плохо охранял —

если охранял — оленя Гульви (= корабль).

(пер. автора)

Около 997 г. священник Тангбранд по поручению норвежского конунга Олава Трюггвасона прибыл в Исландию для проповеди христианства. На первых порах он преуспел, обратив некоторых исландцев в новую веру, чем вызвал недовольство язычников. Женщина-скальд по имени Стейнунн вступила с ним в спор:

— Слыхал ли ты, — спросила она, — что Тор вызвал Христа на поединок, но тот не решился биться с Тором?

— Я слыхал, — ответил Тангбранд, — что Тор был бы лишь прахом и пеплом, если бы Бог не захотел, чтобы он жил.

— А знаешь ли ты, — спросила она, — кто разбил твой корабль?

— А ты что можешь сказать об этом? — спросил он.

— Вот что я скажу тебе, — ответила она.

(Сага о Ньяле. Гл. CII. С. 620–621)

И тогда Стейнунн произнесла приведенное выше стихотворение о крушении корабля Тангбранда, подчеркнув, что несчастье было вызвано Тором, а Христос не сумел уберечь проповедника. Видимо, в устной традиции существовало и некое повествование о поединке Тора и Христа, на которое ссылается Стейнунн. Победителем в этом поединке был Тор: Христос убоялся сразиться с языческим богом.

Противостояние язычников и христиан в Исландии в самом конце Х в. было крайне острым и сопровождалось убийствами и кровопролитием. Чтобы предотвратить раскол общества, на альтинге 1000 г. законоговоритель (главное должностное лицо Исландии) Торгейр вынес решение: христианство провозглашалось единственной официальной религией. Те же, кто хотел придерживаться веры предков, мог совершать языческие обряды, но не публично, а втайне. Сложившаяся к 1000 г. ситуация в Исландии указывает на то, что к этому времени христианство уже было достаточно хорошо известно, и многие исландцы приняли крещение.

Знакомство скандинавов с христианством началось задолго до его официального введения. Во время походов на христианский Запад, в Ирландию, Англию, Франкию, Германию, викинги разоряли монастыри и увозили церковную утварь, но при этом они видели церкви, церковное убранство, образы Иисуса Христа. Викинги захватывали в плен монахов, и пленники возносили молитвы, а нередко и пытались обратить в истинную веру своих врагов. Однажды в сильный шторм корабль викингов был на грани крушения, обращения к Тору и принесенная жертва не помогли, и лишь после молитвы пленников-монахов шторм неожиданно прекратился. Уверовав в силу Христа, викинги освободили монахов и приняли крещение.

Правители западных государств, тяжело страдавших от викингских набегов, всеми силами пытались «цивилизовать» варваров, в том числе с помощью крещения. На первых порах эти попытки не были успешными.

Однажды благочестивейший император (Карл Великий) сжалился над их (норманнов) посланцами и спросил их, не хотят ли они принять христианскую веру; и когда они ответили, что всегда и повсюду и во всем они готовы повиноваться ему, он приказал, чтобы их крестили во имя Его… Нобили королевского дворца приняли этих норманнов почти как если бы те были детьми: каждый получил белое одеяние из гардероба императора, а от крёстных отцов — полный набор франкского облачения c оружием, дорогими одеждами и другими украшениями. Так повторялось раз за разом, и с каждым годом приходило все больше и больше (норманнов), не ради Христа, но ради земных преимуществ… И случилось так, что в один раз они пришли числом 50. Император спросил, хотят ли они креститься. Когда они исповедались в своих грехах, он приказал, чтобы их окропили святой водой. Поскольку на этот раз был недостаток в льняных одеяниях для всех, император приказал, чтобы старые рубахи были разрезаны и сметаны так, чтобы сделать туники или накинуть их как накидку. Одна из них была наброшена на плечи одного из более старых (норманнов); и, когда он осмотрел ее, он распалился в мыслях яростным гневом и сказал императору: «Послушай, я уже около 20 раз проходил через это дело с омовением и меня всегда раньше одевали в прекрасные белые одежды; но этот старый мешок заставляет меня чувствовать себя скорее свинарем, чем воином. Если бы ты не отобрал мою одежду, не дав мне новую, так что я буду чувствовать себя полным дураком, если выйду отсюда нагой, ты мог бы оставить себе своего Христа и свое унизительное одеяние (Ноткер Заика. Деяния Карла Великого, II. 19).

Даже если эта история придумана самим Ноткером, она отражает многочисленные случаи крещения викингов в IX — Х вв. Но даже подобное «прагматическое» крещение оставляло след в сознании скандинавов. Еще большую роль играли христианские миссионеры, среди которых выделяется св. Ансгарий — «апостол Севера», который проповедовал в Дании и дважды, в 839–841 и 852–854 гг., ездил в крупнейший торговый центр Свеаланда Бирку, где оба раза основывал церкви и оставлял священников. Эти попытки не имели ощутимых результатов: церкви после отъезда Ансгария разрушались, священников нередко убивали, а конунги Дании или Свеаланда оставались язычниками. Но миссии способствовали распространению христианских идей и представлений в обществе, подготавливая его к внедрению христианства.

Восприятие христианских догматов и представлений на первых порах было весьма своеобразным: они воспринимались сквозь призму языческих верований: упрощались, переосмыслялись, уподоблялись в чем-то схожим мифологическим персонажам. Так, например, понятие Троицы совершенно не принималось новообращенными скандинавами. Да и сами проповедники не слишком пытались донести это понятие до своих слушателей, опасаясь, что они воспримут Бога Отца, Бога Сына и Св. Дух как многобожие, и потому Христос отождествлялся с Богом Отцом. Пантеону богов язычества миссионеры противопоставляли единого и всемогущего Бога. Первые скальды-христиане используют те же обозначения Христа, что и Одина: «всеотец», «всемогущий», «правитель небес». И даже в XII в. скальды продолжают называть Христа «единственным» Богом: «Христос, единственный Господин смертных, имеет власть над всеми живущими» (Маркус Скеггьясон, вторая половина XI в.), «единственный господин солнца» (Эйлив Кульнасвейн, конец XII — начало XIII в.).

Изображение Христа, рунический памятник, 960-е гг., Jelling, Ютландия, Дания.

National Museum of Denmark / Photo: Roberto Fortuna (по лицензии CC-BY-SA)

На ранних же стадиях христианизации Христос воспринимался как еще один из богов, которого можно было включить в традиционный пантеон. Так, очевидно, полагал один из исландских первопоселенцев Хельги Тощий (около 890 г.), чья «вера была очень смешанной: он верил в Христа, но призывал Тора, когда дело касалось поездок и трудных времен».

