Ким Чжи Юн

Обед, согревающий душу

МОСКВА

2025

В соответствии с Федеральным законом № 436-ФЗ от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 16+

Данное издание является художественным произведением и не пропагандирует совершение противоправных и антиобщественных действий, употребление алкогольных напитков. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью. Описания и/или изображения противоправных и антиобщественных действий обусловлены жанром и/или сюжетом, художественным, образным и творческим замыслом и не являются призывом к действию.

Перевод с корейского Алёны Мындры

Дизайн, иллюстрации на обложке и форзаце: нитроем

Руководитель направления Л. М. Мирхусанова

Ответственный редактор И. В. Бакулина

Литературный редактор А. Э. Калинина

Художественный редактор Л. В. Чуплыгина

Корректор И. С. Тимофеева

Технический редактор А. Т. Добрынина

Верстка Е. Те

© 2025 by Jiyun Kim. All rights reserved.

Russian translation rights arranged with Clayhouse Inc. through EYA (Eric Yang Agency).

© ООО «РОСМЭН», 2025

* * *

Пролог

В один волшебный день

Мне встретился парнишка,

Мы обсудили все на свете:

И дураков, и королей.

И он сказал мне:

«Самое главное,

Чему ты должен научиться, —

Это просто дарить

И получать любовь».

«Дитя природы», Иден Абез[1]

Фиолетовое предрассветное небо. Под крышей традиционного дома играет бежевая колонка «Маршал», откуда звучит вступление к Moon River.

Вдохновенно напевая мелодию, она разбивает своей морщинистой рукой яйцо о край стальной миски. Затем кладет луковицу на уже старенькую, но с виду все еще аккуратную деревянную разделочную доску и начинает мелко крошить в такт музыке: тук-тук-тук. Порезав кабачок и морковь, она бросает все в миску и начинает помешивать длинными палочками. Маленькие кусочки овощей тонут и выныривают на поверхность. Прямо как люди, что бултыхаются в своих заботах, силясь выплыть.

Она понемногу наливает яично-овощную смесь в разогретую прямоугольную сковороду и, двигая палочками, начинает поворачивать поджаренный яичный блин, формируя прямоугольный рулет.

Когда омлет уже почти готов, раздается свист парового клапана скороварки. Он начинает подпрыгивать, и ей приходится легонько сдвинуть его в сторону. Над плитой тут же поднимаются клубы горячего белого пара.

Она помещает в контейнер яичный рулет и блинчик с кунжутными листьями, фруктовый салат, приправленные специями листья капусты и две толстые говяжьи котлетки. Затем привычным движением вынимает из ящика длинный лист бумаги и черными чернилами выводит на нем:

Говорят, в мире нет болезни, которую нельзя вылечить едой.

Желаю тебе не страдать ни душой, ни телом!

Хорошего дня. Хэв э найс дэй![2] Си ю эгейн![3]

(В котлетки положила мраморную говядину.)

Аккуратно написанное послание она заворачивает в фольгу и помещает на дно контейнера, а сверху кладет плошку вареного риса. К морщинам у рта Кымнам добавляется еще несколько глубоких линий, и на губах расцветает довольная улыбка.

— Может, это уже слишком — писать, что я приготовила котлетки из мраморной говядины? Ой, ладно. Будет знать, что ест хорошую говядину, — может, хоть сил прибавится!

Голова Кымнам покрыта белым платком, на котором вышиты маргаритки. Она радостно смеется.

Впитавшая горячую поддержку еда источает удивительный аромат. Этот запах, смешанный со свежестью утра, через распахнутое окно «Изумительного ланча» вылетает на улицу и разносится по переулку.

Глава 1. Здравствуй, Чони!

«Ну что, настал новый день, чтобы продемонстрировать мои кулинарные таланты!» Кымнам резко раздвинула дверь-гармошку, и свежий утренний воздух ворвался внутрь «Изумительного ланча».

Легкий порыв ветра тронул подвешенный к двери колокольчик в виде рыбки, и раздался легкий звон. Солнце еще только поднималось над горизонтом, но его мягкий свет уже озарил натертую до блеска витрину. Кымнам подключилась к колонке по блютусу. Благодаря установленному крупному шрифту ей удалось справиться с кнопками без очков.

«Так-с, посмотрим. Сегодня у меня настроение… Точно! Мерил Стрип!»[4]

Из колонки полилась тихая песня.

— Зе виноль тэкси оль. Зе ручоль стэндин смоль. Бисайд зе пиктори![5]

Толком не разбирая, попса это или трот[6], Кымнам неуклюже запела песню. Английский язык она никогда не учила. Да что там, она и школьную программу-то толком не освоила, но все же старательно занималась самообразованием. Все семьдесят лет своей жизни она была самоучкой. Ничто не давалось ей без труда, и не встретился ей на пути добрый, внимательный учитель, но Кымнам продолжала стойко и бодро идти по жизни. Как Мерил Стрип, Одри Хепберн[7] или Юн Ёчжон[8], она не прятала свои седые локоны. Ведь серебристые пряди — они словно аплодисменты прожитым в поте лица годам.

Кымнам была старшей дочерью в семье. Родилась она в период послевоенной разрухи и страшной нищеты, который и сравнить нельзя с сытым настоящим.

Поэтому и имя ей дали с особым смыслом: слог «кым» со значением «золото», «нам» — со значением «литься через край», чтобы девочка росла в изобилии. Но, видимо, судьбу ее определила фамилия Чон, и вместо гор золота лишь щедроты душевной ей пожаловали с избытком[9].

Поэтому, будь это рис, закуски к мясу или же рыба, Кымнам не скупилась, набивая ланч-бокс до краев так, что крышка еле закрывалась.

Она многое повидала на своем веку, но ее единственным желанием оставалось не просто постареть, а стать взрослой, зрелой личностью. Этакой элегантной старушкой.

«Говорят, сейчас в моде хальмэниал[10], появляется все больше грэндфлюэнсеров[11]… Неужели это честолюбие — желать, чтобы на старости лет меня звали не просто „бабушка“, а вежливо обращались, как к владелице заведения, „госпожа“? И неужели это так эгоистично — хотеть услышать в свой адрес не „ачжумма“ и не „чья-то там мама“[12], а просто имя? Если уж это действительно страшный эгоизм, то пускай. Значит, буду эгоисткой. Воткну в свои серебристые волосы черные солнечные очки, повяжу платок из нежного шелка и отправлюсь гулять по берегу моря. Вот такой старушкой я буду. И точка!»

— Ой! Опять все пролила.

Через край прозрачного сосуда с плавающими в нем белыми рисинками разлился сикхе[13]. Это был особенный самодельный сикхе, которым можно насладиться только в заведении «Изумительный ланч». Мелкие льдинки, похожие на стеклянную крошку, медленно таяли во рту, позволяя ощутить сладковатую свежесть и уникальность напитка. А когда его почти допьешь, отдельное наслаждение — втянуть через трубочку осевшие на дно рисинки.

«Ну что ж, поглядим. Что же поставить в утреннее меню? Обязательно сделаем салатик». Кымнам открыла ящик с картофелем из провинции Канвондо и достала крупные зрелые клубни. Она стряхнула с них землю, промыла под водой, сняла кожуру овощечисткой, и перед ней заблестела гладкая поверхность картошки.

Затем Кымнам раздавила сваренную картошку и понемногу добавила к ней мелко нарезанную ветчину и огурцы, майонез, горчицу, сахар, соль и черный перец. После чего все перемешала. Она надрезала вдоль мягкую, пышную булочку свежего хлеба и сунула внутрь полную ложку, а затем, подумав, еще и вторую ложку овощной намазки, так что булочка чуть не разорвалась по краям.

Кроме того, она добавила кусочки авокадо, икру минтая и даже тушенное в соевом соусе мясо, чтобы можно было съесть это, смешав с рисом. Теперь блюдо для утреннего ланч-бокса было готово. Но прежде, чем добавить рис, Кымнам с ребяческим озорством принялась писать новую записку на длинном белом клочке бумаги.

Говорят, картофель отличается от привередливого риса тем, что отлично всходит даже на иссушенной земле.

Не вини других, окружающую обстановку или же то, как и чем тебя одарила жизнь. То виновато, это виновато… А что, если прожить сегодняшний день геройски, как картошка? Что ж, си ю эгейн.

— Госпожа Кымнам! Я пришел купить коробочку с едой на завтрак.

— Ой, Синпхун, это ты?! В такую рань уже на работу? Еще же совсем монинг![14]

Первым в «Изумительный ланч», расположенный в районе Хэхвадон, заглянул Синпхун, который недавно вернулся из армии и только сейчас наконец начал воплощать свою мечту. Он родился в обеспеченной семье и даже поступил на юридический факультет, но едва обмолвился о том, что хочет играть в спектаклях, как его семья тут же перекрыла ему финансирование. Родители давили на него: «Это не принесет тебе ни денег, ни чего-то иного, кроме глупой радости от осуществления мечты». И все же Синпхун продавал билеты на спектакли, бегая по всему району с призывами посетить представление, и со всей горячностью начал учиться азам профессии, чтобы однажды выйти на сцену.

— У меня пробы через пару дней. Роль, конечно, маленькая… Но буду сегодня репетировать!

— Разве бывают важные и неважные актеры? Не будет хоть одного, не будет всей истории.

— Ох, госпожа Кымнам, — Синпхун поднял вверх большой палец, — вы всегда умеете поддержать!

— Ха-ха, заслужила высшую похвалу? У меня тут готов свежий сикхе. Попробуй. Ну очень соу делишес![15]

Кымнам налила сикхе в бутылочку навынос и подала юноше вместе с ланч-боксом.

Утром, днем и вечером обеденные наборы исчезали с полок, обретая своих покупателей. Благодаря бережно отобранным ингредиентам и особому таланту хозяйки, у заведения было много постоянных клиентов. Вот и сегодня Кымнам распродала все ланч-боксы. Она с облегчением направилась на кухню и начала уборку. Возможно, потому, что сегодня к Кымнам впервые в жизни заглянул продавец камер видеонаблюдения и ей сразу стало как-то не по себе, или же потому, что она слишком легкомысленно позволила себе возмутиться в ответ — мол, здесь кроме ее навыков и красть-то нечего, но теперь, вытирая остатки масла с раковины и плиты, Кымнам вдруг ощутила бегущий по спине холодок. Дурное предчувствие охватило ее. И в ту же секунду ей показалось, что откуда-то донесся странный звук — то ли плач, то ли мяуканье.

«Неужели у дворовых кошек закончилась еда? Нет, не может быть, я же буквально только что навалила им целую гору…»

Кымнам сняла розовые резиновые перчатки с кружевным краем, бросила их на раковину и медленно вышла в зал. Она прошла мимо кассы, обогнула витрину-холодильник, но странное ощущение не покидало ее. Она была почти уверена, что слышала не кошачье мяуканье. Но и маленького ребенка здесь быть не могло. Кымнам усмехнулась собственным глупым фантазиям, но едва она повернулась, как ее сердце оборвалось. Перед дверью лежал и хныкал младенец, запеленутый в белое покрывало с изображением луны и звезд.

Кымнам тут же подхватила дитя на руки. В покрывале была свернутая несколько раз записка, и, развернув лист, пожилая женщина прочитала:

Ребенок родился в июне 2023 года. Имени пока не дала. И даже не подала заявление о рождении. Никаких профилактических прививок тоже поставить не удалось. Но малышка здоровая и бодрая, еще ни разу ничем сильно не болела, уже хорошо спит и улыбается. Она мой первенец, единственная драгоценность в моей никчемной жизни. Прошу кормить ее только этой смесью. От других у малышки сильные колики. Пожалуйста, кормите ее досыта, позаботьтесь о ней. Прошу вас. И когда-нибудь я тоже, непременно, си ю эгейн.

«Си ю эгейн? Значит, это кто-то из моих клиентов! Кто-то, кто покупал у меня еду, пробовал мою стряпню!»

Кымнам тут же вылетела за дверь, но ее встретил только промозглый осенний ветер. От холода ребенок зарыдал еще сильнее.

Кымнам вернулась внутрь и, взглянув на младенца, заговорила:

— Малышка, откуда ты? Кто твоя мама? Ма-ма.

Кымнам глубоко вздохнула. Легкие наполнились воздухом, но она не могла вымолвить ни звука… Ребенок плакал без остановки, словно звал бросившую ее маму. Как будто уже догадался, что произошло. При виде малышки, которая еще и ста дней[16] на свете не прожила, у Кымнам сжималось сердце. Ей бы сейчас купаться в любви, а она уже познала предательство.

— Ох, детка. — Она прижала к себе ребенка, одетого в распашонку, и попыталась успокоить. — Все хорошо, все наладится. Мама придет. Не плачь. У-тю-тю. Где бабуля? Ку-ку!

Однако рев не прекращался, и Кымнам начала петь колыбельную:

Баю-баю, детка,

Спи скорее крепко.

Петушочек, не кричи,

Нашу детку не буди.

И, щеночек, ты не лай,

Нашу детку не пугай.

Раскрасневшаяся от крика и ерзаний кроха постепенно начала затихать. Бледная от переживаний Кымнам с ребенком на руках вышла за дверь.

— Кто бы это мог быть? И какая женщина могла так поступить? Разве что намеренно решила вызвать на себя гнев небес?.. — пробормотала Кымнам, и едва она произнесла последнюю фразу, ребенок снова горько заплакал.

— Нет-нет. Не накажут твою маму. Бабуля все сделает, чтобы этого не случилось. Вот умничка. Какое золотце.

Ее седые волосы были высоко заколоты крабиком, и по голой шее потекли капельки пота. Осенние ночи стали совсем холодными, но сегодня ночной воздух показался Кымнам душным и жарким.

— Она точно придет. Если уж пробовала мою еду, то обязательно вернется. Ноги сами приведут ее, никуда не денется. Сердце матери не выдержит разлуки. Подождем.

Вернувшись, Кымнам открыла толстую сумку с памперсами, которую оставили вместе с ребенком. Внутри, помимо подгузников, лежала еще не открытая банка смеси и бутылочка. Кымнам открутила крышку банки: «Так-так, смесь же совсем новая. Она вообще пила такое молоко? Если живот заболит, мне несдобровать». Кымнам ловко набрала воды из фильтра, поставила чайник и вскипятила воду. Из носика повалил горячий пар. Она сняла крышку, чтобы кипяток слегка остыл. «Так, и сколько нам потребуется смеси?» — нахмурилась Кымнам и начала внимательно изучать инструкцию на упаковке.

— Так-с. Фри манс[17]. Угу. Шесть ложечек, окей!

Судя по молочной корочке на голове, ребенку и правда еще не было ста дней, поэтому Кымнам налила в бутылочку теплой воды и голубой пластиковой ложкой, лежавшей внутри банки со смесью, отмерила ровно шесть порций. Она помешала жидкость круговыми движениями и, разбив все комочки, хорошенько растворила молоко в воде. Едва учуяв запах смеси, малышка тут же открыла рот.

— Вот умничка, какой хороший аппетит. Мама скоро придет. Может, даже сейчас она откуда-то наблюдает за нами.

Навыки старшей дочери, вынужденной постоянно приглядывать за младшими братьями и сестрами, не раз пригождались Кымнам. Вот и теперь она умело закинула малышку на плечо и начала легонько постукивать ее по спине, пока не раздался характерный звук отрыжки.

— Молодец. Полегчало?

— Уа-а.

— Ты мне отвечаешь? Что за прелесть. Как можно было такое золотце… Ну ничего, подождем.

Если обогнуть больницу Сеульского национального университета и завернуть в маленький переулок с односторонним движением, то можно увидеть дорогу, с обеих сторон засаженную соснами. Именно здесь, на Хэхвадоне, находится магазин готовых обедов «Изумительный ланч» — аккуратный традиционный домик, в окнах которого постоянно горит свет.

Обняв безмятежно спящее дитя, запеленутое в детское покрывало, Кымнам побродила туда-сюда перед дверью, но никто так и не объявился. В конце концов уже глубокой ночью она вместе с ребенком вышла из своего магазина.

Перевернув висящую на стеклянной двери табличку, старушка поменяла «Open»[18] на «Closed»[19] и приклеила сверху записку:

Кто забыл здесь свое сокровище, обязательно свяжитесь со мной!

Телефон: 010–0000–0000.

* * *

— Девица из двести первой! Ты когда освободишь комнату?

Бум-бум-бум.

— Я знаю, что ты там. Я все понимаю, я тоже женщина, но… так нельзя! Я тут не занимаюсь благотворительностью. Мне, вообще-то, нужно принимать клиентов! Будешь и дальше делать вид, что тебя нет, я просто вышвырну твои вещи. Все на этом этаже жалуются на детский плач! — Послышался тяжелый раздраженный вздох, после чего за дверью продолжили: — Ты хоть понимаешь, как детские крики в мотеле ударят по его репутации? Ты мне так всех клиентов распугаешь. Кто-то уже выложил негативный отзыв! Предупреждаю в последний раз: если сегодня не заплатишь и не уберешься, я ночью выломаю дверь и сама тебя вышвырну. И этот ребенок… Ты же наверняка даже заявление о рождении не подала? О чем ты только думаешь… Хотя это не мое дело. Повторяю, если сегодня не съезжаешь, я просто пишу заявление в полицию!

Бум-бум-бум.

Хозяйка мотеля продолжала стучать в ветхую дверь комнаты, и малышка поморщилась. Чони тут же приложила ладонь к ее губам:

— Пожалуйста. Умоляю. Тихо. Тсс…

Глядя на встревоженную Чони, девочка разулыбалась. От улыбки одна щечка поехала вверх, а глаз как будто подмигнул Чони. И она вдруг обмякла и улыбнулась в ответ:

— И что тут веселого? Я вот напугана до смерти.

Малышка заливисто рассмеялась.

— Тсс!

Либо хозяйка решила, что перегнула палку, либо испугалась, что худощавая двадцатилетняя девчонка еще чего натворит от отчаяния и ей потом придется разбираться с последствиями, но ее голос вдруг изменился.

— Пойми, мне тоже трудно… Слышишь? Войди в мое положение. Хорошо? — выдавив из себя ласковый тон, произнесла хозяйка, поглаживая свои красные, наманикюренные ногти.

Через какое-то время послышался звук удаляющихся шагов. Только тогда Чони смогла расслабить плечи.

— Уф.

— Уа-а.

— Да, вот теперь можешь поговорить со мной.

Черные глазки крохи пытливо взглянули в лицо Чони. Девочка была умницей. Чони уже давно, еще будучи беременной, бродила то тут, то там. С тех пор как покинула приют, она осталась без дома. Конечно, пока Чони бродяжничала, никаких витаминов для беременных она не пила и никакого особого отношения к себе не получала. Напротив, все только и норовили уколоть побольнее, возмущаясь, как могла забеременеть такая молоденькая девушка, которая на вид только окончила школу… И шептались за спиной о ее распущенности.

И все-таки она была рада успешным родам. Глядя на малышку, она любовалась ее глубокими темными глазами, ровно сопящим носиком и даже маленьким, пухленьким язычком. Иногда она думала: как же ее дочери не повезло… Почему ее угораздило родиться именно у Чони и теперь малышка вынуждена так страдать? Глядя в ее глубокие, как ночь, глаза, Чони расплакалась. Она сильно сомневалась, что сможет нести ответственность за этот маленький комочек.

Чони находилась в розыске. Отец ребенка совершил ряд мошеннических действий, но обставил все так, что виноватой оказалась Чони. Она встретила этого мужчину, когда выпустилась из приюта и не знала, куда пойти. Не то чтобы он внушал ей доверие, просто никого, кроме него, рядом не оказалось. Теперь же она стала зачинщицей преступления, и ее разыскивала полиция, хотя Чони всего лишь сообщила ему номер своей регистрационной карты и поставила печать[20] там, где он попросил.

А потом этот подонок пришел к беременной Чони и, бросив ей несколько мятых банкнот по пятьдесят тысяч вон, спросил, хватит ли этого на аборт. Он буквально сломал ей жизнь. Мало того что она не смогла попасть в учреждение для одиноких мам, ей было страшно просто пойти зарегистрировать собственного ребенка и официально дать девочке имя. Казалось, тем самым она навсегда приклеит на судьбу малышки постыдный ярлык.

— Надо выбираться отсюда. Кто знает, может, они и правда выломают дверь и ворвутся к нам.

На улыбающейся мордашке дочки появилось плаксивое выражение. Чони почти ничего не ела, потому свое молоко не приходило, а на смесь денег не хватало. С приближением осени на улице похолодало, идти им теперь было совершенно некуда. Малышка плохо ела последние несколько дней и теперь, сморщив носик, захныкала еще громче. Чони свернула одеяло, сформировав круглые бортики, положила между ними ребенка, подняла его вместе с одеялом и начала качать.

— Бип-бип, машинка наша в небо улетает. Бип-бип, она до радуги добраться помогает.

Эту песенку Чони наскоро придумала сама. Казалось, малышка почти успокоилась, но потом снова закапризничала.

— Бип-бип, машинка наша в небо улетает. Бип-бип, она до радуги добраться помогает, — повторяла Чони.

Вид плачущего от голода ребенка разрывал ей сердце. Неожиданно Чони почувствовала, что сама сильно проголодалась. Словно голод мог передаваться по воздуху, как инфекция. Она продолжала напевать песенку, но девочка не прекращала плакать. Испугавшись, что хозяйка мотеля снова поднимется к ним, Чони положила рыдающего ребенка в слинг и зашла в туалет. Видимо, постояльцы здесь нередко курили тайком: в нос девушке сразу ударил противный запах табачного дыма и плесени, которым пропитались стены. Она наступила на черные пятна, заполнившие все щели между плитками, и снова запела песню:

— Бип-бип, машинка наша в небо улетает. Бип-бип…

Солнце село. Тревога нарастала. Казалось, этой ночью хозяйка непременно ворвется в комнату, и тогда им просто некуда будет пойти. У Чони не было ни родительского дома, где она могла бы найти приют и передохнуть, ни даже дальних родственников. Не оставалось ничего, кроме как тихо сидеть здесь, не издавая ни единого писка. Но сегодня, как назло, малышка совсем раскапризничалась. Чони слышала, что детки, которым еще не исполнилось ста дней от роду, мучаются от сильных мышечных болей, потому что кости их тела активно растут. Возможно, поэтому сегодня ее дочь не сомкнула глаз. Чони потрогала лоб девочки, и ей показалось, что у той небольшой жар.

— Болеть нам нельзя. Ты же знаешь, мы даже в больницу с тобой пойти не можем.

— Уа-а, уа-а!

— Ш-ш! Тише, не плачь. Давай я тебя обниму. Я буду долго и крепко обнимать тебя, а ты, пожалуйста, не кричи.

Лежа в слинге и слушая биение маминого сердца, малышка немного успокоилась, но продлилось это недолго. Она снова расплакалась, и вскоре хозяйка мотеля опять застучала кулаком в дверь:

— Девчонка из двести первой! Я захожу. Только что съехали клиенты из соседнего номера. Мне пришлось вернуть им все до последней воны! Больше я терпеть это не намерена. Не выйдешь — я звоню в полицию!

— Уа-а-а-а! — заплакал ребенок еще громче, словно отвечая на эту угрозу.

Холодный пот побежал по телу. Чони продолжала успокаивать девочку мягкими похлопываниями: «Все будет хорошо. Все наладится. Черт. Да что наладится?»

Дверь резко распахнулась, и хозяйка ворвалась в комнату. Рядом с ней стоял мужчина крепкого телосложения. Видимо, это был ее сын.

Под гневным взглядом женщины, которая придирчиво осмотрела помещение, Чони склонила голову и произнесла:

— Извините. Я выселюсь. Но только завтра утром…

— Завтра утром?! — Женщина пнула детский мобиль с подвешенными к нему черными и белыми зайчиками.

— Не трогайте детские вещи.

— Вы поглядите-ка, какая забота о ребенке. Вообще-то, ты мне должна еще сто девяносто тысяч вон. Но буду считать это милостыней и прощу тебе их. Так что выметайся прямо сейчас. Ох, ну что ты здесь устроила… Не надо было мне заселять беременную. Придется завтра вызывать службу дезинфекции и все тут отмывать. Фу!

— Я не могу уйти. Я непременно заплачу вам. Только дайте мне немного времени. Куда я прямо сейчас пойду?

— Да не нужны мне твои деньги! Просто убирайся отсюда! — Хозяйка еще раз пнула упавший черно-белый мобиль и, видимо, случайно нажала на нем какую-то кнопку, отчего из конструкции вдруг заиграла детская песенка. — Больше повторять не буду. Проваливай по-хорошему, пока я не подала заявление в полицию!

Услышав про полицию, Чони потеряла последние силы сопротивляться: «Точно, я же в розыске…» Она безропотно собрала вещи, хотя с собой у нее был лишь небольшой, едва заполненный чемодан, и больше ничего. На детском мобиле с зайчиками от крепкого пинка хозяйки образовалась вмятина, поэтому Чони оставила его, захватив с собой лишь несколько детских книжек-картинок и памперсы. Под пристальным взглядом хозяйки заведения, которая, скрестив руки, наблюдала за ней, Чони спустилась по лестнице. Проходя мимо стойки регистрации, она хотела было швырнуть деньги в прозрачное окошко-полумесяц, но, увы, бросаться было нечем. Похоже, теперь она и правда превратилась в нищенку, потерявшую остатки самоуважения.

Все это время Чони старалась не попадаться хозяйке на глаза, поэтому сидела взаперти. И вот впервые за несколько дней глотнула свежего воздуха. Ветер показался прохладным, и она, стянув с себя джинсовую рубашку, укрыла ею малышку.

— В больнице нас не примут, болеть нельзя, понимаешь? Только вот куда же теперь идти?..

— Уа-а! Уа-а!

Малышка, не в силах более терпеть голод, снова заплакала. По ночам, пока все спали, Чони очищала от жира железные листы в гриль-баре. Каждый раз, когда она оттирала металлической мочалкой подгоревший до черноты мясной соус, намертво прилипший к листу для жарки, ее желудок сжимался от голодных спазмов, вызванных запахом еды. Бывало, глядя на остатки мяса, она ощущала, как во рту скапливается слюна. И если бы за ее спиной не было ребенка, возможно, она бы сразу оторвала и съела эти соблазнительные кусочки. Но она просто не могла это сделать. Казалось, съешь она хоть кусок — и ее дочь, выпив грудного молока, тоже станет побирушкой, набивающей живот подгоревшими объедками с чужого стола.

В такие моменты, словно прочитав ее мысли, малышка у нее за спиной начинала ерзать. Тогда Чони погружала железный лист глубоко под воду, на самое дно таза, и вверх с характерным бульканьем поднималась пенная волна. Эти звуки быстро успокаивали девочку.

Здесь Чони разрешили работать, не разлучаясь с ребенком, и это было ее единственным заработком. Но то ли из-за вечно включенного газа, на котором по сорок восемь часов варили комтхан[21], то ли из-за пыли на кухне, вскоре малышка начала кашлять. Чони испугалась, и пришлось ей отказаться от этой работы.

Оставалось не так много мест, куда она могла напроситься вместе с ребенком. Какое-то время Чони поработала специалистом колл-центра в службе круглосуточной доставки, но клиенты начали жаловаться на детский плач, доносящийся из трубки, и вскоре ей пришлось отказаться от этой затеи. Доверить ребенка ей было некому, а значит, и найти другую работу не удавалось. Гриль-бар оставался единственным местом, где, несмотря на возникшую от постоянного контакта с бытовой химией экзему, Чони еще могла хоть как-то работать. Но рисковать здоровьем дочери не смела.

Обойдя несколько круглосуточных магазинов, Чони наконец купила треугольный кимпаб[22] с тунцом, отдав за него тысячу шестьсот вон. На сухую смесь и бутылочку денег не хватало, поэтому приходилось заботиться о том, чтобы не пропали остатки молока. Она старалась найти что-то не слишком острое и не слишком соленое. Чони побрела вдоль красной кирпичной стены, что протянулась от станции «Хэхва» до больницы Сеульского университета. Сквозь листву платанов алел закат. А под деревьями примостилась бабушка. Она продавала тток[23], поджаривая длинные рисовые колбаски на мангале. От запаха жареного ттока у Чони потекли слюнки. Даже жуя свой скудный ужин, она продолжала ощущать голод. Проглотив слюну, Чони снова откусила кусочек подсохшего кимпаба и побрела вперед. Одной рукой она ела, а другой тащила чемодан, ребенок же висел у нее на груди в слинге. Малышка умаялась от голода и заснула под стук маминого сердца. Всухомятку дожевывая рис, Чони чуть не подавилась, но не стала стучать по грудной клетке, чтобы не разбудить дочку.

* * *

Кымнам в обнимку с младенцем и сумкой с памперсами подошла к дому. Пик-пик-пик-пик. Она набрала простой код 1004[24], и дверь открылась. Кымнам как чувствовала, что вечером к ней пожалует маленький гость, еще с утра запустила стиральную машину. Она достала чистое, хорошо просушенное машинкой одеяло, расстелила его на кровати и уложила ребенка. Легкий аромат кондиционера для белья смешался с запахом кожи девочки. Та чуть шевельнула головкой и тут же крепко заснула.

— Уже спит! В каких же условиях ты все это время засыпала, бедняжка? У меня просто… Ох. Видела бы сейчас мама твое блаженное личико. И все-таки, кто же в наше время вот так оставляет ребенка? Есть же специальные беби-боксы[25], в конце концов!

Она не знала, как ей быть. Правильно ли будет передать незарегистрированного ребенка полиции или же следует дождаться возвращения матери. Это было странно, но Кымнам казалось, что мать непременно вернется. Возможно, ей это подсказывала интуиция. За свои семьдесят лет Кымнам чего только не пережила: и войну, и восстание, и другие потрясения. Прожитые годы развили тонкое чутье, и теперь Кымнам, сама не ведая почему, верила маме этого дитяти. Одна только фраза «Си ю эгейн» — и Кымнам решила не обращаться в полицию. Ей хотелось положиться на порядочность девушки. Вернее будет сказать, она твердо решила поверить ей.

Кымнам глянула на часы. Сколько сейчас в Нью-Йорке?.. Как раз время позвонить Мунчжон.

Она пошла на кухню, поставила планшет на покрытый клетчатой скатертью стол и открыла приложение фейстайм[26]. Крупный шрифт позволял отчетливо видеть каждую букву. На экране планшета появилось лицо Кымнам.

— Ой-ей, сколько морщин! И новые появились!

Она подвинула лицо совсем близко к камере и медленно осмотрела складки у носа и возле глаз.

— Может, пора поправить ботоксом?

— Мама? — позвала Мунчжон, удивившись картинке на экране.

— О! Моя дотер[27]. Ты тут. Уже сделала гет ап[28]?

— Будет правильнее сказать не гет ап, а вейк ап[29]. Не по собственной воле я сегодня встала. И, мам, ты опять разглядывала свое лицо? Подсчитывала морщинки? Тебе же уже за семьдесят, морщины в твоем возрасте — это нормально!

— Я знаю, и вовсе необязательно так грубо отчитывать. Внутри этой бабули по-прежнему живет восемнадцатилетняя девушка. Понимаете, учитель? Вы доживите до моего возраста, и посмотрим на вас. Хотя, быть может, через тридцать лет появятся новые технологии и выпустят какое-нибудь лекарство, избавляющее от морщин?

— Ага, «учитель». Ты даже не сделала задание, которое я тебе дала. И как собираешься проходить иммиграционный контроль? Там же так дотошно расспрашивают. Ты же знаешь: сама намучилась в прошлый раз.

— Знаю, тичер[30]. Оцените, как я теперь стараюсь. На этот раз я справлюсь с интервью сама. И даже в «Старбакс» пойду, сама закажу себе американо. В прошлый-то раз везде таскалась с тобой, как кенгуренок в сумке. И только ты пропадала из виду — сердце уходило в пятки. Все боялась: вдруг со мной кто-нибудь заговорит. Так что теперь надо все выучить, и буду смело болтать без чьей-либо помощи.

— Ха-ха, что ж, тогда давайте постараемся, моя ученица. В этот раз нам еще статую Свободы из твоего списка желаний нужно увидеть.

— Конечно! Нельзя умирать, не взглянув на статую Свободы!

— Надо было еще два года назад, до переезда в Нью-Йорк, когда ты прилетала к нам в Лос-Анджелес, отправить тебя туда. Извини, что не вышло.

— Да за что ты извиняешься? И так пришлось аж на полмесяца закрывать магазин, и все посетители остались без обедов.

— Мама, люди спокойно покупают еду в других местах. Или думаешь: у тебя единственной магазин-кафе?

Кымнам кивнула:

— Это, конечно, так. Но, когда я закрыла мой магазин, на душе было как-то скверно. Словно детей своих оставила голодными. Ты же знаешь, что закусочные, где продают ланч-боксы или ттокпокки[31], называют «домом ттокпокки», «домом ланчей» и так далее? Мне кажется, это потому, что двери таких заведений, как двери дома, должны быть всегда открыты.

— И все же в этот раз приезжай на месяц. Спокойно побываешь везде, где хотела.

— Месяц? Это же так долго… Мои друзья-пенсионеры совсем соскучатся без меня.

— Все равно давай на месяц! Проведешь побольше времени со мной.

Кымнам рассмеялась и ответила:

— Ладно, уговорила! Месяц так месяц. Поживу немного как жительница Нью-Йорка. Прогуляюсь до дома, где жила Кэрри из «Секса в большом городе», да погляжу на школу, где учились герои «Сплетницы». Ух, жди меня, Нью-Йорк! Кымнам едет к тебе!

— Мам, ты что, и «Сплетницу» посмотрела? Когда успела? Ты же еще на прошлой неделе говорила, что смотришь сериал «Побег»?

— Ночами, конечно. Потом ходила, зевала — чуть не померла. Но как тут остановиться, если уже включила? Ладно, дочурка, целую-обнимаю.

Так закончился разговор Мунчжон, что проживала в доме с мягкими кистями да холстами, и Кымнам, живущей в изысканной трехкомнатной квартире. Кымнам приоткрыла дверь комнаты, где лежала малышка. Спала она без задних ног, словно пыталась восполнить накопившийся недосып.

«Где же она жила все это время? Судя по тому, что посторонние звуки ее не будят, наверное, в каком-то шумном месте. Ох беда».

С жалостью поглядев на ребенка, Кымнам закрыла дверь.

«Мама придет. Немного подождем, и она обязательно вернется. Все-таки мне кажется, она тебя не бросила, а лишь доверила мне на время».

На рассвете Кымнам отправилась в свой магазин, чтобы к утру успеть приготовить ланчи на продажу. Сегодня она не надела маленькие жемчужные сережки. Они были ее визитной карточкой: подражая любимым Одри Хепберн и Скарлетт О’Харе[32], она не выходила из дома без этого украшения. Но сегодня она оставила сережки на туалетном столике, беспокоясь, как бы случайно не поцарапать ими лицо малышки.

Слинг, который оставили вместе с ребенком, оказался довольно удобным. В нем малышка, как кенгуренок, висела спереди, и можно было обнимать ее, глядя ей в лицо.

Держа в одной руке продуктовую сумку, Кымнам прошла мимо кирпичной стены, протянувшейся вдоль больницы Сеульского университета.

— Эй, миссис Тток! — помахала она рукой пожилой женщине, что готовилась к продаже ттока, выставляя стул перед мангалом.

— О, Кымнам! Идешь открывать магазин? А что за ребятенок с тобой? У Мунчжон же бесплодие. Неужели она родила?

— Не бесплодна она, у них с мужем просто пока не получается! Сколько можно объяснять?!

— Дак это почти одно и то же.

Женщина положила колбаску ттока на огонь.

— Что значит — одно и то же? Это совершенно разные вещи! Просто не складывается пока что-то… Врачи уверяют: со здоровьем у Мунчжон все в порядке и у ее мужа тоже. Ну да ладно. Давай-ка по одной!

Кымнам вынула из сумки две бутылочки с питьевым йогуртом, проткнула крышку желтой трубочкой и протянула знакомой.

— Держи. Девять-девять, восемь-восемь, один-два-три-четыре! Чокнемся! — звонко выпалила Кымнам, и малышка в слинге рассмеялась во весь голос.

— Да, девять-девять, восемь-восемь, один-два-три-четыре! — повторила за Кымнам продавщица ттока, и они чокнулись баночками йогурта.

Это была особая кричалка-тост, популярная среди пожилых людей, в которой зашифровали следующее послание: «Желаю жить нам до девяноста девяти лет, оставаясь бодрыми и энергичными, болеть всего один-два дня и умереть на третий!»[33]

— Что ж, хэв э найс дэй тебе.

Что бы Кымнам ни говорила, ребенок на все отзывался громким смехом.

«И как можно было бросить такую улыбчивую кроху? Ну твоя мама дает. Что же за беда с ней приключилась?..»

* * *

Чони зашла в детское отделение больницы Сеульского университета. Многие дети плакали, но встречались и те, кто, казалось бы, смирился со своей участью: малыши с длинными носовыми катетерами и ребятишки в инвалидных колясках.

Утешая хнычущую малышку, Чони огляделась в поисках свободного места. Наконец в конце коридора, рядом с туалетом, она заметила столик с микроволновкой и кулером.

Водрузив чемодан на сиденье перед столом, она выдохнула:

— Потерпим здесь недельку.

Но все пошло не по плану. Уже на второй день уборщица заподозрила неладное. Ей показалось странным, что девушка никуда не уходит со своего места, и она пожаловалась медсестрам на стойке регистрации.

Одетая в розовую униформу медсестра с волосами, собранными в аккуратный пучок, подошла к Чони. На свисающем с шеи бейджике значилось: «Чон Хэён, педиатрическое отделение».

В отличие от уборщицы, которая глядела на Чони и малыша с недоверием, медсестра дружелюбно обратилась к ним:

— Добрый вечер. Подскажите, пожалуйста, вы ожидаете госпитализацию?

— М-м.

— Говорила же, странная она! Давно здесь сидит. Уже несколько дней. Мне вызвать полицию? — наседала на Хэён уборщица.

— А! Вы опекун Санни? Я должна была раньше провести вас в палату. Извините, пожалуйста. Госпожа, пройдемте со мной.

Хэён тихонько подмигнула Чони, чтобы уборщица не заметила, и, уведя девушку, завела ее на пожарную лестницу. На самом деле медсестра уже давно наблюдала за Чони и в общих чертах догадалась, в чем дело. Обычно мамы или опекуны неустанно бдят за своими детьми, не обращая внимания ни на что другое. А Чони, наоборот, постоянно наблюдала за окружающей обстановкой. Это было странно, и Хэён то и дело поглядывала на необычную девушку, в конце концов догадавшись, что той просто некуда идти.

Стоя перед Хэён, Чони рассеянно глядела на зеленый огонек надписи над дверью запасного выхода.

— Чем я могу вам помочь? Может, что-то принести?..

— Нет, не нужно. Спасибо за доброту.

— Подождите. — Хэён остановила Чони, которая уже собиралась уходить. — Буквально одну минуту подождите здесь.