Скандинавы-христиане усвоили лишь один аспект образа Христа из всего многообразия понятий, связанных с ним в христианском мире того времени — образ могущественного и торжествующего бога, Христа-победителя. И в скальдической поэзии до 1050 г., и в изобразительном искусстве он представлен могучим, побеждающим врагов конунгом неба и земли. Древнейшее изображение Христа — на втором Еллингском камне (960–970-е гг.) — представляет его в сиянии славы. Иисус изображен как бы распятым — раскинувшим руки, но крест отсутствует, а его туловище и руки замысловатым узором оплетают ленты.

Уверовать в Христа викингов заставляет его превосходство над языческими богами. Показателен рассказ о крещении норвежского правителя Гудбранда из Долин, который, узнав, что Олав Харальдссон принуждает людей обратиться в христианство, собрал тинг и предложил противопоставить ему Тора: «если мы вынесем из храма стоящего там Тора, который нас всегда защищал, и он посмотрит на Олава и его людей, то бог Олава растает, и все его люди превратятся в ничто». Гудбранд просит Олава явить силу своего бога, прекратив дождь и заставив солнце выйти из облаков. Узнав, что статуя Тора внутри полая, Олав приказывает одному из своих людей ударить по ней дубиной, когда бонды, собравшиеся на тинге, будут слушать его речь и отвлекутся. По молитве Олава погода улучшилась, и перед восходом солнца Олав произносит речь, противопоставляя Тора и Христа: твой бог «слеп и глух и не может защитить ни себя, ни других, он даже не может сам сдвинуться с места, если его не понесут. Я думаю, что скоро ему придет конец. А теперь посмотрите на восток, там идет наш Бог во всем своем блеске». Обернувшись к солнцу, жители Долин не заметили, как воин Олава ударил дубиной по статуе, которая раскололась, и из нее выползли мыши, ящерицы, змеи и жабы. Это убедило Гудбранда и бондов принять христианство.

Борьба язычников и христиан осмысляется в мифологической плоскости, как борьба богов, Христа и Тора, которая завершается безусловной победой Христа: «Плохо пришлось нашему богу, и раз он не смог нам помочь, мы будем теперь верить в того бога, в которого веришь ты», — говорит в заключение Гудбранд (Сага об Олаве Святом, гл. CXII; КЗ. С. 257–258).

В функции Христа, как и конунга эпохи викингов, входит защита земель и людей, не только в духовной сфере, но и во вполне реальном мире. Он и сам покоряет языческие земли, завоевывает их силой, как надлежит конунгу: «Говорят, что (Христос) имеет трон на юге у источника Урд. Так могучий конунг Рима (= Христос) подчинил своей силе языческие земли». Как и конунг, Христос обладает удачей, которую он может передавать другому человеку. Торбьёрн Скальд Дис (конец Х в.) упоминает викинга, который после крещения «получил великую удачу Белого Христа». Уподобление Христа скандинавскому конунгу распространяется даже на такие специфические и далекие от христианства сферы, как кровная месть. В готландской надписи из Sjönhem (XI в.) заказчики памятника призывают Христа отомстить убийцам их сына: «Этот (камень) по Хродфосу. Его обманом убили валахи (?) в далекой поездке. Да поможет Бог душе Хродфоса. Отомсти, Боже, тем, кто его обманом убил». Христос мыслится здесь правителем, непосредственно участвующим в жизни своих поданных и вершащим суд и расправу. Наконец, как и легендарные конунги-Инглинги, Христос может обеспечить урожайный год и мир в стране, о чем его надлежит специально просить, как указывается в одном из шведских областных законов XIV в.

Скандинавское язычество, как мы видели, разработало чрезвычайно подробную систему представлений о загробной жизни с рядом миров и пространств. В «христианстве викингов» эти представления были переосмыслены. Разнообразные мифологические загробные миры — Вальхалла, Хель, обиталище Фрейи — перекликались с представлениями об аде. Их соположение наиболее ярко проявилось в использовании названия богини царства мертвых и самого этого обиталища умерших Hel для обозначения ада. Сложные понятия христианского вероучения сводились к их наиболее общему ядру, соотносимому с языческими верованиями.

Подвеска в виде молоточка Тора с крестами, бронза, Х в., Lugnås, Вестеръётланд, Швеция.

The Swedish History Museum, Stockholm

Важнейший символ Христа — крест сопоставлялся с символом Тора — молотом и противопоставлялся ему. Причисление Христа к языческому пантеону или, по меньшей мере, вера в Христа и Тора одновременно находит отражение в сочетании символов Христа — креста и Тора — молота на одном предмете. Молоточек Тора из Lungås (Вестеръётланд, Швеция) декорирован крестиками, а готландская литейная форма предназначена для изготовления одновременно и молоточков Тора, и нательных крестиков. Неясно сочетание символов на другой подвеске: в перекрестье, вероятно, ветвей креста, несомненно вырезан крест, но другой конец подвески представляет оскаленную морду волка — возможно, Фенрира. Наконец, непонятно, что именно держит в руках Тор, молот или крест, на исландской статуэтке. Многочисленны случаи сочетания изображений креста и молоточка Тора в граффити на восточных монетах.

Норвежский конунг Хакон Добрый (ум. 959 или 960 г.) был отдан его отцом Харальдом Прекрасноволосым на воспитание английскому королю Этельстану. Англия к Х в. уже давно была христианской страной, и Хакон, естественно, был крещен и воспитывался как христианин. Вернувшись в Норвегию и став конунгом, Хакон не отказался от своей веры, и это привело к конфликту с норвежскими бондами: он отказывался совершать жертвоприношения, есть на пиру конину, а чашу с вином осенял крестом. Под угрозой изгнания ему пришлось выполнять языческие обряды, прежде всего не брезговать кониной. Получивший смертельные раны в своей последней битве, Хакон дал обет, что вернется к праведной жизни христианина, если останется жив, если же умрет — пусть похоронят его, как хотят. Его похоронили в роскошном одеянии и полном вооружении под курганом, однако не положили других вещей и не совершили жертвоприношений, совмещая тем самым языческий и христианский обряды погребения. При этом скальд Хакона Эйвинд Погубитель Скальдов сочинил песнь о том, как Один встречает Хакона в Вальхалле.

Соединение, синкретизм языческих и христианских представлений в X–XI вв. ярко проявился в изобразительном искусстве. На распространившихся в это время особенно в Швеции рунических памятниках надпись традиционно высекалась на туловище змея (или двух змеев), окаймляющего выровненную поверхность камня. Вероятно, этот змей соотносился с мировым змеем Ёрмунгандом, окружающим землю. Большинство памятников было установлено уже в христианскую эпоху, и с начала XI в. в центре изобразительного пространства появляется крест. Не мешает изображение языческого змея и распространенной молитвенной формуле: «Да поможет Бог (и Божья Матерь) душе» человека, в честь которого воздвигнут памятник.

Едва ли не наиболее ярким примером синкретизма двух религий является знаменитый Госфордский крест. Установленный в первой половине Х в. в Камбрии (Англия) и достигающий 4,4 м в высоту, крест напоминает дерево и, вероятно, соотносится с мировым древом Иггдрасилем. В углубленных ячейках на всех четырех сторонах креста помещены рельефы по сюжетам как скандинавской мифологии, так и новозаветной истории. Четыре мифологических сюжета посвящены «рыбалке Тора», связанному Локи с его женой Сигюн, Хеймдаллю, держащему рог, и Видару, раздирающему пасть Фенрира. Рядом находится изображение распятия Христа с предстоящими Марией Магдалиной и Лонгином (воином, который пронзил распятого Христа своим копьем) на восточной стороне креста. Существует предположение, что мифологические сцены иллюстрируют христианское учение: например, связанный Локи символизирует Сатану. Однако это предположение чисто умозрительное, и значительно вероятнее, что представленные здесь сцены Рагнарёка отражают языческие представления, а сцена распятия Христа знаменует его включение в языческий пантеон в ранний период христианизации скандинавов.

С течением времени христианские представления все более укоренялись в скандинавских обществах, и в сагах о норвежских конунгах, вводивших в стране христианство, Олаве Трюггвасоне (ум. 1000 г.) и Олаве Харальдссоне (ум. 1030), начали рассказывать многочисленные истории об их встречах и состязаниях с Одином, из которых они выходили победителями. Так, Один под видом старика-сказителя, одноглазого и носившего широкий плащ и шляпу с широкими полями, явился однажды к Олаву Трюггвасону, рассказал ему множество занимательных преданий о древних временах и завоевал тем самым доверие Олава. Наутро же сказитель исчез, но перед уходом зашел на кухню, где готовили мясо для конунга, и предложил заменить варившееся мясо двумя кусками говядины, сказав, что его мясо намного лучше. Узнав об этом, Олав понял, что старик хотел заставить его отведать жертвенного мяса и тем самым совершить идолопоклонство, и приказал выбросить мясо, принесенное стариком.

Прорись изображений на Госфордском кресте.

Wellcome Collection

Постепенно усваивались и церковные догматы. Учение о рае и аде породило новый вид исландской литературы: видения, герой которых оказывался в аде и становился свидетелем мучений грешников, или в рае, который представлялся цветущим садом. Одно из первых видений ада связано также с именем Олава Трюггвасона. Еще ребенком Олав попал на Русь и воспитывался при дворе князя Владимира Святославича. Как рассказывается в саге, когда он подрос и начал ходить в походы с войском Владимира, ему однажды приснился сон. Он поднялся на огромный камень, и ему казалось, что «он находится выше облаков и видит красивые места и светлых людей, которые там были, и почувствовал он сладкий аромат, и увидел красивые цветы, и большее великолепие, чем он мог себе представить». И Олав услышал голос, убеждавший его познать истинного Бога и для этого поехать в Грикланд (Византию), чтобы принять крещение. Устрашившись, Олав стал спускаться с камня и увидел внизу «многие страшные места, полные мучений, огня и мороза, и воя, и жалобного плача, и казалось ему, что он узнаёт многих своих друзей язычников. И то увидел он, что это мучение ждет конунга и княгиню (Владимира и его жену)». Олав отправился в Грикланд, крестился и вернулся на Русь вместе с епископом, который крестил Владимира, его жену и множество других людей (Сага об Олаве Трюггвасоне монаха Одда, гл. 9). Писавший в конце XII в. исландский монах Одд рисует традиционную для западноевропейских видений картину рая и ада, но приписывает видение, как и крещение Руси, Олаву Трюггвасону, первому норвежскому конунгу, последовательно вводившему христианство в Норвегии и Исландии.

Песни «Старшей Эдды» создавались в разное время и на протяжении нескольких столетий передавались изустно, но записаны они были в XIII в., когда христианство уже прочно укоренилось, а христианские верования стали общераспространенными. Уже в процессе устного бытования песни подвергались изменениям, отражая новые культурные условия, — то же «Прорицание вёльвы», которое сохранилось в нескольких рукописях, имело варианты, подчас существенные и связанные именно с христианским видением мира.

Литейная форма для отливки нательных крестиков и молоточков Тора, Х в., Готланд, Швеция.

National Museum of Denmark / Photo: Lennart Larsen (по лицензии CC-BY-SA)

Опирающийся на песни «Старшей Эдды» в их, видимо, еще дописьменной форме, но также и на многие другие источники, Снорри Стурлусон, потомственный христианин, видимо, стремился достаточно точно передать известные ему мифы. Ведь он писал учебное пособие для начинающих скальдов. В скальдической поэзии множество кеннингов основывалось на мифологической традиции: например, обозначения золота «волосы Сив» требовало знания мифа об изготовлении карликами золотых волос для нее, а «выкуп за выдру» отсылал к сказанию об убийстве Одином, Локи и Хёниром выдры, выкупом за которую стал проклятый карликом Андвари золотой клад. Соответственно скальды и в XIII в. должны были хорошо знать мифологические сказания, чтобы свободно и правильно использовать этот важнейший поэтический прием. Но вот в Прологе к «Младшей Эдде» Снорри выступает не как «учитель древностей», а как человек своего времени, который систематизирует и согласует свои источники и который противопоставляет христианского Бога языческим богам. Пролог открывается пространным рассуждением Снорри о причинах, которые заставили людей верить в истинного Бога, что «создал небо и землю и… двух человек, Адама и Еву, от которых пошли все народы» (МЭ. Пролог; С. 9). «Христианский» зачин Пролога должен обозначить отношение Снорри к пересказываемым далее мифам о языческих богах: для него они древние вожди, заслуги которых были столь велики, что их стали почитать как богов. Тем самым Снорри снимает покров сакральности с языческих богов, приравнивает их к людям и — дистанцируется от веры дальних предков.