Медсестра куда-то убежала, а вскоре вернулась с зеленым кардиганом в руках. Под ним что-то лежало.

— Возьмите хотя бы это. Я купила, чтобы съесть на дежурстве…

Хэён вынула из кофты пластиковый контейнер, в котором лежал обед. В воздухе тут же запахло поджаренной говядиной и соусом.

— Берите.

— Спасибо вам.

Чони приняла контейнер и побежала вниз по лестнице. От быстрого топота по ступеням малышка проснулась и заплакала. Совсем недавно она с трудом заснула, так и не поев, а теперь ее разбудило громкое эхо шагов по лестнице. Крик ребенка и гул слились в один громкий звук, и в сердце Чони разразилась буря.

Она вылетела из больницы и на одном дыхании добежала до пешеходного перехода. Едва сигнал светофора сменился на зеленый, Чони снова побежала вперед.

Она пересекла дорогу и уже глубокой ночью пришла в парк Марронье. Днем сюда приходят на спектакли или свидания, поэтому в парке всегда многолюдно, но теперь здесь не было ни души. Желто-золотые листья окруживших парк деревьев гинкго в свете фонарей выглядели невозможно романтично. Впрочем, отвратительный запах портил все впечатление. Не успела она пройти и пары шагов, как раздавленный плод гинкго, прилипший к кроссовке, дал о себе знать. Чони задержала дыхание. Она присела на скамейку спиной к огромному ветвистому дереву, которое, по рассказам, росло здесь со времен японской оккупации. Казалось, холодный ветер так и блуждает здесь еще с тех времен. В парке зазвучала музыка. Из длинной, высокой, похожей на телеграфный столб колонки заиграла песня группы Marronnier — «Коктейль любви».

В ней пелось:

Когда тоскливо на душе, по улице иду бродить.

Коктейля сладкий аромат меня способен опьянить.

Эта задорная и жизнерадостная песня никак не сочеталась с настроением Чони.

На прозрачной стенке ланч-бокса она заметила стикер с надписью: «Изумительный ланч на Хэхвадоне». Контейнер все еще сохранял тепло, и Чони открыла его. Он был почти доверху заполнен рисом и пулькоги[34]. В отделении для закусок к рису лежал почти прозрачный салат из отваренной белой редьки и поджаренные сушеные креветки с анчоусами. А рядом лежали мелко нарезанные кактуги[35] и мясные шарики. С первого взгляда на этот обед было понятно, что его хватит не на один раз. Чони вытащила вложенные в контейнер палочки для еды. Старательно повозив ими, она смешала соус от пулькоги с рисом и набрала полную ложку. Вкуснотища. Никогда раньше ей не доводилось пробовать такое, но вкус этой еды вдруг показался ей похожим на домашнюю стряпню бабушек, которые кормят своих внуков, приехавших к ним на каникулы. Она запихивала в себя обед с такой скоростью, что чуть не давилась. Уже несколько дней она голодала, продолжая кормить ребенка молоком. И поэтому теперь выскабливала контейнер до последней рисинки. Когда она доела, то наконец-то почувствовала, что уже почти сросшееся с ней чувство голода, кажется, отступило. Только тогда она заметила на самом дне нечто напоминающее записку, обернутую в фольгу.

— Письмо?..

— Уа-а, уа-а!

— Проголодалась? Я поела, теперь могу и тебя покормить. Но придется немного подождать.

Чони положила листочек фольги в задний карман джинсов и, выйдя из парка, направилась в соседний Макдоналдс. Кафе работало круглосуточно, поэтому она сразу приметила его как второе после больницы подходящее место. Зайдя в кабинку туалета, Чони приготовилась к кормлению и тут же услышала, что кто-то зашел следом. Вскоре все пространство заполонил едкий сигаретный дым. Малышка закашляла.

Чони попыталась отмахнуть дым рукой, но его становилось только больше. Неужели электронные сигареты можно курить где вздумается? Женщина из соседней кабинки продолжала дымить.

Чони ничего не оставалось делать, как выйти из Макдоналдса и снова направиться в парк, одной рукой волоча чемодан, а другой утешая ребенка.

«Надеюсь, в общественном туалете парка будет чисто. Потерпи, все наладится. Хотя нет. Прости меня, малышка…» В тот момент Чони уже понимала, что больше так продолжаться не может. Больше она не имела права так мучить своего еще даже не названного ребенка.

Наевшись, малышка сразу уснула, прижавшись к маме. Чони крепко обняла ее. Девочка была такой теплой.

«Говорят, дочь наследует судьбу матери. Но она не должна так жить. Может, и мою маму однажды постигла такая же горькая участь? Быть может, и я с самого рождения голодаю?»

Ей было обидно, но злиться на мать, чье лицо она даже не помнила, оказалось не так-то просто.

Всю ночь она просидела на пропитанной ночной росой скамейке и встретила рассвет, так и не сомкнув глаз. Спавшая крепким сном малышка на рассвете вдруг начала подкашливать. Сначала Чони подумала, что это из-за недавнего сигаретного дыма. Она крепко обняла девочку и кое-как усыпила ее, но кашель продолжался. Возможно, всему виной был холодный осенний ветер. У малышки забило нос, и ей стало тяжело дышать. Тогда она начала дышать ртом, но из-за этого кашель только усилился, и девочка закапризничала. Из носа потекли желтые сопли, а тело стало горячим. Чони не знала, что делать. Ее ребенок заболел. Поднялась высокая температура, и нужно было срочно бежать в больницу. Но они просто не могли отправиться туда!

В такую рань не работала ни одна аптека. Ей хотелось спросить у кого-нибудь, что делать, если у ребенка жар, но обратиться было не к кому. Чони вскочила и в обнимку с дочерью снова побежала в сторону университетской больницы. Малышка, явно страдая от высокой температуры, прижалась к маминой груди, глаза ее то и дело закрывались.

* * *

— Извините, где найти медсестру Чон Хэён?

— Вы меня ищете? — Закончив обход больных, в коридоре очень вовремя появилась Хэён.

Ей было не по себе от того, как они расстались вчера, и она была даже рада снова увидеть Чони. Когда Хэён подошла ближе, Чони взволнованно произнесла:

— Давайте сначала отойдем.

Она быстро прошла на пожарную лестницу, где несколько часов назад Хэён вручила ей «Изумительный ланч».

— Пожалуйста, спасите моего ребенка. Умоляю! У нее сильный жар. Все тело горит. Мы спали на улице… Но я ни на секунду не отрывала ее от себя, грела и крепко обнимала, а она!..

— Милая, успокойтесь. Давайте я сначала измерю температуру.

Хэён приложила градусник к уху малышки. Почувствовав нечто инородное, та тут же расплакалась, и громкий крик эхом разнесся по всему лестничному пролету.

Хэён посмотрела на градусник и изменилась в лице.

— Ее нужно сейчас же поместить в стационар!

— Что?

— Как давно у нее температура?

— Не знаю, не так давно. Может, где-то час? Или около двух часов.

— Мамочка, вашего ребенка нужно немедленно госпитализировать. Для начала я зарегистрирую вас в отделении скорой помощи.

— Нет, нельзя.

— Как это?

— Нельзя. У нее… нет документов о рождении.

— Что?!

— Просто дайте нам, пожалуйста, лекарство. Вы же можете помочь… просто сбить температуру?

— Я не имею права без предписаний выдавать вам лекарства. Но у нас в больнице есть круглосуточная аптека. Пойдите туда и купите хотя бы «Тайленол». Порцию лекарства сделайте очень маленькой. И следите за состоянием ребенка. Если температура поднимется выше сорока градусов, обязательно возвращайтесь. Сюда, на третий этаж, непременно! Найдите меня. Вот, держите. Возьмете это с собой.

И Хэён протянула Чони свой электронный градусник.

Она напоила малышку жаропонижающим сиропом с запахом клубники. Девочка все еще лежала без сил. В какой-то момент Чони показалось, что малышке полегчало, но вскоре она вновь задрожала. Тогда девушка подхватила дочь и отправилась в метро. Сидя в громыхающем вагоне, Чони на каждой станции прикладывала градусник к уху малышки. Тот пищал и показывал, что температура немного спала, но все еще держалась на высокой отметке. Казалось, теперь Чони оставалось идти только туда…

Она вышла на станции «Силлим». На многолюдной второй ветке метро все косились на Чони, волочащей чемодан в обнимку с ребенком. Но к такому она привыкла. Взгляды сочувствия, жалости, презрения уже давно преследовали ее, прожигая насквозь. Но сегодня все закончится. Она больше не может так издеваться над своим ребенком…

Когда они немного поднялись на холм, показалась крупная белая надпись: «Беби-бокс». Следуя указателям, Чони прошла вперед, но вдруг малышка, все это время мирно спавшая в слинге, громко, протяжно заплакала. Чони измерила температуру. Жар заметно спал. Тогда почему же она плачет? Неужели все понимает? Такая кроха? Девочка продолжала надрываться. От крика температура у нее снова поползла вверх, соплей стало еще больше, а дышать ей становилось все труднее. Видимо, малышка знала, что ее ждет. Знала, что ей придется покинуть теплые мамины объятия.

— Бип-бип, машинка наша в небо улетает. Бип-бип, она до радуги добраться помогает, — запела Чони, но это не помогло.

Тогда она запела чуть громче, но рев только усилился.

— Ну что с тобой? Почему ты плачешь? Я сейчас тоже разревусь.

— Уа-а-а!

— У тебя же спала температура. Тебе же стало лучше. Тогда почему ты плачешь?!

— Уа-а, уа-а!

— Ну что нам с тобой делать?.. Отправиться на Сеульский вокзал и бомжевать? Я-то справлюсь, я смогу, но ты! Ты достойна лучшей жизни! Или ты хочешь жить так же, как я? Ты не должна повторять мою судьбу. Неужели тебе не обидно? Ведь тебе уже почти сто дней, а я тебя еще даже не назвала! В чем ты провинилась, что должна так нищенствовать? И ста дней не живешь на этом свете, тебя-то за какие грехи?!.

У Чони защипало в глазах и защекотало в носу. Что же она высказывает все это малышке, которая еще и голову-то самостоятельно не держит? Чони проглотила подступившие слезы и уткнулась лицом в пушистое, пахнущее молоком темечко. Ей вдруг стало так хорошо, так мягко. Своей малюсенькой ручкой девочка крепко ухватила Чони за палец. Едва взглянув на крохотную ладошку, Чони не смогла заставить себя сделать больше и шага. Сердце екнуло и сжалось от боли.

Она повернула назад и начала спускаться с холма, продолжая тащить за собой чемодан. Острое чувство вины и нервное напряжение отступили, но ноги сильно дрожали. В какой-то миг мчащийся вниз чемодан опередил ее и покатился по улице. Чони побежала за ним, но не удержалась и всем телом полетела вперед. В момент падения Чони успела съежиться и прижать к себе дочку, чтобы защитить ее от удара.

Когда Чони открыла глаза, она была уже в больнице.

— Мой ребенок!

Медсестра, заглянувшая добавить витаминный раствор в капельницу, взглянула на Чони.

— У вас сильное истощение организма. Вы потеряли сознание прямо на улице и поэтому попали сюда. Еще вы поранили лицо, когда падали. Раны вам зашили, но их нужно будет обрабатывать мазью, чтобы не загноились. И как вы в таком состоянии с ребенком…

— Где она?!

— За ней приглядывают на стойке регистрации.

Чони резко выдернула капельницу из левой руки, встала с кровати и покинула отделение скорой помощи.

— Подождите! Пациентка!

Беспокойство улеглось только тогда, когда Чони своими глазами убедилась, что ее малышка, лежа за стойкой регистрации пациентов, радостно смеется, окруженная любовью и вниманием медсестер.

Будучи в розыске, Чони избегала любых медицинских учреждений. Ребенка она рожала самостоятельно, и, конечно, все ее тело продолжало испытывать боль. Она даже не могла сказать, где именно у нее болит. Чони подбежала к дочке и крепко обняла ее. После чего поблагодарила персонал, извинилась и стремглав вылетела из больницы. Медсестры проводили ее удивленными взглядами.

Покинув больницу, Чони, в обнимку с малышкой, пошла вперед. У телефона уже давно кончился заряд, и теперь она даже не знала, который час: то ли глубокая ночь, то ли раннее утро. Глядя на дорожные указатели, она продолжала идти и идти. Прохожие спешили домой, и только у нее одной не было никакого дома. Чони возвращалась в парк Марронье. Когда похолодает, им придется искать другое место, но пока оно казалось самым безопасным. Она подумывала переночевать в круглосуточном кафе, но отказалась от этой идеи, опасаясь повторения случая в больнице Сеульского университета. Если кто-то на самом деле вызовет полицию, ей придется спасаться бегством. И что тогда будет с ребенком? Эта мысль настолько пугала, что из всех возможных вариантов ей пришлось остановиться на тихом, безлюдном парке. Она свернула на темную улицу Тэханно. Пестрые огни ресторанов и баров уже погасли, и в окне одного из заведений отразилось измученное лицо Чони. Зрелище было то еще: на лбу торчали ярко-черные обрывки ниток, всюду кровоподтеки и синяки. Пытаясь защитить ребенка от удара, Чони проехалась лицом прямо по асфальту. Но жуткий вид ее ничуть не напугал. Главное, что с малышкой все было в порядке.

Чони сейчас походила на маленький, пахнущий резиной воздушный шарик, который продается в канцелярском магазине. Если наполнить такой шарик водой и задеть даже краем ногтя, он тут же лопнет. Так и Чони, казалось, была на грани. Сколько ей еще блуждать в темноте? Она тяжело вздохнула. Тело дрожало, а голод вызвал ноющую боль в желудке, словно кто-то скручивал его, как белье при стирке. Все это время она почти без передышки проходила в слинге, и вес малышки давил на внутренние органы, которые из-за этого не могли нормально функционировать. Но освободить себя от этой ноши она не могла. Да и не было подходящего места, чтобы уложить малышку, которая еще плохо держит голову. Чони все продолжала идти и идти, перебирая тысячи мыслей. Если идти прямо и прямо по этой дороге, что ждет ее впереди? Быть может, кто-нибудь ждет? Она усмехнулась. Да кто может ждать ее, сироту с рождения? Однако мрачная улица под темным ночным небом вдруг посветлела.

Она стояла перед улочкой, с обеих сторон окруженной ровными рядами сосен. Среди погасших витрин магазинов брезжил ровный желтый свет. Золотистые листья гинкго мягко укрывали аккуратную черепичную крышу традиционного дома. Вдруг стеклянная дверь открылась, и появилась старушка лет семидесяти, с высоко заколотыми крабиком седыми волосами. Ее уши украшали маленькие жемчужные сережки, а возле губ собрались морщины, которые бывают только у тех, кто часто улыбается. Едва Чони заметила ее, как раздался звон. Говорят, в судьбоносные мгновения в голове играют фанфары или звенят колокола. Это был всего лишь звонок таймера на рисоварке, но Чони показалось, что в этот миг сама судьба ударила в колокол. Из окна, смешиваясь с запахами еды, струилась музыка, а старушка с простодушной улыбкой, словно задумавший шалость ребенок, что-то писала на бумаге. И эта песня, и эта улыбчивая бабуля сразу так понравились Чони. Морщинистые руки, которыми хозяйка заведения выставляла на чисто вымытую витрину красиво упакованные наборы готовых обедов, словно излучали любовь и заботу. Чони никогда не встречала такой доброты.

Она подняла голову и увидела вывеску. Одного взгляда на залитую лунным светом надпись было достаточно, чтобы ощутить тепло этого места. «Изумительный ланч»… Изумительный ланч? Так это же то самое заведение, где медсестра купила коробку с обедом?! Чони сунула руку в задний карман. Пальцы нащупали тонкий, заостренный кусочек фольги. Ровно свернутая квадратом фольга заблестела при свете луны. Чони осторожно потянула за края и увидела несколько строк на белой бумаге:

Если вдруг порции с горкой вам не хватило, если вы по-прежнему чувствуете голод, заглядывайте ко мне снова. Могу подложить добавки. Когда угодно велкам![36] Что ж, си ю эгейн!

Когда угодно велкам? Из открытых дверей магазина готовых обедов послышалась песня Over the Rainbow[37]: «Мечты, что ты смела лелеять, действительно сбудутся. Здесь все беды растают, как лимонные конфеты».

Чони уткнулась лицом в макушку дочери:

— Бип-бип, машинка наша в небо улетает. Бип-бип, она до радуги добраться помогает.

Словно прочитав мысли Чони, малышка подала голос:

— Уа-а.

— Наверное, это то, что нам нужно…

* * *

— С вас семь тысяч вон. Что ж, желаю вам хэв э найс дэй, си ю эгейн!

Кымнам продала последний ланч-бокс из утренней партии. Получив ее бодрое напутствие, Синпхун радостно побежал в театр. Только распродав все, Кымнам смогла присесть. Все утро она занималась продажей обедов, держа ребенка в слинге за спиной, и теперь вспотела сильнее обычного.

— Детка, чтобы не раздражать твой носик, я сегодня не приготовила ни одного острого блюда. А корейцы обожают острое. Что, если клиенты уйдут от меня? Ну ничего. Кто пробовал мою стряпню, всегда возвращается. А теперь пойдем готовить еду на дневную продажу.

Сквозь настежь открытые двери «Изумительного ланча» в магазин проникал яркий солнечный свет. Вскоре перед магазином остановился грузовик.

— Доставка яиц. Прибыли свежие яйца! — прозвучало из громкоговорителя.

Этот бархатный низкий голос заставлял трепетать сердца всех хозяек закусочных в округе, начиная от района Хэхвадон и заканчивая Ихвадоном. Доставщик яиц был для местных что Лим Ёнун[38], а внешне — вылитый Чон Хэин[39], такой же нежный и харизматичный.

«Как от одной фразы о том, что приехали яйца, может екать сердце?» — удивлялись торговки.

На самом деле его звали Ынсок. И всем было жутко любопытно узнать о нем хоть что-нибудь. Кымнам же знала историю его жизни, но держала рот на замке.

— О, мистер Доставщик, вы уже тут?

Ынсок радостно приветствовал хозяйку заведения. Его волосы на прямой пробор спадали по обе стороны лба крупными завитками.

— Я привез яйца. Вы сказали приезжать к обеду. Ой, а откуда у вас малыш? Ваш внук?

Кымнам обернулась на ребенка, тот довольно агукал за ее спиной.

— Это сокровище, что мне ненадолго доверили.

— И правда, сокровище. В глазах словно камушки драгоценные.

Ынсок внимательно всмотрелся в глаза ребенка.

— Нравится? Кажется, кому-то пора жениться. Раз так умиляешься детям, давай-ка уже своего заводи!

— Ха-ха! Вам сегодня сколько упаковок? Как обычно, три?

— Не переводи тему. Тебе же почти тридцать. Раньше в твои годы уже внуков готовились нянчить.

— Что это случилось с нашей местной мисс Хепберн? Откуда вдруг эти старомодные разговоры? Вы же сами их так не любите, — словно посмеиваясь над Кымнам, напомнил Ынсок со смущенной улыбкой.

— Тебе так показалось? Ох, буду повторять себе: я суфлер! Элегантный суфлер. Я не старуха, я мудрый суфлер! Вот не надела жемчужные гвоздики и превратилась в незнамо что. Они всегда настраивают меня на нужный лад… — проговорила Кымнам самой себе, и Ынсок рассмеялся:

— Суфлер?

— Да-да, суфлер! Такой молодой, а не знаешь этого слова? Оно значит «пожилой человек» по-английски.

— А, «сеньор»?

— Ой, батюшки! Что я сказала? Ну конечно сеньор! В последнее время все путаю.

— Со мной-то ладно. Смотрите, не запутайтесь в чем-нибудь другом, — вновь рассмеялся гость.

Глаза Ынсока даже без двойного века выглядели огромными. Посмеявшись, он осторожно поставил на кухне три лотка яиц и сел в грузовик. Вскоре его приятный голос покинул «Изумительный ланч» и переулок.

— Мистер Доставщик, осторожнее на дороге! — крикнула Кымнам вслед удаляющейся машине и вдруг стукнула себя по лбу: «Ну я даю! Забыла угостить его свежим, прохладным сикхе!»

Конечно, глупо было бы ожидать от семидесятилетнего человека памяти, как в юности, но все же Кымнам расстраивало, что в последнее время она стала все чаще забывать разные мелочи.

— Наверное, это все последствия нашего с тобой знакомства. Ох и напугала меня твоя мама.

Кымнам ловко перекинула младенца со спины вперед и села напротив двери, откуда открывался вид на высаженные вдоль дороги сосны. Любуясь на желтые, словно пропитанные солнцем, опавшие листья гинкго, она попивала сикхе, который не успела отдать Ынсоку. В напитке ощущался сладковатый солод.

«Эта женщина наверняка наблюдает за нами… Чутье меня никогда не подводит».

— Малышка, давай хоть так покажем тебя маме. Пусть сердце ее дрогнет. Вот, полюбуйтесь на ваше сокровище и побыстрее возвращайтесь.

* * *

Чони дотронулась до шеи и ухватила пальцами тоненькую, потерявшую блеск цепочку в четырнадцать карат. Она была у нее с тех пор, как Чони попала в приют. Скорее всего, цепочка была мамина. Чони продолжала чувствовать себя сиротой, но все же ей казалось: пропади эта вещь — и она уже никогда не сможет найти свою мать. Поэтому хотела сберечь цепочку любой ценой.

Она положила единственную драгоценность на прозрачную витрину ювелирного магазина. Под стеклом виднелись золотые ложки, золотые жабы и маленькие золотые кольца, что по традиции дарят ребенку на годик. Стоимость их значительно превышала сумму, которую Чони могла получить за цепочку. Хозяин ювелирной лавки не сильно обрадовался тонкой и тусклой золотой нитке. Чони еще никогда не чувствовала себя такой жалкой. Она смутилась и уткнулась лицом в волосы малышки, ощутив нежный запах ее кожи.

Мужчина выглядел несговорчивым. Он с пристрастием оглядел вещицу и замолчал, словно подбирая слова для отказа.

— Это у вас… подделка.

— Что?

— Просто очень хорошая позолота. Не настоящее золото.

Когда Чони чувствовала уязвимость и теряла опору, всегда перебирала пальцами эту цепочку. Почему-то руки сами тянулись к ней. Чони думала, что мама отдала ей самое ценное из того, что имела. А это оказалось подделкой? Чони горько усмехнулась.

Хозяин магазина, пробурчав, что ему это лишь в убыток, все-таки выдал Чони сорок тысяч вон за цепочку. Но на самом деле она не стоила и того.

Теперь последняя связь с семьей была потеряна, а то, что она всю жизнь берегла как большую ценность, оказалось пустышкой, и Чони ощущала себя преданной. Но слез уже не осталось. И все, что она сейчас чувствовала, это облегчение при виде четырех купюр по десять тысяч.

На витрине супермаркета стояли всевозможные смеси, и Чони попросила работника зала дать ей лучшее молоко. Ей протянули увесистую банку с голубой крышкой и надписями на немецком языке. Чони взяла смесь, тонкое покрывало, памперсы и бутылочку для кормления, потратив на это почти все деньги. Ей так хотелось провести со своей малышкой еще хотя бы день… Но сегодня им придется расстаться. Сложив все вещи в сумку, Чони взяла ее и отправилась к «Изумительному ланчу на Хэхвадоне». В какой-то момент у нее даже мелькнула мысль повернуть обратно, но Чони была уже на грани, и дольше тянуть было некуда. Еще шаг — и они расстанутся навсегда. Грела лишь мысль о том, что впредь ее малышка будет жить в тепле и сытости…

К улице Тэханно примыкала дорога, где стояла фотобудка. У Чони не было ни одного общего фото с малышкой, поэтому она направилась к кабинке и зашла внутрь. Она вложила в автомат оставшиеся на руках четыре купюры по тысяче вон и выбрала съемку в несколько кадров. Затем вынула ребенка из слинга и взяла на руки. Сначала лицо Чони на экране выглядело смущенным, но вскоре она смогла улыбнуться, и удивленная малышка тоже заулыбалась. Как только щелкнул затвор и сработала вспышка, кроха звонко рассмеялась. И Чони впервые засмеялась вместе с ней. Хотя этот смех больше походил на плач.

На фото она улыбалась сквозь слезы, а ее дочка радостно смеялась рядом. Чони бережно положила фотографию в карман и с опухшими от слез глазами продолжила путь.

Бабушка-хозяйка на этот раз не показывалась. Возможно, распродав последние ланчи, она прибиралась на кухне. Двери были открыты настежь, словно подтверждая надпись: «Когда угодно велкам!» Словно и правда любой мог прийти сюда когда захочет. Чони хорошенько укрыла девочку хлопковым покрывалом и положила внутрь заранее подготовленную записку. Девушка крепко прикусила губы. Затем подняла голову и посмотрела вверх, на падающие листья дерева гинкго. Каждый раз, встречаясь глазами с малышкой, Чони ощущала укол совести. В носу вдруг стало горячо. Ей нужно успеть расстаться с ребенком до того, как хлынут слезы. И при этом расстаться навсегда.

«Нет, и все-таки си ю эгейн», — твердило ей сердце. Чони смела мечтать о том, как однажды ее жизнь изменится, и, быть может, тогда они снова увидят друг друга…

Чони шагнула за открытую дверь магазина и осторожно положила ребенка. А рядом — сумку с памперсами и слинг. Малышка встретилась с мамой взглядом и широко улыбнулась. Девочка выглядела довольной. Видимо, ей было очень удобно после всех этих скитаний наконец-то лежать на ровной поверхности. Казалось, только сейчас рвется та пуповина, что связывала их на протяжении десяти месяцев. Лицо Чони исказилось от боли. Она поджала губы, из последних сил выдавила из себя улыбку и одними глазами попрощалась с дочкой. Слезы крупными каплями потекли по щекам, и девочка тоже расплакалась. Чони стремглав вылетела на улицу и побежала вперед. Ее всю трясло.

Раздался визг тормозов.

Чони перебежала дорогу в неположенном месте, и теперь прямо перед ней остановился грузовик, везущий яйца. Не на шутку испугавшийся Ынсок открыл дверь и выскочил из грузовика. Он подскочил к упавшей перед машиной Чони и тут же спросил:

— Вы в порядке? Не поранились? Давайте я отвезу вас в больницу!

— М-м-м…

— Вы не можете говорить? А как дышите? С дыханием все нормально? Что же вы так побежали прямо на красный свет… Чуть не случилась беда. Давайте я вызову скорую!

Волосы Чони наполовину растрепались, лицо было все в ссадинах, а возле глаз красовалось несколько синяков. Глядя на девушку, Ынсок сразу почувствовал, что здесь что-то не так. Он придержал Чони, которая попыталась встать, и ее глаза тут же наполнились слезами. Не прошло и пары мгновений, как она уже в голос рыдала перед ним, словно внутри прорвало плотину слез. Даже закрыв глаза, Чони продолжала видеть перед собой лицо дочки, обнимая которую провела все эти дни. Все так же ощущала мягкость пушистых волос малышки, прижимающихся к ее шее.

Глаза Ынсока тоже увлажнились. Он и сам не мог понять, почему, глядя на Чони, ему захотелось плакать. Она содрогалась от рыданий, и он поднял руку, чтобы утешительно похлопать ее по спине, но так и не посмел прикоснуться.

— У вас точно все хорошо? Поехали в больницу. Где у вас болит? Скажите хотя бы, где…

Но Чони вдруг оттолкнула Ынсока и бросилась бежать. Она все бежала и бежала, пока ноги опять ни привели ее в парк Марронье. Там она наконец остановилась и попыталась отдышаться. Внутри все клокотало, словно ее вот-вот разорвет на части. Тело ощущало непривычную легкость, даже пустоту. Казалось, она второй раз осиротела.

Чони взглянула на небо. На ближайшей ветке дерева она заметила гнездо и двух птичек.

— Повезло вам. У вас хотя бы есть солома, чтобы свить гнездо.

Она опустила голову и расплакалась. Она плакала, потому что грудная клетка больше не чувствовала давления и тяжести, а плечи не ныли. Плакала потому, что ее теплого комочка больше не было рядом.

— Она еще ревет. Разве ты имеешь право на эти слезы? — грубо упрекнула она себя и, поджав губы, проглотила подступивший к горлу комок.

Неожиданно она почувствовала, как открытой между ботинком и джинсами голой полоски кожи коснулось что-то теплое.

— Мяу.

Это была трехцветная кошка с белыми, рыжими и бурыми пятнами на шерсти. Она терлась головой о ногу, выпрашивая еду. Судя по тому, что ее пушистый белый живот сильно провисал, кошка была беременна. Она сверкнула черными глазами и села, выпрямив передние лапки. Чони плакала, а кошка смотрела на нее, не отводя взгляда, будто пыталась утешить.

* * *

«Прошла уже неделя с малышкой. Однако ее мама крепкий орешек. Держится. Мне в свое время и дня хватало, чтобы до смерти соскучиться по ребенку. Все-таки молодежь сейчас совсем другая. А ведь то, что ты из поколения эм-зи[40], совсем не значит, что материнская любовь в тебе не проснется. Ведь и так понятно, что ты откуда-то наблюдаешь за нами, умываясь слезами…» — размышляла Кымнам.

Девочка в слинге за спиной у Кымнам уже привыкла к этому положению и теперь удивленно разглядывала свои руки.

— Ох, лапешки у тебя… как маленькие листики папоротника. Все глядишь на них и удивляешься? Интересно, что ты будешь делать этими руками, когда вырастешь? Ой, совсем забыла! Я же вчера получила свежий папоротник.

Кымнам начала готовить еду на вечернюю продажу. Только она полила кунжутным маслом ошпаренные кипятком стебли папоротника, раздался звон ветряного колокольчика, подвешенного к двери.

Дзинь! — и Кымнам выскочила из кухни. Однако в магазине никого не было. Она сделала вид, что возвращается к делам, а сама юркнула за витрину и присела, прячась от чужих глаз.

— Тсс! Если хочешь увидеть маму, сиди тихонько.

Через десять минут у нее онемели ноги. Казалось, еще чуть-чуть — и их сведет судорогой. Кымнам вместе с висящим за спиной ребенком выглянула из-за витрины. Не зашел ли кто в магазин? Все посетители знают, что во время перерыва коробочки с обедами не купить, а значит, это может быть только она! Наверняка долго не решалась войти, ну конечно! Кымнам чувствовала, что в этот раз интуиция ее не подвела.

Но, увы, никто не появился. За исключением ноющей боли в ногах, которая вскоре дала о себе знать. И до самой вечерней продажи в магазин так никто и не заглядывал.

— Она точно была здесь…

Хлопотавшая на кухне Кымнам, едва заслышав колокольчик, стрелой выбежала в зал.

— Пришла!

— Не пришла, а пришел. Я яйца вам привез.

— А, ошибочка…

Ынсок поставил упаковку яиц и, глядя на разочарованное лицо Кымнам, поинтересовался:

— Вы кого-то ждали? Смотрю, сегодня тоже сидите с крохой?

Он посмотрел в черные глаза малышки, и ему показалось, что он уже где-то видел их. Эти глаза почему-то напомнили ему о той встрече.

— Надо же, как похожи… — пробормотал он, принимая стакан сикхе из рук Кымнам.

— Совсем забыла в прошлый раз угостить тебя. Освежись. Но про что ты? Кто на кого похож?

— Спасибо, выпью с удовольствием. Да дело в том, что несколько дней назад я чуть не сбил девушку на соседней улице. А эта малышка мне показалась очень похожей на нее. Но это вряд ли, конечно.

— Да? Опиши ее.

— Красивая, — выпалил Ынсок, словно сообщал само собой разумеющийся факт.

— Красивая?!

Ынсок смущенно улыбнулся, и Кымнам рассмеялась:

— А еще?

— Очень худая. Сразу захотелось ее накормить.

— Что еще помнишь?

— Еще захотелось отвезти ее в больницу. Потому что все лицо покрывали синяки и ссадины.

Вот это да. Вот как разворачиваются события. Кымнам улыбнулась, предвкушая интересный поворот. Она больше не спрашивала, а Ынсок все продолжал описывать девушку:

— На ней была джинсовая рубашка, вся рваная. И еще она расплакалась передо мной. Прямо как ребенок, в голос. Я хотел ее как-то утешить, похлопать по плечу, но не смог прикоснуться к ней. Словно бы не имел права, не разобравшись, лечить ее травму.

— Значит, влюбился с первого взгляда?

— Да… Что?!

— Она скоро обязательно объявится. Вот увидишь.

— Нет, подождите. Я не говорил, что влюбился. Вы неправильно поняли! Спасибо за напиток. Я пойду!

Ынсок залпом опрокинул стакан и вышел из магазина. То, как он аж вспотел от смущения, напомнило Кымнам поведение главного героя какой-нибудь молодежной манхвы. Героя, в жизни которого случилась первая любовь.

— У, каков! Выглядит тихоней, а у самого-то, поди, страсти внутри кипят. Славный мужчина… Ну что, малышка, твоя мама носила джинсовую рубашку? Говорят, та девчушка очень на тебя похожа. Но правы ли мы?.. Поживем — увидим!

Кымнам взяла один из контейнеров с обедом и маркером подписала его: «Для Хынмина». Хынмин был единственным подростком в этом районе, который не переживал кризис переходного возраста. И он был постоянным покупателем магазинчика ланчей.

Около шести вечера клиенты выстроились в очередь.

Примерно в то же время в заведение зашла одна девушка. Кымнам сразу обратила внимание на ее страшную худобу, которую прикрывала рваная джинсовая рубашка. Значит, все-таки?.. Опухшие красные глаза выдавали, что девушка недавно сильно плакала. Но решающим доказательством стало кое-что другое. Едва девушка зашла в магазин, не бросив и взгляда на витрину с обедами, она мгновенно нашла глазами ребенка и продолжала коситься в его сторону. Все сомнения тут же улетучились. Но Кымнам не торопилась. Боясь, как бы девушка не сбежала, старушка оставалась невозмутимой и действовала очень осторожно. Видимо, девушке хотелось насмотреться на ребенка, поэтому она встала в самый конец очереди. Только после того, как Кымнам обслужила всех клиентов, она спокойно пробила на кассе обед, который выбрала Чони.

И вдруг схватила девушку за запястье:

— Вы, видимо, за сокровищем?!

Так Чони угодила прямо в руки Кымнам. Та крепко держала ее, не думая отпускать. Запястье девушки было таким тощим и твердым, что у старушки заболела ложбинка между большим и указательным пальцами.

— Извините меня, пожалуйста. Я просто…

— Не болтай лишнего, а ну-ка, за мной!

Чони с ужасом представила, как сейчас ее отведут в полицию. А раз она в розыске, скорее всего, наказание ужесточат. Что же тогда станет с ее ребенком? Судя по фильмам, в таких случаях малыши отправляются в тюрьму вместе с родителями. Но имеет ли она право забрать дочку с собой? У Чони закружилась голова. Кымнам так крепко вцепилась в запястье девушки, что даже вены на руках вздулись.

Они ушли направо от парка Марронье, обогнули его и повернули налево, оказавшись в Ихвадоне. То тут, то там виднелись высокие каменные лестницы. Миновав один из поворотов, они оказались у полицейского участка. Чони с ужасом осознала, что не ошиблась.

— Прошу вас, не надо. Если меня схватит полиция — это конец. Я заберу малышку. Извините. Пожалуйста, всего разок закройте глаза на эту ошибку.

— Да говорю же, не болтай глупостей, топай за мной!

И Кымнам потащила Чони еще дальше.

Дверь открылась, и в нос ударил сладковатый запах молочной смеси, а еще едва заметный аромат кондиционера для белья, который источало вывешенное после стирки одеяло. На шкафчике для обуви стояло фото с кадром из фильма «Римские каникулы», на котором Одри Хепберн упоительно поедала джелато.

На бежевом замшевом диване лежало укулеле, на которое Чони сразу обратила внимание. Казалось, на нем буквально только что кто-то играл.

На столе с едва заметным волнистым узором текстуры дерева стояла фотография, где эта же старушка с нежностью держала под руку некую женщину, скорее всего, свою дочь.

Все это время Кымнам не отдавала малышку, держа ее при себе, словно заложницу. Но как только положила ребенка на стол, Чони тут же заключила дочь в свои объятия. Кымнам не переставала удивляться, как эта девушка вообще продержалась целую неделю. Пока они миловались друг с другом, Кымнам отправилась на кухню. Она открыла створку над раковиной, вытащила и замочила сушеную морскую капусту[41], после чего достала из морозилки икру морских ежей. Это были ежи, доставленные прямиком с острова Чеджу. Едва получив посылку, Кымнам сразу поместила их в морозильную камеру, и теперь, оттаивая, они заполняли кухню свежим запахом моря.

Она плеснула в кастрюлю кунжутное масло, бросила немного мелко нарубленного чеснока и обжарила морскую капусту. Когда масло зашипело, Кымнам подлила воды, а после закипания щедро добавила икры ежей. Когда оранжевая икра склеилась в небольшие комочки, она ложкой размешала содержимое и добавила соевый и рыбный соусы. Суп был готов.

Кымнам поднесла ложку ко рту и попробовала блюдо.

— Оу, экселлент![42]

Пока Кымнам варила суп, за спиной несколько раз прозвучали обещания больше ни за что не расставаться. Вот и правильно. То-то и оно. Видать, молодая мамочка многое переосмыслила за это время.

— Бери ложку! Скорее садись и ешь.

Это все, что сказала Кымнам, от которой Чони ждала лишь упреков.

На столе стоял щедро сдобренный икрой миёккук, рис с пулькоги, салат из шпината и жареный батат…

Кымнам протянула ложку поникшей Чони, которая сидела за столом, втянув голову в плечи. Но та не прикоснулась к ней.

— Ешь, говорю, — попеняла ей Кымнам. — Остынет и будет невкусно. Как ты собираешься растить ребенка, если сама кожа да кости?!

Деревянной ложкой Чони зачерпнула суп, от которого медленно поднимался горячий пар, и сделала глоток. Это было блаженство. Еще никто и никогда не варил для нее миёккук. Она понятия не имела, когда у нее день рождения, но в этот миг казалось, что этот день — сегодня.

— Ешь-ешь! Не клюй как цыпленок.

Кымнам подложила кусочек говядины сверху на заполненную доверху плошку риса, стоявшую перед Чони.

— И мясо давай ешь. И шпинат. Кормящая мама должна хорошо питаться. Что? Не любишь икру? Это мне подруга прислала с Чеджу, я поделилась с ней предчувствием, что скоро встречусь с мамочкой малышки. Икра морских ежей очень полезна для недавно родивших женщин. Я и сама бы с удовольствием поела, но сдержалась. Отложила для тебя… Что же, совсем не по вкусу?

— Э-э…

— И все-таки поешь хоть чуть-чуть. Давай, набери еще ложечку и прожуй.

Чони и мечтать не смела о таком обычном по меркам других ужине. Когда к тебе так нежны и так тебя утешают, а потом поучают и отчитывают, твердя, что надо больше есть. Кымнам подарила ей это, и Чони была так счастлива и благодарна.