Традиция «очеловечивания» богов — эвгемеризм — восходит еще к античности и была широко распространена в средневековой литературе. Наиболее частым проявлением эвгемеризма было возведение своего рода к одному из богов: мир богов и мир людей объединялся в предках конунга или другого знатного человека. Непосредственная связь этих миров, однако, в скандинавской мифологии отсутствует: в отличие от, например, греко-римских богов скандинавские асы и ваны почти не вступают в прямые контакты с людьми. Однако представление о языческих богах как прародителях людей существовало еще в общегерманской мифологии: Тацит писал о вере германцев в то, что они произошли от Манна, сына порожденного землей бога Туисто (Тацит, 2. С. 354). В англосаксонских королевских родословных уже в VIII–X вв. Водан считался предком королей практически всех английских королевств. В Скандинавии впервые возведение рода правителя к языческим богам, прежде всего Одину, мы встречаем в поэме конца Х в. скальда Эйвинда Погубителя Скальдов «Перечень Халейгов», т. е. норвежских ярлов Хладира (на территории современного Тронхейма). Эйвинд возводит род ярла Хакона к сыну Одина Сэмингу и называет Хакона «родичем Фрейра», т. е. родственником богов. Так же и династии конунгов Свеаланда — Инглинги и датских конунгов в Лайре — Скьёльдунги восходят к Одину через его сыновей, Ингви-Фрейра и Скьёльда.

В сочинении начала XII в. исландского писателя Ари Торгильссона Мудрого боги-родоначальники превращаются в людей. Рассказывая о заселении острова, Ари указывает происхождение того или иного первопоселенца: «Хроллауг, сын Рёгнвальда, ярла из Мёра, поселился на востоке на Побережье. Оттуда пошли люди с Побережья» (Книга об исландцах, гл. 2). Их предки — норвежская знать, но никак не боги. И только свой род он возводит к сыну Одина Ингви — но называет его «конунгом тюрок». Ингви, а, вероятно, и сам Один, — уже не боги в его глазах, а прославленные конунги из дальней и почти неизвестной земли тюрок — так называли в Скандинавии кочевые народы юга Восточной Европы.

Спустя столетие Снорри Стурлусон рассказывает историю могущественного вождя Одина, приведшего свой народ в Скандинавию. В Прологе к «Младшей Эдде» Снорри, следуя популярной европейской легенде о происхождении франков от троянцев, перечисляет предков Одина, начиная с Приама. Троянская легенда в «Саге об Инглингах» отсутствует, и история Одина начинается с географического описания его первоначального места пребывания.

Знакомый с европейской географической литературой, восходящей к античности, Снорри делит землю на три части, из которых называет Азию и Европу, разделенные рекой Танаквисль (античный Танаис = р. Дон). К северу от Черного моря он помещает Великую или Холодную Свитьод (Свеаланд), в которой размещает «Страну асов» с Асгардом и «Страну ванов». Азия отождествляется им по созвучию со «Страной Асов», где находится Асгард. В устье «Танаквисля, или Ванаквисля», которая впадает в Черное море, располагается Страна Ванов (Vanaland), или Жилище Ванов (Vanaheimr). Замена Танаквисль на Ванаквисль позволяет Снорри поместить ванов в качестве соседей асов — этого требует последующий рассказ об их войне. Географическая привязка переносит Асахейм / Асгард и Ванахейм, как и их обитателей, из мифологического пространства в реальное. В нем Один оказывается не богом, а выдающимся вождем и жрецом, в совершенстве владевшим магией и колдовством. Снорри приписывает Одину обучение людей поэзии и знанию рун, введение законов и установление порядка. Он также отмечает способность Одина менять обличья. Сохранив, таким образом, за Одином практически весь набор функций и деяний, свойственных ему в мифологии, Снорри превращает его в могущественного вождя. После войны с ванами Один передал правление в Асгарде своим братьям Вили и Ве, а сам отправился в путь из Великой Свитьод на Север. По дороге Один оставляет своего сына править в Саксланде (Германии). В «Младшей Эдде» добавлено, что Бальдр стал править в Вестфалии, Сиги и его сын Рерир — во Франкии. Один останавливается в Оденсей («Острове Одина») на острове Фюн, откуда посылает Гевьон за новыми землями. Здесь Снорри пересказывает миф о пахоте Гевьон, который завершается женитьбой сына Одина Скьёльда на Гевьон и их правлением на острове Зеландия в Лайре. Один же уходит дальше на север, в Свитьод (Свеаланд), где «поселился у озера Лёг там, где теперь называется Старые Сигтуны, построил там большое капище и совершал в нем жертвоприношения по обычаю асов» (Сага об Инглингах, гл. I–V. С. 11–13). В этом перечислении мест расселения асов и ванов Снорри сочетает мифологические и реальные места. Названия мифологических обиталищ богов перемежаются в этом списке с действительно существовавшими поселениями: Оденсе (современный город на острове Фюн), Старые Сигтуны (крупный торговый и культовый центр), Лайре (усадьба правителей острова Зеландия в VI–X вв.), Упсала (современная Старая Упсала), что как бы уравнивает те и другие, перенося мифологические локусы в реальность.

Если мифологический Один погибает в поединке с волком Фенриром — о чем Снорри прекрасно знает, поскольку сам рассказывает миф о Рагнарёке в «Младшей Эдде», — то «очеловеченный» Один умирает в старости от болезни. Как человек, он «был сожжен, и его сожжение было великолепным». Правление Одина столь успешно, что люди «стали верить в него и обращаться к нему, а он нередко являлся свеям перед большими битвами», даруя победу. В изображении Снорри Один не был богом, его обожествили люди (Сага об Инглингах, гл. IX. С. 15). Эвгемерическое изображение богов было безусловным результатом воздействия христианства.

Менее очевидны и потому подчас спорны влияния христианства на другие аспекты древнескандинавской мифологии. В наибольшей степени воздействию новых представлений, как считается, подверглись картина возрожденной земли после Рагнарёка и образ Бальдра.

Христианская эсхатология, воплощенная в библейских книгах и «Откровении Иоанна», была доступна в своем полном виде лишь очень немногим скандинавам в первые века после принятия ими христианства: верхушке клира, владевшей латинским языком. Простые священнослужители знакомились с ней в упрощенном виде в переводах и пересказах церковной литературы на народные языки, а простые прихожане черпали свои знания по преимуществу в проповедях. Поэтому представления о конце света были поверхностными и крайне упрощенными, что делало тем более возможным их соположение с представлениями о Рагнарёке.

Картины Рагнарёка и апокалипсиса имеют определенное сходство: им предшествуют разнообразные знамения, происходят социальные и природные катаклизмы, наступает конец света, устанавливается царство добра (тысячелетнее царство Христа — «век Бальдра»). Эти параллели позволили некоторым исследователям полагать, что сама идея гибели мира не была свойственна германской мифологии, а привнесена в Скандинавию вместе с христианством.