— Простите меня. Извините. Я совершила огромную ошибку. Вы, наверное, были ошарашены. Я так виновата… — наконец заговорила Чони, которая просто не смела прикоснуться к еде с этого шикарного стола.

— Ладно-ладно. Я поняла. Энивэй[43], теперь просто ешь. Наедайся до отвала. У меня и добавка есть. Еды много.

И без лишних слов, по одним красным от лопнувших капилляров глазам девушки, было ясно, как она настрадалась за это время.

* * *

Положив малышку между собой, Чони и Кымнам вместе легли спать. Перед сном Чони все рассказала о своей жизни. И как жила в приюте, и как встретилась с отцом ребенка, и как оказалась в розыске. Поделилась и тем, как в одиночку рожала дочь и как ночевала с ней в ближайшем парке. Что ноги привели ее к беби-боксу, но оставить малышку там она не смогла, осознав, что в таком случае больше никогда ее не увидит. Как в слезах уходила оттуда. Слушая этот рассказ, Кымнам гладила Чони по руке, словно пыталась поддержать ее и похвалить за то, что та выдержала столько испытаний, которые свалились на ее хрупкие плечи.

На рассвете Кымнам встала раньше всех. Малютка еще спала крепким сном. Старушка взглянула на спящую Чони и заметила, что на ее лбу выступил холодный пот. Кымнам прикоснулась ко лбу девушки — тот был горячим. Видимо, она наконец-то выдохнула, и тело позволило себе дать слабину.

«Вот и правильно. Теперь можно и поболеть…»

Кымнам намочила белое полотенце и только положила его на лоб Чони, как та открыла глаза.

— Бабушка…

— Зови меня просто «госпожа Чон». Закрывай поскорее глаза. Поспи еще. Для тебя сейчас нет лучшего лекарства, чем сон и плотный обед.

— А…

— Пока не найдешь, где жить, оставайся у меня. Даже не думай убегать. Но не сильно обольщайся, это не бесплатно. Будешь помогать мне в магазине: чистить чеснок и лук!

Похожая на диковатую, сторонящуюся людей дворовую кошку Чони поблагодарила Кымнам и тут же провалилась в сон.

* * *

Они встретились поздней осенью, а теперь готовились вместе встречать зиму. За это время Чони поправилась на пять килограммов. Вместе с Кымнам они каждый будний день открывали и закрывали двери «Изумительного ланча». Когда Кымнам отрывала головки пророщенных соевых бобов, сопровождая процесс шутками и прибаутками, Чони всегда смеялась. А когда хозяйка заведения мелким почерком выводила слова поддержки на своих фирменных записках, сердце Чони неизменно трепетало. Она добровольно сдалась полиции и ждала суда. Теперь Чони готовилась смело глядеть в глаза миру.

— Госпожа Чон! Точнее, кэптэн![44] Вы помните, что я сегодня отпрашивалась на полдня? — уточнила Чони, стоя с малышкой за спиной напротив покрытого изморозью окна «Изумительного ланча».

— Конечно! Сегодня у нашей Хвадон[45] появится имя!

— А я бы с удовольствием так и оставила — Хвадон с Хэхвадон!

— Ну ты что? Малышку потом засмеют, скажут, что за старомодное имя! Надо назвать как-то элегантно: Хепберн, Скарлетт… Имя должно быть не корейское, а международное!

Малышка вдруг заливисто захохотала.

— Гляди-ка, вон как ей понравилось! — хихикнула Кымнам.

— И все же… Для меня, точнее, для нас этот район имеет большое значение.

Прикрыв слинг тонким мягким покрывалом, Чони открыла дверь магазина и направилась в районную администрацию.

Холодный воздух ворвался в магазин. Кымнам вышла помахать Чони вслед рукой. Едва та скрылась за поворотом, к магазину подъехал грузовик Ынсока.

— А все, мистер Доставщик. Поезд уехал!

Ынсок пулей вылетел из грузовика:

— Как? Куда? Неужели Чони съехала от вас?

— Хи-хи! Да нет. Говорю, ушла уже Чони в администрацию, имя нашей Хвадон давать. А чего ты так всполошился? Боишься, что ее может ветром сдуть? Напоминает тебе живущую на небесах фею?[46] Твое волнение только подтверждает, что она тебе приглянулась. И чего отрицать? — подтрунивала Кымнам со смехом.

Все-таки мало что может быть увлекательнее, чем наблюдать за чьей-то безответной любовью!

— Говорю же, это не так. Я просто яйца вам привез.

— Ага, так я и поверила. С тех пор как Чони появилась здесь, ты стабильно привозишь мне только по одной упаковке. Как это объяснить? Мало того, привозишь и утром, и вечером! К чему эти сложности, если можно сразу все отдать?

— Ох, госпожа Чон…

Довольно широкие, хоть и без двойного века, добрые глаза делали его похожим на котенка.

При этом сегодня он особенно напоминал Кымнам актера Чон Хэина.

— Ты парень видный. Давай, позови ее как-нибудь на ужин. Наша детка Хвадон с семи часов вечера до самого утра спит не просыпаясь. Ой, только в будни не получится. По вечерам Чони ходит на занятия по дизайну ногтей. Я уж пригляжу за малышкой, а ты пригласи Чони куда-нибудь да накорми чем-нибудь вкусным.

— Чем-нибудь вкусным? Хм, тогда, может, позвать ее поесть суп ёнпотхан с морскими ушками? Он полезен для здоровья.

— Пасту! Стейк! — Кымнам хлопнула недогадливого Ынсока по спине. — Мистер Доставщик, ты вообще собираешься ухаживать за Чони? Что толку, если лицо как у Чон Хэина. И голос Лим Ёнуна тебя не спасет, если в отношениях ведешь себя как евнух.

— Е… евнух? Госпожа Чон! — чуть не расплакался Ынсок.

Вскоре он покинул «Изумительный ланч», пообещав вернуться.

— Еле живой от переживаний, а упаковку яиц все же только одну оставил. Надо будет завтра еще его подразнить, хе-хе-хе! — Кымнам коварно рассмеялась на весь магазин.

* * *

О Тыль — так назвала свою дочь О Чони. Имя это, если быстро произнести, звучало похоже на Одри, и Кымнам стала звать девочку именно так.

— Привет, О Тыль! — Кымнам обняла малышку, которая язычком трогала свои молочные зубки, напоминавшие белые рисинки, и широко улыбнулась ей. — Наша Одри. Какое же красивое имя мама дала тебе! Пусть жизнь твоя будет такой же красивой, как это имя. А имя очень влияет на судьбу, моя дорогая принцесса Одри.

Кымнам присела рядом с детской ванной, в которой купалась девочка. Та радостно заулыбалась, словно почувствовав, с какой любовью и заботой сейчас глядят на нее.

— У вас так спина разболится. Говорю же, давайте я ее искупаю.

— Так вот она какая — радость нянчить внуков… У моей Мунчжон не получается завести детей, и я уж думала, что никогда не узнаю, каково это. Оказывается, можно таять от счастья, просто глядя на внученьку. Да ведь, Одри?

— И все же давайте я сама закончу с купанием. Позвольте мне. — И Чони присела на корточки рядом с Кымнам.

— Ну да, в тесноте будем сидеть! Идите давайте, дамочка, не мешайте мне тут. И вот еще! Малышку уже надо укладывать, а тебе уж бежать на занятия по дизайну ногтей. Ты же сама говорила, что скоро экзамен и поэтому даже сегодня, в субботу, придется идти на курсы. Так что не утруждай себя. Иди отдохни хоть немного. На диване вон поваляйся.

— Да я полна сил. Подвиньтесь!

— Ах вот как! Ну тогда давай вместе.

Кымнам протянула руку и, набрав пригоршню теплой воды, брызнула в лицо Чони. Та попыталась увернуться, но Кымнам снова ловко обрызгала ее, и малышка, глядя на это, захохотала. Кымнам еще несколько раз плеснула воды, и вдруг Чони склонила голову.

— Что такое? Вода попала в глаза? Дай-ка погляжу.

Глаза Чони покраснели от подступивших слез.

— Мне страшно. Что, если меня отправят в тюрьму? И тогда я опять расстанусь с Тыль. Боюсь, все это счастье разобьется на осколки. Потому что сейчас я живу, словно в сказочном сне.

— Это что у тебя за сон такой, что аж страх берет?

— Ну, это все словно ненастоящее. То, что я так счастлива. И то, что ничего ужасного со мной не происходит. Все это, бабушка, благодаря вам.

Чони медленно подняла голову и взглянула на Кымнам.

— Просила же, не зови меня так! Ох, не зря говорят: ненужные тревоги только судьбу портят. Тебя же полностью допросили на прошлой неделе. Ты же все им сказала как есть: что ставила печать, ни о чем не ведая. Судьи учтут все обстоятельства. Ну а если вдруг ты действительно отправишься туда, я не оставлю нашу Тыль. Буду все это время заботиться о ней. Так что не переживай. Донт край, окей?[47]

— Но дочка только научилась сидеть. А мне так хочется увидеть, как она встанет и как сделает первые шаги…

— Все ты увидишь. Ну а если даже и нет, велика беда. За всю жизнь еще насмотришься! Ребенку нужна не та мама, что поможет сделать первый шаг, а та, что покажет, как следует идти по жизни. Ты идешь правильной дорогой.

Проливая слезы, Чони ответила:

— Я не хочу, чтобы моя Тыль все время падала. Мне хочется самой научить ее ходить.

— Но падениям тоже нужно учиться. Тогда в следующий раз падать будет уже не так больно. И появится смелость подняться и идти дальше. Разве есть в мире хоть один человек, кто ни разу не падал?

Чони продолжала плакать, и Тыль, глядя на маму с бабушкой, наморщила личико.

— Гляди-ка, ребенок все зеркалит. Ты плачешь — и Тыль тоже. Ведь дети копируют даже наши скрытые от чужих глаз привычки. А вот если ты наберешься смелости, то и Тыль вырастет смелой девочкой. Думай об этом, и все выдержишь. Давай все-таки дождемся суда. Донт ворри, окей?[48]

— Спасибо вам, — попыталась улыбнуться Чони, сдерживая слезы.

В этот момент глядеть на нее было действительно горько.

Чони обмазала кремом лежащую на полотенце дочку, хорошенько увлажнив ее и без того мягкую кожу, после чего приступила к массажу, вращая ее коленки, похожие на две персиковые косточки. Тем временем Кымнам на кухне развела молочную смесь.

— Чони, ты что, поменяла смесь? А ей такое можно? Ты тогда написала, что от других у малышки болит живот, и я не меняла производителя.

— Соврала…

— Что?!

— Только так я могла быть уверена, что вы будете кормить ее качественной, дорогой смесью, — смущенно улыбнулась Чони.

Кымнам с удивлением взглянула на девушку. Вот это да. Как продумано! И кто кого учит жизни… Налив молоко в бутылочку, Кымнам подошла к ним.

— Я покормлю ее, а ты собирайся на курсы.

— Извините. Я непременно отплачу за вашу доброту.

— Отплатит она. Вычту у тебя немного из зарплаты в этом месяце, делов-то. Ой, дак это же уже сегодня! Совсем забыла про зарплату.

Кымнам открыла ящик кухонного гарнитура и достала оттуда конверт.

— Я и так стольким вам обязана, а тут еще зарплата. Даже не знаю, могу ли я ее принять. Спасибо вам.

— Кто трудился, тот должен получить свои честно заработанные. Но я вычла из них за еду и жилье. Ладно бы еще платила тебе кучу денег, а так… Мне только неловко от твоей благодарности.

— Спасибо, — поклонилась Чони и вышла за дверь.

Получив сертификат специалиста по дизайну ногтей, Чони планировала попасть в какой-нибудь небольшой салон и начать принимать клиентов. Теперь она была готова встать на ноги и начать совершенно новую жизнь с дочкой. Заглянув в конверт с зарплатой, Чони вынула оттуда сто девяносто тысяч вон, а затем подумала и вытащила еще десять тысяч.

Выйдя к дороге, она двинулась в сторону улицы, которая вела к университету Сонгюнгван. Оказавшись на месте, она зашла в мотель, где жила вместе с малышкой. У стойки администратора никого не было. Чони подождала несколько минут, но хозяйка не появилась. Тогда девушка просто положила двести тысяч в окошко-полумесяц и вышла из мотеля. Наконец-то она почувствовала облегчение. Этим действием она утешала саму себя, ту, которая ничего не смогла ответить, когда хозяйка мотеля назвала ее нищенкой.

Улыбка заплясала на ее лице. Со спокойной душой Чони направилась на курсы. Рано убегающее за горизонт зимнее солнце окрасило Хэхвадон ярко-оранжевым закатным светом.

Бип-бип.

Сигнал клаксона грузовика прозвучал так мягко, словно Ынсок вложил в него всю свою искренность и уважение.

Чони обернулась.

— Чони!.. — раздалось из открывшегося окна.

— Здравствуйте.

— Сегодня суббота, а вы на занятия? Подбросить? Я уже закончил с доставкой.

Всего какие-то пара фраз, но Ынсок произносил их с паузами, словно каждое слово давалось ему с трудом.

— Нет, спасибо, — на удивление резко оборвала его Чони.

— Грузовик не такой неудобный, каким кажется. Садитесь. У меня тут мандаринки есть. — Сущенно улыбаясь, Ынсок продемонстрировал мандарин.

— Мне пешком гораздо удобнее. Езжайте.

— То… тогда! Может, как закончите… закончите занятия… То есть я хотел сказать, у меня тут еще один заказ на ночную доставку. Поэтому я еще вернусь на Хэхвадон. Может, мне вас обратно довезти? Я вас встре… То есть я просто все равно поеду сюда. Ох, что я несу…

Ынсок схватился за голову и нервно почесал ее.

— Все в порядке. Не нужно. Я лучше пройдусь.

— Может, вам стыдно? Если вы стыдитесь моей машины, тогда я возьму дру…

Уже уходящая Чони вдруг резко остановилась и обернулась.

— Если уж кого и стыдиться, так это меня, — словно разозлившись на что-то, прервала его Чони. — Вам-то чего переживать? Вы правда ничего не понимаете? Уезжайте.

От ее уходящей фигуры словно подуло ледяным ветром. Чони удалялась, тяжело дыша, будто боролась с подступившей яростью, а Ынсок продолжал смотреть ей вслед.

— Ох, неужели я и правда полный профан в отношениях?

Чони поднялась по ступенькам станции «Хондэ», вечно заполненной снующими туда-сюда людьми. С трудом она протиснулась наверх и повернула направо от метро. Сегодня она опять увидела ту пожилую пару. Они разбили неподалеку от станции палатку и продавали цветы. Едва Чони заметила маленькие бутоны нежно-розовых кустовых роз, что распустились на тонких веточках, как тут же подумала о Кымнам: «Бабушке бы понравилось…»

Не потратив на себя еще ни воны, Чони не задумываясь открыла кошелек. Стоило ей представить, как она ставит букетик рядом с кассой, а Кымнам целый день с улыбкой любуется им, и руки сами потянулись за деньгами.

Вскоре Чони, держа в руках букет маленьких розочек в прозрачной упаковочной бумаге, поднялась на второй этаж здания, где она училась делать маникюр. Перед началом урока Чони хорошенько размяла запястья и пальцы. Весь день она только и делала, что ухаживала за ребенком да занималась домашними делами, и ее уставшие руки теперь дрожали. Девушка сжала и разжала правую ладонь. Затем капнула на прозрачный искусственный ноготь белый, словно снег, лак и слегка размазала его кисточкой. После того как подобным образом она нанесла белый лак еще несколько раз, Чони открыла баночку лака с блестками. Она капнула немного на серебряную фольгу и обмакнула туда маленький спонж. Затем приложила спонж к искусственной ногтевой пластине, крепко прижала, и на поверхности ногтя появилась снежная равнина, посеребренная инеем, похожим на цветы.

— Получилось. Теперь можно будет сделать и бабуле, — с довольной улыбкой изрекла Чони.

Когда после урока она спускалась по лестнице, в душе шевельнулась слабая надежда, что внизу она наткнется на грузовик Ынсока. Но она прекрасно понимала, что надеяться на что-то в ее обстоятельствах — слишком большая роскошь. Поэтому Чони расправила плечи и в гордом одиночестве зашагала домой.

— Зачем ты будешь снова напрягаться? Ведь только вернулась домой после трудной учебы, — разворчалась Кымнам, однако, несмотря на это, Чони хватило десяти минут, чтобы все-таки усадить ее на диван.

Достаточно было сказать: «Сейчас это в моде!» — и Кымнам послушно соглашалась на эксперименты.

— Да кто будет разглядывать мои ногти на ногах? А впрочем… я же смотрю на них? А значит, все должно быть красиво. Вот гляну на педикюр — и сразу настроение поднимется!

— Вот-вот. Сейчас я насыплю красивого снега вам на ногти. А сверху россыпь серебристых снежинок!

У Чони горели глаза, и Кымнам довольно улыбнулась. А еще решила, что это удобный случай выпытать у девушки сокровенное.

— Только взгляну на цветы, что ты мне подарила, и уже чувствую себя счастливой. Если уж кто-то делает для тебя добро, нужно уметь принимать. Чтобы тот, кто подумал о тебе, не упал духом. Кстати! Говорят, на следующей неделе выпадет первый снег. Что планируешь делать в этот день?[49]

— Выпадет снег? Тогда мне бы хотелось с вами, бабуля, и с нашей Одри приготовить и съесть горячий удон[50].

— А кто сказал, что я этого хочу?! — расстроенно воскликнула Кымнам, которая надеялась услышать новости об Ынсоке.

— Ну чего вы? Давайте сварим удон с кимчхи. С тем, которое в прошлый раз заготовили.

— Она еще предлагает мне удон. И что это опять за «бабуля»? Говорила же, не люблю это слово!

— Извините. Хочу сказать «госпожа Чон», а изо рта все время вылетает «бабушка».

— Интересно, чем занимается наш мистер Доставщик… — будто бы невзначай произнесла Кымнам и посмотрела вдаль. — А выпадет снег, не за горами и Рождество…[51] Скорей бы он нашел себе невесту. Ынсок — хороший человек. К тому же такой приятной внешности, настоящий хэндсом гай![52] А голос у него — ну просто вандефул![53]

Чони молча продолжала наносить белый лак, но остановилась перед ногтем на мизинце, который, судя по виду, ранее несколько раз отслаивался.

— Этот ноготь почти совсем отпал?

— А, этот? Я тогда работала на производстве. Что за завод-то был?.. Вспомнила! Производил глиняные горшки. Один из них упал мне на ногу. До сих пор помню, как было больно. К тому же в тот раз меня наказали за то, что разбила горшок, и лишили месячной зарплаты. Я тогда даже родным денег не смогла отправить… Или нет? Может, это у меня еще с завода по изготовлению термометров? В общем, ноготь повредила давно, еще в молодости.

— Завод по изготовлению термометров?

При виде плотной, шершавой кожи на ногах Кымнам и ее засохшего, почти неживого ногтя Чони вдруг стало не по себе. Сердце закололо от жалости к этой женщине.

— А, нет же! Кажется, это случилось со мной лет в двенадцать. Когда я впервые приехала в Сеул и стала прислуживать кухаркой в Сонбукдоне[54]. В доме, где я работала, жила девочка моего возраста. Такая красавица, и личико белое! Не чета мне, загорелой девчонке из провинции Чхунчхондо[55]. Когда она, стоя перед мольбертом, водила мягкой кистью по холсту, то была так хороша собой, словно сама превращалась в произведение искусства. Тогда, глядя на нее, я твердо решила — стану художником!

— Вы мечтали рисовать картины?

— Да. Такое впечатление она на меня произвела. Она была для меня той самой Скарлетт О’Хара, моей Одри Хепберн. Поэтому однажды, всего один раз, я взяла потрогать ее кисточку. Тогда и случилось то ужасное происшествие.

— Происшествие? Какое?

— Надо ж было такому случиться, что именно в тот день у девочки пропали краски! А это были дорогие краски; хозяйка дома купила их во Франции, когда летала в командировку. И тут я стою с этой кистью. Конечно, меня сразу же заклеймили воровкой. Я умоляла их сжалиться, но меня тут же выгнали на улицу, прямо босиком. Наверное, тогда этот ноготь и отпал впервые. Когда я ударилась о камень. Да уж… До самого утра я просила их впустить меня обратно, но бесполезно. Тогда я впервые осознала, насколько длинной бывает ночь. На дворе как раз стояла зима. Я продрожала на улице до рассвета, а на следующий день дверь открылась — и мне бросили мою сумку. А ведь я ничего не крала. Возможно, потом та краска сама нашлась.

Вспомнив об этом эпизоде, Кымнам погладила свой мизинец. Поколение Кымнам жило в дикой нищете, и Чони было нелегко понять все трудности, которые пережили люди в те времена. Однако сама Чони хоть и родилась в сытую эпоху процветания, но всегда жила впроголодь. Она протерла поверхность ногтя, который только что погладила Кымнам.

— Цвет на него не нанести, да ведь? Слишком неровно выйдет. Он уже умер. Дай[56]. Он уж и не растет. Не помню, когда вообще его подстригала.

Чони вздрогнула. Она словно собственной кожей ощутила холод и темноту той ночи, когда двенадцатилетнюю Кымнам выгнали на улицу.

— Почему нет? На этом ноготке у нас распустится самый красивый цветок.

Она чуть капнула белый лак на бугристую, словно кожа слона, поверхность мертвого ногтя и разгладила кисточкой. А сверху добавила желтого цвета. Получилась полевая ромашка.

— О, да это же яичница? Ха-ха-ха!

— Вообще-то ромашка. Хотя… и правда, похоже на яичницу!

— Ну просто экселлент! У хозяйки «Изумительного ланча» на пальцах ног растут яичницы!

Видя радость на лице Кымнам, Чони улыбнулась и спросила:

— Вам нравится?

— Очень гуд![57] Ох, а времени-то уже… Пора созвониться с моей Мунчжон. Сможешь на левой ноге сделать уже после того, как поговорю?

— Конечно. Пообщайтесь с дочкой и приходите.

Глядя на то, как каждую ночь Кымнам со счастливым лицом уходит поговорить с дочерью, Чони даже завидовала Мунчжон. Хотя она никогда не видела эту женщину, но одно слово «дочь» вызывало мучительное желание испытать, каково это — когда тебя называют так.

Но сегодня Мунчжон не взяла трубку. Обычно в это время она уже возвращалась из мастерской, созванивалась с мамой и учила ее английскому. Кымнам в свою очередь ворчала на Мунчжон, что та похудела и выпытывала, какие закуски она готовит к рису. Теперь же Кымнам нажала красную кнопку на экране планшета, завершая звонок. Стало ясно, что сегодня дочь уже не ответит. В последнее время такое случалось все чаще.

«Может, сильно занята? Но это даже хорошо. Видимо, пришло вдохновение рисовать».

Слегка надув губы, Кымнам снова присела рядом с Чони:

— Видимо, занята. В последнее время вся в бизи мод[58].

— Так хочется увидеть вашу дочь. Мне кажется, она очень хорошая.

— Моя Мунчжон? Она вообще не бывает в Корее. Совсем американизировалась, — пожаловалась Кымнам обиженным тоном.

Однако, несмотря на ворчание, Кымнам гордилась дочерью, которая все-таки стала художником, осуществив давнюю мечту своей мамы.

Кымнам легла в кровать, высунула из-под шелестящего хлопкового одеяла ноги и, взглянув на них, пошевелила пальцами, на которых весело желтели яичные цветочки. Душа пела.

«Все-таки как здорово уметь рисовать!» — успела подумать Кымнам, прежде чем провалилась в сон.

Для Чони и малышки она выделила отдельную комнату, которая стала их уютным гнездышком. Раньше это было пространством для хобби, где Кымнам пыталась играть на укулеле, рисовала масляной пастелью и учила английский. Ей хотелось восполнить упущенное в молодости, поэтому она твердо решила выделить целую комнату для увлечений, которые ждали своего часа.

С тех пор как Чони поселилась у Кымнам, она ежедневно слышала рассказы про ее дочку Мунчжон, но про мужа госпожа Чон не обмолвилась ни разу. Возможно, и ей встретился недостойный человек. Боясь разбередить старую рану, Чони ничего не спрашивала об этом.

Она повернулась к белой стене, на которой Кымнам нарисовала яблоню. Несмотря на шорохи рядом, дочка спала крепко. Чони тихонько вздохнула и снова перевернулась. Приближался день суда, и на душе становилось все тревожнее. Она даже подумывала, не сбежать ли снова, но, прожив рядом с Кымнам какое-то время, Чони научилась одной важной вещи: смело смотреть в лицо трудностям. Убегая от проблем, ты лишь заставляешь жизнь подкидывать их тебе по второму и третьему кругу.

Чони повернулась к Тыль и съежилась. Рефлекс Моро[59] у малышки уже исчез, поэтому она продолжила мирно спать, задрав ручки вверх, и Чони мягко похлопала ее по груди. А затем прошептала, словно обращаясь к кому-то:

— Умоляю, пожалуйста… Сделайте так, чтобы мы больше никогда не расставались.

В эту секунду ей хотелось верить в то, что Бог существует и что он услышит ее молитву. Кто-то сказал, что Бог создал мам, потому что не успевал следить за всем самостоятельно. Но у Чони мамы не было, поэтому она посчитала, что может попросить для себя в этой жизни хотя бы одно маленькое чудо. Размышляя об этом, она взглянула в сторону комнаты напротив, где спала Кымнам. Что, если Бог послал ей эту добрую женщину вместо мамы? Чони слабо улыбнулась и уснула, прижавшись к дочке.

Ее сладкий сон прервал звук захлопнувшейся двери. Пошел уже второй час ночи. Может, послышалось? Еще не время идти на рынок. Вряд ли бабуля куда-то вышла… Чони снова закрыла глаза, как вдруг ее телефон завибрировал.

Кто бы это мог написать мне в столь поздний час? Может… Ынсок?! Чони схватила телефон и села. Это был незнакомый номер, но ей хватило одного взгляда на сообщение, чтобы понять, кто это.

«Эй, О Чони. Как там наш ребенок? Давай-ка встретимся. Где ты? Неподалеку от Хэхвадона, да ведь?»

«Слышал, ты сдалась добровольно? Чего не обсудила со мной?»

«Район у вас маленький. Стоит немного расспросить — сразу найду и тебя, и дочь».

«Если не хочешь, чтоб тебя, как собаку, тащили насильно, сама позвонишь мне».

Сообщения приходили одно за другим. Это был отец Тыль. У Чони перехватило дыхание. Тело пронзила боль, словно ее ткнули чем-то острым. Телефон выпал из дрожащих рук.

Вскоре после того, как Чони родила, ее сим-карту заблокировали за неуплату. И она пару раз звонила этому типу с телефона мотеля, чтобы выяснить, что он натворил с ее именной печатью. Однако, едва услышав ее голос, тот сразу бросал трубку.

Видимо, не так давно хозяйка мотеля сообщила ему, что Чони вернула ей деньги. И отец Тыль сделал вывод, что мать с ребенком обитают где-то неподалеку.

Руки продолжали трястись. Что же ему ответить? Словно почувствовав тревогу матери, Тыль заелозила ручками под пеленкой. Чони аккуратно взяла их и сложила друг на друга.

— Бип-бип, машинка наша в небо улетает. Бип-бип, она до радуги добраться помогает…

Вскоре выяснилось, что отец Тыль опять кого-то обманул и на него заводили дело. Но Чони уже дала показания, и теперь то, что он использовал для своих махинаций чужую печать и регистрационную карту, стало отягчающим обстоятельством. Потому-то он и связался с ней первым, хотя до этого игнорировал любые звонки.

Он пытался заставить Чони дать ложные показания. Угрожал, что иначе отберет дочь. И сделает все, чтобы та жила еще хуже, чем ее мать.

Едва услышав в телефонной трубке его голос, Чони задрожала всем телом. Но теперь это была уже не та дрожь, что обуяла ее после первых сообщений. Страх пропал без следа, теперь в ней кипела злость. Как у него язык повернулся? Да, это ее дочь, но ведь и его тоже!

— Чони, вотс зе проблем?[60] — обеспокоенно поинтересовалась Кымнам, заметив грозные молнии в глазах девушки. — Ты говорила, что пойдешь в банк, что-то пошло не так?

— А, нет-нет. Все хорошо, — ответила Чони, протирая витрину в зале.

— И все же с тобой что-то не то. Сегодня ты очень странно себя ведешь. Грустишь, что мистер Доставщик не приехал?

— Нет, это тут ни при чем.

— Волнуешься из-за суда, который уже почти через две недели? Зачем я вообще спросила. Ступид[61]. Конечно же, ты с утра до вечера только об этом и думаешь. И все-таки хочется тебе напомнить: не переживай из-за того, что еще не произошло. Не трать энергию понапрасну. Ты знаешь: каким бы ни был итог, я позабочусь о Тыль.

— Спасибо вам. Большое спасибо. Но не волнуйтесь за меня. Все в порядке, я держусь.

— Одри, — обратилась вдруг Кымнам к малютке, которая сидела на деревянном стульчике и играла с бумажным стаканом. — Юо мазе[62] правда окей?

Тыль заливисто рассмеялась, обнажив маленькие нижние зубки, которые прорезались совсем недавно. Этот мерзавец не может ее отнять. Забери он Тыль, и ее судьба будет предрешена.

Чони дернула головой, словно отгоняя страшное видение.

Кымнам снова взглянула на Чони. И без расспросов стало понятно: та что-то недоговаривает…

Началась вечерняя продажа. Как только перерыв закончился, двери «Изумительного ланча» открыли для клиентов.

Динь-дилинь! — раздался звон, легко взлетевший в небо, словно выпрыгнувшая из воды рыбка-колокольчик.

— Добро пожаловать, «Изумительный ланч» приветствует вас!

Но не успела Чони закончить фразу, как ее перебил знакомый голос хозяйки мотеля, которая по-прежнему носила красный маникюр.

— Ого! Дак ты… здесь была?

Едва увидев эту женщину, Чони вспомнила лицо того типа, что искал их с дочерью.

— И ребенок с тобой. Глядите-ка, уже нижние зубки прорезались? Ты работаешь здесь? Поэтому смогла расплатиться со мной? А я уж было думала, ты ребенка продала, ха-ха!

— Эм…

— Да я к чему. Вчера он опять приходил! Хахаль твой. Все выспрашивал: знаю ли я, где ты. Совсем замучил меня своими расспросами и психами. Пристал, как зараза! Дак я могу ему сообщить, что ты здесь? — хитро улыбнулась хозяйка мотеля, словно наслаждаясь тем, что разузнала чужую тайну.

Чони склонила голову и чуть покачала ею из стороны в сторону. Попросить женщину сделать вид, что не видела ее? Как же ей не хотелось доставлять беспокойство этому магазину. Но тут из кухни вышла Кымнам, держа в руках стальную миску, наполненную солью. И бросила горсть прямо в наглую дамочку[63]. Женщина вскинула руки с ярким маникюром, едва успев закрыть ими лицо.

— Эй, бабуля, ты чего творишь?! Чего солью кидаешься? Да еще в клиента, который сам к тебе пришел, потому что у вас, видите ли, нет доставки!

— Бабуля? Какая я тебе бабуля? Зови меня «госпожа»! Ах ты, паршивка, говоришь, ребенка продала? А ты бы продала свою плоть? Продала свою кровь? А кости? Только захочешь жить красиво и благородно, как какая-то баба базарная приходит и провоцирует.

Динь-дилинь! — снова звякнул дверной колокольчик, и дверь открылась. На пороге показался Ынсок, который снова привез ровно одну упаковку яиц.

— Госпожа Чон, что у вас случилось? — встревоженно спросил Ынсок, поставив яйца прямо на пол и подойдя к Кымнам.

— Значит, отец ребенка будет заявляться ко мне, дебоширить, возмущаться, а я терпи?! Мне-то за что страдать?

Догадавшись обо всем, Ынсок невольно покосился на Чони, но тут же отвел глаза, посмотрев в сторону кассы. Это было проявление заботы и уважения к Чони, которой в этот момент явно не хотелось ловить на себе чужие взгляды.

— Я вытерпела и то, что ты тайно рожала у меня в мотеле, и то, что ребенок твой вечно ревел, а клиенты разбегались. Разве не так? Давай, скажи что-нибудь, чего воды в рот набрала? И к тому же хотя пару дней назад я и получила от тебя долг, но все же, когда ты съезжала, я не требовала немедленно выложить сто девяносто тысяч. Спокойно отпустила тебя. Разве не я должна тут солью разбрасываться?

Когда женщина начала кричать, Тыль заплакала, демонстрируя всем свои крохотные, но хорошо заметные молочные зубы. Ынсок тут же подбежал и обнял малышку.

Чони словно окаменела. Перед глазами так и стояло лицо того мужчины: его уложенные воском волосы и запах одеколона «Шанель». Она зажмурилась.

Казалось, теперь это дело времени. Пройдет пара дней, и этот тип появится на пороге «Изумительного ланча». Чони охватила паника.

Закончив с делами на кухне, Кымнам вышла в зал. Она посмотрела на Чони, которая протирала опустевшую после вечерней продажи витрину. Затем Кымнам присела и подняла с пола щепотку брошенной ранее соли. Она так старалась откормить эту бедную девочку, но только та начала набирать вес, как снова похудела прямо на глазах.

— Чони, — позвала она строго.

— Извините…

— Чони, — повторила Кымнам.

— Он может появиться в магазине в любую минуту. Если я останусь здесь…

— Звони. Скажи, чтоб приходил сюда. Я ни капли не боюсь каких-то недоделанных мошенников. Наоборот, ох как я жду его! Мечтаю бросить эту крупную соль ему в рожу!

Чони еще никогда не видела Кымнам такой злой. Тыль наверняка заплакала бы, услышав ее сейчас, но, к счастью, как раз перед этим Ынсок подхватил коляску и отправился с малышкой на прогулку.

Несмотря на столь страшное, покрасневшее от гнева лицо Кымнам, Чони была даже рада видеть эти эмоции. Она и представить себе не могла, как приятно, когда кто-то стоит за тебя горой. Какое чувство безопасности и защиты это дает. Чони опустила голову, но тут же снова подняла ее, словно ощутив уверенность в себе.

— Но ты ведь знала? Он уже пытался связаться с тобой, верно?

— М-хм.

— Вот кого мне нужно отругать первым делом. Почему ты молчала и страдала в одиночестве?!

Кымнам крепко обняла Чони, которая так ничего и не ответила. Слишком ярко старушка могла себе представить, с какими переживаниями и страхами Чони жила все эти дни. Кымнам было ужасно жаль бедняжку.

— Одиночество — это ведь тоже привычка. Очень легко привыкнуть держать свое сердце за семью замками, — произнесла Кымнам, и Чони тихо уткнулась лицом ей в плечо.

— Впредь, если не будешь знать, как дальше жить, попробуй сказать себе то, что сказала бы своему ребенку. Да-да, скажи себе: «Питайся хорошо, одевайся тепло, будь внимательна на дорогах. А если что случится, сообщай мне». Поняла? Заботься о себе так, как позаботилась бы о дочери. Что будешь советовать ей, советуй и себе. Неужели ты бы сказала родной кровиночке: «Когда тяжело, страдай в одиночестве!» Нельзя так больше жить, андестенд?[64]

Обняв Чони, Кымнам погладила ее по спине.

Желтый свет ламп «Изумительного ланча» падал на их фигуры, слившиеся в одно целое. Словно на картине Эгона Шиле «Мать и дитя», где женщина в красном одеянии обнимает обнаженную дочь, уткнувшись лицом в ее волосы.

* * *

До суда оставалась всего неделя. Отец Тыль продолжал угрожать, но Чони не меняла стратегии поведения. Как бы он ни кричал, что является родным отцом девочки, по закону он не имел права отнять ее у Чони. Но, конечно, ей было страшно. Ведь ему-то как раз ничего не стоило преступить тот самый закон.

Каждый раз, когда в их магазине звенел дверной колокольчик, Чони вздрагивала. Она оглядывалась по сторонам, когда ходила на курсы по маникюру, а выходя из учебного класса, проверяла, не поджидают ли ее внизу, у лестницы. Казалось, этот человек в любую секунду может выскочить из-за угла. Она набралась решимости стоять до конца, но все-таки годы унижений и побоев давали о себе знать, заставляя ее съеживаться при одной мысли об этом мужчине.

Лицо дочери, теплая поддержка Кымнам и Ынсока придавали ей смелости, но проходило какое-то время, и страх снова сковывал Чони… Так ее постоянно кидало из стороны в сторону.

Она внимательно посмотрела налево и направо, но, к счастью, никого не заметила. Чони всегда ходила в наушниках, но теперь вынула их из ушей, прежде чем отправиться домой. С наступлением зимы солнце садилось все раньше. На улице сильно похолодало. Чони дважды обмотала вокруг шеи серый шарф, прикрывая им лицо, и вдруг услышала гудок автомобиля.

— Чони!.. — позвал ее Ынсок.

Одет он был в толстовку такого же, как шарф Чони, серого цвета.

Она остановилась и взглянула на него.

— А я как раз еду на Хэхвадон… Подвезти?

Еще по пути в студию дизайна ногтей Чони заметила на въезде в переулок голубой грузовик. Конечно, она знала. Знала о том, что Ынсок приглядывает за ней.

— У меня и мандаринки припасены, и даже теплый американо!

В грузовике вкусно пахло, и аромат этот по ощущениям исходил от Ынсока. Он все время возил яйца, и поэтому Чони представляла, что в грузовике должно пахнуть именно ими, но она ошиблась. Это был тонкий зимний аромат. Казалось, так пахнет костер в морозную ночь. В переносном стакане цвета слоновой кости плескался американо. Кофе уже остывал, и Чони задумалась о времени, что Ынсок прождал ее. «А говорил, теплый… Как давно он здесь?»

— Ну как вам? Я сам его сварил.

— Ну… Вкусно.

— Вкусно?! Уф, очень рад. Тогда в следующий раз снова встречу вас с кофе. Правда, это фильтр, приготовленный вручную, поэтому вкус может немного отличаться, — смущенно рассмеялся Ынсок.

Чони пристально посмотрела на него. И почему только Ынсок так заботится о ней? Ведь все при нем, чего ему не хватает?

— Спасибо вам. И за то, что забрали Тыль на прогулку в тот день. Как вы уже поняли, тогда я…

— Можете ничего не говорить. В другой раз… Потом расскажете. Что бы это ни было.

— Потом?

— Хм, да, «потом» звучит так, словно никогда. Может, в день первого снега?

Чони улыбнулась:

— В это время я могу уже оказаться в тюрьме.

Ненадолго повисло молчание.

— После того как познакомился с вами, я очень долго обо всем размышлял. Очень много думал. Всегда, когда проезжал Хэхвадон, Ихвадон или Сонбукдон. И даже когда кричал на улице в громкоговоритель: «Доставка яиц!» Все думал: ну почему это произошло с вами? Почему Бог дал вам такую тяжелую судьбу? Но вы знаете… Мне кажется, сегодня я смогу ответить на этот вопрос.

Грузовик остановился на светофоре перед пешеходным переходом, и Чони внимательно посмотрела на Ынсока. Его глаза сияли, как никогда прежде, — нежно и кротко. В этот миг он напомнил ей ласкового котенка.

— Я думаю, Бог послал вам этого недостойного человека, чтобы в будущем вы не прошли мимо достойных, добрых людей. Чтобы сразу заметили их. Бог подарил вам этот опыт, чтобы научить разбираться в людях.

Чони промолчала.

— Вот какой ответ пришел ко мне.

Красный сигнал светофора сменился на зеленый.

Ынсок положил руку на рычаг переключения передач и надавил на педаль газа. Голубой грузовик медленно пересек пешеходный переход и двинулся дальше. Вместо ответа Чони повернула круглый регулятор громкости плеера, и из колонок полилась музыка. Зазвучал саундтрек из фильма «Бойфренд из будущего».

Когда автомобиль проехал парк Марронье и на углу поворачивал в сторону станции «Хэхва», Чони вдруг нарушила молчание:

— Поворачивайте налево!

— Хотите заехать в «Изумительный ланч»?

— В магазине горит свет! Но не должен, сегодня выходной!..

Ее глаза наполнились страхом.

Ынсок развернул машину и въехал на знакомую, засаженную соснами улицу. В это мгновение раздался громкий крик, который было слышно даже в грузовике. Чони тут же распахнула дверь и, выскочив на дорогу, помчалась к магазину.

Через прозрачное окно магазина виднелся страшный беспорядок. Витрина, на которой всегда ровно стояли с любовью сделанные ланч-боксы, была разбита, а под кассовым аппаратом валялись разбросанные монеты. Было видно, что Кымнам отталкивает непрошеного гостя. Ее всегда опрятно причесанные и убранные наверх волосы растрепались, а за спиной в слинге плакала Тыль.

«Он все-таки посмел сюда явиться. Сюда, в „Изумительный ланч“, в мою райскую обитель!»

Чони влетела в магазин и со всей силы влепила мужчине пощечину.

— Эй ты! Выметайся отсюда!

— Ну наконец-то. Я уж почти забыл, какой бойкой ты бываешь.

— Я сказала, быстро вон из магазина! Говори только со мной! — продолжала надрываться Чони, и Тыль заплакала еще сильнее.

Все это время Кымнам защищала девочку, не давая мужчине забрать ее, а теперь крепко схватила Чони за руку:

— Чони, уходи… Бери Тыль и убегайте. Посмотри, как она плачет!

Сегодня Кымнам совершенно случайно заглянула в магазин. Она зашла удостовериться, что выключила рисоварку — главную виновницу огромных счетов за электроэнергию, — и наткнулась на отца Тыль. Сначала она попыталась дать ему отпор словами, но тот начал распускать руки, и женщина оказалась не в состоянии противостоять.

— Что значит «уходи», бабуля?! Я сказал, что забираю моего ребенка! А если ты, Чони, этого не хочешь, немедленно иди в полицию и дай новые показания. Расскажи, что махинации с печатью — это твоих рук дело.

Мужчина с силой оттолкнул Кымнам. В этот момент снова раздался шлепок — Чони еще раз ударила его по щеке.

— Эй, ты что, реально не собираешься встречаться с матерью? Ты же в курсе, что я знаю, где она? Буквально вчера ее видел.

— Даже если это правда, мама мне больше не нужна. Считай, что теперь я ее бросила. А ты не смей прикасаться к бабушке, или всем конец. И тебе, и мне!

Чони помогла упавшей на пол Кымнам подняться и вынула телефон, чтобы вызвать полицию, но тут мужчина резко пнул ее прямо в голову.

— Я сказал, знай свое место! Из-за тебя вся моя жизнь пошла наперекосяк. Не надо было подбирать сироту, от которой даже собственная мать отказалась.

Изо лба распластавшейся на полу Чони потекла кровь. Рана, что совсем недавно зарубцевалась, снова открылась.

— Чони! Бабушка!

Распахнув дверь, в магазин ворвался смертельно бледный Ынсок. Мужчина посмотрел на него, затем перевел взгляд на Чони и усмехнулся:

— Ты что же, новой семьей обзавелась? Прихватив моего ребенка?

Ынсок схватил мужчину за горло.

— Мистер Доставщик, не надо… Не стоит. Ты же понимаешь? — ослабевшим голосом попыталась остановить его Кымнам.

Тогда Ынсок медленно ослабил хватку и наконец уронил трясущуюся руку.

Мужчина наклонился, приподнял подбородок Чони и угрожающе произнес:

— Значит, так, Чони. Завтра я опять приду. А ты готовься отправиться со мной в полицию. Приоденься там, все дела.

Чони приподнялась и решительно заявила:

— Пошли сейчас. В полицию.

— Чони!.. — одновременно воскликнули Ынсок и Кымнам.

Мужчина, на губах которого до сих пор играла злорадная улыбка, на секунду скривил рот.

— Мы же должны добавить к делу и показания о физическом насилии. В этом телефоне собраны все доказательства того, как ты многократно избивал меня. Я все собрала. Все сфотографировала. Там, в галерее, одни фото синяков и кровоподтеков. В телефоне иногда всплывают фото-напоминания о «счастливых воспоминаниях» годовой давности. И там тоже — какое удивление! — сплошные синяки. Сразу и не поймешь, то ли это человеческое тело, то ли лопнувшая красная резиновая перчатка — настолько страшно это выглядит!

— Ты получала по заслугам.

— Если еще это добавить, интересно, сколько тебе дадут? Давай, пошли. Раз уж так хочешь туда.

Чони схватила мужчину и дернула его к выходу. Только тогда на его лице появилось озадаченное выражение.

— Что? Думал, я все еще прежняя Чони, что тряслась от страха перед тобой? Я теперь… в первую очередь мама Тыль! Я защищу ее, понял? Больше мы не расстанемся! — почти кричала Чони.

И вместе с ее криком раздался вой сирены. Пока мужчина отвлекся, Кымнам успела вызвать полицию. Больше Чони не была для него легкой добычей, той слабовольной девочкой. Он прочувствовал это почти кожей и, когда заревела сирена, бросился бежать.

Полиция уехала. Чони без сил осела на пол, а затем начала по одному поднимать осколки разбившейся витрины. Она согнулась и принялась за самые крупные куски стекла. Ынсок тут же подсел к Чони и забрал их у нее из рук.

— Поранитесь, — предостерег он. — Раны будут болеть и кровоточить.

— Разве это боль…

Чони склонила голову. Ее плечи затряслись, и она расплакалась. Плакала навзрыд, словно пыталась избавиться от всей боли минувших лет. Прямо как в тот день, когда, оставив дочку у дверей магазина, она чуть не попала под колеса грузовика Ынсока и так же горько плакала перед ним. Постепенно и глаза Ынсока увлажнились. Силуэт Чони перед ним начал расплываться, и он дал волю слезам. Сегодня они плакали вместе.

Кымнам, обнимая и утешая Тыль, тоже смахнула слезу и всхлипнула. Но тут же взяла себя в руки и как можно более бодрым тоном воскликнула:

— Чони, надо тебе потренировать свое чутье. Ну кого ты выбрала? Выглядит, как какой-то протухший баклажан, который уже только на выброс годится. Ну ты даешь.

Чони с Ынсоком наконец-то улыбнулись.

С того дня отец Тыль больше не появлялся и не связывался с Чони. Лишь отправил сообщение, что однажды еще вернется.

За день до суда Кымнам объявила, что сегодня в магазине нерабочий день. Это стало из ряда вон выходящим событием. За годы работы в поте лица она так настрадалась, что решила хотя бы на старости лет соблюдать баланс работы и личной жизни, поэтому обязательно отдыхала по выходным. Однако не брать внезапные выходные в будние дни было ее правилом. Кымнам считала это своего рода договоренностью с клиентами и не хотела ее нарушать.

Она уселась на диван с подушками в цветочек и взяла в руки укулеле. Ее зрителями были только Тыль, которая уже ровно сидела и даже пыталась ползать, да Чони с яркими следами швов на лбу.

— Ну что, лейдис энд джентельмен[65]. Добро пожаловать на сольный концерт Чон Кымнам. Всем велкам! Сегодня особенный день, и я готова принимать заявки от зрителей.

Сквозь шифоновые занавески в комнату мягко проникал солнечный свет, падая на ярко-фиолетовое домашнее платье Кымнам.

— У нас в зрительном зале юная Одри, поэтому попрошу исполнить песню Одри Хепберн!

Уже завтра Чони предстоял суд, и, конечно, ей было страшно. Но она не подавала вида, напротив, старалась держаться бодро и энергично. После того как ей сообщили дату судебного заседания, Чони потеряла уверенность в собственном будущем. Ежедневно она мучилась сомнениями: где она будет в эту минуту месяц спустя? Все еще здесь или уже в холодной тюрьме? Поэтому, даже отправившись за покупками, она не раз брала вещь в руки и возвращала на прилавок, договаривалась о встречах и отменяла их.

Кымнам несколько раз стукнула по деке маленького укулеле, которое ей казалось гораздо милее стандартной гитары, и запела:

— Му-ун риве. Вайде зен э майл…[66]

Кымнам уже год училась играть на укулеле в культурном центре. И хотя она еще допускала ошибки, и порой из-под ее пальцев вылетал совсем не тот звук, все-таки это было достойно восхищения.

Ее ноги с нарисованным на мизинце желтым цветком-яичницей ровно отстукивали ритм. Ее морщинистые руки, которым лучше всего подходило выражение «элегантно постаревшие», касались струн и извлекали такие же нежные и простые, как сама Кымнам, звуки.

Как только песня закончилась, Чони захлопала, а Тыль разулыбалась.

— Госпожа Чон, а чем вам так нравится Одри Хепберн? Я уже давно хочу спросить.

— Она же такая красавица! Даже в старости этот шарм… Я-то сама родилась в тяжелое время, образования толком не получила… Поэтому постоянно чувствовала себя неуверенной, падала духом. А эта ее добрая улыбка, она словно предназначалась именно мне. И я решила стать такой же: стареть красиво и так же нежно всем улыбаться…

— Бабушка! Ой, то есть госпожа Чон. А вы можете меня научить? Это так здорово! На этих выходных… Ах да… — запнулась на полуслове Чони, вспомнив, что в эти выходные ее здесь может уже не быть.

— Ты не проголодалась? Давай поедим. Чего ты хочешь? Я приготовлю все, что попросишь.

— Тогда мне ттокпокки!

— Ттокпокки? А я собиралась приготовить рагу с говядиной и специально закупилась мясом.

— Но мне хочется ттокпокки… Или, может, кимпаб? В детстве, когда мы с классом ходили на пикник, я так завидовала ребятам, которые брали с собой кимпаб, с любовью приготовленный мамой. Или когда кто-то из одноклассников звал к себе домой полакомиться мамиными ттокпокки.

— И этого тебе хочется сильнее всего? Эх ты. Что ж так скромно. Поняла! Тогда сегодня поедим ттокпокки, а в следующий раз будет тебе кимпаб!

— Но следующего раза может уже не… — голос Чони стал тише. После завтрашнего суда ее могли не отпустить домой.

— Обязательно приготовлю его потом! И с радостью съедим, — нарочито веселым голосом произнесла Кымнам и, широко улыбаясь, поднялась с места.

Легкой поступью Кымнам отправилась на кухню и открыла окно, занавешенное белым кружевом. Холодный воздух тут же ворвался внутрь, и кружевные занавески затрепетали на ветру. Из шкафчика под раковиной Кымнам достала сковородку и начала спешно припоминать, куда же она положила длинные рисовые колбаски, купленные вчера у миссис Тток. Открыла холодильник, но там их не оказалось.

«Точно, микроволновка! Вчера хотела поесть рисовых клецек, положила всю пачку туда и совсем про них забыла. Май мистейк!»[67]

Кымнам достала из микроволновой печи толстый и длинный тток и нарезала его на одинаковые брусочки, размером с указательный палец. Треугольниками наискосок разрезала омук[68] и мелко нашинковала зеленый лук, тем самым подготовив все для будущего блюда.

«И как бы мне его приготовить, чтоб от него потом за уши было не оттащить?»

Она вылила в круглую сковороду три стакана воды и добавила три больших ложки острой перечной пасты. А сверху налила прозрачный, вязкий олигосахаридный сироп[69]. Длинной деревянной лопаткой она помешала полученную смесь, растворяя комочки пасты. Вода сразу окрасилась в аппетитный красный цвет, и Кымнам ощутила приятный сладковато-острый аромат. Как только соус забурлил, она положила туда нарезанный тток и омук, дождалась, пока соус чуть уварится, и наконец посыпала все зеленым луком. На соседней конфорке кипел бульон из рыбных клецек, нанизанных на длинные шпажки. Кымнам зачерпнула поварешку рыбного бульона и полила основное блюдо, чуть разбавив им соус. Затем убавила огонь до минимума, оставив над конфоркой лишь бледно-голубое сияние, и еще немного поварила. После чего влила в почти готовое блюдо один стакан сикхе собственного производства, и над плитой поднялся сладкий запах солода.

Чони смотрела на ттокпокки, которые лежали перед ней в белом фарфоровом блюде, и поверить не могла, что кто-то приготовил их специально для нее. Это было новое приятное ощущение. Именно эти красные рисовые колбаски с детства появлялись в ее фантазиях, связанных с домом. Они навевали слабо осознаваемую тоску по маме и казались ей непременным атрибутом обычного домашнего семейного обеда. Деревянной ложкой Чони отломила кусочек ттока, обмакнула его белый бок в густой соус, зачерпнула немного лука и отправила все это в рот. Вкуснотища.

Кымнам нетерпеливо глядела на Чони, будто вопрошая: «Ну как тебе?» А та вдруг вытянула рукава и потерла глаза. На упрекающий вопрос Кымнам Чони ответила, что просто глаза слезятся от остроты. Когда старушка поставила перед ней стакан сикхе, Чони поделилась:

— То, что я попробовала ваш обеденный набор, и то, что обнаружила внутри спрятанную записку, — это самая большая удача моей жизни. А то, что я встретила вас, — это небесное благословение. Вы спасли нас… И меня, и Тыль.

Кымнам казалось, что сейчас и она расплачется вслед за Чони. Они прожили бок о бок несколько месяцев. Чони была той, что вставала раньше всех и на заре крошила разъедающий глаза лук, не зная устали и не страшась самой неприятной работы. Она была еще такой юной, но уже такой мудрой. Если бы только она встретила Кымнам раньше того парня. Нет, если бы хоть раз в жизни ей встретился зрелый, по-настоящему взрослый человек… Иногда Кымнам казалось, что судьба слишком жестоко иронизирует над людьми.

Наступил день суда. Солнце светило так ярко, что аж слепило глаза. Рано утром Чони, приняв бодрый вид, покинула дом. Не забыв перед этим крепко прижать к себе дочку и прошептать ей что-то на ухо. Да взять за руку Кымнам, в очередной раз обратившись к ней с просьбой позаботиться о дочери. По просьбе Чони Кымнам с Тыль остались дома. Чони не хотелось, чтобы Тыль видела ее на скамье подсудимых. Но более невыносимой ей казалась мысль о том, что в худшем случае Кымнам с Тыль придется возвращаться домой без нее. Потому она сделала вид, что не заметила припаркованный у дома голубой грузовик, и направилась прямиком в суд.

Она прошла сквозь металлодетектор и присела на длинный диван напротив судебной коллегии. Незадолго до начала заседания прибыл государственный адвокат. Он вручил ей кипу бумаг и спросил, подготовила ли она последнее слово. Чони, поникнув, кивнула. Когда до начала судебного заседания оставалось каких-то пять минут, телефон Чони завибрировал. «Сегодня очень холодно. Я буду ждать вас перед зданием суда. Ынсок».

Чони уже не раз рисовала в своей голове картинки счастливого будущего с Ынсоком. Поэтому сегодня не смогла удержаться и искренне ответила ему:

«На самом деле я всегда ценила вашу помощь».

Начался суд. Используя слепок печати Чони, некий агент по недвижимости заключил ряд недействительных договоров, тем самым обманув четырнадцать человек. Все эти люди внесли крупный залог за жилье, и общая сумма ущерба составила свыше пяти миллионов вон. Однако адвокат активно подчеркивал, что подозреваемая ни разу не встречалась ни с кем из пострадавших, и настаивал на том, что печать у нее отняли силой. После чего подделали без ее позволения и ведома. Одетый в мантию судья включил микрофон и спросил у Чони, хочет ли она что-то сказать в свою защиту. Как только ей велели встать, Чони отодвинула стул и поднялась.

По старой привычке слегка потеребив края длинных рукавов, она наконец заговорила:

— Все это время мне казалось, что даже теплое солнце ранней весной обжигает, а не греет. Его лучи так опаляли, что все лицо горело от стыда, и я не мыслила о том, чтобы показаться миру. Мне было страшно. Я не знала, что никому нельзя отдавать свою печать, позволить запятнать мое имя. Только теперь я поняла, как важно беречь его в чистоте. Но я не хочу оправдываться, прикрываясь незнанием. Просто теперь я встретила человека, который рассказал мне, что солнечный свет может быть совсем другим: нежным и теплым.

Порой Чони не хватало воздуха от нахлынувших эмоций, тем не менее речь ее звучала твердо и смело. Пока она говорила, в окне за ее спиной затанцевали белые снежинки. Это был легкий, похожий на моросящий дождик снегопад. Первый снег в этом году.

— Теперь мне хочется жить иначе. Хоть немного походить на работящие руки этого человека или даже мизинец на ее ноге. Хочу трудиться так же усердно, жить так же бодро, и надеюсь, в мире и спокойствии.

Как только Чони закончила, судья ненадолго притих. А вскоре он подтвердил тот факт, что печать у подсудимой отняли силой, применив угрозы с рукоприкладством. И Чони признали невиновной. Она выдохнула с облегчением. Ноги задрожали, и она без сил рухнула на стул. Адвокат похлопал ее по спине. Горячие слезы хлынули из ее глаз. Чони вспомнила свой оазис — магазинчик «Изумительный ланч». Не попади она туда, возможно, до сих пор скиталась бы по парку или станциям метро в обнимку с Тыль. Нет, даже не так. Она скиталась бы в полном одиночестве под колючим, ледяным ветром.

* * *

Благодаря своей бережливости Чони накопила на залог и теперь наконец-то могла снять отдельную квартиру. Конечно, большую роль в этом сыграло выходное пособие, которое выплатила ей Кымнам после увольнения из магазина. Она нашла маленькую двухкомнатную квартирку в провинции Кёнгидо, идеально подходящую ей с дочкой. Там было уютнее, чем где бы то ни было, и главное — очень светло.

Оставался последний штрих. Влюбившись во все, чем окружила себя Кымнам, Чони повесила на кухонное окно такие же кружевные занавески и теперь могла смело заявить, что с переездом покончено. Затем она поставила на стол коробочку с ланчем, которую напоследок ей вручила Кымнам. Это был трехуровневый ланч-бокс из розового пластика.

Чони привычным жестом оттянула край серого рукава и потерла глаза.

— Я же уехала на рассвете, когда она успела…

Трепетно и не спеша Чони открыла первое отделение коробочки.

Там лежал кимпаб. Толстый кимпаб с тунцом, майонезом и листьями периллы. Во втором отделении она обнаружила кимпаб со щедрой порцией омлета в качестве начинки. В последнем отделении ее также ждал кимпаб, но водоросли в нем были внутри, а рис, наоборот, снаружи.

Все это время Кымнам продолжала твердить, что в один прекрасный день обязательно приготовит для нее кимпаб, и вот этот день настал. Набор, который Чони видела перед собой, был так похож на тот, какой ее друзья брали с собой на пикники.

В носу защекотало. Она открыла крепко поджатые губы и по одному начала отправлять кусочки в рот. Когда она уже почти все доела, то заметила на дне прямоугольный сверток из фольги. Чони засмеялась с полным ртом. Чего и следовало ожидать от госпожи Чон! Она просто не могла не развлечься напоследок.

Прожевав последний кусок кимпаба, Чони осторожно раскрыла конвертик из фольги. Внутри ее ждала записка с аккуратно выведенными знакомым почерком словами.

Чони, благодаря тебе впервые за долгое время я оживила забытые воспоминания. В начальных классах моя Мунчжон очень любила кимпаб с тунцом, в средней школе — яичный, а в старшей — рисом наружу. Если б только я встретила тебя чуть раньше, я бы лично готовила тебе кимпаб в каждую твою поездку с одноклассниками. И подкладывала бы смешные записки. Считай, что сегодня ты объедаешься за все упущенные годы. И еще, Чони. Одевайся в твои любимые цвета и скорее отправляйся на настоящий пикник. Хватит носить блекло-серое, оставь этот цвет в шкафу. Жизнь-то вандефул! Коллофул![70] Разве не так? Не унывай. Ты знаешь: ко мне всегда — велкам. Ну что ж, си ю эгейн!

Твоя бабушка

— Твоя бабушка, бабушка… — Чони все продолжала повторять это слово, будто бы боялась случайно проглотить его, а так хотелось посмаковать подольше. Никто никогда еще не говорил ей такого, и теперь Чони даже боялась закрыть рот, потеряв это ощущение. Наконец она все же свернула записку и кусочек фольги, поместив их между ладонями. Затем она сложила ладони, как для молитвы, и закрыла глаза. Этот день она все еще помнила во всех подробностях. Ту ночь, ту самую темную ночь, когда казалось, что впереди уже ничего нет, и страшно сделать еще хоть шаг. Этот желтый, теплый свет из окна магазина и дверь, распахнутая словно ей навстречу, откуда показалось доброе лицо Кымнам, усеянное мелкими морщинками…

~ ~ ~

Глава 2. Здравствуй, Хынмин!

«Сон Хынмин![71] Уже то, что он носит капитанскую повязку на поле, наполняет всех нас чувством гордости! Им гордится вся Республика Корея! Сокровище нашей страны! Левая нога спортсмена достойна внесения в список культурного наследия ЮНЕСКО! И мяч переходит к Сон Хынмину! Вот так, спокойно вперед, поворот, удар! Гол!»

По телевизору шел матч английской Премьер-лиги между клубами «Тоттенхэм Хотспур» и «Лестер Сити».

Нога Сон Хынмина принесла команде победный гол, что приблизило футболиста к званию лучшего бомбардира Премьер-лиги.

Тем временем остальные члены команды подбежали к спортсмену и окружили его. Радуясь меткому удару, Сон Хынмин пробежался по полю, демонстрируя свой фирменный жест-камеру[72].

В этот момент телевизор отключили.

— Как надоел этот Сон Хынмин, — пробурчал худой подросток.

Его тоже звали Сон Хынмин. Он учился во втором классе средней школы[73] и проживал в трущобах района Ихвадон. Роднило его с известным футболистом только имя, ничем другим он на него не походил. Мальчик не был так хорош в футболе, не блистал юмором и не был уверен в себе, как его звездный тезка. Поэтому ему так не нравился этот Сон Хынмин. Чем чаще футболист мелькал на экранах телевизоров, тем больше закрывался от всех Сон Хынмин из Ихвадона. Каждый новый учебный год учителя[74], глядя в список, находили его имя и все как на подбор восклицали: «Ого, у нас в классе Сон Хынмин!» И пялились на него. Как же его раздражал этот взгляд. В такие моменты ему хотелось превратиться в рака-отшельника и сбежать от всех, юркнув в маленькую раковину.

— Эй, Сон Хынмин! Пасуй! Сюда, сюда давай! — крикнул его близкий друг Минсу.

Шел важный школьный матч, на кону стояла честь класса. Но честь честью, главное — за матчем наблюдала Ечжон, которая вечно вгоняла Хынмина в краску.

Он замахнулся и пнул мяч. Но не Минсу, а команде противника…

— Да как так! Никакого толка от того, что зовут Хынмином, — бросил кто-то.

Минсу скривился.

«Если б я был таким же, как Хынмин, я бы уже играл в „Тоттенхэме“, зарабатывал миллионы и уж точно не жил бы в самом бедном районе!» — мысленно возмутился Хынмин и снова бросился догонять мяч. Но матч закончился с ужасным счетом 1: 3, и не последнюю роль в этом сыграл Хынмин, который пропустил в ворота последний, третий гол, растоптав тем самым мужское самолюбие одноклассников.

— Не помогло им имечко. Разбили в пух и прах, больше с классом номер два не играем, — усмехнулись над ними парни из параллельного третьего класса[75] и отправились обратно в школу.

Остальные покосились на Хынмина. Со всех сторон раздавались осуждающие шепотки в духе: «Что толку иметь такое имя?», «И какой из него Хынмин?». Группа девочек подхватила под руку Ечжон, которая глядела на него с сочувствием, и увели со стадиона.

«Терпеть не могу этого „члена национальной сборной“ Сон Хынмина, а сегодня особенно! И мою ни на что не способную левую ногу тоже. Ух, как она меня раздражает!» — бесился Хынмин.

Высидев до конца дополнительные уроки, он уже отправился домой, как вдруг его окликнул Минсу:

— Эй, Сон Хынмин, подожди меня!

Высыпавшие после уроков на улицу школьники разом повернулись в их сторону.

— Да е-мое, сказал же, не зови меня по имени.

— Дак если ты Сон Хынмин, как тебя еще звать? Только Сон Хынмин! — словно дразня его, еще громче выкрикнул Минсу.

— Мне надо на подработку. Я пошел. И больше не зови меня в людных местах!

— Слушай, вот так бы всегда и говорил: громко, уверенно! Когда перед другими ребятами стоишь или презентацию рассказываешь. Не только передо мной. А то все время бубнишь что-то, вот тебя и прозвали Ник Сон, — наставлял его Минсу, словно учил азам коммуникации младшего брата. Ник Сон было сокращением от Никчемный Сон Хынмин.

— Да мне тоже!.. Тоже хочется говорить громко. Но только открою рот, ладони потеют и сердце колотится. Уже просто с ума от этого схожу. Ладно, пошел я, а то на подработку уже опаздываю.

— Подработка? Какая подработка такому тихоне?! — догоняя Хынмина, недоумевал Минсу.

— Возь…мите объявление…

Дрожащими руками он протянул листовку. Люди выходили из метро на станции «Хэхва» и словно бы не видели его протянутой руки, уткнувшись в свои смартфоны.

— Вот… возьмите…

Он попытался говорить громче, но люди, вырвав из его рук протянутый лист, тут же комкали его. Не золотая же это бумага, в самом деле. Так чего же дрожат руки? Сегодня он опять раздавал рекламные объявления об открытии нового фитнес-центра напротив метро прямо в школьной форме. Худому и молчаливому Хынмину редко когда удавалось раздать все сто листовок. Часть он непременно возвращал обратно, но директор лишь смеялся и подбадривал его, говоря: «Ничего страшного». Он нанял несовершеннолетнего Хынмина на эту работу без письменного согласия родителей и, видимо, изначально планировал заплатить ему меньше оговоренной суммы, поэтому не ругался.

Хынмин хотел как-то исправить свой характер сразу, как только поступил в среднюю школу, но это оказалось нелегко. Ему было сложно даже просто повысить голос. В конце концов, он смирился. Да, вот таким родился. Таким и буду жить… Но сегодня он превзошел сам себя. В руках осталась целая стопка листовок. Пусть не все, но хоть пару десятков он должен был раздать…

Хынмин напряг голос и снова вытянул руку.

— Фитнес-центр… Открытие… Возьмите объявле…

— Мне одно, пожалуйста!

Не успел он закончить фразу, как к нему с улыбкой подошла девушка.

— Вот, возьмите…

— Спасибо! Я как раз хотела заняться спортом. О, а неплохое предложение!

Голос девушки звучал так живо, что прохожие начали оглядываться на них. Поглядывая на Хынмина и девушку с собранными в шишку волосами, покрытыми черной сеткой, люди стали охотнее брать листовки.

— И мне один листочек, — подошла к Хынмину Кымнам.

— Бабушка! Спасибо… — радостно поздоровался с ней Хынмин и вручил листовку.

— Говорила же, не зови меня «бабушка», мне больше нравится «госпожа Чон»! Неужели не слышал новомодные термины, такие как «хальмэниал», «грэндфлюэнсер», «сеньор»? Почему чуть у кого голова поседеет, так сразу «бабушка»? Обидно!

— Ой, извините…

— Ну зачем извиняться-то? Так, что тут у нас, фитнес-центр «Фул Пауо»?[76] Забавное название. Хынмин, как думаешь, может мне тоже нужно афтефото?

— Афтефото?

— Фото после тренировки! Может, успеть сфотографироваться в бикини, пока мне не стукнуло восемьдесят? Ха-ха-ха!

Поправив шелковый платок на шее, Кымнам отправилась дальше по своим делам.

В «Изумительный ланч» Хынмин начал ходить еще при жизни дедушки. Благодаря чудаковатой, но щедрой хозяйке, которая просила звать ее «госпожа Чон», они с дедушкой всегда наедались досыта, купив на двоих всего одну коробочку с обедом. А еще этот магазин был одним из редких заведений, где с радостью принимали детскую карту питания[77], финансируемую государством. Как только Хынмин доставал эту карту в других кафе, то сразу ощущал себя незваным гостем на чьем-то празднике. А просить добавки воды или закусок к рису было просто неудобно.

Но была еще одна причина, почему он так любил это место. Благодаря хозяйке, которая подкармливала кошек напротив магазина, Хынмин познакомился с кошечкой, которую назвал Триша. Правда, сейчас она болела и с трудом пережевывала корм. Кошке срочно требовалось стоматологическое лечение, на которое Хынмин и пытался заработать, раздавая листовки.

«Эх, увидел бабушку и захотелось выпить ее сикхе. Сладкий, сваренный по традиционному рецепту сикхе с кусочками льда и мелкими рисинками, плавающими в стакане… — Хынмин невольно облизнулся. — Интересно, ланч-боксы с какими вкусами стоят сегодня в магазине?»

Хынмин расправил плечи и продолжил активно раздавать листовки, несмотря на то что большинство прохожих по-прежнему избегали его и отворачивались.

— Пришел? — обратилась к нему Кымнам, как только Хынмин открыл дверь «Изумительного ланча».

На голове хозяйки был белый платок с маргаритками. Она как раз вынимала последний сикхе, оставшийся на витрине. Все коробочки обедов, выставленные к вечерней продаже, видимо, уже разобрали. Хынмин разочарованно вздохнул.

— Что ж ты так тяжело вздыхаешь?

— Бабушка, а что, все обеды уже проданы?

— Конечно. У меня полный солд аут![78] И почему опять «бабушка»? Мы же с тобой сегодня говорили об этом!

— Понял, госпожа Чон.

— Листовки-то все раздал?

Едва она спросила, как заметила в его руках толстую стопку оставшихся объявлений.

— Тогда я… в другой раз приду…

— Что? Повтори! — переспросила Кымнам, делая вид, что не расслышала.

— Потом! Приду! — чуть громче произнес Хынмин.

— Ха, ловко я тебя провела? Уж для тебя-то я отложила коробочку. Сегодня у нас канчжан чеюк![79] И еду для Триши тебе приготовила. Она все еще не может жевать корм?

— Правда? Бабушка, вы лучше всех!

— Вот когда листовки раздаешь, попробуй так же громко кричать. Глядишь, еще хоть один-два человека возьмут их у тебя.

— Но я… не могу. Не получается. А Трише нужно удалять зубы.

В этот момент дверь открылась, и в магазин зашла та самая девушка, которая сегодня днем сама попросила у Хынмина листовку. На ней была форма медсестры больницы Сеульского университета. С шеи свисал бейджик, на котором легко читалось: «Чон Хэён, педиатрическое отделение».

— Ох, что же делать, на сегодня все обеды проданы… Полный солд аут.

Радостная улыбка слетела с лица медсестры, и на нем появилось легкое разочарование.

— А, правда? Значит, опоздала. Просто так надоела больничная еда. Сегодня вспомнила о вас, и прямо захотелось ваш обед.

Хынмин обрадовался этой неожиданной встрече, но из-за своего вечного стеснения не подал виду, что они уже виделись сегодня.

— Ох, как же быть… Тогда вейт э минэт[80]. Гляну, не осталось ли у меня ингредиентов.

— Ух ты, правда?! Я буду рада любому обеду. Даже если просто смешаете рис с жареной говядиной и острой пастой — уже пальчики оближешь! По-другому и быть не может, это же «Изумительный ланч»!

— Конечно. Здесь у нас почти «Мишлен». Хынмин, ты тоже подожди. Я вам двоим дам.

Кымнам с довольным лицом продефилировала на кухню, и Хынмин наконец посмотрел на Хэён, тут же столкнувшись с ней взглядами. Если бы она не помогла ему днем, он бы, наверное, ни одной листовки сегодня не раздал. Мальчик подумал, что надо поблагодарить, но язык не слушался его.

— В-вы только что…

Хэён явно не расслышала этот тихий голосок, но вдруг сама обратилась к нему:

— Ой, это же ты? Мальчик с листовками фитнес-центра?

— Да, зд-здравствуйте. — Хынмин смущенно почесал шею.

— Здесь все такое вкусное, правда?

В отличие от жизнерадостной Хэён, он ответил сдержанно и тихо:

— Да.

Не прошло и нескольких минут, как Кымнам вернулась с новыми ланч-боксами. Сегодня она положила еду не в прозрачный, а в белый пластик и по очереди протянула коробочки Хэён и Хынмину, хитро улыбнувшись им.

Хынмин медлил с оплатой, так как рядом стояла Хэён, и Кымнам громко поторопила его:

— Ну что, Хынмин, ты первый.

Хынмин привычным жестом вытянул руки, стараясь подать карту как можно незаметнее. Затем легонько кивнул Хэён и вышел из магазина. Он прошел мимо вечнозеленых сосен и направился в район Ихвадон, потрясывая на ходу пакетом с обедом. Он пнул мелкий камень и повел вперед, намереваясь допинать его до самого дома. Продолжая подталкивать камешек, Хынмин довел его по пешеходному переходу до противоположной стороны, чему был ужасно рад. Однако дорогу ему перегородила лестница. Чтобы попасть домой, мальчику нужно было преодолеть лестницу в сто десять ступенек, расположенную посреди улицы с яркими муралами.

— Ладно, придется бросить тебя здесь. Эх, когда никого рядом нет, так хорошо получается вести! — разочарованно выдохнул он.

И вдруг Хынмину показалось, что кто-то наблюдает за ним. Он медленно осмотрелся и сразу заметил Сон Хынмина. Недавно здесь стали закрашивать старые настенные рисунки, меняя на свежие, и прямо перед лестницей кто-то нарисовал известного футболиста. Подмигивая, тот показывал свой фирменный жест, соединив большие и указательные пальцы прямоугольником.

— Опять ты?! — разозлился мальчик, глядя на молчаливого Сон Хынмина, который как ни в чем не бывало продолжал позировать с фотожестом. — Теперь придется глядеть на тебя каждый день. И по дороге в школу, и возвращаясь домой. Вот же засада!

Хынмин знал: встреть он футболиста вживую — и слова ему не смог бы сказать, но, пока поднимался по лестнице, продолжал вымещать свой гнев на ни в чем не повинной картине. Каждый день он, взбираясь по этой лестнице, словно практиковал аскезу во имя просветления. Когда поднимаешься в гору, то хотя бы испытываешь чувство удовлетворения от взятой высоты, а в конце этой лестницы его ждал лишь дряхлый дом с шиферной крышей. Иногда к нему захаживал двоюродный старший брат, что вечно пытался прикарманить его карту бесплатных обедов. И все же тот был его единственным кровным родственником.

Брат мечтал стать вторым Кони[81]. Но, кто из него получится — лебедь или конь, Хынмина не интересовало. Он думал, что после двадцати лет[82] все становятся взрослыми, но, глядя на брата, понял: совершеннолетие дает тебе право смело выпивать в барах, но не гарантирует, что ты мгновенно повзрослеешь. И еще, если ты в состоянии решить свои проблемы сам — можно сказать, что жизнь удалась. В общем, не спускать глаз со своей карты — было одной из главных обязанностей Хынмина, если, конечно, он не хотел остаться голодным.

После лестницы направо, на углу дома, располагается входная дверь. За нею скрывается покрытая плиткой кухня, а пройдя дальше, оказываешься в маленькой комнатушке. Хынмин толкнул дверную ручку, напоминавшую букву D, и открыл дверь в дом, где его уже ждала Триша.

Кошка обвила ноги мальчика хвостом, мягко требуя еды, и Хынмин поторопился войти. Трехцветный окрас кошки вдохновил Кымнам подзывать ее просто «Три-три!», поэтому кошку нарекли Тришей. Прошло уже два года с тех пор, как Хынмин подарил ей дом, а у мальчика появилась причина возвращаться в ненавистные трущобы.

Однако в последнее время — возможно, от старости — кошечке стало трудно жевать корм. Хынмин принес ее в ветеринарную клинику, и доктор сообщил, что у той сильный периодонтит, который к тому же спровоцировал желтуху. Раньше она была такой упитанной, что по району ходили слухи о ее беременности, но теперь Триша совсем исхудала и, видимо из-за стресса от невозможности поглощать пищу, начала клочками терять шерсть. Ветеринар предостерег, что такими темпами у кошки разовьется анемия, а это уже поставит под угрозу ее жизнь. В клинике посоветовали операцию по удалению зубов, но стоило это ужасно дорого. Доктор знал, в какой Хынмин ситуации, поэтому пообещал тому максимальную скидку, но даже эта сумма для мальчика, который питался по социальной карте, была неподъемна. Поэтому он и устроился на подработку, хотя с трудом мог раздать даже сто листовок в день и получал меньше минимальной заработной платы, положенной ему за час работы.

Зайдя на кухню, Хынмин вынул ланч-бокс из пакета, отклеил фирменный стикер магазинчика «Изумительный ланч» и вдруг понял, что это не его обеденный набор! Судя по всему, это была коробка той девушки: внутри лежал рис с говядиной, жирно сдобренный острой пастой. Цвет еды был таким огненно-красным, так что Хынмин со своей непереносимостью острого не проглотил бы и ложки. «Что же делать? Ладно я, а как же Триша? В моем пакете должна быть порция и для нее!..»

— Я сбегаю поменять. Дождись меня, хорошо? Понимаю, ты голодна, но потерпи немножко. Я быстро! — обратился Хынмин к кошке и схватил пакет.

Бум!

В эту секунду входная дверь шумно распахнулась, и на пороге показался брат:

— Хынмин, наша мировая звезда Сон Хынмин, встречай брата!

* * *

В это время Хэён уже вернулась обратно в магазин «Изумительный ланч».

— Госпожа, кажется, вы перепутали наши обеды. Мой и того школьника.

— Упс, май мистейк! — отозвалась Кымнам, теребя пальцами жемчужную сережку и усиленно делая вид, что не понимает, как так вышло. — Что же делать? Я ведь ему еще и для кошки еду отправила. Значит, и Хынмин, и Триша останутся голодными…

— Триша?