Вместе с тем эсхатология христианства, как она воплощена в библейских книгах и, прежде всего в «Откровении Иоанна», связана с понятиями души и ее посмертной участи, раем и адом, Вторым Пришествием Христа, воскресением мертвых и Страшным Судом. В основе этого комплекса лежит концепция греха, его искупления или наказания. Однако само понятие греха было абсолютно чуждо как древним германцам, так и скандинавам эпохи викингов. Оно пришло на Север только вместе с христианством. Соответственно не могли возникнуть и представления о суде над душами умерших, разделении их на праведников и грешников, противопоставлении рая и ада и пр. Распределение умерших по загробным мирам, как минимум трем — принадлежавшим Одину, Фрейе и Хель, — зависело прежде всего от статуса умершего и причины его смерти, а отнюдь не от его добродетелей, которые в скандинавском обществе радикально отличались от христианских. Знатных и наиболее отважных воинов, павших на поле битвы, валькирии забирали в Вальхаллу, остальные воины попадали к Фрейе, все же прочие умершие отправлялись в Хель. Как Вальхалла ничуть не напоминает христианский рай, так и царство Хель принципиально отлично от ада: оказавшиеся там люди не подвергаются мучениям, а, скорее, продолжают привычный образ жизни: например, к появлению Бальдра обитатели Хель готовят пышный пир.

Более того, миф о Рагнерёке возник задолго до христианизации Скандинавии. Мы не знаем, существовал ли он у древних германцев времен Тацита (I в. н. э.) или Иордана (VI в. н. э.), но уже на брактеате из Trollhätten V в. изображен Тюр с рукой в пасти волка. Этим волком, согласно записанному в XIII в. мифу, был Фенрир. Образ Фенрира теснейше связан с мифом о Рагнарёке: именно он принесет смерть верховному асу — Одину, а руку Тюр потерял тогда, когда боги надевали на волка оковы. Можно полагать, что в это время некие эсхатологические мотивы (если не цельная эсхатология, как она представлена в «Старшей Эдде») уже существовали. В VIII в. появляются первые надежные свидетельства его достаточно широкого распространения в Скандинавии. Прежде всего, это многочисленные изображения Вальхаллы на готландских рисованных камнях VIII–IX вв. В них отражен полностью разработанный комплекс представлений об обиталище Одина с его троном, с прибывающими воинами, которых встречают валькирии с питьевыми рогами, со сражающимися ежедневно воинами. Миф о Вальхалле имеет смысл только в эсхатологическом контексте — она приют для воинов, готовящихся к схватке с чудовищами в конце света. Даже внешний вид говорит о ее воинской предназначенности: «стропила там — копья, а кровля — щиты, и доспехи на скамьях» (Речи Гримнира, 9).

Фенрир и корабль мертвых Нагльфар (?), рунический памятник, XI в., Tullstorp, Сконе, Швеция

National Museum of Denmark / Photo: Erik Moltke (по лицензии CC-BY-SA).

Вальхалла — фактически единственный сюжет, связанный с Рагнарёком, который нашел широкое отображение в искусстве. Лишь два-три памятника, причем из дважды завоеванной викингами в IX–X и начале XI в. Англии, несут изображения борьбы с волком Фенриром: на первом из них Фенрир пожирает Одина, нога которого находится в пасти волка. Аналогичный сюжет известен на руническом памятнике из Ledberg (Эстеръётланд, Швеция) XI в. На третьем памятнике Видар разрывает пасть Фенрира, поставив ногу в волшебном башмаке на его нижнюю челюсть. Возможно, Фенрир и корабль мертвецов Нагльфар представлены на памятнике из Туллсторпа (Сконе, Швеция).

Свидетельством широкого распространения мифа о Рагнарёке, служат приводимые Снорри поверья, берущие начало в этом мифе. Так, считалось, что «всякий, кто умрет с неостриженными ногтями, прибавит материала для Нагльфара» (Видение Гюльви, 50; МЭ. С. 52), а башмак Видара, которым он наступит на челюсть Фенрира, «сделан из тех обрезков, что остаются от носка и от пятки, когда кроят себе башмаки. И потому тот, кто хочет помочь асам, должен бросать эти обрезки» (Видение Гюльви, 50; МЭ. С. 53). Простые люди, хотя и были официально приобщены к христианству, продолжали сохранять верования, связанные с мифом о Рагнарёке.

Иное дело — миф о возрождении мира после Рагнарёка. Никаких следов его существования до XIII в. как будто не обнаружено ни в литературе, ни в изобразительном и декоративном искусстве, ни в скальдической поэзии. Поэтому происхождение этой части скандинавской эсхатологии, как она предстает в памятниках XIII в., — предмет дискуссий. Если часть ученых полагает представления о возрождении мира неотъемлемой частью скандинавской мифологии, то другие не исключают, что как сама эта идея, так и характеристики «века Бальдра» возникли под влиянием христианского учения о рае не ранее ХI–XII вв. и отразились в «Прорицания вёльвы» в конце ее бытования в устной традиции. Подобному переосмыслению христианского концепта могло способствовать долгое время сосуществования древнескандинавских представлений о конце света с христианской эсхатологией. Их взаимодействие, как признается всеми исследователями, сказалось на эволюции мифологической традиции.

В первую очередь воздействию христианства подверглись представления о загробной жизни: они касались каждого человека. Хель легко ассоциировалась с адом, и вёльва перед концом мира

Видела дом,

далекий от солнца,

на Береге Мертвых,

дверью на север;

падали капли

яда сквозь дымник,

из змей живых

сплетен этот дом.

Там она видела —

шли чрез потоки

поправшие клятвы,

убийцы подлые

и те, кто жен

чужих соблазняет;

Нидхёгг глодал там

трупы умерших,

терзал он мужей…

(Прорицание вёльвы, 38–39)

Нарисованная вёльвой картина радикально отличается от представлений о Хель. Ее царство в мифах — это некое пространство, отделенное рекой от миров богов и людей. Вёльва рисует картину замкнутого «дома» с максимально негативными характеристиками: он лишен солнца, обращен к северу, стены сплетены из тел ядовитых змей. В Хель попадают и простые люди, и герои, как, например, Бальдр или Сигурд Убийца Фафнира. В песни же в Хель — уже христианский ад — отправляются грешники, причем их греховность соответствует смертным грехам: клятвопреступлениям, убийствам, прелюбодеяниям (надо отметить, что и в XIII в. наличие наложниц хотя и осуждалось церковью, но было вполне обычным явлением). В видении вёльвы дракон Нидхёгг, который ранее глодал корни Иггдрасиля, превращается в мучителя грешников, глодающего их трупы.

В мифологической картине мира Хель противостоят Асгард и Мидгард. Жизнь в Мидгарде, видимо, представлялась обычной, повседневной жизнью людей — так она изображается в «Песни о Риге». Мирная жизнь Асгарда временами нарушается вторжениями ётунов или проделками Локи, но в целом так же обыденна, как и жизнь в Мидгарде: боги собираются на советы и суды, пируют, осматривают миры и добывают различные ценности. В христианской картине мира аду противостоит рай, где блаженствуют праведники. Первым отголоском представлений о рае, вероятно, можно считать упоминание о Чертоге Радости — жилище, построенном асами в начале времен, а также о прекрасной роще перед входом в Вальхаллу с листьями красного золота. Связано с мотивом рая, видимо, и описание жилища Бальдра:

Брейдаблик зовется.