— Да. Уличная кошка. Она раньше прибегала к магазину, и я подкармливала ее вместе с другими кошками, но потом Хынмин забрал ее к себе. Сказал, стало жалко, что она мерзнет на холоде.

— А… Значит, у его кошечки своя непростая история.

— Дело в том, что у нее проблемы с зубами и она совсем не может есть обычный корм. Поэтому я специально для нее мелко накрошила мясо и положила Хынмину… но, выходит, оно попало к вам. Ай-ай-ай. Он вроде бы сказал, что сразу пойдет домой, ведь Триша, пока болеет, гулять не ходит.

— Гулять? Разве ей можно выходить на улицу?

— Триша — кошка не простая. Она у нас натура романтичная. Свобода улиц ее так и манит. Так что в хорошую погоду она гуляет где захочет, порой и сюда заглядывает. Поест и дальше побежит. Но на ночь непременно возвращается под бочок к Хынмину. А сегодня ко мне не приходила. Наверняка весь день голодает, бедняжка.

Теперь, когда Хэён узнала всю историю, она уже не могла оставаться равнодушной, и на ее лице тут же отразилось беспокойство.

— А вы можете подсказать мне адрес мальчика? Я попробую отнести, хоть у двери оставлю. Нельзя бросать их голодными.

— Да? Но живут они высоковато… Дойдете?

Все, кажется, шло по ее плану, и Кымнам загадочно улыбнулась.

Следуя полученным инструкциям, Хэён отправилась в сторону парка Наксан. Точнее, начала взбираться в гору. Путь туда сложно было назвать дорогой — это были сплошные лестницы. Не зря это место называлось Лунным районом[83]. Действительно, казалось, поднимешься еще чуть-чуть выше и сможешь дотянуться до луны. Недавно выпавший снег намерз на ступенях, и теперь Хэён беспокоилась только о том, как бы не поскользнуться…

Она напрягла ноги, изо всех сил стараясь не трясти пакетом с едой. «Изумительный ланч» всегда баловал клиентов большими порциями, и Хэён боялась расплескать бульон или подливу. Ей стало жаль этого случайно встреченного мальчика, который ухаживал за больной кошкой. Но чем выше она поднималась по крутой лестнице, тем сильнее ощущала не сострадание, а желание сдаться.

— Нет, Чон Хэён, — замотала она головой. — Ты что, оставишь детей голодными? Возьми себя в руки! Что за слабачка… Потерпим еще чуть-чуть. Давай-давай!

Еле дыша, она ступила на последнюю ступеньку и радостно выдохнула:

— Дошла!

Она вдруг почувствовала приятную легкость и бодрость во всем теле, как обычно бывает, когда добираешься до желанной вершины во время похода в горы. Оглянувшись на сотню ступеней, что она преодолела, Хэён захотела прокричать: «Ура!»

— Так, сказали, где-то здесь нужно повернуть направо и я увижу его дом… — Припоминая слова хозяйки магазина, Хэён свернула направо, и тут перед ней открылась дверь, откуда вылетел Хынмин, сжимая в руках трехцветную кошку.

— Ой, это Триша? Мы, кажется, перепутали наши обе…

Не до конца надев кроссовки со смятыми задниками, Хынмин убегал прочь от дома. Хэён сама не поняла почему, но бросилась его догонять. Она буквально только что поднялась по длиннющей лестнице и теперь совсем задыхалась. Сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Но между тем ей вдруг стало так хорошо. То ли потому, что казалось, еще немного — и коснешься облаков. То ли потому, что пробежалась так впервые за долгое время. По советам врачей клиники, где Хэён лечилась от бесплодия, в последнее время она избегала даже быстрой ходьбы. Но теперь ее стресс как рукой сняло. Сегодня утром пришли результаты анализов, и Хэён узнала, что очередная попытка ЭКО не удалась. Она планировала заесть вечером горе острым рисом, но теперь необходимость в этом отпала. На душе стало легче.

Хынмин остановился напротив парка Наксан. Пар из его рта почти мгновенно растворился в свежем зимнем воздухе. Но он так быстро бежал, что вспотел, и теперь от его спины заметно парило. Увидев это, Хэён рассмеялась. Хынмин посмотрел на нее и, даже не понимая истинной причины смеха, засмеялся вместе с ней.

— Кони? Он же был лучшим из карточных игроков. Тот самый Кони?

Глядя сверху вниз на красоты горы Пугаксан и район Чонно в центре Сеула, они сидели на скамейке парка Наксан и уплетали обед из «Изумительного ланча».

— Да… Брат мечтает стать таким же, как он. Это ладно, но как можно отнимать карту питания у двоюродного младшего брата?! — обиженно проворчал Хынмин измазанными в соевом соусе губами.

— Дело серьезное, но не могу удержаться от смеха. Может, ему надо в реабилитационный центр?

— Не знаю. Он только и делает, что сыпет репликами по типу: «Кинжал рассекает воздух и наносит удар в спину»[84].

Рейтинг фильма запрещал просмотр несовершеннолетним, поэтому Хынмин и не пытался его посмотреть. Но каждый раз, когда картину показывали по кабельному каналу, брат не давал переключать, и теперь Хынмин знал сюжет почти наизусть, вплоть до реплик. Но особенно его передергивало от голоса брата, когда тот не очень-то удачно пытался копировать манеру речи следователя из этого фильма.

— Есть такие реабилитационные центры для зависимых от азартных игр. Если поищешь в интернете, выскочит ряд организаций, которые могут помочь…

— Он выходит на рассвете и идет на работу — клеить обои. А как закончит, сразу идет играть. Не понимаю: зачем он это делает, если все равно проигрывает все деньги? Раньше он хотя бы всегда возвращался домой, а теперь хорошо, если появится хоть раз в неделю.

Это было так непривычно — столь долго разговаривать с человеком, которого сегодня увидел впервые в жизни. Обычно стеснительный и молчаливый Хынмин поражался сам себе: почему с этой женщиной, годящейся ему в матери, беседа лилась так легко и непринужденно? Может, все дело в самой Хэён, которая всем своим видом излучала доброту?

Хынмин вытащил корм для Триши. В этот раз Кымнам измельчила для кошки вареную говяжью грудинку. Мальчик выложил мясо на крышку от контейнера, и Триша, мяукнув, лизнула лакомство. Но даже эти маленькие кусочки она жевала с огромным трудом. Хынмин попытался разорвать их на еще более мелкие куски, но кошка только обнюхивала еду, не в состоянии ничего проглотить.

— Значит, вот ты какая, Триша, — произнесла Хэён, погладив кошку по голове.

— Да. Она добрая. Иногда гуляет на улице. На самом деле мы порой и ранним утром так от брата убегаем. Боюсь, что от его храпа весь дом развалится.

— Ха-ха! Ой, умора. Какой ты забавный. Ты, когда листовки раздаешь, попробовал бы так же… бодро, весело! У тебя ведь просто комплекс?

Едва произнеся это, Хэён прикрыла ладошкой рот, словно сболтнула лишнего, и взглянула на Хынмина. Тот кивнул ей в ответ, и Хэён отложила палочки для еды. Все это время они по очереди брали кусочки риса и мяса из общего контейнера — Хынмин ложкой, а Хэён палочками.

— Тогда можно… я тоже поделюсь своим комплексом? Я уже десять лет не могу стать мамой. Уже и ЭКО делала, да каждый раз неудачно. Возможно, поэтому у меня в последнее время какое-то… чувство неполноценности. Когда подруги сообщают мне о своей беременности самой последней, я, конечно, понимаю, что они так проявляют заботу, но все равно неприятно. Сразу думаю: неужели я создаю впечатление такой малодушной? Неужели они думают, я не смогу искренне порадоваться за них? Это же чувство неполноценности, верно?

Хэён опустила голову и снова погладила Тришу. Кошка замурлыкала. В горле у Хынмина пересохло, и он сглотнул. Мальчик не знал, что отвечают в таких ситуациях, поэтому решил просто кивнуть и молча выслушать до конца.

Как только он кивнул, Хэён продолжила:

— Иногда посмотришь новости, а там люди такое вытворяют со своими детьми. Думаешь: да как так можно? Звери и то не так жестоки к своим детенышам. И почему к таким, как они, ребенок пришел, а ко мне нет? Я была бы такой хорошей мамой. Я бы так любила его. Я бы так берегла и заботилась… Кто-то однажды сказал… Вроде как, если уж очень сильно хочешь ребенка, бабушка Самсин[85], наоборот, никого не пошлет. А вот тем, кто их не выносит, обязательно отправит дитя, причитая: «Ах ты, негодница, будет тебе наказание в этой жизни!» Так что с сегодняшнего дня я решила, что больше не люблю детей.

На глазах у Хэён выступили слезы, она встала, сложила руки, как для молитвы, и громко выкрикнула:

— Бабушка! Бабушка Самсин! Не отправляйте ко мне малыша! Понятно?

— Бабушка Самсин… обязательно услышит вас.

Не только скромняге Хынмину, но и любому другому школьнику средних классов было бы нелегко найти слова поддержки для чужого взрослого человека. Поэтому он произнес их с опаской, тихим-претихим голосом, но Хэён сразу поняла, что он имел в виду. Она снова села и палочками ухватила огромный комок риса.

Сунув в рот рис, она заела его салатом из пророщенных соевых бобов. Хынмин тоже зачерпнул ложкой рис и, отправив его в рот, попытался подцепить жаренное в соевом соусе мясо, но это оказалось не так легко: мясо все время падало. Хэён ухватила его палочками и положила Хэнмину в ложку. Мальчик с аппетитом проглотил еду. После этого Хэён стала подкладывать ему то салат из пророщенных бобов, то яичный рулет. И каждый раз Хынмин благодарно кивал, прежде чем съесть кусочек. А круглые, варенные в соевом соусе бобы, которые было нелегко подцепить палочками, Хынмин в свою очередь аккуратно подал Хэён, и они рассмеялись.

Когда они почти доели, на дне контейнера заметили конвертик из серебристой фольги. И сегодня Кымнам оставила свое послание.

Хэён в предвкушении воскликнула:

— Интересно, что там у нас сегодня?! Частенько я доедала порцию до конца, только чтобы добраться до этой записки.

— Я тоже. Это всегда так весело.

— И весело, и вкусно, и просто классная идея! Это был твой обед, так что давай, открывай скорее, — кивнула она на конвертик из фольги, и Хынмин развернул его.

Так здорово иметь друга, с которым можно разделить обед.

Что ж, си ю эгейн!

Прочитав послание, они дружно переглянулись. Сидя здесь, под темнеющим небосводом, оба вспомнили Кымнам. Им было жаль, что зимний день такой короткий, но это значило, что можно чуть дольше любоваться звездами. Недавно казалось: протяни руку — и коснешься облака, а теперь казалось — вот-вот дотянешься до звезд. Огоньки маленьких домов и мигающих фар автомобилей, снующих внизу, под крепостными стенами парка Наксан, сверкали и переливались, словно бриллианты в шкатулке с драгоценностями.

* * *

С того дня Хынмин и Хэён встречались каждую среду и, расположившись в парке Марронье или парке Наксан, делили друг с другом обед. Иногда компанию им составляла Триша. Благодаря Хэён, не переносящий острое Хынмин стал понемногу привыкать к яркому вкусу пряных соусов. А когда они все съедали, то с удовольствием читали согревающие сердце послания Кымнам. Так почти сорокалетняя Хэён и пятнадцатилетний Хынмин стали друзьями. Встречаясь, они обсуждали, как прошел их день, и вскоре Хынмин даже поделился историей своей безответной любви к Ечжон. С одной стороны, ему очень хотелось сидеть с ней за одной партой, но с другой — он боялся этого. Однако недавно их все-таки посадили рядом, и теперь Хынмин каждый день переживал, как бы сердце не выскочило из груди. Поэтому на уроках он старался смотреть только на доску и даже почти не ходил в туалет. Не хотел, чтобы от него потом неприятно пахло.

Хэён, глядя на Хынмина, ощущала, будто у нее наконец-то появился уже взрослый племянник. Будучи единственным ребенком у родителей, сама она всю жизнь мечтала о большой, счастливой семье, но сегодня ее снова ждали плохие новости. Утром, до работы, Хэён заскочила в клинику, но второй этап процедуры вновь закончился ничем. До прошлого года она всегда ходила в центр репродукции вместе с мужем, но теперь решила ходить одна. Ей не хотелось снова чувствовать себя виноватой перед супругом, который каждый раз испытывал растерянность, не понимая, как ему стоит реагировать на плохие новости. Ей было грустно, но она улыбалась. Потому что где-то услышала, что мир улыбается тем, кто улыбается ему. Вот и в этот раз Хэён с чуть вьющимися волосами под сеткой и крупными, как у кролика, глазами широко улыбнулась. Но глаза все равно вскоре покраснели. В носу и горле засвербело. Ей хотелось вытолкнуть из себя это ужасное чувство.

К счастью, у нее еще оставалось немного времени до работы. Хэён присела на скамейку во дворе больницы, где сотрудники пили кофе и ели свои кимпабы или готовые обеды. На улице было холодно, но она не испытывала дискомфорта. Из собственноручно связанной розовой сумки Хэён, шмыгая носом, достала ланч-бокс и бутылочку сикхе, купленные утром. Обедать было еще рано, но она почему-то проголодалась. Хэён сняла крышку и ощутила приятный запах поджаренной с луком говядины в остром соусе. Она вдохнула этот сладковато-острый аромат и перемешала мясо с рисом.

— Уф, вот теперь можно жить, — выдохнула Хэён, отправив в рот первую ложку.

Только после того, как она поела острого и горячего, тревоги хоть немного отступили. Ни одной удачной попытки на протяжении стольких лет… Хэён уже смирилась, что нужно быть внимательной с тем, как она ходит, что ест и что пьет. Ей казалось, только сохранив душевное спокойствие, она заслужит встречу со своим ангелочком.

Сдержав рыдания, Хэён старательно доела все до последнего зернышка риса. Сегодня ей, как никогда, нужна была поддерживающая записка Кымнам, пара строк от этой бабушки, что всех встречала радостной улыбкой.

Когда замешиваешь что-то острое, ужасно жжет руки. Если острый перечный порошок коснется кожи, то жжение не проходит на протяжении нескольких часов. Всю боль сегодняшнего дня я забираю себе, так что вам остается только наслаждаться счастьем. Будьте хэппи[86]. Хэв э найс дэй!

На глаза навернулись слезы. Ей вдруг захотелось увидеться с папой. Она вспомнила, как отец вместо мамы, которая рано умерла, собирал ей обед в день выпускного экзамена. Но если Хэён сейчас позвонит ему, тот непременно спросит, почему у нее такой голос, почему говорит в нос, поймет, что плакала. Начнет выспрашивать, не случилось ли чего в больнице. Ей очень хотелось услышать голос отца, но она сдержалась. Вместо этого Хэён глотнула сикхе с кусочками плавающих льдинок. В этом напитке особенно проявился талант Кымнам. Сикхе был сладким, прохладным, освежающим и обладал таким вкусом, который никто не смог бы повторить. Этой сладостью она и запила свое горе.

Запрятав поглубже этот сердечный груз, Хэён отправилась в детское отделение. На лице появилась бодрая улыбка. Продолжая улыбаться, как она это делала изо дня в день, Хэён поздоровалась с коллегами, зашла за регистрационную стойку, и вдруг раздались громкие фанфары. Откуда-то полетело конфетти. Она растерянно оглянулась по сторонам. Двое коллег протянули ей торт со свечами и изображением желтого улыбающегося смайлика. Оказалось, благодаря тому, что по результатам ежемесячных опросов титул «Самая добрая и заботливая медсестра» многократно получала Хэён, руководство больницы решило наградить весь отдел.

— Хэён, благодаря тебе мы все получим премии! Продолжай так же мило улыбаться, ха-ха! — поздравила ее старшая медсестра, которая всегда называла Хэён талисманом детского отделения.

«Что ж, будем улыбаться! Если все становятся счастливее от моей улыбки, я буду дарить ее людям. В конце концов, мне это ничего не стоит».

* * *

— Слушай, ты бы хоть улыбнулся ей, — присел рядом с Хынмином Минсу, когда Ечжон отсела за другую парту пообедать с подругой.

— Да я бы с радостью…

— И когда она тебе что-то рассказывает, ты хоть реагируй!

— А вдруг у меня что-то застряло в зубах…

Минсу поднялся с места и выдохнул:

— Нет, так никуда не годится. Пожалуй, я все-таки схожу!

— Куда? — Хынмин поднял голову и посмотрел на Минсу.

— К классруку! Скажу, что мой друг Сон Хынмин, еще чуть-чуть — и умрет от остановки сердца, поэтому отсадите от него Ким Ечжон. А то что это? Ни поесть нормально, ни голову повернуть, ни сходить в школьный туалет не может, бедняга!

Услышав про туалет, все в классе притихли. Обедающие в аудитории одноклассники резко вскинули головы и, посмотрев в сторону Минсу и Хынмина, возмутились: «Фу, что за разговоры? Противно!»

— Потише нельзя, а? Чего позоришь? — закрыв рот руками, прошептал Хынмин.

Ечжон, глядя на него, засмеялась. Это была отличница с белоснежной кожей и прической каре, к тому же ей ужасно шла ее школьная форма. Хынмин смущенно отвернулся и ложкой помешал мясо в школьной миске с едой.

Глядя на мелко порезанное мясо, он подумал о Трише: «Интересно, поела ли она сегодня?» В последние дни желтуха, казалось, только усилилась. Ее темно-желтые десны местами побелели, а значит, скорее всего, началась анемия. Хынмин решил как можно скорее отнести кошку в больницу, поэтому сегодня намеревался раздать побольше листовок. А еще поискать другую работу. Несовершеннолетним достаточно иметь лишь согласие от родителей, чтобы получать полноценную почасовую оплату, но после того, как в прошлом году скончался дедушка, у Хынмина не осталось ни одного взрослого родственника, который мог бы стать опекуном. Оставался только погрязший в азартных играх двоюродный старший брат, который хотя бы ставил свою подпись на школьном информационном бланке.

— А как Триша? Все еще ничего не ест? — догадался о причине тревоги друга Минсу и отложил Хынмину немного мяса из своей порции.

— Да…

— Тогда хоть ты ешь как следует. Тогда и силы будут листовки раздавать. Может, мне помочь? А? Я ж тебя старше как-никак.

— Старше, ага. Не надо. Тебе же потом на курсы.

— Да я все равно лучше всех все сдам. Могу ходить, могу не ходить. Что мне там делать?

В это было трудно поверить, но Минсу не врал. С мозгами ему от рождения повезло.

— Пф, бесишь.

— Что поделаешь, большинство гениев этого мира всех раздражают. Думаешь, зачем классная свела нас? Идеально же: первый и последний в списке успеваемости.

— И не поспоришь. Решил меня добить?

— Ладно, на этом закончу. Давай есть. Сказали, на физре будем играть в футбол с параллелью. Так что ешь побольше, наш Сон Хынмин.

— Да хватит!

Удар!

Минсу подал мяч, и матч начался. Матч за честь класса. К несчастью, это были те же самые ребята, которым класс Хынмина проиграл в прошлый раз по его же ошибке. Выиграть сегодня — было вопросом жизни и смерти. Ведь Ечжон опять пришла посмотреть матч!

Но увы, счет снова был 1: 4 не в их пользу. И конечно, опять по вине Хынмина. Парни из параллели в очередной раз смеялись, обсуждая его промахи. Его раздражали эти насмешки, но он был слишком трусливым и тихим, чтобы дать им отпор. За него вступился Минсу:

— Подумаешь, имя как у футбольной звезды! Теперь что, все Сон Хынмины должны блистать на футбольном поле? А если тебя зовут Чха Ыну?[87] Обязан быть красавчиком?

«Ох, Минсу, лучше б ты промолчал. Только хуже сделал».

Хынмин умывался в школьном фонтанчике, когда Ечжон подошла туда же. Уши у него сразу покраснели. Он не мог поднять на нее глаза, поэтому просто продолжил тереть щеки водой, как вдруг Минсу ткнул его в бок:

— Что у тебя за самоистязание водой? Защищал-то мяч ты неплохо.

Хынмин продолжал умываться, когда Ечжон, словно дожидаясь его, открыла кран и начала мыть руки. В этот момент к фонтанам подошел староста параллельного класса, который забил сегодня три гола из четырех.

— Это тот, который листовки раздает? С обеденной картой. Действительно, никчемный этот Сон Хынмин. Испортил такое классное имя, — громко пошептался он с товарищем по команде и вскоре отошел.

Хынмин не мог поднять глаз. Все выложил. И про листовки, и про карту, и прозвище его приплел. Но хуже всего, что все это было правдой. Когда Минсу рванул в сторону старосты другого класса, Хынмин наконец поднял голову и сразу столкнулся взглядами с Ечжон. Он тут же отвернулся и бросился останавливать Минсу, но только нарвался на летящий в его сторону кулак.

Заработав положенные им синяки, Минсу с Хынмином благополучно вышли из школы.

Минсу сразу пошел на дополнительные занятия, ругая дурацкую школьную систему мгновенного оповещения родителей обо всех инцидентах, а Хынмин снова отправился на станцию «Хэхва» раздавать листовки. Его заплывшее синяками лицо, видимо, вызвало в людях жалость, потому что сегодня у него довольно активно брали объявления. Но на душе было паршиво. Как будто его сюда намеренно поставили в таком виде, чтобы разжалобить прохожих.

«Этот Минсу вечно учудит, — мысленно возмущался Хынмин. — А ведь я всего лишь хотел остановить его, но в итоге создал себе проблемы. Только правда странно, чего это люди аж в очередь выстраиваются, чтобы взять листовку? Говорят, в начале года в фитнес-центрах всегда полно народу, неужели они заранее решили записаться? Что ж, тогда мне просто повезло!» Подбитый левый глаз болел, но это не мешало ему радоваться. Он уже чувствовал: сегодня будет не стыдно предстать перед директором. Раз уж на то пошло, может, обратиться к людям немного громче?

Хынмин изо всех сил напряг горло, но вышло так же, как и всегда:

— Спасибо… Ждем вас в фитнес-центре «Фул Пауо»…

Хынмину впервые удалось раздать аж целых триста листовок, и теперь с радостным сердцем он направился в магазин ланчей.

Напротив кассы стоял Синпхун. Он раскладывал рекламные брошюры о новом спектакле, когда увидел вошедшего Хынмина.

— Хозяйка, к вам клиент!

Кымнам готовила у плиты, выложенной пятиугольным кафелем, словно мозаикой.

— Подождите немножко! Там не Хынмин?

Услышав доносящийся с кухни вопрос, Синпхун прыснул:

— Неужто сюда пожалует Сон Хынмин?

— Да, — ответил мальчик сухо.

Синпхун опешил от неожиданности и рассмеялся:

— Ой, извини. Я не знал, что ты правда Сон Хынмин. С мячом-то дружишь?

— Как оригинально. И почему все спрашивают одно и то же, только увидев меня?

«Странно. Почему так легко смог ответить? Ведь впервые вижу этого парня. Хотя нет. Кажется, я уже видел его, когда раздавал листовки. Точно, это же тот самый парень, что зазывает прохожих на спектакль. Каждые выходные люди выстраиваются в очередь, чтобы купить у него билеты. Это же местная легенда!»

— А жизнь вообще такая штука. То скукота однообразия, то вдруг что-то волнительное — бах! Я тоже так живу. Все было как-то скучно, но вот в последнее время жизнь заиграла яркими красками.

— Это же вы?

— Что я?

С кухни доносились звуки готовки: Кымнам что-то помешивала на сковороде длинной деревянной лопаткой.

— Билеты. Возле парка Марронье. Там ведь всегда очередь. К вам.

Синпхун откинул волосы со лба, догадавшись, что его узнали. И с шутливым выражением лица произнес:

— Видел меня там? Значит, теперь знаешь О Синпхуна.

— Вы же просто легендарный продавец билетов. Среди ребят, раздающих листовки, нет ни одного, кто не знал бы вас. В чем ваш секрет?

— Да нет секрета. Все дело в крутом фасаде.

— Фасаде?

— Красивое лицо!

— Не думаю, что дело в этом.

Холодное замечание Хынмина прозвучало как месть за футбольную шутку, и Синпхун сдержанно кашлянул.

— Дать тебе пару дельных советов от опытного зазывалы? В общем, слушай. Вот проходит человек мимо тебя. А ты ему: «Кого я вижу?» Обращаешься, как к давно знакомому. В этот момент главное — установить зрительный контакт. Любой тогда остановится. И задумается на мгновение: «Мы что, знакомы?», «Может, где-то виделись, а я не помню?». Это рефлекс. И в эту секунду говоришь: «Вы сегодня просто очаровательны». Все, считай, клиент наполовину твой. А затем ненавязчиво: «Билеты-то уже приобрели?» И начинаешь плавно переходить к рассказу о спектакле. Ну и куда им деваться? Раз пришли на Тэханно, наверняка планировали заглянуть на какой-то спектакль[88], но вряд ли приобрели билеты заранее. А какой-то человек узнал их и по-дружески к ним обратился. Чего ходить, искать, когда можно купить у этого парня, который действительно выглядит знакомым? И все, игра окончена. Понял?

Чем-то он напоминал ему Минсу. Эта манера говорить бахвалясь и преувеличивая. И брови у них чуть ли не один в один… Только вот старший брат Минсу, по его рассказам, был настолько хорош в учебе, что смог поступить на юридический факультет. Он бы таким не занимался.

— Кого я вижу! — вдруг воскликнул Хынмин.

— Что? О чем ты?

— Обед вынесли.

Кымнам как раз вышла с кухни, неся набитые едой контейнеры.

— Ну чего ты? — обиженно буркнул Синпхун.

Хынмин рассмеялся. Ему вдруг захотелось еще раз увидеться с этим человеком.

— Спасибо вам.

Он был счастлив. И встретил легендарного продавца билетов, и даже узнал его секрет. К тому же в сегодняшнем меню был его любимый канчжан чеюк. Да еще и с грибами эноки, которые так превосходно хрустят во рту! И даже Трише мяска отправили.

Пиная ногой маленький камешек, Хынмин двигался в сторону Ихвадона. Сегодня ему повезло, и на всех переходах его встречал зеленый сигнал светофора. Поэтому даже настоящий Сон Хынмин, позирующий со стены у лестницы, не вызвал у него сегодня неприязни.

Хынмин подкинул ногой подогнанный к самой лестнице камень, и тот взлетел на пару ступеней. Сегодня даже ненавистную лестницу он преодолел довольно легко. Опираясь на ледяные после недавних заморозков перила, от одного взгляда на которые холодило ладони, Хынмин продвигался выше и выше. Забравшись на самый верх этой лестницы, настолько узкой, что на ней даже не хватало места широко развести руки в стороны, мальчик повернул направо и оказался перед домом. Сегодня он планировал расстелить электрическое одеяло и уютно устроиться на нем вместе с Тришей, поедая купленный обед. В предвкушении он напевал песенку, думая о том, что вечером надо еще и с Хэён увидеться. Та обещала принести мандарины, и Хынмин надеялся полакомиться ими на десерт.

Он вставил ключ в замочную скважину рядом с D-образной ручкой, но ключ не провернулся. Видимо, дверь была не заперта. Хынмин толкнул ее, и та легко поддалась. Дома его ждал брат. Тот самый, что, подражая персонажу фильма, собирался стать известным картежником.

— Хынмин! Моя звезда Сон Хынмин! — послышалось изнутри.

Вечный хвастун, но единственный кровный родственник. Ненавидеть его Хынмин просто не мог.

— Здорово. Где Триша?

— Спит.

Мальчик прошел мимо кухни в комнату. Лежащий на теплом электрическом одеяле брат увидел у Хынмина пакет с обедом и встал, поддавшись проснувшемуся аппетиту. Хынмин поискал глазами кошку. Триша любила лежать на теплом и обычно укладывалась на одеяле, даже когда то не было включено. Теперь же оно, нагретое, лежало посреди комнаты, но кошки и след простыл.

— Триша-то где?!

— Говорю же, спит. Свернулась где-нибудь в углу, наверно. Или ушла гулять, она же у тебя не домоседка.

Брат подошел, забрал у Хынмина пакет и, небрежно вытащив еду для кошки, открыл контейнер с готовым обедом. Подцепив мясо руками, он попробовал кусочек.

— А этот магазин ланчей неплох. Не только вкусно, но и порции огромные. Эй, Хынмин, у тебя еще что-то осталось на льготной карте?

Опять брат завел эту песню, пытаясь выудить его карту, но в этот раз Хынмину было просто некогда реагировать. Он расстегнул молнию на тряпичном шкафу для одежды, но Триши не оказалось и там.

— Триша, Триша, ты где? — понизив голос, позвал Хынмин.

— Во выдумает. Целая трагедия. Не забираю я ее, карту твою. Мне тоже не очень-то улыбается расплачиваться ею на кассе.

Хынмин не слушал. Триша, которая встречала его у двери раньше, чем он успевал позвать ее, не выходила. По спине побежал холодный пот. В их однокомнатной квартирке и искать-то было негде. Хынмин заглянул под электрическое одеяло, до самого конца расстегнул молнию на шкафу, вынул даже дряхлую, пропахшую антимолью старую одежду, но его трехцветная пушистая подруга так и не нашлась.

Он отправился на кухню. На всякий случай открыл все створки кухонного гарнитура под раковиной, но так и не нашел ее. В конце концов он прилег на влажный пол и заглянул под холодильник. Триша лежала там. Белые клочки шерсти валялись вокруг нее, а сама она, закрыв глаза, не шевелилась.

Хынмин осторожно потянул Тришу на себя. Выровненный стопкой визиток холодильник накренился, но мальчику не было до этого никакого дела. Он ухватил кошку за две лапы и аккуратно вытянул. В воздух взмыли тоненькие длинные кошачьи волоски, отпавшие от Триши. Хынмин обнял ее и погладил по голове, но реакции не последовало. Ему стало страшно. Мальчику показалось, что тело кошки начало холодеть, и он скорее завернул ее в одежду.

— Что случилось? Что с ней? Ты в больницу? Погоди-ка, Хынмин. Оставь мне свою обеденную карту. Мне сегодня ночью надо будет уехать в Чонджу. Думаю, пробуду там дней десять. Буду оклеивать стены в мотеле.

Брат что-то бубнил у него за спиной, но Хынмин ничего не слышал.

— Все, что потрачу, потом отдам. Понимаешь? Я теперь выбрал стратегию. В этот раз отыграюсь. Мы с тобой как-никак остались только вдвоем. Ты же мне веришь?

Хынмин не хотел, чтобы брат рылся в его сумке в поисках карты, но сейчас не было времени давать отпор. С ноги он распахнул дверь и, обнимая Тришу, понесся из дома вниз по лестнице.

— Триша! Умоляю, очнись. У меня на этой неделе как раз зарплата. Я смогу тебя вылечить. Прошу, дотяни хотя бы до этого дня!

Пролетев несколько ступеней, Хынмин увидел Хэён, поднимавшуюся ему навстречу. Заметив испуганного, заплаканного друга, Хэён вздрогнула.

— Хынмин! Триша? Скорее побежали. Аккуратнее. Смотри под ноги, здесь скользко!

В эти секунды Хынмин из средней школы легко мог бы перегнать Сон Хынмина, бегущего по футбольному полю. Заставить ноги Сон Хынмина из Ихвадона в несколько прыжков преодолеть всю лестницу могла только его любовь к Трише. Только она.

Не чуя ног, они неслись в ветеринарную клинику. Запыхавшаяся Хэён по пятам следовала за Хынмином. Из вязаной сумки медсестры выпрыгнули и покатились мандарины. Она попыталась поднять пару штук, но бросила эту затею и побежала догонять мальчика.

Гиповолемический шок в результате острой анемии.

Такой диагноз поставил ветеринар. Тришу нужно было поместить в клинику на несколько дней и сделать ей срочное переливание крови. Хэён, конечно, слышала о том, что существует банк крови для животных и что есть кошачьи и собачьи доноры, но все же она почти ничего не знала об этом. Собачий банк крови располагался в провинции Канвондо, а кошачий — в Тэгу. Получить необходимую для Триши кровь сегодня уже не успевали. Поэтому врач срочно обзванивал соседние клиники, чтобы запросить донорский материал у них. Примерно через час в больницу прибыла подходящая кровь. Хынмин не находил себе места. В левую переднюю лапу Триши, лежащей в процедурной, воткнули катетер. Раздалось пиканье аппарата, и началось переливание крови. Сказали, ей нужно минимум два пакета крови, но пока удалось добыть только один. Врач продолжал дозваниваться в другие клиники, чтобы добыть второй.

— Так я и думал. Неслучайно листовки разошлись так быстро, — вполголоса сокрушался Хынмин.

— Все будет хорошо. Ей уже начали переливать кровь…

— Черт, как же бесит. Я ведь уже на этой неделе собирался отнести ее в больницу. Сразу, как получу зарплату… Знал бы, что дойдет до такого, не дожидаясь, одолжил бы денег. Только, как дурак, строил из себя кого-то, выделывался! Надо было обратиться к Минсу или к хозяйке «Изумительного ланча», в конце концов! Если Триша умрет…

— Ничего ты не выделывался. Просто хотел помочь ей своими силами.

— И все равно не смог защитить. Она ведь теперь может умереть. Меня и так все высмеивают за эту карту, и мне было просто стыдно просить у кого-то деньги. Я настолько стеснялся своей бедности, что язык не поворачивался попросить взаймы. Гордость мешала, так что иначе как «выделывался» это и не назовешь.

Как назло, именно в эту секунду по телевизору в комнате ожидания прозвучала новость:

«Смотрим отрывок сегодняшней игры. Перед вами очередной фантастический удар по воротам футболиста Сон Хынмина. Взгляните на этот великолепный гол, вызывающий дрожь во всем теле. Пусть ваш вечер будет таким же особенным и волнительным!»

Жизнерадостный голос ведущего даже Хэён показался сейчас неуместным. Хынмин поднял глаза, зыркнул на экран, после чего уронил голову на грудь.

Казалось, он весь уменьшился, съежился, так что душа поместилась бы в ладошку. И этот еще совсем юный мальчик-подросток вдруг начал плакать. Он затрясся, сжав кулаки, а затем начал тяжело дышать носом, раздувая ноздри. Казалось, ему нет никакого дела до того, как он плачет и что подумают о нем окружающие. Крупные слезы текли по лицу, а сам он неотрывно следил за умирающей на его глазах кошкой. Той, что была единственным дорогим ему существом, единственным настоящим членом семьи. В эту минуту мальчик осознал, что полностью оправдал свое прозвище: никчемный, ни на что не способный Сон Хынмин.

Хэён погладила по спине задыхающегося от слез Хынмина. Когда рыдания немного утихли, Хэён произнесла:

— Кушать хочется. Ты не голоден?

Хэён заплатила за госпитализацию Триши. Теперь у Хынмина не осталось даже обеденной карты — полноценный нищий, иначе не скажешь.

— Я вам обязательно верну… за Тришу.

— Конечно, вернуть придется. Но можешь не торопиться. Когда отдавать — решает тот, кто дал взаймы.

Хэён потянула Хынмина за рукав:

— Давай сначала что-нибудь съедим. Интересно, «Изумительный ланч» еще открыт? Уже нет, наверное?

Шел десятый час. Конечно, обычно в это время магазин уже не работал. Вывеска и свет в торговом зале уже погасли. Но именно сегодня свет на кухне почему-то горел, освещая часть зала. Значит, хозяйка еще не ушла! Хэён с облегчением выдохнула и постучала по стеклу. Дверь, конечно, могла быть еще открыта, но даже вывеску уже отключили, а значит, заявляться без приглашения было уже невежливо. Хэён постучала снова, и за стеклом показалась Кымнам. Ее пышные серебристые волосы были элегантно заколоты шпильками.

— Хынмин, как насчет жареного риса с кимчхи и кусочками твоей любимой ветчины? Сделаю помягче. Ты же у нас не дружишь с острым, — первое, что сказала им Кымнам, заметив подавленный вид мальчика, чье заплаканное лицо напоминало вареную фасоль.

Кымнам зажгла газ и налила масла на сковородку. Как только оно зашипело, она бросила туда мелко нарезанную ферментированную капусту, присыпала одной ложкой сахара и медленно помешала длинной деревянной лопаткой. Затем высыпала целую гору нарезанной на кусочки мягкой ветчины и, когда та почти поджарилась, добавила уже сваренный рис. Снова помешав, она оставила рис поджариваться и лишь слегка присыпала его черным перцем, помня об особенности Хынмина. После чего, отодвинув жареный рис на одну сторону сковороды, она подлила масла на вторую ее половину и разбила туда яйцо. Когда перед Кымнам появился белый круг с желтой серединкой, она вспомнила свой яичный маникюр.

«Как там Тыль, легла ли уже спать?»

Чони с дочкой приезжали в гости каких-то две недели назад, но она уже соскучилась по ним. Кымнам улыбнулась, приподняла готовое яйцо всмятку и положила сверху на рис. Блюдо готово!

— Поднимайте ложки! — прозвучал приказ Кымнам, и Хэён с Хынмином, присевшие за круглый маленький столик в зале, дружно подхватили приборы.

Не успела Кымнам поставить сковороду с жареным рисом на стол, как оба тут же накинулись на еду. Каким же вкусным им показалось это простое блюдо. Все-таки, что бы это ни было: кимчхи ччигэ[89], кимчхи ччим[90] или кимчхи поккым паб[91], — самобытный вкус ферментированной капусты создавал тот самый уникальный вкус блюда.

Хынмин разрезал ложкой желток и, перемешав его с рисом, с аппетитом поглощал ужин. В уголке его рта скопилось острое масло, и Кымнам, взяв салфетку со стола, промокнула Хынмину рот. Затем подвинула к нему прохладный сикхе и произнесла:

— Нужно быть достаточно смелым, чтобы попросить о помощи, когда она тебе очень нужна. Нынешние подростки устраиваются на подработку только ради айфона, а этот на морозе раздавал листовки, только чтобы спасти любимую кошку. Ну какой молодец, думала я. Старается своими силами защитить дорогое его сердцу. Поэтому я просто наблюдала. Все ждала, когда же он обратится ко мне за помощью. Когда догадается одолжить сумму на лечение. Только вот, Хынмин, дорогой мой, теперь ты понял? Просить о помощи не стыдно. Наоборот, это очень смелый поступок. Иногда вовремя не протянешь руку и потеряешь гораздо больше. Порой — теряешь безвозвратно.

— Я… — попытался ответить Хынмин, дожевывая рис. — Я и так ем по льготной карте. Думал, если еще и денег попрошу, все меня будут сторониться…

Кымнам подняла ложку и крепко стукнула ею Хынмина по лбу.

— Ай! — вскрикнул он.

— Бедность, что, преступление? Тебе всего пятнадцать лет, в чем ты провинился?! Жизнь может казаться тебе жестокой и беспощадной, но знай: в мире очень много отзывчивых взрослых. Понял, тинейджер ты наш? Они были у тебя прямо под носом, балда.

— Полностью согласна! — поддакнула Хэён, сидящая напротив.

— Эх, глупенький Сон Хынмин. В такие моменты и правда жаль твое имя! Зря пропадает, меняй давай. Назовись лучше Собачьей Какашкой.

— Ну, бабушка! — взмолился Хынмин.

— Ладно, не меняй. Это же твой грэндфазер[92] назвал тебя так?

Кымнам и Хэён переглянулись и расхохотались. Только тогда и Хынмин наконец улыбнулся.

Чтобы следующей весной поехать к Мунчжон в Нью-Йорк, Кымнам усердно учила английский. Сегодня ей предстоял тест по лексике. Она заранее мелко нарезала капусту, сделав заготовку для завтрашнего салата, и присела поучить слова. Время пролетело незаметно, она засиделась — и вот уже кормила поздним ужином неожиданных гостей. Но ей это было даже в радость.

Когда дедушка Хынмина еще был жив, он захаживал в магазин «Изумительный ланч» за пустыми коробками. Обычно сборщики макулатуры, когда забирали коробки из-под шпината или пекинской капусты, без стеснения вытряхивали остатки земли прямо перед магазином. Но дедушка Хынмина аккуратно вытирал грязь заранее подготовленной салфеткой, которую потом обязательно забирал с собой. Они были с Кымнам почти одного возраста, но жизнь его, казалось, сложилась очень нелегко. Несмотря на это, он был великодушным человеком, и Кымнам с продавщицей ттока частенько говорили о нем. Его единственный сын шатался неизвестно где, а невестка сбежала. Другими словами, оба бросили свою семью. Дедушка взял на себя заботу о Хынмине, когда тому исполнилось десять, и ни разу Кымнам не видела, чтобы он был строг по отношению к внуку. Когда зимой выпадал снег и улицы покрывали сугробы, он все равно старательно тащил свою двухколесную тележку, оставляя борозды в снегу. Переживший те же, что и она, трудные для страны годы, он пробуждал в Кымнам грусть и сострадание. А еще казалось, что он по-товарищески поддерживает ее. Когда ночью выпадало много снега, он затемно приходил к ее магазину и расчищал дорожку перед ним. Такой широкой была его душа. Возможно, поэтому Кымнам испытывала к Хынмину особенно теплые чувства.

Старушка с удовлетворением наблюдала, как мальчик с аппетитом уплетает ее стряпню, когда вдруг на ее телефон пришло уведомление.

В голубом окошке высветилось:

Ученица Чон Кымнам! Сегодня я прощаю вам прогул урока. Но готовьтесь, что завтра тест будет еще сложнее!

Кымнам улыбнулась: «Уж не сложнее сложного, всего лишь фигурные загогулины!»

И снова раздался звонок. На этот раз запел телефон Хынмина. Звонили из ветеринарной клиники, сказали, Триша пришла в себя. Хынмин отложил ложку и, дожевав кимчхи, раскланялся и убежал.

Хэён и Кымнам остались вдвоем. Хэён и сегодня широко улыбалась, доедая свою порцию. А когда доела, воскликнула:

— Госпожа Чон! А сегодня записки не будет? Я так дорожу каждым вашим словом. Эти послания придают мне сил. Порой даже слышу ваш голос у себя в голове, словно там сидит голосовой помощник!

— Вот как? Тогда сегодня попробую его оживить.

Хэён звонко рассмеялась, прикрыв рот ладонями.

— Твоя улыбка просто саншайн![93] Ты улыбаешься без конца, ну просто Белый ангел Найтингейл![94] Только вот, понимаешь…

Хэён улыбнулась еще шире, внимательно слушая Кымнам. И та, игриво прищурившись, продолжила:

— Когда ты так улыбаешься, у меня сердце болит… Не нужно так сильно лезть из кожи вон.

Большие круглые глаза Хэён вдруг наполнились слезами. Словно кто-то открыл заслонку и грусть хлынула, разливаясь по всему ее телу. Глаза покраснели, а кончик носа защипало. Кымнам обнажила тщательно спрятанную кровоточащую рану. Хэён зажмурилась, ее веки задрожали. Кымнам продолжала молчать. Крепко сжатые губы девушки затряслись. Тишину прерывали лишь завывания зимнего ветра за окном.

Наконец Хэён нашла в себе силы ответить:

— На самом деле мне казалось, если я признаюсь самой себе, что горюю, то тут же окончательно сдамся. Говорят же, улыбнешься — и полегчает. И в телепередачах это советуют, и в книгах. Я не знаю, как по-другому. Сейчас послушала вас и поняла, какая я все-таки глупая. Дурочка, которая понятия не имеет, что ей делать с грустью и горем. Будь это резаная или колотая рана, я бы просто продезинфицировала ее, зашила и наложила тугую повязку. А здесь я совершенно бессильна.

Кымнам мягко взяла Хэён за руку:

— Можно просто немного согреть. Вот так…

Ежедневно обливаемые санитайзером руки Хэён почти всегда были ледяными. И, ощутив тепло, девушка расплакалась.

— Первым делом всегда проверяй, как там твое сердце. Может, нужно помазать йодом? Или зашить ранку? Или достаточно перевязать? Раны, что не видны глазу, всегда болят гораздо сильнее.

От частого соприкосновения с водой руки Кымнам огрубели, но в эту минуту они казались Хэён лучше любого самого мягкого целебного пластыря.

* * *

Замерзшая дверь никак не закрывалась. Хынмин схватился за дверную ручку с наростами сосулек и, резко толкнув ее, кое-как захлопнул. Из-за ледяной корки в проеме двери и открыл-то он ее с трудом, а теперь она совсем еле двигалась.

В три часа утра на улице было гораздо морознее, чем он предполагал. Зубы стучали от холода, но ничего не поделаешь, нужно было ехать на подработку, ведь несколько дней назад он устроился доставщиком газет. Сейчас он должен был стараться ради Триши, которая все это время боролась за жизнь в палате ветеринарной клиники.

Хынмин посильнее натянул шапку-ушанку и крепко затянул завязки. Он попросился раздавать газеты в районе Ихвадон, но его распределили в Сонбукдон, так как там адресов доставки было больше. У Хынмина еще не было водительских прав, поэтому ему приходилось усиленно крутить педали велосипеда. Но он был доволен, ведь руководитель распределительного пункта пообещал хорошую зарплату.

В первый день он начал объезжать Сонбукдон уже с двух часов. Хотя этот район также располагался на пригорке, большинство домов там выглядели роскошно. Заборы были такие высокие, что, будь Хынмин выше в три раза, он и то не смог бы заглянуть за них. Кто же живет в таких хоромах? Хынмин аж рот открыл от восхищения. На его счастье, адреса и именные таблички гордо красовались прямо перед идеально ровными заборами, и Хынмин без проблем справился со своей задачей. А через пару дней уже кое-чему научился. Например, тому, как нужно бросать газету, чтобы та пролетала ровно в узкую заборную щель. Важно правильно работать запястьем. Когда они с дедушкой однажды ездили в национальный парк Пукхансан, то примерно так же пускали там по воде блинчики из плоских камней. Нужно чуть расслабить запястье и запустить газету вперед. Тогда она легко влетит в отверстие и где-то за забором тут же глухо приземлится на землю.

Хынмин выкрикнул:

— Это для Триши!

Затем еще немного напряг голос и крикнул:

— Для! Три! Ши!

Сегодня это у него получилось гораздо лучше. Впрочем, может, лишь показалось? После того облитого слезами обеда в магазине у госпожи Чон его комплекс неполноценности как будто куда-то испарился. Конечно, как пятнадцатилетнему парню справиться со своей бедностью? Ему пока это просто не по силам.

Жилой комплекс в Сонбукдоне состоял из домов так называемых высокопоставленных людей, поэтому наутро после снегопада от снега у ворот не осталось и следа. Хынмин не переставал восхищаться. То ли работы по уборке снега начинались сразу, как только выпадали первые снежинки, то ли местные помощники по дому, которых Хынмин раньше видел только в фильмах, успевали выйти и разбросать вокруг хлорид кальция. Ему хотелось, чтобы и в Ихвадон кто-нибудь пришел и посыпал антигололедным средством.

Сонбукдон построили, срезав часть горного массива, а потому добираться до последних домов на вершине было так же сложно, как подниматься в настоящую гору. Хынмин крутил педали до боли в бедрах. Периодически хватаясь одной рукой за руль, другой он забрасывал газеты на участки и наконец добрался до последнего дома. Даже если бы вокруг свирепствовали сибирские морозы, он бы вряд ли замерз. Покрутив педали несколько часов кряду, мальчик обнаружил, что по спине и лицу стекает пот. Чем ближе он продвигался к вершине, тем легче становилось заднее сиденье велосипеда. Когда же обдуваемый ветром Хынмин налегке летел обратно вниз по склону, восторг этого мгновения просто не поддавался описанию. Вот и теперь, пока темно-фиолетовое небо еще не позолотили лучи восхода, ему предстоял долгожданный спуск с горы.

Перед тем как спускаться, Хынмин крепко привязал веревкой парочку лишних газет, которые руководитель пункта раздачи выдал ему на всякий случай. Их вполне можно было почитать в школе или дома. Иногда заглядывающий домой брат ставил на эти газеты настольную электрическую плитку и готовил самгёпсаль[95]. Бумажным газетам всегда находилось применение.

Хынмин глубоко вдохнул, набрав в легкие морозного воздуха. Зимой его жизнь заметно осложнялась: постоянно замерзала дверь, а когда он поднимался по длинной лестнице, ведущей к дому, на голову то и дело падали сосульки с соседних крыш. Его ничуть не радовало это суровое, холодное, колючее время года, но все же дома ждало теплое электрическое одеяло, которое оставил им дедушка. А еще таким свежим воздух бывал только зимой. Хынмин еще раз полной грудью вдохнул эту приятную свежесть.

Он оттолкнулся правой ногой, и велосипед помчал вперед. Когда дорога резко пошла вниз, Хынмин не замедлил ход. Наоборот, он широко расставил ноги в стороны, наслаждаясь чувством полета. Пролетая мимо гладких черных ворот одного из домов, он заметил рядом человека в легкой одежде.

— Бабушка Кымнам?

Но велосипед уже умчал его далеко вперед. Он повернул голову, чтобы рассмотреть внимательнее, но человек уже пропал из поля зрения.

— Нет, вряд ли это она. К чему бы бабушке стоять там в такую рань?

Хынмин снова крепко схватился за руль и, лишь направляя его на поворотах, на полной скорости долетел до конца улицы и выехал на ровную дорогу. Чувствовал он себя прекрасно.

Добравшись до школы, он зашел в туалет и начал переодеваться в школьную форму. Он все еще сидел с Ечжон, поэтому, прежде чем надеть форму, с головы до ног обрызгался антибактериальным дезодорантом.

— Эй, это же не туалетная вода. Давай одолжу тебе отпадный аромат? — важничая, предложил Минсу, словно был знатоком в этой теме.

— Не надо. В прошлый раз у меня аж голова разболелась от твоего одеколона. До сих пор мутит, буэ.

— Ничего ты не понимаешь. Это был французский одеколон. Я его у брата стащил, волнуясь, как бы не засекли. А ты…

— Когда нас опять пересадят? Скорее бы.

— Вроде на этой неделе? Месяц-то уже прошел. Ты, кстати, аж возмужал. Может, мне тоже заняться доставкой газет? — восхищенно отметил Минсу, ощупывая плечо Хынмина, который только закончил переодеваться.

— Мне кажется, я даже как будто вырос немного, глянь?

— Точно. Ну даешь. Куда это выше меня собрался?

— Вообще-то, я уже тебя выше!

Положив ладони друг другу на головы, они пытались уловить миллиметровую разницу в росте. Все знали, что Хынмин совсем немного обогнал Минсу. Но никто не знал, что во время школьного медосмотра Минсу слегка приподнимал пятки, и, по официальным записям, его рост чуть превышал рост Хынмина.

Сев за парту, Хынмин вытащил газету и аккуратно раскрыл ее, чтобы не помешать сидевшей рядом Ечжон. Он не очень-то любил читать книги, но газеты еще куда ни шло. Иногда там даже попадалось что-то забавное. Ечжон повернула голову и тоже заглянула в его газету, но Хынмин так внимательно читал, что не заметил этого. Однако чуть погодя Ечжон протянула руку, чтобы перелистнуть страницу, и их ладони случайно соприкоснулись.

На долю секунды Хынмин застыл, а затем резко отдернул руку, словно обжегся. Ечжон тоже испуганно вздрогнула и смущенно улыбнулась.

Уши покраснели. Мурашки забегали по всему телу. Сердце стучало как бешеное. Казалось, даже Ечжон слышно, как громко оно бьется.

— Читай, — протянул ей газету Хынмин.

Тогда она взялась за край газеты, расположила ее посередине и перевернула страницу. А еще широко улыбнулась. Сердце Хынмина опять заколотилось. Казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Уши его стали совсем малиновыми. Сидевший позади Минсу заметил это, и на его лице расплылась довольная улыбка.

— Возьмите объявление!

Сегодня голос Хынмина звучал намного громче, чем вчера. Он держал в руках стопку рекламных листовок, а перед глазами стояла улыбка Ечжон. К ушам снова прилила краска. Все-таки газеты — вещь полезная.

Однако сегодня опять почти никто не брал объявления. Сильно похолодало, и прохожие неохотно вынимали руки из теплых карманов. К счастью, оставались те, кто выходил из метро со смартфоном в руке. Им удавалось вручить по листовке. Хынмин вдруг вспомнил, что сегодня среда, а значит, день их встречи с Хэён. По средам они собирались на совместный ужин в парке. Как только он приступил к ночному развозу утренних газет, первые дни умирал от недосыпа. Но прошло немного времени, и тело перестроилось. Казалось, ранние отходы ко сну помогают ему быстрее расти, и в целом он чувствовал себя прекрасно. Правда, учебу из-за необходимости подрабатывать он совсем забросил.

Как раз в этот момент из метро на станции «Хэхва» вышла Хэён и, широко улыбаясь, направилась к нему. В руке она держала розовый значок для беременных и махала им, словно демонстрируя его Хынмину.

— Хынмин! Гляди-ка!

Хэён осторожно шла к нему, поглаживая живот, и лицо ее светилось радостью.

— С сегодняшнего дня я официально будущая мама!

— Ого! — только и смог воскликнуть Хынмин, улыбнувшись в ответ.

Он вдруг вспомнил, как рука Ечжон коснулась его руки, и лицо снова покраснело.

«Так, Сон Хынмин, возьми себя в руки! Никаких мыслей о ней! Нет-нет!»

— Не-ет!

Когда Хынмин мысленно произнес слово «нет», оно слилось с криком, прозвучавшим откуда-то издалека. И тут же раздался страшный вопль:

— Нет, остановитесь!

Округлившимися глазами Хэён оглядывалась по сторонам, пытаясь разобраться, что произошло, когда откуда ни возьмись хлынувшая толпа сбила ее с ног. Люди с криками выбегали из метро. Розовый значок Хэён выпал из рук и отлетел в сторону. Она попыталась дотянуться рукой, но ее продолжали толкать, и она никак не могла поднять его. Бегущие куда-то ноги прохожих топтали ее маленькое сокровище.

Люди продолжали с криками выбегать из метро. Осознавший, что произошло, Хынмин бросил листовки и кинулся к Хэён. Но в этот момент прямо позади Хэён появился парень лет двадцати в тяжелых, похожих на военные ботинках. Его глаза были прищурены, на тесных джинсах виднелось кровавое пятно, и он широкими шагами двинулся прямо на Хэён. В руках у парня Хынмин заметил нож и застыл на месте. Не успев подняться, Хэён обернулась.

— Хынмин! Не подходи! — во все горло крикнула она и, свернувшись, обхватила руками живот.

Хынмин не мог сдвинуться с места. Ноги не слушались его. Казалось, он снова превратился в никчемного, ни на что не годного Сон Хынмина, который замер перед воротами в самый ответственный момент матча. Он вспомнил, как обедал с Хэён, как они, имея всего одну ложку и палочки на двоих, помогали друг другу с добавками к рису в парке Наксан. Как Хэён поддерживала его своей улыбкой, когда Триша попала в больницу. Воспоминания продолжали всплывать в его памяти, а люди вокруг продолжали кричать. Хынмин провел рукой по короткостриженым волосам и потер лоб. Голова заболела так, словно в нее вонзилась тысяча молний. Он тряхнул головой и взял себя в руки.

«Так, Сон Хынмин. Если ты и сейчас не сдвинешься с места, ты больше не Сон Хынмин, ты Собачья Какашка, понял?»

Сплевывая на землю, мужчина продолжал приближаться к Хэён, и Хынмин сорвался с места. Словно герой фильма Черная Пантера, он сжал руки в кулаки, скрестил их на груди, съежился всем телом и побежал! Хынмин напряг все силы в надежде лишь на то, что его яростное желание остановить опасность сможет противостоять холодному оружию. Конечно, он был слишком хрупок, даже для пятнадцатилетнего подростка, но его направленный вперед корпус и плечи выглядели довольно крепкими.

Между ними оставалось всего два десятка метров — расстояние короткое, но оно показалось Хынмину бесконечным. Он бежал, а в голове мелькали картины: Триша, лежащая в больничной палате; Ечжон, с которой сегодня утром они случайно коснулись друг друга; Минсу, тайно обрызгавший его одеколоном брата, дедушка, который включал ему хоть и подержанное, но чистое и теплое электрическое одеяло, и бабушка Кымнам, которая только вчера провожала его словами: «Си ю эгейн!» — и приглашала заглянуть завтра. Он крепко зажмурился, напрягся всем телом и закричал. Наверное, это был самый громкий звук за всю его жизнь, не считая первого младенческого крика.

— Не тро-ожь!

Бум!

Раздался звук удара, а за ним громкий лязг. Упавший Хынмин открыл глаза. Парень лежал на асфальте, нож валялся рядом с ним. Продавщица йогуртов ловко подбежала и подхватила упавшее оружие. И тут же толпа бросилась на парня. Кто-то схватил его за руки, кто-то за ноги, кто-то уже сообщал о случившемся полиции. Парень вырывался, крутясь, как рыба на разделочной доске, но на помощь подоспели и другие прохожие, прижав его так, что опасному типу ничего не оставалось, кроме как орать, что он всех убьет.

Хынмин скорее подскочил и бросился к Хэён. Она все еще лежала и дрожала, поджав колени и обхватив свой живот. Хынмин поднял розовый значок, отряхнул его от налипшей пыли и протер о край одежды. Следы обуви стерлись, и значок засиял, как новый. Мальчик протянул его Хэён.

— Все позади.

Только тогда Хэён открыла глаза. Она поднялась и взяла значок из его рук. Но ноги ее все еще сильно дрожали.

— Это было опасно. Действительно опасно. Хынмин, ты не должен был это делать! — упрекнула его Хэён, немного придя в себя.

Тогда, словно успокаивая ее, он подметил:

— Но я же не кто-нибудь, а Сон Хынмин!

* * *

За круглым столом в зале магазинчика «Изумительный ланч» сидели двое. Довольный Хынмин уплетал жареный рис с кимчхи и жареной ветчиной. Перед ним сидела Хэён и с таким же удовольствием лакомилась ужином.

Кымнам разогрела сикхе и, поставив его на стол, обеспокоенно произнесла:

— А если бы все закончилось плохо?

— Вот-вот. Хынмин, в следующий раз не вздумай делать что-то настолько опасное, — поддакнула ей Хэён.

— Вы же сами сказали, если я не смогу жить в соответствии с именем, то будете звать меня Собачьей Какашкой, — шутливо возмутился Хынмин, словно бы совсем не обижаясь на ворчание двух женщин.

— Вы посмотрите на него. Уж больно не хотелось быть Собачьей Какашкой, верно? И все же…

— А что мне было делать?! — громко перебил Хынмин. — Каждая минута, проведенная с тетей Хэён, пронеслась в моей голове. И Тришу, и дедушку, и даже вас, бабушка, вспомнил. Как я мог просто стоять и смотреть? Говорят же: когда чего-то сильно желаешь, происходят настоящие чудеса…

Кымнам присела рядом с Хынмином и легонько шлепнула ему по лбу лопаткой для риса.

— В самый сложный, ответственный момент, в самый нужный момент нечего надеяться на какую-то магию. Однако есть тайная сила, что придает отваги и заставляет действовать в самую трудную минуту. Это воспоминания о дорогих тебе людях. Кто знает, может, это и есть чудо. То чудо, что мы создаем своими руками.

— Воспоминания, чудо… — повторил Хынмин за Кымнам.

— Но в следующий раз не действуй столь безрассудно. А то придется провожать тебя на тот свет.

— Бабушка, но я же Сон Хынмин.

— Ох, все ему нипочем! — воскликнула Кымнам.

«Ну как не любить эту сияющую улыбку? Я так перепугалась, услышав о том, что произошло. А он все улыбается».

Кымнам снова легонько шлепнула Хынмина лопаткой — на этот раз по губам.

Вечером того же дня в «Изумительный ланч» заявились репортеры. Они пришли взять интервью у школьника, геройски остановившего преступника с оружием. Хынмин, не успевший нормально поужинать, смущенно ответил на все вопросы. Его фраза о том, что в опасный момент им двигали счастливые воспоминания, висела во всех заголовках. В ту ночь Триша наконец-то поднялась на ноги. Она даже смогла поесть сама, а не через специальную трубку. А на следующий день Хынмин забил гол во время школьного матча, хотя верилось в это с трудом. Больше никто не звал его никчемным Хынмином.

Возвращаясь домой, в свой все еще покрытый льдом Ихвадон, Хынмин оказался перед той самой лестницей, что стояла у него на пути, как контрольно-пропускной пункт. Лестницей, конец которой можно было увидеть, только задрав голову. Целых сто десять ступенек. А прямо рядом с лестницей на стене по-прежнему красовался огромный портрет футболиста Сон Хынмина с его фирменным фотожестом. Хынмин вытащил руки из карманов и попробовал повторить это движение: соединить пальцы обеих рук и сделать воображаемое «фото». Ему тут же стало неловко, и он, почесав затылок, смущенно улыбнулся. А затем бодро зашагал вверх.

Глава 3. Здравствуй, мистер доставщик!

Он осторожно поставил яйца в синий грузовик и закрыл дверцу, чтобы отправиться с товаром в Хэхвадон, Ихвадон и Сонбукдон. Затем он включил громкоговоритель, установленный над кабиной, и запись его бархатного голоса зазвучала из колонки рупора:

— Покупайте яйца. Свежие, вкусные яйца.

Первым местом на Хэхвадоне, где утром загорается свет, является магазин «Изумительный ланч», а первый звук, что раздается на улице, это голос Ынсока, звучащий из колонки громкоговорителя.

Кымнам и миссис Тток шутливо сравнивали Ынсока с петухом, что сообщает о заре громким кукареканьем. Каждое утро, когда на ультрамариновом небе только вспыхивают малиново-лиловые пятна и близится рассвет, его заполненный яйцами голубой грузовик неизменно отправляется развозить товар.

Сев в кабину, Ынсок взял прямоугольный микрофон, сглотнул и, вытянув губы, засвистел. Это была мелодия из песни Элвиса Пресли Can’t Help Falling In Love[96].

Интервалы и ритм казались безупречными, будто он свистел по нотам. И когда жители района встречали Ынсока, непременно восхищались, уверяя, что только теперь осознали, каким приятным может быть свист. Уровень исполнения заставлял всех жалеть, что эти звуки льются в простой громкоговоритель. Прежде чем завести машину, Ынсок достал телефон и напечатал сообщение. Пальцы бегали по клавиатуре, а губы вслух произносили текст:

— «Говорят, сегодня будет холодно. Не забудьте повязать шарф».

Ынсок смущенно улыбнулся. Отправив Чони сообщение, он снова включил голосовую запись на рупоре, и его мягкий голос опять зазвучал из динамика:

— Покупайте яйца. Свежие, вкусные яйца.

Как же ему не хотелось делать эту запись. Он все еще краснел, вспоминая тот день. Это казалось ему унизительным, било по самолюбию. Никто не заставлял его помогать отцу. Но это стало лучшим средством от бессонницы, которая измучила Ынсока. Других занятий для себя он не нашел. Ынсок был настоящим Паваротти. И хотя он не смог окончить программу академического вокала в вузе, благодаря победам в различных конкурсах получил освобождение от военной службы. Настолько многообещающим талантом он обладал. Но после того как у него появились узелки голосовых связок, Ынсок перестал получать спонсорскую стипендию и просто не знал, куда ему податься. Нагрянувшая после оглушительного успеха болезнь, а за ней и бессердечный отказ покровителей иметь с ним дело просто раздавили его. Он не мог спать. Едва Ынсок закрывал глаза, как перед ним тут же возникали сцена и ослепляющие софиты. И открывать глаза, и закрывать их было одинаково мучительно. Но когда он начал вставать до рассвета, загружать в грузовик яйца и развозить заказчикам, такой нелегкий для организма график в конце концов излечил его от бессонницы, и Ынсок стал спать как младенец. Так уже больше года он вставал раньше солнца и сам будил его своей песней.

Но в последнее время Ынсок начал по-настоящему наслаждаться этой работой. Ему стало казаться, что даже болезнь связок ему дали, чтобы однажды он встретил дорогих сердцу людей. И он чувствовал искреннюю благодарность за это.

Тихим утром он открыл дверь «Изумительного ланча», и тут же раздался звон дверного колокольчика. Рыбка дернулась, словно взлетела в лиловое небо. Ынсоку нравилось глядеть на этот колокольчик.

— Мистер Доставщик, вы уже приехали?

Из кухни появилась Кымнам в белом платке с маргаритками. Сегодня ее уши опять украшали маленькие жемчужные сережки. Кымнам не изменяла своему излюбленному стилю.

— Здравствуйте! Вам пять упаковок, верно?

— Ты опять привез все разом? Ишь какой. А когда тут работала Чони, заезжал и по три раза в день, — поддела Ынсока Кымнам.

— А, ну тогда просто…

— Просто что? Тогда ты хотел почаще видеться с Чони, верно?

При одном упоминании этого имени у Ынсока краснели щеки, и Кымнам сразу вспоминала Хынмина, в жизнь которого недавно ворвалась первая любовь: «И чего это все парни Хэхвадона такие застенчивые? Вот бестолковые, совсем жизни не знают!»

— Я занесу яйца внутрь.

Только Ынсок сделал пару шагов в сторону кухни, как Кымнам, преградив дорогу, предупредила:

— Осторожно ставь, не урони штатив.

— Штатив?

Зайдя на кухню, он увидел водруженный возле раковины штатив и удивленно взглянул на Кымнам. Рядом со штативом стояла небольшая лампа, напоминающая те, что используют блогеры, ведущие интернет-трансляции.

— Я тут чуток расставила всякого, кое к чему готовлюсь.

— Кое к чему?

— Ну есть же эти, грэндфлюэнсеры. Одна девяностотрехлетняя дамочка из Японии каждый день снимает влоги. Как ест, как время проводит. И так общается со всем миром. А я что, хуже? Неужели не смогу? Скоро поеду к моей Мунчжон в Нью-Йорк и обязательно сниму влог перед статуей Свободы, а потом загружу его в интернет!

— Да, это достойно восхищения! В вашем возрасте вот так продолжать пробовать новое… Мне стоит поучиться у вас.

— Дак попробуй, поучаствуй в этом, как его… шоу «Мистер Трот» или «Призрачный певец»[97].

Ынсок поставил яйца возле холодильника и печально улыбнулся.

— Кто однажды познал, что такое сцена и микрофон, не должен расставаться с музыкой. Как долго ты собираешься разъезжать со своим громкоговорителем?!

— Паваротти абы где не выступает…

Кымнам с размаху стукнула Ынсока по спине:

— Разве ж я об этом? Да мне твой талант жалко. Я-то, конечно, рада слышать твой чудный голос каждое утро, но для страны-то нашей какова потеря! А? Потеря для страны! Тебя же даже в армию не отправили, настолько хорош ты был. Я права?

Ынсок стыдливо потер заднюю поверхность шеи. Даже простая серая толстовка и джинсы не могли скрыть его привлекательности, и Кымнам не могла глядеть на это без сожаления. Но не только его телосложение было совершенным. Этот добрый, невинный взгляд даже актера Чон Хэина оставлял позади. А правильной формы нос и трогательная улыбка Ынсока могли очаровать любого.

— Ты телевизор-то посмотри. Там за первое место дают триста миллионов. Представляешь? Триста! Ты подумай. Была б я в твоем возрасте, уже сто раз бы поучаствовала. Хотя чего это я? Еще не поздно. Чон Кымнам покажет всем, как надо петь трот! Уж что-что, а песни Сим Субон[98] у меня отлично получаются!

Кымнам поднесла деревянную лопатку для риса ко рту, прочистила горло и исполнила отрывок из песни «Миллион алых роз». Закончив, она довольно поглядела на Ынсока, будто спрашивая: «Ну как?» Но тот уже читал сообщение от Чони, улыбаясь во весь рот. «Вы тоже берегите себя. Надевайте перчатки. Руки будут болеть, если потрескаются от холода».

— Это Чони?

— Да. Что?!

— У тебя все на лице написано. Ха-ха! Возьми-ка. Выпьешь, пока развозишь. Все свеженькое.

Кымнам отлила сикхе из наполненной доверху кастрюли.

Ынсок вышел из магазина с прохладным напитком в одноразовом стакане и забрался в грузовик. Опустив стекло, он заметил Кымнам, которая вышла на улицу. Сама утверждала, что будет меньше улыбаться, чтоб морщины у рта не становились глубже. И сама же теперь провожала его с широченной улыбкой на лице.

— Возвращайтесь, замерзнете. Спасибо за напиток! — воскликнул Ынсок, приподняв стакан и показывая его в окно.

— Осторожнее за рулем. И подумай о моих словах, хорошо? Ну, си ю эгейн! Езжай-езжай. Сдавай назад.

Кымнам стояла перед магазином в своем бежевом фартуке в цветочек и махала ему рукой. Ынсок выехал и, оставив ее позади, двинулся в Сонбукдон.

Обычно он заканчивал все дела уже к обеду. С утра после «Изумительного ланча» он развозил заказы по соседним кафе, затем ехал в Сонбукдон и Пхёнчхандон, а также доставлял голубые яйца элитных кур в отдельные шикарные коттеджи с собственными лифтами.

Просыпаясь в такую рань, сначала он еле выдерживал до обеда, но вскоре привык. Теперь же стоило ему захотеть, и он вполне мог после обеда подрабатывать где-то еще. Но пока он решил не думать об этом. Ынсоку казалось, он ни на что, кроме вокала, больше не годится, а значит, и соваться в другие сферы не имеет смысла. Конечно, грамотно преподнеся былые достижения, он мог бы давать недешевые уроки академического вокала абитуриентам музыкальных направлений или же простым людям, желающим научиться петь. Но ему совершенно не хотелось этим заниматься. Как и возвращаться в университет, который пришлось бросить.

Несколько лет кряду он старательно лечил связки, но сдался на полпути. Врач посоветовал ему для начала избавиться от депрессии, но Ынсоку уже просто не хотелось петь. Все закончилось для него тогда, когда он потерял возможность поехать на музыкальный конкурс, к которому так готовился. Это было похоже на то, как зажигают огни на рождественской елке. В ожидании Рождества ты украшаешь елку колокольчиками и шарами, вешаешь носки для Санты и сверкающие гирлянды. А когда остается лишь зажечь огоньки нажатием кнопки, оказывается, что эта самая кнопка просто сломана. Праздник проходит, елка уже никому не нужна. Она просто занимает место в углу, но убирать ее слишком утомительно. Корпорация, что оказывала финансовую поддержку Ынсоку, явно желала поскорее отделаться от проблемного протеже и перестала даже интересоваться ходом его лечения, переключившись на нового многообещающего вокалиста, одержавшего победу в том самом музыкальном конкурсе.

Родители Ынсока настаивали на продолжении лечения, но на самом деле это было им уже не по карману. Его семья и так еле сводила концы с концами. Чтобы оплатить билеты на самолет и прочие расходы в поездке на зарубежный конкурс, нужно было продать не десятки и даже не сотни упаковок яиц. Но даже если бы он успешно завершил лечение и состоялся как певец — чтобы заполучить место преподавателя в каком-нибудь музыкальном училище, пришлось бы пустить в ход все свои связи, и все равно это бы не гарантировало успеха тому, чья семья из поколения в поколение занималась лишь разведением домашней птицы. Прекрасно зная об этом, Ынсок в какой-то момент просто перестал ходить в больницу. И больше не брал в руки ноты.

Какие ему теперь «Мистер Трот» и «Призрачный певец»! Насвистывать мелодии в громкоговоритель — вот теперь его уровень.

Ынсок оглянулся на ячейку, лежавшую на пассажирском кресле. В ней были белоснежные яйца, приготовленные специально для Чони. Малышке Тыль уже ввели прикорм, и поэтому Ынсок тщательно отобрал для них самые лучшие, свежие яйца. Он довольно осмотрел заполненную упаковку и набрал сообщение:

«Везу вам самые вкусные яйца. Думаю, приеду часам к трем. Как насчет горячего кофе?»

Прочти сразу после того, как он отправил Чони сообщение, от нее пришел ответ:

«Я вам так благодарна. Сейчас бы поесть бабушкиной стряпни и выпить ее сикхе… Вы же уже закончили с доставкой? Я сама куплю нам кофе. Будьте внимательны за рулем».

В ее сообщении чувствовалась забота, но в то же время сквозил легкий холодок. Но Ынсок был счастлив. Перед тем как уйти с работы в магазине бабушки Кымнам, Чони сказала ему, что пока не может принять чью-то любовь. Ее все еще не устраивает то, как она живет, и она невольно продолжает сомневаться в том, любят ее или просто жалеют. Только когда она сама себя полюбит, сможет обернуться назад и смело взглянуть в лицо этим чувствам. Тогда Ынсок ответил ей, что, когда бы она ни обернулась, он по-прежнему будет ждать ее. Здесь, возле указанной черты. И никуда отсюда не пропадет. Чони кивнула. В ту секунду ей ужасно хотелось взять его за руку, но она ничем не выдала этого желания.

Прочитав сообщение Чони, Ынсок подпрыгнул: «Ведь она так любит бабушкин сикхе. А я тут в одиночку наслаждаюсь напитком? Ну какой идиот! Госпожа Чон не зря называет меня дураком!»

Взбодрившись, Ынсок завел автомобиль, и тут его телефон запищал. Звук напоминал пожарную сигнализацию.

Это была рассылка экстренного сообщения с прогнозом. Во второй половине дня ожидался сильный снегопад. Ынсок взялся за руль, нагнулся вперед и посмотрел на небо. Оно и правда немного потемнело, но снег не казался ему большой проблемой. Разве сегодня что-то могло его остановить?

Он развернул грузовик и поехал обратно в магазин, молясь лишь о том, чтоб на витрине остался хоть один обед. Взглянув на часы, он понял, что в магазине сейчас перерыв, и поэтому сразу же позвонил Кымнам.

— Слушаю, мистер Доставщик, что-то случилось?

— Госпожа Чон, извините, но не могли бы вы приготовить мне одну коробочку обеда и еще сикхе, пожалуйста? Я собирался сегодня поехать к Чони, завезти ей яиц.

— Ой-ёй. Так бы сразу и сказал. Я б тебе еще тогда отдала, когда заезжал ко мне. Вообще, я чуть позже собиралась готовить наборы на ужин, но постараюсь начать прямо сейчас. Давай, езжай обратно. Только вот говорят, что скоро все засыпет снегом. Ты сможешь добраться?

— Еще бы. Вы только все подготовьте. Спасибо вам огромное!

Кымнам быстренько обжарила рис с пулькоги, приготовила миёккук и сикхе. А также специально для Тыль мелко покрошила мраморную говядину и положила ее к готовому обеду. Затем Кымнам достала свой новый десерт — медовое печенье якква в форме цветочка. Даже через прозрачную упаковку печенье источало нежный сладковатый аромат.

— Надо же, выглядит как настоящий цветок! — воскликнул Ынсок, увидев лакомство.

— И это тоже хочешь отвезти Чони? — ехидно уточнила Кымнам, хотя, конечно, собиралась отправить десерт с Ынсоком.

— Она достойна всего самого красивого…

Кымнам шлепнула Ынсока по спине и воскликнула:

— Ой-ёй, совсем голову потерял!

Дополнив обед цветочным десертом, Ынсок с предвкушением сел в грузовик. Кымнам попросила его передать Чони, чтобы та на следующей неделе заехала к ней за разными соленьями.

Ынсок взялся за руль и снова посмотрел на небо. Его уже затянуло белой пеленой, но это совсем не испугало юношу. Он вбил в навигатор адрес маникюрного салона в Кёнгидо, где работала Чони, и выбрал кратчайший маршрут. В шесть часов вечера Чони отправится забирать Тыль из детского сада. Поэтому времени в обрез. Дорога каждая секунда. Она закончит работать в пять, и чем раньше он приедет, тем больше времени они смогут провести вдвоем.

Судя по прогнозу навигатора, он прибудет чуть позднее пяти часов. Спокойный Ынсок и водил всегда не торопясь, но сегодня он сильнее вдавил педаль газа. Если он опоздает хоть на несколько минут, то Чони придется ждать его на холоде. Заставлять ее мерзнуть он не хотел, поэтому решил во что бы то ни стало приехать ровно к пяти. И вручить Чони сикхе, о котором она так мечтала.

— Откуда такие пробки… — вздыхал Ынсок вслух.

Он уже не первый раз тяжело вздохнул, несколько раз посмотрел в зеркало заднего вида, пригладил волосы и осмотрел лицо. На каждом красном сигнале светофора он нервно ерзал в кресле. Всегда сдержанный Ынсок в последнее время стал беспокойным и рассеянным. Видимо, когда влюбляешься, такое случается. Ынсок задумался о том, как он изменился, но ему даже нравились эти изменения. Подумав об этом, он тихо засмеялся.

И тут с неба вдруг повалил снег. Это были не медленные крупные снежинки, а настоящая пурга. Снег падал и не таял, мгновенно образуя на дорогах сугробы. Не прошло и пяти минут этой метели, как все в округе побелело. Колеса машин прокладывали себе путь, но следы тут же покрывал новый слой снега. Голубой грузовик продирался сквозь серую грязную кашу. Дворники на стекле работали без устали, но впереди виднелась лишь белая пелена. До Чони оставалось каких-то три километра. Он был уже близко, но часы показывали ровно пять.

— Надо бы позвонить ей и сказать, чтоб пока не выходила, а то замерзнет, — беседуя сам с собой, решил Ынсок.

В трубке раздались гудки. В последнее время секунды ожидания ее ответа под мерный отсчет гудков ощущались особенно волнительно.

— Алло?

— Извините. Я немного опоздаю. Тут пробки. Снега много выпало. Вы не могли бы подождать меня внутри? Боюсь, что замерзнете…

— Все в порядке. Я лучше полюбуюсь снегом на улице. Не торопитесь, будьте осторожны.