Бальдр там себе

построил палаты;

на этой земле

злодейств никаких

не бывало от века.

(Видение Гюльви, 22; МЭ. С. 28; Речи Гримнира, 12)

Обиталище Бальдра, где не бывает злодейств и царит добро, — своего рода предвосхищение рая, который наступит в возрождающемся после Рагнарёка мире.

Чертог она видит

солнца чудесней,

на Гимле стоит он,

сияя золотом:

там будут жить

дружины верные,

вечное счастье

там суждено им.

(Прорицание вёльвы, 64)

Опираясь на эти строфы «Прорицания вёльвы», Снорри прямо противопоставляет блаженные чертоги на Гимле и «змеиный дом» на Берегу Мертвых. Возрожденный после Рагнарёка мир в трактовке Снорри приобретает еще одну важную характеристику, «моральную», еще отсутствующую в «Прорицании вёльвы»: в Чертогах Радости будут жить «праведные» люди.

«Христианизация» возрожденного после Рагнарёка мира завершается в более поздней, чем Codex regius, рукописи «Прорицания вёльвы» — «Книге Хаука», написанной в начале XIV в. В двух последних строфах вёльва видит, как

нисходит тогда

мира владыка,

правящий всем

властелин могучий.

Вот прилетает

черный дракон,

сверкающий змей

с Темных Вершин;

Нидхёгг несет,

над полем летя,

под крыльями трупы —

пора ей исчезнуть.

(Прорицание вёльвы, 65–66)

Если в первой из этих строф безусловно имеется в виду Иисус Христос, то во второй можно усмотреть отождествление дракона Нидхёгга с дьяволом, уносящим в ад трупы грешников, которые он будет там грызть. Возрожденный мир радикально отличается от мира асов прежде всего тем, что в нем различаются добро и зло, и злу в нем нет места. Совершившие же злодеяние подвергаются наказанию в загробной жизни. Сохраняя внешние приметы мифологического мира — возрождение жизни на поле Идавёлль, где прежде был Асгард, золотые тавлеи, жреческий прут, — новый мир основан на принципах христианской морали и соотносим с понятием рая.

Под влиянием христианства, вероятно, претерпел некоторые изменения и образ Бальдра. Мы практически ничего не знаем о нем в общегерманскую эпоху, кроме того, что в пантеоне германцев был бог, сын Одина, с таким именем. Из эддических песней и «Младшей Эдды» известен лишь один, но чрезвычайно важный миф о его смерти. В остальном же фигура Бальдра остается неясной, непонятно даже, какова его функция в мифологическом мире: Снорри Стурлусон пишет, что «написано ему на роду, что не исполнится ни один из его приговоров» (Видение Гюльви, 22; МЭ. С. 28), т. е. он лишен возможности активно действовать в мифологическом мире. Его функция — в том контексте, который существовал в XIII в., — быть безвинной жертвой зла, воплощенного в Локи. И эта его функция до определенной степени созвучна примитивно понимаемому образу Христа: безвинный Бальдр, как и Христос, погибает от рук носителей зла. Но в смерти Бальдра отсутствует главный мотив смерти Христа — искупительный. Тем не менее Бальдра, видимо, в какой-то степени уподобляли Христу: он светел, и от него исходит сияние (Видение Гюльви, 22; МЭ. С. 27–28), в его чертоге не бывает злодеяний, и он сам чужд всяческого зла. Как и Христос, Бальдр воплощает надежду на новый мир, лишенный морального разложения.

Победившее христианство должно было, казалось бы, полностью вытеснить мифологический мир из сознания скандинавов — как это произошло в Германии, Франкии и — позднее — в Англии. Однако и в XIII, и в XIV вв. он продолжает живо интересовать исландцев, о чем свидетельствуют рукописи того времени, а его отголоски в виде заклинаний продолжают сохраняться в повседневной жизни скандинавов.

Вместо заключения. Долгое эхо язычества

Язычество ушло в прошлое, но отголоски древних верований продолжали жить в повседневной жизни скандинавов. Они сохранялись в поверьях, суевериях и, конечно, в заклинаниях и заговорах. Исландские авторы саг и исторических сочинений, христиане уже не в первом поколении, избегали приводить тексты заклинаний, хотя не раз рассказывают об их использовании. Одно из немногих подробных описаний сохранилось в «Саге об Эгиле». Знаменитый воин и скальд Эгиль Скаллагримссон (ум. около 990) состоял в непримиримой вражде с конунгом Норвегии Эйриком Кровавая Секира и его женой Гуннхильд, которая считалась колдуньей. После очередного столкновения с ними Эгиль

взял орешниковую жердь и взобрался с ней на скалистый мыс, обращенный к материку. Эгиль взял лошадиный череп и насадил его на жердь. Потом он произнес заклятье, говоря: «Я воздвигаю здесь эту жердь и посылаю проклятие конунгу Эйрику и его жене Гуннхильд, — он повернул лошадиный череп в сторону материка. — Я посылаю проклятие духам, которые населяют эту страну, чтобы они все блуждали без дороги и не нашли себе покоя, пока они не изгонят конунга Эйрика и Гуннхильд из Норвегии». Потом он всадил жердь в расщелину скалы и оставил ее там. Он повернул лошадиный череп в сторону материка, а на жерди вырезал рунами сказанное им заклятье (Сага об Эгиле, гл. LVII).

Проклятие Эйрика оказалось действенным: через некоторое время Эйрик и Гуннхильд были изгнаны из Норвегии, Эйрик захватил Нортумбрию в Англии и стал правителем в Йорке.

Заклинания и заговоры были неотъемлемой частью повседневной жизни: прежде всего врачевания, но они использовались также в любовных делах, в охранении жизни, здоровья и имущества. Древнейшие благопожелательные формулы мы находим уже на золотых брактеатах V–VII вв., где изображались слова alu, видимо «расти», laukaR — «лук», ga giu auja — «даю удачу». Охранительные надписи — пожелания изгойства тому, кто повредит памятник, — высечены на уже упоминавшихся рунических камнях VI–X вв. из Стентофтена, Главендрупа, а также на ряде других стел. К лечебным заговорам принадлежит Второе Мерзебургское заклинание. Оно прожило долгую жизнь и использовалось в Норвегии вплоть до позднего Средневековья. Правда, Один был заменен на Иисуса Христа, но в остальном текст остался таким, каким он был записан в IX в. Типичные средневековые лечебные заговоры сохранились в английской рукописи начала XI в. — уже в христианскую эпоху. В одном из них, от прострела и ревматических болей, языческие боги, эсы (скандинавские асы), приравниваются к демонам, а все заклинание завершается обращением к христианскому Богу:

От внезапного колотья — ромашка и красная крапива, прорастающая сквозь стену дома, и щавель. Кипяти в масле.