— Я скоро. Буквально десять минут! Нет, даже пять минут, и я у вас. Везу ваш любимый сикхе из «Изумительного ланча».

Со стороны казалось, что Чони отвечает слишком коротко и сухо. Но Ынсок знал, что на самом деле она просто осторожничает и о многом переживает. Услышав голос Чони, он еще сильнее захотел поскорее ее увидеть. Но дорога совсем заледенела. Ему хотелось изо всех сил нажать на газ и рвануть вперед, но приходилось ползти по-черепашьи, регулируя скорость лишь педалью тормоза.

Когда грузовик с огромным трудом подобрался к перекрестку, соединяющему два узких переулка, задние колеса прокрутились и встали. Внутри все похолодело. Еще не очищенная от снега дорога в гору заставила забуксовать даже полуторатонный грузовик. Ынсок попытался выбраться из снежной ямы, но машина застряла слишком плотно. Ему осталось проехать всего чуть-чуть, совсем немного подняться в горку, но колеса не слушались, а белая стена снега перекрывала весь обзор. Маленькие домики с магазинами на первых этажах в считаные мгновения превратились в огромные белые сугробы. Ынсок забеспокоился о Чони, которая наверняка уже вышла и ждала его на улице. Он бросил взгляд на лежащую рядом упаковку отборных яиц, коробочку со свежим обедом и бутылочку сикхе. Скоро остынет и будет уже не так вкусно…

Ынсок несколько раз чуть тронул педаль газа, а затем резко нажал на нее, но задние колеса продолжали прокручиваться вхолостую. Двигатель надрывался, и комья снега летели во все стороны так, что было слышно даже из кабины. Ничего не выйдет. Нужно хотя бы подложить под колесо ячейку из-под яиц. Только он собрался поставить машину на ручной тормоз и выйти, как грузовик резко повело назад. Всей силой он надавил правой ногой на тормоз, но это не помогло. Автомобиль стремительно летел с пригорка вниз, скользя всеми колесами. Он несся с такой скоростью, что Ынсок просто не успел что-либо предпринять. Все, о чем он думал в эти секунды, это как бы случайно не сбить человека, поэтому изо всех сил надавил на клаксон. Машина летела со склона, а он продолжал жать на гудок, как вдруг раздался грохот. Грузовик врезался в стену и завалился на бок.

Боковое стекло лежало на земле. Ремень безопасности Ынсок отстегнул, когда собирался выйти из машины, и теперь юноша упал прямо на окно, прижавшись к нему щекой. Раздался звук бегущих по стеклу трещин, и в ту же секунду окно под его весом треснуло. Мелкие острые осколки брызнули ему прямо в глаза. Ынсок зажмурился. Но даже с закрытыми глазами он видел перед собой Чони. Вновь одетая не по погоде, она стояла на улице и оглядывалась, высматривая голубой грузовик.

— Она же… ждет меня… — еле слышно прошептал Ынсок и потерял сознание.

* * *

Согревая своим дыханием подмерзающие руки и пританцовывая на холоде, Чони ждала Ынсока, как вдруг услышала где-то вдалеке страшный грохот.

«Что это за звук? Это не машина Ынсока? Нет-нет, с ним все в порядке. Подожду еще чуть-чуть».

Чони достала телефон, но пока решила не звонить. Ее страхи так часто воплощались в жизнь, что теперь она, сама того не осознавая, словно намеренно игнорировала голос интуиции. Она подождала еще немного и в конце концов все же решилась позвонить Ынсоку, но тот не ответил. А ведь сказал, что будет через десять минут. Она хотела еще подождать его, но пора было забирать Тыль из садика. Ей было неловко перед Ынсоком за то, что их история далека от обычной. Что у нее нет времени просто ждать его, если он вдруг не берет трубку или почему-то не появляется в назначенный срок. Ее положение просто не позволяло ей жертвовать всем во имя любви. Она чувствовала себя совсем беспомощной перед обстоятельствами и злилась на саму себя. Рядом с этим великодушным человеком она испытывала угрызения совести за то, какой она была и как жила раньше. Но все же таяла, как весенний снег, от его теплого, влюбленного взгляда.

Когда Чони уже подошла к детскому саду, раздался звонок. Звонили из отделения неотложной помощи ближайшей больницы. Сообщили, что владелец телефона, Чон Ынсок, находится у них и что по причине обледенения дороги его автомобиль перевернулся прямо в переулке по соседству с салоном, где работает Чони.

«Я знала. Знала, что приношу неудачу».

Глаза и нос защипало. Чони забрала Тыль и в обнимку с ней бросилась ловить такси.

Метель и не думала утихать. Среди ползущих со включенным аварийным освещением машин поймать такси оказалось не так-то просто. Обнимая дочку, Чони продолжала усиленно махать рукой, но ни одна машина не остановилась. Она громко звала: «Такси! Такси!» — но все таксисты проезжали мимо. Чони даже подумала, сможет ли вместе с Тыль дойти до больницы пешком. Но понимала, что это невозможно. Несколько дней назад Тыль уже переболела простудой, и рисковать здоровьем дочери она не могла. Делать было нечего. В слезах Чони позвонила в больницу и попросила поскорее связаться с кем-то из близких родственников Ынсока. Испугавшись, Тыль тоже расплакалась. Глотая слезы, Чони побрела домой.

Ей хотелось все бросить и побежать к операционной, где лежал Ынсок, но ей просто не с кем было оставить Тыль. Попросить Кымнам приехать и посидеть с малышкой она не могла. Слишком сильной была метель. Наконец Чони убаюкала дочь и открыла окно. Снег не прекращался. Все в округе было белым-бело, но у Чони перед глазами стояла лишь темнота. Голова кружилась от страха. Казалось, еще немного и эта стихия навсегда разлучит их с Ынсоком. Зачем он заезжал за сикхе? Зачем он вообще повез эти яйца? Что в них такого особенного? Что в ней такого особенного?.. Сердце сжималось от боли, а тело трясло от холода, словно она без одежды лежала на снегу.

Весь вечер она не могла думать ни о чем другом: глядела на луну за окном и молилась. Просила, чтобы Ынсок остался цел и невредим. Ей хотелось узнать, как прошла операция и что теперь с ним, но не понимала, как и с кем из семьи Ынсока она может связаться. Оставить спящую Тыль одну и отправиться в больницу она, конечно, не могла. Как назло, снег продолжал безжалостно засыпать город. Около полуночи Чони не выдержала и позвонила Кымнам.

Вместо гудков заиграла песня Moon River, а вскоре в трубке раздался бодрый голос старушки:

— Ну, как прошло свидание?

— Бабушка…

— Что у тебя с голосом? Ей сквозь пургу везут любимый рис с пулькоги и наисвежайший сикхе, а она… Вы что, поругались?

— Бабушка…

Едва услышав голос Кымнам, Чони не смогла больше сдерживаться и разрыдалась. Глухая боль сдавила грудь. Услышав от Чони, что случилось, Кымнам пообещала немедленно взять такси. Девушка попыталась убедить ее, что ехать сейчас опасно, но Кымнам все-таки вызвала машину и около двух часов ночи уже приехала к Чони. Она была одета в полосатую черно-белую футболку и джинсы. На плечи было накинуто темно-синее пальто, а волосы выглядели влажными от подтаявшего снега.

Чони так стремительно выскочила из дома, что забыла надеть носки. Снежная буря не утихала. Крупные хлопья так долго и обильно падали с небес, что казалось, просто удивительно, как в облаках еще хоть что-то осталось. Машины плелись по дорогам. Мигающие желтые огни аварийного освещения заставляли Чони переживать еще сильнее. Она подняла руку и начала ловить такси. На этот раз еще активнее. Но сколько бы она ни трясла рукой, ни один автомобиль не остановился. Чони попыталась вызвать такси через приложение, но никто не брал ее заказ. Тогда она побежала. По сугробам, в тоненьких сникерсах, с торчащими голыми лодыжками она бежала в больницу к Ынсоку.

Когда Чони уже совсем запыхалась от бега, перед ней наконец показалась больница. Она забежала в отделение скорой помощи, назвала полное имя Ынсока и спросила, где находится человек, попавший в аварию на перекрестке рядом с универмагом «Инжир». Ей ответили, что он все еще в операционной. Это значило, что Ынсок уже девять часов лежал на операционном столе.

Чони побежала в операционный блок. На стульях для ожидания в коридоре сидели мужчина и женщина средних лет, похожие на родителей Ынсока. Растрепанные волосы женщины были завязаны в хвост. На обоих были черные стеганые жилеты с одинаковой надписью — названием их птицефермы. Они держались за руки и усиленно молились о здоровье единственного сына. Увидев вбежавшую в коридор Чони, мама Ынсока, видимо, обо всем догадалась и поднялась с места. С опухшим от слез, белым как мел лицом она приближалась к девушке.

Чони невольно зажмурилась. Казалось, ей вот-вот влепят пощечину. Ведь она вполне заслужила выслушать что-то в духе: «Это ты сломала жизнь нашему сыну!» Но вместо этого… Вместо всего этого мама Ынсока крепко обняла ее. От тепла неожиданного объятия у Чони сразу защекотало в носу.

«Ее сына сейчас оперируют; более того, все это случилось из-за меня… А она меня… обнимает?»

— Вы же Чони, верно? Та самая, ради которой наш сын еженедельно отбирал только лучшие яйца… Наш сын, наш Ынсок… Он даже перед операцией все произносил ваше имя. Говорил, что вы ждете его. И потом, когда снова ненадолго пришел в себя, продолжал беспокоиться, что вы там на морозе, а он…

Что-то с треском оборвалось у нее внутри. Вернее будет сказать, все ледяные стены в ее сердце в этот миг растаяли и рухнули. Все внутри поплыло от этой обезоруживающей теплоты.

— Извините меня. Пожалуйста. Я так виновата. Прошу вас, извините. Я думала только о себе. Вела себя слишком неосмотрительно. И поэтому теперь Ынсок…

Мама Ынсока похлопала рыдающую Чони по спине и возразила:

— В чем вы виноваты? За что извиняетесь? Извиняться должен тот, кто по-настоящему провинился. Но вы-то тут при чем? Это все моя вина. Это у меня не было денег, чтобы отправить сына на учебу за границу. Это я виновата, что позволила ему сесть за руль грузовика. Мой грех. Я ведь все причитала: «Сколько можно заниматься доставкой? Ведь жизнь ему дана не для этого. У него же совсем другие таланты!» — а сама втайне выдыхала с облегчением. Радовалась, что не нужно опять выкладывать кучу денег. И теперь сынок расплачивается за своих ни на что не способных родителей, — всхлипывала мама Ынсока, обнимая Чони, тело которой отзывалось на каждое содрогание плачущей женщины.

И тогда Чони решила. Решила, что больше ни на шаг не приблизится к Ынсоку. Она просто недостойна этой семьи, этой их теплоты. В этот момент Чони вспомнила о Кымнам. Как совсем недавно она с улыбкой сообщила, что, к огромной ее радости, нарисованный на мизинце цветок-яичница еще не стерся.

А если несчастья свалятся и на голову бабушки Кымнам?.. Скверная привычка чуть что винить во всем саму себя не оставляла Чони. Возможно, такой ее сделало хроническое одиночество, что накрепко въелось до самых костей.

Чони боялась глядеть на электронное табло с надписью: «Идет операция». Казалось, эти слова будут висеть там вечно. Подсвечивающая фразу электронная лампочка не гасла всю ночь. Снег падал и падал, до самого утра. Но закрывшие небо темно-серые тучи не давали солнцу пробиться даже на рассвете.

Погрузившись в свои мысли, Чони смотрела за окно, когда к ней подошел отец Ынсока. Он носил очки в прозрачной оправе с черным ободком по верхнему краю линз. В его взгляде читались тревога и печаль, которые невозможно было спрятать.

— Возвращайтесь домой. Уже рассвело. Мы с женой останемся здесь… А вы что-то совсем плохо выглядите.

Его голос был добр и нежен. Оказывается, вот в кого у Ынсока был такой мягкий тембр.

— Хочу еще побыть здесь… — прошептала Чони еле слышно.

— Давайте, езжайте домой. Снег и не думает останавливаться, — без надежды глядя в окно, добавил отец Ынсока, не расслышав бормотания девушки.

Чони поклонилась маме Ынсока, которая все это время до посинения ладоней продолжала молиться за сына, и наконец покинула больницу. Ноги не слушались ее. Всю дорогу она оглядывалась: и когда садилась в лифт, и когда спустилась в больничный холл, и когда уже вышла за двери больницы. Взглянуть бы на него хоть раз, прежде чем уйти… Она уже даже не чувствовала холода от летящего в лицо снега. Обувь быстро промокла, но ее это не волновало. Тело просто не ощущало дискомфорта. Такси продолжали проезжать мимо. Как и сердце Чони продолжало метаться в сомнениях: оставаться или уходить.

* * *

Он с детства помнил бездомную белую собачку, которую подкармливали всем районом. Для породы чиндо она была слишком маленькой, и уши у нее не стояли торчком, а свисали по бокам. В последнее время такую гибридную породу, распространенную в сельской местности, называли на иностранный манер — сигор джэбсон[99]. И ему снилось, как он бегает по улицам, играя с этой дворнягой. Когда же он проснулся и открыл глаза, то не увидел ничего, кроме темноты. Густой темноты вокруг. Он услышал мамин голос и попросил ее включить свет. Но та лишь горько заплакала в ответ. Он еще несколько раз настойчиво повторил свою просьбу, но свет не включался. Все потому, что лампы уже ярко освещали больничную палату.

Ынсок напряг глаза и подвигал ими из стороны в сторону. Казалось, он просто еще не проснулся и после радостного сна про собаку ему снится пугающий, тревожный кошмар. Он сжал руки в кулаки и ударил себя по бедрам, но ничего не изменилось. Это был не сон.

— Осколки стекла травмировали ваши глаза. Если по-простому, повреждена роговица. Операция прошла успешно, но теперь остается уповать лишь на чудо, — пояснил врач.

Ынсок почувствовал запах отца. Хотя мама не жалела кондиционера для белья, от папы все равно едва заметно пахло куревом. Мама все твердила ему бросать вредную привычку, и отец заверял, что бросил, но Ынсок знал, что тот тайно покуривает за птицефермой. И вот теперь он ощущал этот отцовский запах с едва уловимыми нотками табака. Возможно потому, что глазами пользоваться Ынсок больше не мог, все остальные его чувства вдруг обострились. Теперь запахи рисовали перед ним человека.

Маму раньше запаха он узнавал по звукам. Глядя на него, она начинала учащенно дышать. Было ясно, что мама едва сдерживает слезы. Ее дыхание то и дело перехватывало, но она все твердила сдавленным голосом, что еще может свершиться чудо. Если бы его глаза видели, то он бы вытер с ее лица эти горькие слезы и взял бы ее за руку…

В какой-то момент мама вдруг запахла совсем по-другому. Не так, как пахнет человек, что кормит кур на птицеферме. Это был резковатый запах краски, похожий на тот, что он однажды ощутил, когда завез Чони на работу стаканчик кофе. А еще в воздухе витал чуть заметный сладкий аромат молочной смеси. Это была Чони.

Видимо, она зашла, пока он спал, и вскоре он услышал ее голос:

— Что же это такое… Как же вы так покалечились? Почему? Хотя что я спрашиваю. Это же я виновата, — тихим, бесцветным голосом прошептала Чони словно сама себе.

Он хотел ответить ей, но промолчал. Решил еще полежать с закрытыми глазами, притворившись спящим. Хотя из-за повязки на глазах все равно никто не видел, спит он или бодрствует.

— Теперь я буду вашими глазами. Пускай жизнь меня многим обделила, зато зрение от природы отличное, — всхлипывала Чони. — Я никогда не носила очки или линзы. Хотя порой действую слепо и необдуманно, все же вижу хорошо. — Слезы мешали ей говорить, но она продолжила: — Вот смотрите. Там вдалеке висит реклама санатория. Я даже номер телефона с той вывески могу прочитать. Если впредь вам понадобится что-нибудь прочитать, я… Я четко и без единой ошибки прочту вам каждую букву! Хотя бы это я просто обязана сделать для вас…

— Правда?

— Да. Что?! — удивленно воскликнула Чони. — Вы разве не спали?

— Нет.

Конечно, из-за бинтов со стороны было не видно, открыты или закрыты его глаза, но Ынсок на всякий случай не открывал их все это время.

— Значит, с этого дня я не слепой человек. Я вместесмотрящий. Будем глядеть на этот мир вместе.

Может, потому что потерял зрение, всегда робкий Ынсок словно перестал видеть преграды на своем пути и осмелел. Впрочем, его простота и искренность никуда не исчезли. Он вытащил руку из-под одеяла и нащупал карман штанов. Что-то зашелестело, и Ынсок быстро вынул это, пряча предмет в кулаке. Другой рукой он нащупал дрожащую ладонь Чони и, положив сверху шуршащую вещицу, аккуратно загнул ее пальцы.

— Хотел отдать вам это еще в тот день.

Чони медленно раскрыла ладонь и увидела медовое печенье в форме цветка. Словно прекрасный бутон распустился на покрасневшей и воспалившейся от постоянного контакта с ацетоном ладошке. Чони сморщила нос, и слезы рекой потекли из глаз. Она пыталась сдерживать рыдания, но нос сразу заложило, и эти звуки выдали ее с головой.

— Не плачьте. Я так счастлив.

— Я, наверное, сошла с ума… Но я тоже счастлива…

— И плачете?

— Плачу с улыбкой на лице. Довольны?

Ынсок улыбнулся. На самом деле он тоже боялся этой темноты. Ведь настолько глубокой ночи в его жизни еще не случалось. Но он старался не выдавать собственного страха, пряча его глубоко внутри.

* * *

Ынсок уже десять дней лежал в больнице. Сказали, хоть и не быстро, но роговица начала восстанавливаться. За эти дни Ынсок с Чони сильно сблизились. Точнее, стали намного честнее. Хотя они и до аварии чувствовали, насколько дороги и близки друг другу. Визит Кымнам вселил в Ынсока еще больше оптимизма и помог Чони набраться смелости. До выписки Ынсока бабушка Кымнам вызвалась вечерами оставаться с Тыль, и у молодых людей появилось время для каких-никаких, но все же свиданий. Благодаря этому Ынсок осмелел еще больше.

Наступил Сочельник. В холле больницы стояла украшенная гирляндами елка. Казалось, все проходящие мимо пациенты, глядя на елку, вспоминают счастливые моменты. Ведь у всех есть хоть одно радостное воспоминание о Рождестве. Но Чони нечего было вспомнить, поэтому, увидев елку, она подумала о Тыль. Это Рождество в ее жизни первое, и Чони хотелось подарить дочке особенные, незабываемые мгновения. Она планировала следующий день провести вдвоем с Тыль. Все эти дни Кымнам ночевала у них, приглядывая за девочкой. Когда малышка засыпала, Чони уходила в больницу, но каждый раз испытывала угрызения совести. Глядя на то, как у Чони разрывается сердце, Кымнам только радовалась и восклицала: «Вот теперь ты по-настоящему стала матерью!» Затем старушка, напевая колыбельную, ложилась спать рядом с девочкой, и Чони чувствовала огромную благодарность, смешанную с досадой. Ей было неловко доставлять бабушке лишние хлопоты.

Быть не только мамой, но еще и женщиной казалось ей непозволительной роскошью. Это было похоже на покупку в рассрочку непомерно дорогого зимнего пальто. В конце концов, это всего лишь одежда. Каким бы теплым оно ни было, зимой все равно замерзнешь. Оно износится, порвется. И в итоге с любовью будет то же самое.

«Ведь все понимаю. Знаю, во что потом превращается эта любовь. И трачу время на какие-то отношения? В том ли я положении, чтобы пытаться что-то построить?» — спрашивала себя Чони по нескольку раз за день. Но самым абсурдным в этой ситуации оказалось то, что глубоко в душе Чони вдруг начала сомневаться: а сможет ли Ынсок, к которому, возможно, так и не вернется зрение, стать хорошим отцом для Тыль?

«Как мелочно, как низко», — говорила себе Чони, глядя в зеркало.

От одного только взгляда на рождественскую ель в ее голове закрутился целый ворох мыслей. Вдруг на телефон пришло сообщение от Кымнам. Ранее старушка вручила ей новый обеденный набор вместе с фирменным сикхе и даже одолжила свой планшет, уверяя, что той нечего беспокоиться о дочери. Но теперь Чони заволновалась, не случилось ли чего, не подскочила ли у Тыль температура, поэтому мигом открыла сообщение.

«Завтра я тоже хочу отпраздновать Рождество, так что возвращайся пораньше. Меня ждет вечеринка. Встречаюсь со своими фрэндс[100], будем пить вино и играть на укулеле. Но это не значит, что тебе надо, как Золушке, явиться сразу после полуночи. Окей?»

Чони невольно прыснула. Тут же пришло еще одно сообщение.

«Ой, забыла. Не потеряй планшет. Он мне нужен, чтоб общаться с Мунчжон. Да каллиграфию изучать».

Кымнам будто чувствовала, когда обратиться к Чони. В самый подходящий момент она всегда говорила нужные слова, утешая и даря надежду. В руках у Чони был ланч-бокс, который бабушка Кымнам вручила ей перед выходом со словами: «Сегодня вместо сухого больничного пайка поешьте-ка это». И теперь ей не терпелось узнать, что там внутри.

Чони поправила челку, которую подровняла на прошлой неделе, и вошла в палату. На ней были джинсы и красная вязаная кофта, которую она специально надела, чтобы создать рождественское настроение. Хоть и понимала, что Ынсок этого не увидит.

В палате на четверых его кровать стояла у окна, и он не заметил прихода Чони. Чтобы не допустить заражения, Ынсоку забинтовали глаза, и снять бинты он мог только на перевязке. Вот и теперь три белых слоя покрывали его веки. И он отчаянно надеялся, что благодаря этому порезы роговицы вскоре затянутся.

Никто не видел его взгляда, а потому не знал, какая боль и страх поселились в нем. Ынсок был даже благодарен тому, что носил повязку и мог спрятать свои истинные чувства от родителей, Кымнам и Чони.

— Чувствуете, чем пахнет? — игриво спросила Чони, подойдя к нему. Услышав шаги и голос, Ынсок приподнялся. В последнее время ему недоставало физической нагрузки, мышцы ослабли, он похудел, и больничная пижама болталась на нем, как на вешалке.

— «Что-то горит. Наверное, мое сердце…»[101] Но вряд ли вы заготовили эту фразу для меня, — подшутил Ынсок.

Чони присела рядом и стукнула его по плечу.

— Еще бы я так старомодно выражалась! Нет, вы принюхайтесь.

Чони покачала пакетом с обедом, поверх которого Кымнам наклеила круглый фирменный стикер.

— А-а-а, «Изумительный ланч»?

— Тихо! Застукают — не поедим. Бабушка сказала, что это наш праздничный ужин.

— Ого. А сикхе есть?

— Конечно. Бабушка сказала, вы тоже «Ольсикхе»?

— Что? Ольсикхе?

— Ну вы даете. Тут ведь все понятно. «Оледенею, но выпью холодный сикхе!»[102] Нужно идти в ногу со временем и знать такое, что же вы! — Чони снова легонько стукнула Ынсока по плечу.

Почему-то ему это было даже приятно, и он улыбнулся. Будто бы все было хорошо.

Ровно в шесть часов по коридорам забренчали колеса тележки с едой. Назвать ее невкусной язык не поворачивался. Но для тех, кто распробовал блюда Кымнам, все остальное казалось пресным.

«Если это полить бульоном, вкус будет намного богаче», «Диетическое блюдо не обязательно делать таким бесцветным. Можно было просто сохранить оригинальный вкус овощей и мяса да вложить чуть больше души — получилось бы гораздо вкуснее…» — бесконечно сокрушался Ынсок. А Чони всегда соглашалась, поддерживая в нем капризное дитя. Словно сговорившись, они оба съели по ложке, для виду поковырялись в еде и вернули подносы на тележку для отходов. После чего стали ждать, когда отключат освещение.

До отключения света оставалось два часа. Его гасили не только в палатах, отключали весь свет в коридорах, туалетах и главном холле, оставляя лишь несколько люминесцентных ламп. Сгорая от нетерпения, они ждали темноты. Наконец ровно в восемь часов свет погас. Люди за окном готовились шуметь всю ночь, празднуя Рождество, но больничные правила не предполагали исключений даже сегодня.

С наступлением темноты Ынсок приступил к выполнению плана. Хотя на самом деле он мало что делал сам. Чони положила ему на колени голубой плед с вышитым названием больницы и помогла надеть темно-серый свитер, который принесла мама Ынсока. Затем Чони наклонилась к его уху и прошептала:

— Вы точно выдержите? В одном свитере на улице будет холодновато…

— Если замерзну, обнимете меня?

После аварии Ынсок перестал стесняться подобных фраз. Это удивляло Чони, но удивление было приятным. В этот раз она столь же смело ответила ему:

— Думаете, только обниму?

— Ого?!

Ынсок на мгновение застыл, потеряв дар речи. Его лицо тут же покраснело, и он откашлялся, словно подавился чем-то.

— Трусишка. Пытались меня смутить? Не выйдет, — добавила Чони, и Ынсок с восхищением осознал, насколько она смелее и сильнее его.

Он нащупал руками колеса инвалидной коляски и крепко схватился за них. Ынсоку не хотелось, чтоб Чони помогала ему с каждой мелочью, поэтому он заранее потренировался и теперь спокойно самостоятельно пересел в коляску. Хотя это было не так уж легко. Ведь даже на стул, стоящий прямо перед тобой, непросто сесть в полной темноте. Но он не желал утруждать Чони, поэтому усилием воли подавил в себе страх.

После того как время посещения больных заканчивалось, выйти на улицу было той еще задачкой. Пусть это не походило на настоящий план побега, но все же им потребовалось проговорить основные шаги. Первым препятствием служил медбрат, стоявший за стойкой на этаже. Часы посещения были строго установлены, но обычно все закрывали глаза на небольшие нарушения этого правила. Только не дежуривший сегодня медбрат. Этот был злостным блюстителем больничного режима!

Чони захватила планшет для просмотра фильма и теплый шарф, после чего повесила пакет с едой на ручку коляски. На их счастье, остальные пациенты в палате задернули шторки вокруг кроватей. Наконец, страшно волнуясь, Чони отодвинула в сторону раздвижную дверь.

Выйдя в коридор, она медленно повела коляску. Колеса закрутились, издавая еле слышный скрип. Сердца их колотились как сумасшедшие.

Чуть пройдя по коридору, Чони остановилась у стены и начала следить за медбратом. Тот сидел за стойкой и, стуча по клавиатуре, сортировал медицинские карты. В какой-то момент он поднялся и прошел в комнату для хранения лекарственных препаратов. Это был их шанс.

— Сейчас ни звука. Я повезу вас очень быстро, — шепнула Чони Ынсоку на ухо, и тот кивнул.

— Бежим! — тихо, но уверенно скомандовала девушка, толкнула коляску, и они рванули через коридор.

Ынсок крепко схватился за подлокотники и напряг ноги. Так, словно бежал вместе с ней. Добежав до конца коридора, Чони повернула к лифту, и они спустились в главный холл. Пройдя через двери, беглецы наконец оказались на улице, впервые вдохнув свежий, наполненный ожиданием праздника воздух.

Снегопад длился целую неделю после аварии, и теперь на улице, несмотря на зимнюю ночь, было тепло. Даже оказавшись за пределами больницы, Чони продолжала бежать, толкая коляску вперед. Несмотря на то что такой хрупкой девушке, как она, было нелегко везти мужчину ростом метр восемьдесят. Но Чони хотелось пробежаться с Ынсоком, чтобы тот хоть немного почувствовал облегчение.

Ветер дул в лицо. Ынсок вдохнул всей грудью, и свежий воздух залил его легкие. Перед закрытыми глазами словно замелькали гаммы. Ынсок даже растерялся. Неужели ему захотелось взглянуть на столь ненавистные ноты?

Тяжело дыша, Чони поднялась в горку, откуда виднелся главный вход университетской больницы, и остановила коляску возле ели. Она поставила на скамейку пакет с обеденным набором, вытащила из сумки светло-розовый шерстяной шарф и повязала его Ынсоку. От шарфа приятно пахло Чони.

— Этот вещь мне очень дорога. Не запачкайте, когда будете есть, — словно бы между делом заметила Чони, но на самом деле она по-настоящему дорожила этим шарфом, полученным в подарок от Кымнам.

— Я даже знаю, какого он цвета. Розовый, верно?

— У вас отличная память, — ответила Чони, открывая крышку ланч-бокса, заполненного до самых краев. — Попробуете по запаху угадать, что у нас на ужин? Угадаете, получите приз.

— Э-э…

В эту минуту из сумки раздался звонок. Мунчжон из Нью-Йорка звонила по видеосвязи. Чони вытащила планшет Кымнам и быстро нажала на зеленую кнопку. Но на экране ничего невозможно было разобрать. Темные и светлые вспышки сменяли друг друга, а затем звонок отключился. За секунду до этого что-то упало на пол. Снова раздался звонок, и Чони мгновенно приняла вызов, но экран продолжал мигать, после чего опять отключился. Повторного звонка не последовало.

Удивленная, Чони сразу перезвонила, но никто не ответил. Может, Мунчжон нажала на кнопку по ошибке? Чони тут же отписалась Кымнам, сообщив, что ее дочь дважды звонила, но на экране ничего не появилось. И что сама Чони не смогла дозвониться до Мунчжон. Кымнам почти сразу ответила, что у дочери живет кошка, которая иногда гуляет по планшету, а тот почему-то принимает кошачьи лапы за отпечатки пальцев, и экран включается сам собой. Сказала ей не волноваться и поздравила с Рождеством.

Прочитав сообщения, Чони успокоилась, подула на замерзшие ладони и взяла палочки для еды.

— Руки замерзли? Вы легко одеты?

— Нет, я одета тепло. А вы так и не угадали, что в коробке. Так что никакого вам подарка.

— Я как раз собирался ответить!

— Там чапчхэ[103]. Бе-бе-бе! С грибами, мясом, морковкой и зеленым шпинатом. А сверху все посыпано кунжутом.

Ынсок обиженно надулся. Чони засмеялась. Он был старше ее, но порой напоминал милого подростка. И она не могла отказать себе в удовольствии подразнить его.

Чони подносила к губам Ынсока еду, и он послушно открывал рот.

Когда они доели, Чони спросила:

— Хотите узнать, что в записке?

— Да. Очень любопытно, что там. Прочитайте, пожалуйста.

— Тогда доедайте, осталось как раз на одну ложку.

Чони доскребла остатки риса и скормила их Ынсоку. Конечно же и сегодня на дне контейнера их ждал блестящий конвертик. Чони осторожно открыла его и достала белый листок, исписанный почерком Кымнам.

Говорят, самого главного глазами не увидишь. Помните цитату из «Маленького принца»? Попробуйте сегодня разглядеть то, что важнее всего. То, чего не видно глазами.

Он слышал голос Чони, но видел перед собой бабушку Кымнам. Настолько узнаваемым тоном была написана эта записка. Настолько трогательной была эта теплая поддержка. Так поддержать могла только Кымнам.

Ынсок вспомнил все случаи, когда Кымнам помогала ему. Когда он повредил голосовые связки. И когда больше не смог петь. Возможно, именно благодаря ее ласковому «мистер Доставщик!», ее бодрому «си ю эгейн!», ее бесконечной доброте и заботе он смог встать на ноги. И пускай теперь он не видит, Ынсок решил думать, что это ненадолго. Возможно, это случилось как раз для того, чтобы он наконец заметил то «самое важное», чего не увидишь глазами.

Ынсок почувствовал комок в горле и с дрожью в голосе спросил:

— Что вы видите сейчас перед нами?

Чони передалось его волнение, и она тихо ответила:

— Тень. Нашу тень.

— Нашу?

— Вашу и мою.

— Значит, она действительно «наша»… И что делает наша тень?

— Женская тень смотрит вперед, а мужская тень…

Ынсок повернул голову к Чони.

— Мужская тень смотрит на женщину.

— Как? Как он смотрит на нее?

— С нежностью.

— А женщина?

— Такого с ней еще никогда не случалось. Она безоружна перед этим взглядом и медленно тает, растворяясь в нем.

Ынсок еще ближе наклонился к Чони. Их лица медленно приблизились друг к другу, и их губы соприкоснулись.

Сломанная рождественская гирлянда в его сердце вспыхнула и засияла. Еще ни разу ему не удавалось зажечь эти огни, а теперь темноту его сердца осветил яркий свет. Зазвенели невидимые колокольчики, и маленькие лампочки замерцали всеми цветами. Это был свет, что включается лишь раз в жизни.

Чони вздрогнула. Ее сердце громко стучало, и Ынсок чувствовал ее сердцебиение всем телом. Его тоже била мелкая дрожь. Сейчас они ощущали каждое движение, мельчайший трепет друг друга. И наконец закрыли глаза.

И вот тогда они увидели. В густой, непроглядной темноте они наконец смогли отчетливо разглядеть друг друга. Он увидел ее дрожащие ресницы и трепещущие на ветру волосы. Она увидела его бешено стучащее сердце и ладони, сжатые в кулаки. И конечно, они увидели самое главное.

* * *

Иначе как рождественским чудом это было не назвать. В какой-то момент Ынсок пошел на поправку. Сначала у него зачесались глаза. Затем так сильно полился гной, что все веки слиплись. Врач заверил, что это хороший знак. Практически чудо. Но Ынсок скрыл это от Чони. Он боялся, что полного восстановления может не наступить и Чони только сильнее разочаруется. Тогда она наконец осознает, что он теперь слепой. И оставит его.

За это время Чони успела многое рассказать Ынсоку о своей жизни в приюте. Они настолько сблизились, что она даже доверила ему историю о том, как оставила Тыль у дверей «Изумительного ланча». Всегда скрытная, Чони рассказала Ынсоку и про маму, и про золотую цепочку, которая оказалась подделкой. Кымнам не могла нарадоваться тому, как расцветали их отношения. Ынсок воспрял духом. Теперь он думал только о Чони и Тыль, веря, что мысли о них помогут ему быстрее поправиться. Он даже молился богу, впервые в жизни. Даже когда у него пропал голос, он не обращался к небу. Но теперь он всем сердцем молил о божественной милости. Он не знал, почему выбрал ее, но знал, что рядом с ним должна быть именно она. Та, с кем он хотел разделить все счастливые мгновения жизни. Он понял это с самой первой встречи, когда Чони упала перед его грузовиком и горько расплакалась, словно от нее отвернулся весь мир.

В преддверии нового года в больницу прибыли волонтеры с небольшим концертом. По громкой связи всех пациентов пригласили на представление.

Оставив дочку с Кымнам, Чони зашла в палату и сразу же предложила:

— Хотите пойти на концерт?

Ынсок повернулся от окна и радостно приветствовал Чони:

— Вы уже пришли? Не замерзли по дороге?

— Замерзла? Да разве это холод! Спустимся на концерт?

— Хотите послушать песни? — спросил Ынсок, которому не очень хотелось идти туда, где будет музыка.

— Да не то чтобы… Я таким не увлекаюсь, — намеренно равнодушно ответила Чони, почувствовав настрой Ынсока.

Он сразу понял, что она сказала так из-за него, и от стыда и неловкости почесал голову.

— Давайте все-таки сходим. Только не на концерт, а в душевые, — похлопала Чони по спинке инвалидной коляски, стоящей рядом.

Ынсок тут же смущенно замахал руками, словно бы его не так поняли.

— Нет-нет! Я почесал не потому, что чешется. Поверьте. С мытьем я потом и сам справлюсь.

— Справитесь, как же. Все врете. Садитесь, ну же.

— Я бы смог. Правда! Не стоит… — продолжал сопротивляться Ынсок, когда Чони, усадив его в коляску, уже вывозила из палаты.

Они доехали до душевой, расположенной в конце коридора, рядом с комнатой отдыха для посетителей. Видимо, кто-то только что принимал душ, и теперь все помещение заполняли клубы теплого пара и легкий запах мыла.

Ынсок мучился от переживаний. Во-первых, ему не хотелось взваливать на Чони эту обязанность, а во-вторых, что, если у него там перхоть, а она увидит?! Ну зачем только он почесал голову именно в тот момент!

Чони толкнула коляску внутрь. Для тех, кто не мог самостоятельно помыть голову или умыться, установили специальные раковины с душем на уровне, удобном для пациентов на колясках. Чони поставила и закрепила колеса так, чтобы голова Ынсока спокойно дотягивалась до белой раковины. Даже когда она включила воду и уже настраивала ее температуру, Ынсок все продолжал махать руками и сопротивляться.

«Пожалуйста, не надо! Я не хочу делать из вас сиделку!» — кричал он, но уже про себя. Чони этого, к счастью, не слышала, и спокойно продолжала свое дело, попутно успокаивая его, как привыкла успокаивать дочь перед вечерним купанием:

— Все хорошо, не волнуйтесь, ладно? Может, вам, как Тыль, сделать «у-тю-тю»?

Наклонив голову над раковиной, Ынсок в отчаянии тяжело вздохнул и наконец произнес:

— Я просто не хочу, чтобы вы становились сиделкой. И думали, что я беспомощный мужчина, который даже голову сам помыть не в состоянии.

— Но ведь это моя вина… — тихо, будто самой себе ответила Чони, и Ынсок нахмурился.

Он осознал, что, если зрение не восстановится, Чони так и будет жить с этим бременем на сердце. Поэтому он был просто обязан выздороветь.

Чони поднесла душ к волосам Ынсока и полила ему на голову теплую воду. Его всегда аккуратные волосы за месяц в больнице отросли и разлохматились.

Чтобы вода не попала в глаза, Чони левой рукой осторожно прикрыла Ынсоку лоб, продолжая правой рукой поливать волосы. Затем закрыла ему ладонью уши и смочила голову по бокам и сзади. На рукоятку коляски Чони заранее повесила сумку-шоппер и теперь достала из нее маленькую сумочку на молнии. Внутри лежал шампунь, бритва и крем для бритья, которые она захватила с собой. Сначала Чони достала шампунь. Открутив белую крышку, она выдавила жидкость на ладонь. В воздухе слегка запахло лавандой. Вспенив жидкость, Чони намылила влажные волосы Ынсока и, нежно поглаживая, начала втирать пену в голову. Тщательно прополоскав волосы, она промокнула их полотенцем, но только Ынсок хотел отодвинуться, как вдруг услышал:

— Я еще не закончила.

Чони присела перед коляской, достала крем для бритья и толстым слоем нанесла белый крем на лицо Ынсока. Воздух тут же наполнился насыщенным маслянистым ароматом со сладкими древесными нотками. Затем она взяла в руки острую бритву, осторожно ухватила Ынсока за подбородок и мягко провела бритвой по его щеке. Сердце его бешено застучало. Чони тоже не могла унять сердцебиение.

— Не тряситесь, — попросила Чони, притом что сама не могла сдержать дрожи в руках.