В бешеной скачке неслись по холмам,

по землям мчались злобные духом.

Защищайся теперь, исцелись от зла!

Вон, копьецо, коль вонзилось внутри!

Я щит свой схватил, сверкающий панцирь,

когда могучие девы урожай собирали,

полет ускоряли визжащих копий.

Я пошлю им обратно дар не хуже —

рассекшую воздух, разящую стрелу.

Вон, копьецо, коль вонзилось внутри!

Кузнец ковал, нож точил,

грозное оружие, гибель несущее.

Вон, копьецо, коль вонзилось внутри!

Шесть кузнецов ковали, копья смерти точили.

Вон, копьецо, коль вонзилось внутри!

Коль кроха железа скрылась внутри,

творение ведьм — да течет оно вон!

Ранен ли ты в кожу, или ранен в плоть,

или ранен в кровь, или ранен в кость,

или ранен в ногу — да не вредит твоей жизни!

Ранен ли ты эсами, или ранен эльвами,

или ранен ведьмами — я помогу тебе!

Это — против ран эсов,

это — против ран эльвов,

это — против ран ведьм — я помогу тебе!

Пусть летит в горы пославший копье!

Да излечишься ты, да поможет тебе Бог!

Разрушительный пожар 1955 г. почти полностью уничтожил постройки у средневековой гавани в Бергене (Норвегия), и на пожарище археологи обнаружили около 700 деревянных стержней, на многих из которых были вырезаны рунические надписи. Это была находка века, которая полностью изменила представления о распространении письменности в средневековой Скандинавии. Оказалось, что в XIV–XV вв. руническое письмо не исчезло с приходом латинского письма, но было широко известно, им пользовались простые люди, жители городов и деревень для повседневных нужд — как берестяные грамоты на Руси. Среди всего этого множества надписей оказались и разнообразные заклинания. Большинство из них имело, как и раньше, стихотворную форму. Некоторые были обращены к божествам, о которых ранее ничего не знали:

Ими нагрел камень.

Никогда дым не задымится.

Никогда пища не приготовится.

Прочь, жар! Внутрь холод!

Ими нагрел камень.

Это заклинание связано с приготовлением пищи, которую традиционно варили или жарили на разогретых камнях. Заклинание, видимо, должно было помешать хозяйке готовить пищу — не дать камням разогреться. Архаичность этого заклинания проявляется и в обращении к божеству Ими, и в самой структуре текста, и в его фразеологии: парных повторах, идентичности первой и последней строк.

Хуже сохранился текст приворотного заклинания с целью привлечь любовь девушки:

Пусть… страдания выпадут тебе.

Никогда не будешь ты сидеть,

Никогда не будешь ты спать […]

Люби меня, как саму себя.

Около 1600 г. в Исландии была составлена «Книга заклинаний» (Galdrarbók), включавшая 47 текстов. Часть заклинаний была полностью или частично написана на латинском языке и призывала в помощь Бога, Деву Марию и святых, часть — включала рунические знаки, большая же часть была, естественно, на исландском языке. Их содержание многообразно. Охранительные заклинания касались родовспоможения, лечения головной боли и бессонницы, они должны были снять наложенные заклятия, уберечь от морового поветрия и несчастия в морском плавании. Несколько заговоров имели целью найти вора:

В случае воровства, вырежи эти знаки на днище блюда из ясеня, налей в него воды и посыпь тысячелистник в воду [и скажи]:

Вот я прошу в соответствии с природой травы и великой мощью знаков, чтобы образ того, кто взял это, появился в воде, и чтобы его имя было вырезано на рыбьих жабрах ётунскими рунами, неси их на себе [и говори]: Один, Локи, Фрейр, Бальдр, Ньёрд, Тюр, Хёнир, Фрейя, Гевьон, Густ и все те боги и богини, которые обитают и имеют обиталище в Вальхалле от начала небес. Пусть они помогут мне, чтобы мне был успех в этом деле (№ 33).

Некоторые имена богов написаны с ошибками, но вполне понятны. Упомянут здесь некий неизвестный Густ, вероятно тот самый, кого называет карлик Андвари как первого владельца золотого клада, на который Андвари налагает проклятие: «Золото это, что было у Густа, братьям двоим гибелью будет…» (Речи Регина, вступление). Видимо, ловля воров была весьма актуальна в Исландии этого времени, потому что в «Книге заклинаний» приведены еще несколько аналогичных заговоров.

Не менее популярны были приворотные заговоры, перекликающиеся с заговором на бергенском руническом стержне. Например, в заговоре № 34 объекту своей страсти мужчина желает: «…пусть ты не сможешь нигде сидеть, ты нигде не будешь дома, пока ты не полюбишь меня. Вот я прошу Одина и всех, кто знает “женские руны”, чтобы ты нигде не была как дома и не имела удачи, пока ты не полюбишь меня всем сердцем…» Подобные заговоры были широко распространены, но вот заговор, чтобы заставить женщину молчать, насколько мне известно, аналогий не имеет:

Если ты не хочешь [чтобы женщина] сказала, что ты сделал, то возьми этот знак Хома и положи его в ее питье, и тогда она не сможет выдать что-либо. И ты должен положить этот знак себе на грудь.

И сказать: «Помогите в этом деле вы, все боги: Тор, Один, Фригг, Фрейя, Сатана, Вельзевул и все другие боги и богини, которые обитают в Вальхалле. В могущественное имя твое, Один! (№ 43.)

Язычество ушло в прошлое, но в памяти скандинавов остались имена богов, некогда обитавших в Вальхалле и помогавших их далеким предкам.

Глоссарий

Аллитерация — стихотворный прием, основанный на созвучии начальных звуков ударных слогов

Альтинг — всенародное собрание в раннесредневековой Исландии, судебный и законодательный орган

Асгард — обиталище богов

Бонд — свободный крестьянин

Брактеат — круглая пластинка с изображением на одной стороне

Валькирия — дева-воительница, спутница Одина

Вёльва — прорицательница

Викинг — воин-скандинав, участник морского похода

Годи — жрец, правитель округа в Исландии

Годорд — округ в Исландии

Демиург — творец мира

Драпа — хвалебная скальдическая песнь

Ётун — великан

Ётунхейм — обиталище ётунов

Законоговоритель — высшее должностное лицо в раннесредневековой Исландии

Иггдрасиль — мировое древо

Инициация — обряд посвящения

Кеннинг — вид метафоры в скальдической поэзии

Конунг — правитель крупной политии, раннего государства

Космогония — творение мира

Культурный герой — создатель или добыватель культурных ценностей

Мансёнг — любовное скальдическое стихотворение

Медиатор — посредник

Мидгард — «Средний мир», мир людей

Нид — хулительное скальдическое стихотворение

Пектораль — нагрудное украшение

Прядь — повествование-вставка в исландских сагах

Рагнарёк «Гибель богов» — конец мира

Сага — повествовательное произведение в Скандинавии

Сиблинги — дети одних родителей

Скальд — поэт

Тавлеи — доска для игры в шашки, шахматы

Теоним — название, содержащее имя бога

Тинг — народное собрание

Топонимия — географические названия

Трикстер — противник культурного героя, нарушитель порядка

Тула — стихотворный перечень

Хёвдинг — племенной вождь, правитель области, в Исландии — представитель знати

Херсир — предводитель войска в Норвегии

Хтонический — связанный с загробным миром

Эвгемеризм — истолкование богов как обожествленных людей

Эйнхерии — павшие на поле битвы воины, которые примут участие в Рагнарёке

Эсхатология — учение о конце мира

Этиологический миф — миф о происхождении

Ярл — правитель области

Библиография

Источники

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви // Немецкие анналы и хроники X–XI столетий / Перевод И. В. Дьяконова и В. В. Рыбакова. М., 2012. С. 297–449.

Беовульф / Перевод В. Тихомирова // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 27–180.

Ибн Фадлан — Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. / Перевод А. П. Ковалевского. Харьков, 1956.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Гетика / Вступ. ст., перевод, коммент. Е. Ч. Скржинской. М., 1960 (1997).

Исландские пряди / Издание подготовила Е. А. Гуревич. М., 2016.

Исландские саги / Перевод, общая редакция и комментарии А. В. Циммерлинга. М., 2000. Т. 1–2.

Исландские саги / Под ред. О. А. Смирницкой. М., 1999. Т. 1–2.

КЗ — Снорри Стурлусон. Круг Земной / Издание подготовили: А. Я. Гуревич, Ю. К. Кузьменко, О. А. Смирницкая, М. И. Стеблин-Каменский. М., 1980 (1995).

МЭ — Младшая Эдда / Издание подготовили О. А. Смирницкая и М. И. Стеблин-Каменский. М., Л., 1970 (1994).

Павел Диакон. История лангобардов / Пер. Ю. Б. Циркина. СПб., 2008.

Старшая Эдда / Перевод А. Корсуна. Ред. перевода М. И. Стеблин-Каменский. М., 1963 (1975).

Страбон. География / Перевод Г. А. Стратановского. М., 1994.

Тацит — Корнелий Тацит. О происхождении германцев и местоположении Германии // Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах / Издание подготовили А. С. Бобович, Я. М. Боровский, М. Е. Сергеенко. Л., 1969. Т. 1. С. 353–372.

Титмар Мерзебургский. Хроника в 8 книгах / Изд. подготовил И. В. Дьяконов. М., 2009.

Цезарь — Гай Юлий Цезарь. Галльская война / Перевод и комментарии М. М. Покровского. 1948.

Литература

Грёнбек В. Эпоха викингов. Мир богов и мир людей в мифах северных германцев. М., 2019.

Гуревич А. Я. История и сага. М., 1972.

Гуревич А. Я. «Эдда» и сага. М., 1979.

Гуревич А. Я., Мелетинский Е. М. Германо-скандинавская мифология // Мифы народов мира. М., 1987. Т. 1. С. 284–292.

Гуревич Е. А., Матюшина И. Г. Поэзия скальдов. М., 2000.

Джоунс Г. Викинги. Потомки Одина и Тора. М., 2004, 2022.

Дюмезиль Ж. Верховные боги индоевропейцев. М., 1986.

Ларрингтон К. Скандинавские мифы: от Тора и Локи до Толкина и «Игры престолов». М.: МИФ, 2024.

Мелетинский Е. М. «Эдда» и ранние формы эпоса. М., 1969.

Мелетинский Е. М. Скандинавская мифология как система // Труды по знаковым системам. Тарту, 1975. Т. 7.

Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 2000. С. 38–51.

Петрухин В. Я. Мифы древней Скандинавии. М., 2001, 2011.

Петрухин В. Я. О картине мира у скандинавов язычников // Скандинавский сборник. Таллинн, 1978. Вып. XXVIII. С. 148–165.

Роэсдаль Э. Мир викингов. СПб., 2001.

Смирницкая О. А. Стих и язык древнегерманской поэзии. М., 1994. Т. 1–2.

Стеблин-Каменский М. И. Культура Исландии. Л., 1967.

Стеблин-Каменский М. И. Миф. Л., 1976.

Стеблин-Каменский М. И. Древнеисландская литература. Л., 1979.

Стеблин-Каменский М. И. Мир саги. Становление литературы. Л., 1984.

Топорова Т. В. Язык и стиль древнегерманских заговоров. М., 1996.

Элиаде М. Аспекты мифа. М., 1995, 2005, 2010.

Элиаде М. Миф о вечном возрождении. СПб., 1998.

Clunies Ross M. Prolonged Echoes: Old Norse Myths in Medieval Northern Society. Odense,1994. Vol. 1–2.

Lindow J. Norse Mythology: A Guide to the Gods, Heroes, Rituals, and Beliefs. Oxford, 2002.

Simek R. Dictionary of Northern Mythology. Cambridge, 1993, 2000.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.com

Руководитель редакционной группы Дарья Калачева

Ответственные редакторы Ольга Нестерова, Ольга Степанянц

Литературный редактор Елена Музыкантова

Арт-директор Максим Гранько

Бильдредактор Лада Комарова

Иллюстрации в блоке Ольга Бебутова

Цветокорректор Андрей Сапронов

Корректор Екатерина Назарова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Content

Елена Мельникова
Мифология викингов. От кошек Фрейи и яблок Идунн до мировой бездны и «Сумерек богов»

Информация от издательства

Введение

Глава 1. Германские боги Меркурий и Геркулес: у истоков скандинавской мифологии

Глава 2. Космогония: сотворение мира и человека

Глава 3. Обитатели мифологического мира: асы и ваны

Глава 4. Обитатели мифологического мира: низшие существа

Глава 5. Рагнарёк: гибель и возрождение мира

Глава 6. Мифологические пространство и время

Глава 7. Мифологический мир в изобразительном и декоративном искусстве

Глава 8. Языческие святилища и культы

Глава 9. Скандинавская мифология в христианском обществе

Вместо заключения. Долгое эхо язычества

Глоссарий

Библиография

МИФ Культура

Над книгой работали