— Это точно я трясусь? — мягким голосом переспросил Ынсок.

— Чуть дернетесь — и можете порезаться, — предупредила Чони взволнованно.

В тишине было отчетливо слышно, как громко бьются их сердца.

Немного привыкнув к бритве в руке и осмелев, Чони спросила:

— Вы по-прежнему не любите музыку? В самую темную ночь обычно вспоминаешь о том, что дорого сердцу. А раньше для вас это было пение.

— Музыка все еще пугает меня. Я никогда ее не любил.

— Знаете, иногда мы боимся того, что слишком сильно любим. Я вот всю жизнь боялась мамы. Хотя ни разу ее не видела и не испытывала на себе материнский гнев. Но я все время переживала, что, если она увидит меня и разочаруется? Что, если снова оставит меня? Поэтому избегала встречи с матерью, даже зная, что могу ее увидеть. А все из-за страха. Только вот одна надежда на встречу с ней заставила меня предать себя. Отдать все, что у меня было: и деньги, и имя. Так глупо. И сейчас порой, когда возвращаюсь домой и вижу бабушку Кымнам, а рядом мирно спящую Тыль, меня снова сковывает страх. И когда вспоминаю вас и вашу доброту, мне тоже страшно.

Ынсок только нежно улыбнулся в ответ. Увидев эту улыбку, Чони с облегчением вытерла полотенцем крем с его лица. Убедившись, что она отлично справилась с бритьем, обойдясь без порезов, Чони повесила полотенце на исхудавшее плечо Ынсока и тихо добавила:

— Настолько сильно вы мне нравитесь.

Это неожиданное признание было таким приятным, что Ынсок едва справился с собой. Ему так хотелось увидеть ее сейчас. Заглянуть в ее глаза, увидеть, какое у нее сейчас выражение лица. Спокойный и твердый голос Чони — это все, что он мог сохранить на память об этом моменте. Да яркий маслянистый запах крема, витающий в воздухе.

* * *

Глаза ослепило. Он снял бинты, чтобы ему сделали перевязку, и сквозь веки почувствовал яркий свет. Ынсок тут же сообщил об этом медсестре, и та позвала врача. Врач сказал, что уже можно попробовать открыть глаза. Сидящие рядом родители Ынсока нервно сглотнули. Мама сцепила руки в замок и снова взмолилась небу. Врач повторил, что можно медленно открывать глаза, и Ынсок пошевелил веками. Его ресницы затрепетали, и он понемногу приоткрыл веки, а затем широко распахнул глаза. Сначала он не мог сфокусироваться, и все вокруг расплывалось, но немного погодя он наконец увидел темно-карие глаза врача прямо перед собой.

— Я вижу!..

Мама ахнула:

— Ынсок! Сыночек!

Отец, схватил его за плечо и крепко обнял.

— Молодец, сын. Ай да умница. Справился!

Мама взяла Ынсока за руку и прошептала:

— Спасибо тебе. Спасибо…

Врач и медсестра, стоявшие рядом, радовались вместе со всеми, повторяя, что это настоящее чудо.

Ынсок вытянул руку и стер с маминых щек слезы. В ту же секунду он подумал о Чони. Сегодня будний день, а значит, она будет ждать приезда Кымнам и только около восьми часов прибудет в больницу.

«Как же ей сообщить? Как сказать, что я снова могу видеть ее?»

Чувства переполняли. Он в красках представлял, какое у Чони будет лицо, когда она обо всем узнает. Может, упадет на стул от избытка чувств? Или же закричит от счастья? А какой прекрасной на этот раз будет ее улыбка? Фантазия рисовала миллион картин. Ему не терпелось увидеть ее. Прямо сейчас!

Время приближалось к восьми, и Ынсок засуетился. Глядя в зеркало, висящее у двери в палату, он шепотом репетировал:

— Случилось чудо по имени Чони… Чони, вы — главное чудо моей жизни. Нет, звучит так, будто я уже на пенсии…

И тут дверь открылась, перед ним стояла Чони с пакетом мандаринов. Их глаза встретились.

— Ынсок?

Пакет выпал у нее из рук, и оранжевые мандарины раскатились по всему коридору.

Растерявшись, Ынсок выпалил:

— Жизнь случилась, чудо. То есть Чони случилась. Ох, что я несу! Чудо… Произошло чудо. Я вижу, вижу вас.

Ынсок смотрел на нее. Долго, тихо смотрел на Чони, так и замеревшую на пороге палаты. Она тоже молча глядела на него, пока наконец ее глаза не наполнились слезами.

— Не плачьте. Все хорошо, я теперь вижу, — дрожащим голосом повторил Ынсок.

Чони всхлипнула:

— Видите? Вы правда теперь видите? Видите меня?

— Да!

Чони пыталась сдержаться, но плечи ее дрожали. Она склонила голову и переспросила:

— Значит, чудо все-таки случилось?

— Да!

Тогда Чони уронила голову ему на грудь и заплакала еще сильнее, словно освобождаясь от чувства вины, что преследовало ее все это время. Ынсок погладил ее по спине.

— Это же не шутка? Вы видите, и так останется навсегда? Это же чудо не на один день?

Теплыми ладонями Ынсок обхватил и поднял ее лицо, чтобы они могли увидеть друг друга.

— Да, я вижу и буду видеть еще долго-долго. Еще многие годы я буду так же смотреть на вас.

Даже заплаканное, ее лицо выглядело прекрасным.

Успокоившись, Чони с трудом произнесла:

— Соберите… мандарины. Они раскатились по всему коридору, а все-таки пять тысяч вон за пакет.

«Только что плакала, а теперь отправляет собирать мандарины. Ну как можно не любить эту женщину?!»

Ынсок медленно пошел в конец коридора.

Чони зашла в палату. Все пациенты глядели на нее, и их лица словно спрашивали: «Ну что, отсняли свой романтический фильм?» Чони вспыхнула. Ей вдруг стало стыдно за недавнюю сцену, но она была счастлива. По-настоящему счастлива.

Наступила глубокая ночь. Ынсок наконец-то прогулялся с Чони и теперь, вернувшись в палату, впервые за долгое время уснул спокойно. А Чони все смотрела на спящего Ынсока. Он так долго проходил в бинтах, что она уже успела соскучиться по чертам его лица. Эти тонкие складки на веках и длинные, пушистые ресницы. Эта ровная линия носа, эти губы, что, казалось, умеют произносить лишь добрые, ласковые слова… Она не могла налюбоваться. Но где-то в глубине души зашевелилась странная тревога. Что, если она останется рядом с ним и тем самым навлечет на него новые несчастья?.. Чони вспомнила, как мама Ынсока с нежностью обняла ее в день аварии. Разве это не эгоистично — оставаться подле таких замечательных людей?

Едва эти мысли пронеслись в ее голове, как память подкинула Чони размытое воспоминание о детстве до приюта. Кто-то ругался перед ней и кричал: «С ней теперь вся жизнь насмарку. Как взглянешь на нее, так сразу вспомнишь этого мерзавца. Вот в кого она такая смурная? Разве дети должны быть такими? От нее одни несчастья. Вот увидишь, что-нибудь обязательно случится». Чони склонила голову. Она уже не помнила, кто это сказал: та, что родила ее, или другая — та, что родила ту, что родила ее. Чони бродяжничала лет с четырех и всех обстоятельств уже не помнила, но эти фразы въелись в нее намертво.

Она боялась, что девочка будет ныть. Что будет плакать, приставать к ней, не отпустит ее. И, чтобы утешить маленькую четырехлетку, она повесила ей на шею тонкую цепочку из искусственного золота, обещая вернуться. А затем толкнула в сторону приюта. Та, что зовется мамой. Говорят, Бог создал матерей, потому что не мог сам за всем уследить. Услышав это, Чони окончательно разуверилась, что Бог существует. Она сделала глубокий вдох и вдруг почувствовала тошноту. Выскочив из палаты, Чони побежала в туалет в конце коридора.

Обхватив унитаз, который, судя по запаху хлорки, недавно помыли, Чони извергла содержимое желудка. В рвоте плавали кусочки недавно съеденных мандаринов. Словно испачкавшись в воспоминаниях, она хотела избавиться от этого отвратительного ощущения на душе так же, как сейчас избавлялась от еды. Чони вложила пальцы в рот и попыталась еще раз вызвать рвоту. Когда уже ничего не осталось, изо рта вышла светло-зеленая желчь, смешанная с желудочным соком.

Подойдя к раковине, она включила воду, набрала ее в ладони и прополоскала рот. Голова кружилась, во рту оставался горький привкус, словно она разжевала таблетку. Чони вышла из больницы, вдохнула свежий воздух и побрела куда глаза глядят. Сама того не заметив, она пришла в то самое место на вершине холма, откуда открывался вид на главный вход в больницу. Она присела на ту самую скамью под елью, где они с Ынсоком впервые поцеловались. Но голоса в ее голове не стихали. Она опустила голову на колени, съежилась и закрыла уши. Лоб нахмурился, веки дрожали, а в голове продолжал звучать голос: «От нее одни несчастья. Вот увидишь, что-нибудь обязательно случится». Она ненавидела этот голос, ей было страшно от того, что он сделал с ней. Ведь теперь она чувствовала, что беда с Ынсоком случилась именно из-за нее. И боялась сама себя. Захотелось увидеть бабушку Кымнам и Тыль, но в этот момент кто-то тронул Чони за плечо. Перед ней в темно-сером свитере стоял Ынсок.

— Что-то случилось? — с удивлением спросил он. — Вам плохо? На вас лица…

Чони ничего не ответила. Просто встала и вдруг обняла его.

— Все хорошо. Все будет хорошо. Я здесь, — тихонько похлопал ее по спине Ынсок.

Ей захотелось обнять его напоследок. В последний раз вдохнув этот едва ощутимый маслянисто-древесный аромат.

* * *

Родители были совсем не рады тому, что сын так скоро решил снова сесть за руль голубого грузовика. Но Ынсок, улыбаясь, заверил их, что у него уже руки чешутся заняться делом, и родители сдались. Хотя продолжали волноваться и решили периодически позванивать сыну. Сказали, одним из осложнений после аварии могут быть галлюцинации, в голове могут всплывать страшные воспоминания. И если такое случится, родители настоятельно просили его остановить машину. Ынсок клятвенно пообещал им это и завел грузовик, после чего направил его прямиком в «Изумительный ланч». С момента его выписки прошло уже две недели. Наступил Новый год, а они с Чони за это время так ни разу и не увиделись. На выписку она не приехала. На все его сообщения отвечала очень холодно. Ынсок понимал: что-то произошло, но скрытная Чони все держала в себе. С определенного времени прекратились даже эти холодные ответы. Что-то точно было не так. Но даже зная, где она живет, Ынсок ни разу не приехал к ней. Он подумал: это поставит ее в неудобное положение. Казалось, любая неприятная мелочь сейчас способна стать камнем преткновения и Чони поменяет свое мнение о нем. В отношениях всегда кто-то доминирует, а кто-то подчиняется. И тот, кто больше любит, обычно сильнее зависит от партнера. Думая о том, что может потерять Чони, Ынсок боялся сделать что-то не так. Боялся навязаться, вызвать ее гнев. Было неловко признавать, что он так зависит от нее, но что поделаешь, когда твоя любовь сильнее? Ынсок остановился на светофоре и снова взял в руки молчащий телефон.

— Кого я вижу! Мистер Доставщик! Никак наш дорогой Ынсок пожаловал? — с улыбкой на лице открыла ему дверь Кымнам с аккуратно зачесанной наверх серебристой копной волос.

— Здравствуйте!

— Ваш фирменный свист всегда придает мне сил. Самого вам гуд-гуд монинг!

— Спасибо. За все.

Ынсок взял пять упаковок яиц и занес их на кухню. Кымнам с беспокойством отметила, что выглядел он даже более изможденным, чем когда лежал в больнице. Когда Ынсок вышел к ней в зал, Кымнам не удержалась:

— Чони совсем перестала звать меня вечерами посидеть с Тыль. У вас что-то случилось? Неужели файт?[104]

— Нет, мы не ругались… Просто не могу с ней связаться. Не думаю, что случилось что-то серьезное. Кажется, она просто меня избегает, — с трагическим выражением лица ответил Ынсок.

— Так я и думала. Сразу поняла, что она опять за свое. Не умеет девчуля быть счастливой. Живет, полагая, что в мире просто не существует счастья, предназначенного для нее. Сама-то, поди, плачет, свернувшись где-нибудь в углу квартиры. Понимаешь, мистер Доставщик, так бывает. Как что сердце-то разбередит, так потом эта отметина не стирается. Нам неведомо, что там на душе у человека, которого бросила родная мать. В каком лютом одиночестве она выживала. Трусишка. Только на словах ей все нипочем. Чони — самая что ни на есть трусиха. Аж сердце разрывается! — произнесла Кымнам, схватив Ынсока за руку влажными ладонями, которыми, видимо, только что промывала на кухне рис.

— Я лучше подожду. Просто дождусь ее…

— Пф, смотреть на вас обоих смешно. Если любишь, нужно видеться друг с другом! Обнимать! Надоедать, приставать! Просто любить — и то жизни мало! Не жалко тратить драгоценное время на глупое ожидание и бездействие? Может, мне разок устроить Чони взбучку? Она прислушивается к каждому моему слову!

Громкий, взволнованный голос Кымнам сотрясал магазин. У нее сердце сжималось при мысли об этой нерадивой парочке.

Ынсок тоже почувствовал комок в горле и сдавленно ответил:

— Не ругайте ее, пожалуйста. Чони очень ранимая. У нее сейчас, кроме вас, никого нет. Поэтому ничего не говорите ей про меня.

Кымнам хлопнула Ынсока по плечу и указала рукой на висящий за окном рекламный плакат:

— Видишь?

— Песенный конкурс для работников малого бизнеса? Зачем мне?.. — покачал головой Ынсок.

— Не уходи пока. Ты так давно у меня не был, приготовлю-ка тебе в дорогу обед. И прохладного сикхе отправлю!

Одетая в белый кружевной фартук Кымнам юркнула на кухню.

Вскоре раздался узнаваемый звук — тук-тук-тук — так стучал нож по разделочной доске. А вскоре Ынсок почувствовал вкусный запах. Он не мог угадать, что это за блюдо, но от одного запаха у него уже потекли слюнки. На сковородке что-то шкворчало, кипела вода в кастрюле, шумел включенный газ. Так готовился знаменитый обед Кымнам. Чони бы понравилось… Опять он вспомнил про нее.

Пока Ынсок ждал обед, он снова бросил взгляд за окно, где висело объявление, и пробежался глазами по условиям конкурса. Регистрация заканчивалась сегодня, а выступление планировалось уже через два дня. Он уже и не помнил, когда в последний раз стоял на сцене. Но ладно сцена, Ынсок уже сомневался, может ли он вообще брать ноты. Поникнув, он принял из рук Кымнам обед и покинул магазин. Старушка вышла его проводить и еще раз попросила беречь себя на дороге.

Закончив с доставкой яиц, Ынсок совсем приуныл и поехал развеяться в парк у реки Хан. Припарковав грузовик, он облокотился на руль и взглянул в окно. Затянутая льдом поверхность реки напоминала ему сейчас его собственное сердце.

Он открыл контейнер с обедом и вдохнул сладковатый запах горячей еды. Внутри лежали поджаренные до корочки говяжьи ребрышки, острое картофельное рагу, тыквенные блинчики, варенные в соевом соусе кусочки говядины и, как всегда, огромная порция риса. Ынсок набрал полную ложку риса и принялся за обед. Все это время он думал о Чони.

— Она, наверное, как раз пошла за Тыль в детский сад, — подумал вслух Ынсок, отправляя в рот еще одну ложку.

Доев обед, он увидел спрятанный на дне конверт из фольги и, аккуратно достав его, открыл письмо.

Хотя бы раз попробуй спеть во весь свой голос. Что есть мочи прокричи дорогое тебе имя. И кто знает, быть может, она услышит? И твой голос, и голос твоего сердца. Будь осторожен на дороге, си ю эгейн!

Во весь голос… Его глаза заблестели. И он понял, что хочет сделать это. Хочет во весь голос прокричать дорогое сердцу имя.

* * *

На маленькой площади рядом с парком Марронье висела растяжка: «Третий песенный конкурс для работников малого бизнеса». Вокруг старомодно развесили красно-желто-синие гирлянды. Мигающие огоньки чем-то напоминали освещение в караоке-баре. С волнением наблюдавший за сценой Ынсок коротко выдохнул. На его шее висел бейджик участника, и сегодня он планировал выложиться на полную.

С наступлением вечера у сцены начали собираться люди. Они рассаживались на серые пластиковые стулья и доставали свои телефоны. Ведущий, нередко проводящий районные мероприятия, мастерски зажег зрителей и создал нужное настроение на площадке. Проводя розыгрыш призов, он поддерживал у всех живой интерес. И наконец начался конкурс. Победителю обещали телевизор с диагональю 75 дюймов, а участникам дарили по коробке острого рамёна. Сможет ли он получить главный приз?

Спустя некоторое время наступила очередь Ынсока, и он поднялся на сцену. Ведущий представил его как мистера Доставщика из Хэхвадона. Услышав это имя, все засмеялись. Ынсок обвел взглядом места в зрительном зале, но не увидел бабушку Кымнам. Ее аккуратно зачесанные наверх серебристые волосы он бы заметил и издалека. Но все-таки ее не было в зале. Значит, и Чони не пришла? Ынсок занервничал.

Ведущий задал вопрос:

— Ну что, мистер Доставщик, почему же вы решили поучаствовать в нашем конкурсе?

— Меня зовут Чон Ынсок. Но иногда меня называют «мистер Доставщик». Я ответственен за доставку яиц по этому району. Но теперь… Теперь я хотел бы нести ответственность за одного человека. И поэтому решил подняться на сцену.

Этот романтичный рассказ вызвал в зале долгое: «О-о-о!» — и все зашептались.

— За одного человека?

В этот момент на площадке появилась Чони, которая в обнимку с Тыль присела на пластиковый стул перед сценой. Видимо, она не устояла перед настойчивыми уговорами Кымнам. Чони была в том же красном вязаном свитере, что и в Сочельник. Рядом с ней расположилась Кымнам, одетая по современной моде в куртку-авиатор цвета хаки и широкие джинсы. Кымнам стукнула Чони по плечу, обращая ее внимание на сцену.

Чони продолжала смотреть только на дочку, будто ничего необычного не происходило. В этот миг Ынсок увидел их. И тут же ответил:

— Точнее, за двух человек.

— Ого, за двух?.. Надеюсь, это не публичное заявление о том, что у вас целых две женщины? Ха-ха-ха! — посмеялся над собственной шуткой ведущий.

— Это моя любимая женщина и ее дочь. И я хочу взять на себя ответственность за их счастье.

Зрители снова зашумели. Чони с Тыль на руках подскочила со стула. Это было невыносимо. Она понимала, что еще чуть-чуть и его любовь снова растопит ее сердце. Кымнам потянула ее за рукав.

Не медля более ни секунды, Ынсок схватил микрофон и начал петь:

— О соле, о соле мио…[105]

Он начал без всякого аккомпанемента, но вскоре из колонок полилась музыка с компакт-диска. С учетом большого опыта всевозможных вокальных конкурсов и выступлений, трудно было вообразить, что однажды ему придется стоять на такой сцене. Но, несмотря на дешевые, трещавшие динамики, в его рвущемся сквозь все преграды голосе чувствовалась мощь. Его песня звучала так романтично, так трогательно, что уже поднявшаяся на ноги Чони снова села на свое место.

Ынсок пел во весь свой голос, зажмурив глаза. И хотя моментами у него перехватывало горло, выдавая похожий на металлический жесткий призвук, хотя не было в его голосе былого великолепия, он постарался вложить в это пение всю свою душу.

«Солнце, мое солнце! Как ярко ты светишь!» — тянул он. И слова эти все-таки достигли сердца. Чони аплодировала ему.

Кымнам смотрела на него с довольной улыбкой.

«Молодец, мистер Доставщик!» — говорили ее глаза.

Получив приз, Ынсок тут же поехал к Чони. Из-за Тыль ей пришлось раньше уйти с площадки, и ему не терпелось поскорее увидеть ее. Переведя дух, он нажал на дверной звонок. Послышался похожий на птичье пение звук, и над камерой видеодомофона загорелся огонек. Ынсок несмело улыбнулся. Чтобы не разбудить Тыль, Чони с осторожностью приоткрыла дверь.

Ынсок с коробкой острого рамёна в руках широко улыбнулся ей:

— Это вам. — И он протянул ей свой выигрыш.

— Не маловато ли для Паваротти приза за участие?.. — с сомнением произнесла Чони, глядя на Ынсока.

— Ну, я дал им фору. Конкурс-то любительский, а я все-таки профессионал, — рассмеялся он.

— Спасибо. Удачно вам добраться. Осторожнее на дороге, — принимая коробку, попрощалась Чони и закрыла перед ним дверь.

Не справившись с разочарованием от столь короткой встречи, Ынсок так и остался стоять перед дверью. Как вдруг она снова отворилась.

— Послушайте, Ынсок… — смущенно начала Чони.

— Да?! — с радостным выражением лица откликнулся он.

— Может, зайдете на рамён?..

Ынсок кивнул.

В этот день они пересекли черту, которую не пересекали еще никогда. Их чувства пели во весь голос. Кымнам была права — жалко тратить драгоценное время на сомнения и страхи. Нужно просто любить. Просто. Любить. Всем своим сердцем дарить то, чего глазами не увидишь.

Глава 4. Здравствуй, Мунчжон!

Она положила виниловую пластинку на круглый диск совершенно нового проигрывателя и поднесла похожий на отломанную ветку тонарм к пластинке. Как только она опустила его на середину бороздки, напоминающей годовое кольцо на спиле дерева, раздалась приятная гитарная мелодия, а вскоре зазвучал голос Одри Хепберн. Кымнам удовлетворенно хлопнула в ладоши и замурлыкала, подпевая. Она долго не могла решиться приобрести этот виниловый проигрыватель, но наконец купила его. Так как разные тонармы дают разное качество звука, она, следуя советам из интернета, даже поменяла заводскую деталь на более качественную. Благодаря чему теперь могла наслаждаться отменным звучанием. Хэхвадон и Нью-Йорк расположены на разных концах света, но потрескивающий винтажный звук пластинки, напоминающий треск пламени, словно бы переносил Кымнам в Нью-Йорк — город, где магазин Тиффани может ждать тебя прямо за углом.

«Интересно, как там поживает моя Мунчжон, у которой за окнами настоящий Нью-Йорк? Опять не звонит. Ох, наверняка с утра до вечера без передышки рисует свои картины!»

Кымнам, одетая в трикотажные джоггеры цвета слоновой кости и тонкий нежно-зеленый свитер, подошла к окну гостиной и подняла шторы плиссе. Наступил сезон ранней весны кёнчхип[106], когда просыпаются первые лягушки. Теплые лучи заиграли на ее лице, и Кымнам закрыла глаза, наслаждаясь этим ощущением.

Продолжая напевать, Кымнам затопала ногой в такт музыке. С мизинца на нее все еще глядел нарисованный лаком маленький цветочек-яичница. При виде его Кымнам довольно улыбнулась и подумала о Чони. Какое счастье, что они с Ынсоком наконец-то разрешили себе любить друг друга. Все потому, что научились любить себя. Словно на выжженном поле наконец-то распустились цветы.

Кымнам прошла на кухню, окна которой украшали шторы с рюшами, и достала упаковку кофе. Этот кофе ей привезла из поездки во Вьетнам госпожа Хван, с которой Кымнам посещала уроки каллиграфии в культурном центре. Теперь нужно только повесить бумажный фильтр на кружку и залить все горячей водой. Пускай сегодня утром будет кофе со вкусом фундука! Она достала простую белую кружку и поместила сверху фильтр с рисунком белочки. Обрезав его по пунктирной линии, Кымнам увидела темно-коричневые молотые зерна, которые не спеша залила водой из чайника. Кофе вздулся пузырем, словно круглая булочка, и тут же медленно закапал в кружку. Стоило лишь вдохнуть этот аромат, как наслаждение разливалось по телу.

— Глядишь, так все живущие по соседству лягушки проснутся! — рассмеялась Кымнам.

Дзынь!

В этот момент из тостера выпрыгнули два кусочка золотистого, поджаренного до хрустящей корочки хлеба. Кымнам достала из холодильника самодельный клубничный джем, затем взяла с подоконника мягкий авокадо и разрезала его пополам. Едва она пошевелила косточку, как та выскочила из половинки. После чего Кымнам нарезала спелый авокадо, в цвете мякоти которого сливались желтый и светло-зеленый оттенки. Сверху она побрызгала кусочки оливковым маслом и посыпала их солью с перцем.

— Так-так. В какую же тарелку положить, чтобы выглядело презентабельно?

Кымнам подошла к кухонному шкафу и встала перед стеклом. Аккуратно расставленные тарелки были одна другой красивее. Что же выбрать? Она потянула за ручку и наконец вынула розовую тарелку с изображением богини Афродиты. Кымнам положила широкий нож рядом с кусочками авокадо, водрузила их сверху на лезвие и осторожно перенесла на тарелку. Затем добавила туда же поджаренный хлеб, достала из ящика десертный нож с розовой ручкой и вилку. Красиво разложив все, Кымнам довольным взглядом окинула стол:

— Сегодня день розового цвета!

Она присела на стул и включила планшет, стоящий на столе. Техника быстро распознала ее лицо, и Кымнам тут же запустила фейстайм, чтобы поговорить с Мунчжон.

«В Нью-Йорке сейчас как раз шесть часов вечера. Надеюсь, она там в суете не забывает поесть?»

Кымнам гордилась дочерью, которая смогла осуществить то, что не удалось ей самой. Мунчжон стала художницей и уехала в Америку… Но иногда Кымнам было жаль дочку, которая продолжала твердить, что мамина мечта — это ее мечта.

Кымнам намазала хлеб сладким джемом и уже откусила кусочек, как вдруг вспомнила: «Вот те на! Фотографию-то я не сделала! Вот растяпа». Она всерьез решила стать грэндфлюэнсером, а для этого пообещала себе снимать влоги, но в итоге все время забывала про съемку.

— Эх, уже и раскрошила все… Ладно, сниму вечером.

Расстроившись, Кымнам глотнула кофе, и тут Мунчжон наконец подняла трубку. Она так похудела, что Кымнам еле узнала ее. Сказала, что готовится к выставке, и несколько дней не брала трубку, а сама совсем загнала себя!

— Ого! Наконец-то взяла! Я ведь так забуду, как выглядит моя дотер. Все время не берешь трубку.

— Да, была ужасно занята. Ничего не успеваю.

— Но ты точно моя дотер? Никто тебя не запер и не морит голодом? Что с тобой случилось? Совсем похудела!

Глубокая складка на веке, бледное, осунувшееся лицо, на котором выступили скулы, и редкая челка придавали ее образу еще больше болезненности.

— Просто каждая выставка — огромный стресс. А тут еще и мой гастрит. Когда выставка закончится, я быстро наберу вес.

— Ух, совсем тебя замучили. Я надеюсь, ты ешь три раза в день? Непременно начинай утро с нормального завтрака с рисом. Не перебивайся одним хлебом! Как там мой зять поживает?

— Ну ты даешь. Сама уплетаешь хлеб, а меня заставляешь завтракать рисом? — прыснула Мунчжон. И Кымнам виновато засмеялась вслед:

— Май мистейк! Надо было сначала доесть, а потом звонить. Так как там зять?

Мунчжон отвела взгляд:

— Еще на работе. Мам, у меня батарейка садится. Я позвоню потом.

— Ладно. И все же еда — это маст хэв![107] Питайся как следует, не то заболеешь.

— Хорошо. Я позвоню.

— Давай, доченька, хэв э найс дэй!

Мунчжон отключилась. Кымнам сильно разволновалась из-за состояния дочери. Когда она сказала, что займется живописью, Кымнам обрадовалась, но в то же время ей не давала покоя мысль: что, если дочка выбрала этот путь только из-за нее?

— Совсем исхудала. Лицо вытянулось, как колбаска ттока. Ах да! Я же обещала продать госпоже Тток молотый красный перец из Хонсона! Опять вылетело из головы…

В последнее время Кымнам все чаще стала произносить эту фразу. За двадцать лет управления магазином она ни разу не получала жалоб от клиентов, и вот недавно это случилось впервые. Кымнам делала салат из белой редьки и случайно посолила его дважды. Редьку словно вымочили в морской воде — настолько соленым получилось блюдо. В тот день более ста человек купили у нее обеды, и только один вернулся с жалобой. Это был его первый обед, купленный у Кымнам. Все остальные, постоянные клиенты, видимо, посчитали это небольшой ошибкой или же и вовсе шуткой Кымнам. При одной мысли об этом случае Кымнам покрывалась холодным потом. Но, думая обо всех тех, кто без возмущения съел тот злополучный салат, Кымнам только укреплялась в желании сохранить свой магазин на долгие годы.

Стоя перед входной дверью, она сунула ноги в коричневые угги. Эти объемные, похожие на медвежьи лапы сапоги носили целых двадцать лет назад, и теперь они, кажется, снова вошли в моду.

«Все-таки мода возвращается!» — подумала Кымнам и в радостном настроении вышла за дверь. Она надела не слишком облегающие узкие джинсы и светло-бежевое кашемировое пальто. Изюминкой же образа была шапка бини насыщенного синего цвета, оживляющая слегка скучноватый наряд. Во всем этом Кымнам бодро зашагала по одной из улиц Хэхвадона. Не забыла она и про жемчужные сережки, которые красовались у нее на ушах. Некрашеные седые волосы она собрала в низкий пучок, который прикрывала яркая шапка. Сзади Кымнам легко можно было принять за двадцатилетнюю девушку, намеренно покрасившую волосы в модный серебристый цвет. А рюкзак за плечами, куда она положила кисти и бумагу для каллиграфии, делал ее и вовсе похожей на старшеклассницу. И кто бы сомневался, вскоре до плеча Кымнам осторожно дотронулись.

— Извините, вы мне так понравились, что…

Кымнам обернулась, и Синпхун аж подпрыгнул, захлопнув открывшийся от удивления рот рукой.

— Госпожа Чон?

— Синпхун?

— Так это были вы?!

Кымнам прищурилась и, хитро посмеиваясь, спросила:

— Ну, продолжай. Так понравилась, что?..

— Госпожа, это уже против правил! Сзади вы ничем не отличаетесь от молодой девушки.

— То есть, если тебе семьдесят, ты не можешь носить шапки бини? Не можешь ходить в узких джинсах и уггах?

— Нет, можете, конечно…

Кымнам включила в свою жизнь йогу, пилатес и даже балет, поэтому теперь была в прекрасной физической форме, а также старалась всегда и везде держать осанку. Другими словами, неудивительно, что Синпхун обознался.

— Идешь продавать билеты? Поесть-то успел?

— Нет, еще не ел. Сегодня же у «Изумительного ланча» выходной. Я в такие дни без обеда. Не могу больше есть чью бы то ни было стряпню. После вас все не то. Так что это вы виноваты!

«Какой он все-таки душка».

Кымнам легонько стукнула Синпхуна кулачком по плечу:

— Не болтай ерунды. Руки в ноги и марш за едой. У сытого и дело спорится.

— А вы?

— А я на Апкучжон, в культурный центр. Сяду на триста первый автобус рядом с университетской больницей и как раз доеду.

— Тогда счастливого пути!

— Спасибо. И ты, Синпхун, хэв э найс дэй сегодня!

Встреча с энергичным Синпхуном подняла ей настроение, и теперь Кымнам казалось, что ее ждет потрясающий день. Легко и радостно она направилась к остановке.

Улица Тэханно по субботам забита битком и шумит, как улей. Кымнам появилась там как раз в обеденное время, поэтому напротив кафе тут и там толпились ожидающие своей очереди люди и за окнами заведений все столики были заняты. Каждый уголок здесь пропитан духом молодости. Но Кымнам ничуть не завидовала. Ее седые волосы лишь подтверждали то, как усердно она прожила эти годы, и возвращаться назад она не желала. Все, чего ей хотелось, — это с гордостью проживать каждый день, будучи настоящей зрелой личностью, а не старушкой, у которой из достижений лишь количество лет за плечами.

Кымнам подошла к магазинчику с желтым зонтиком, где продавали конфеты дальгона[108], и остановилась. Благодаря нашумевшему сериалу «Игра в кальмара» теперь и напротив этого, уже почти зачахшего, магазина толпились люди. Круглые светло-коричневые сладости с изображениями зонтика, сердца, человека и звезды лежали на витрине, упакованные в прозрачные пакеты. Рядом витал сладковатый запах поджаренного сахара.

— Эй, господин Син. Сегодня у тебя аншлаг. Прямо хат плейс[109], как погляжу.

Хозяин магазина нагревал половник над голубым огнем и деревянными палочками быстро помешивал насыпанный туда сахар, чтобы тот не сгорел. Услышав свое имя, он обернулся и приветливо воскликнул:

— Госпожа Кымнам! Здравствуйте. Что-то вы давно не появлялись.

— По будням я в магазине, а вечерами уезжала к Чони. Ты же знаешь Чони? Теперь-то у нее все наладилось, и можно не ездить.

Как только сахар в половнике превратился в густую жижу, господин Син обмакнул палочки в соду и снова быстро-быстро помешал ими сахар. Смесь тут же вздулась, словно пузырь от кипятка, вылитого в фильтр с молотым кофе. Затем господин Син опрокинул половник на посыпанный сахаром жарочный лист. Схватив плоскую, похожую на огромную кнопку для одежды лопатку, он слегка прижал смесь, выровнял ее и сделал отпечаток зонтика. Сидящая напротив молодая пара с деревянными зубочистками в руках нетерпеливо заерзала.

— Хорошо отпечаталось, — тихо отметила Кымнам.

Тем временем господин Син добавил в половник следующие три ложки сахара.

— Вы всегда приносите удачу. Разве есть в Хэхвадоне хоть один человек, кто не пробовал бы ваш фирменный обед?

— Скажешь тоже, удачу. Научи меня потом правильно делать такие штуки. Загружу в интернет видео под заголовком: «Корейский снэк».

— Ах да. Я ведь даже подписался на вас. Канал называется «Увидимся у Кымнам», верно?

— Будет здорово, если ты его еще и порекламируешь. Ну ладно, хороших тебе продаж.

— Спасибо. И вам счастливого пути!

Кымнам довольно взглянула на очередь перед магазином и отправилась дальше по своим делам. Она искренне переживала за этого молодого человека. Еще совсем недавно его магазин чуть не закрылся из-за отсутствия клиентов. Но ажиотаж вокруг сериала, к счастью, все изменил. Удивительно, как всего один качественно сделанный сериал может буквально спасти чью-то жизнь. В этом и есть сила средств массовой информации! Кымнам решила, что сегодня непременно снимет влог.

Она уже почти подошла к остановке, но ее мягкие угги снова остановились. На этот раз — напротив красной палатки с надписью «Гадание на картах Таро».

— Добрый день, госпожа. Куда-то поехали? — обратилась к ней сидящая под козырьком палатки госпожа Ким.

Это была сорокалетняя женщина, носившая очки в красной оправе. Они с Мунчжон были почти одного возраста, поэтому Кымнам несколько раз угощала госпожу Ким сикхе.

— Собираюсь в культурный центр. А вы уже работаете?

— Да, по выходным у меня неплохо идут дела, поэтому открылась пораньше. Может, мне и вам погадать, если не торопитесь? Как насчет расклада на этот год? Вы же еще ни разу ко мне не обращались.

— Погадать мне?

— Да-да. Вы же меня столько раз угощали. Присаживайтесь. Это не отнимет много времени.

Госпожа Ким ловко перемешала колоду, еле помещавшуюся в одну руку, и карты, богато украшенные узорами в стиле барокко, легли на стол.

Поправив очки, госпожа Ким начала:

— Так-так, узнаем, что же год грядущий вам готовит? Вытягивайте левой рукой любые три карты.

— Левой рукой?

— Да, сосредоточьтесь.

Волнуясь, так как ей впервые гадали на Таро, Кымнам выбрала одну карту слева, одну посередине и одну самую последнюю в ряду.

Госпожа Ким выдохнула и перевернула выбранные карты. Первая карта изображала склонившего голову льва, вторая — сидящего на ярком троне императора с весами в руках, а третья — упавшие в море песочные часы.

Госпожа Ким нахмурилась, и Кымнам занервничала.

— Вижу, что… время вышло. Отмеренное вам время.

— Что ты такое говоришь? Что значит «вышло»?

— Это не я говорю, это карты. Смотрите, в песочных часах… не осталось ни одной песчинки. Нужно подумать, почему вы вытащили именно ее… — с осторожностью продолжила госпожа Ким, разглядывая изображение.

Кымнам разозлилась. Как можно такое сказать пожилому человеку? Как это ее время вышло?

— Что за чепуху ты несешь?! Шла себе спокойно, нет, она меня усаживает, обещает погадать, а на деле? Разве «время вышло» не означает скорую смерть?! Хочешь сказать, я вот-вот умру? Я? Чон Кымнам?! Да я только позавчера проходила обследование в больнице. Ты хоть знаешь, сколько лет мне дали? По всем показателям мне не больше шестидесяти! Поняла? Шестьдесят! — взволнованно кричала Кымнам.

Это было на нее совсем не похоже. Она вся покраснела, а ее гневный взгляд словно прожигал гадалку насквозь. Но та не поддавалась. Был бы тут Хынмин или Синпхун, они бы обязательно подали женщине сигнал остановиться. Но госпожа Ким не обладала должным тактом и поэтому, поправив красную оправу очков, только продолжила настаивать:

— Ну вы же сами видите. Песка в часах уже нет. Весь высыпался, а это значит…

Кымнам схватила карту и резко перевернула ее:

— А теперь? Теперь песка достаточно? Можно же и так посмотреть.

— Тогда у нас и берег переворачивается. Это противоречит здравому смыслу и…

— Здравому смыслу? — перебила ее Кымнам. — Пока человек любит трудиться, его жизненная сила не иссякнет. Вот в чем здравый смысл. И я больше семидесяти лет живу по такой логике. Она еще будет меня учить?!

Кымнам толкнула синий пластиковый стул, поднялась и, откинув в сторону край красного козырька палатки, быстро зашагала прочь.

«Это же надо? Схватить человека, который спокойно шел по своим делам, вызваться погадать и накаркать проклятие?! Только вот почему я так разозлилась? Могла же просто проигнорировать. Вроде и менопауза уже давно позади, что же я в последнее время все принимаю так близко к сердцу?»

Наконец Кымнам решила, что у нее очередной возрастной кризис и надо поскорее обуздать свои эмоции.

Пытаясь успокоиться, Кымнам направилась к остановке, как вдруг услышала:

— Кымнам!

Остановившись, она заметила миссис Тток.

— А, миссис Тток, это ты.

— Ты захватила мне порошок из красного перца?

— Ах да. Чуть не забыла.

Кымнам вытащила из черной сумки-шоппера мешочек с перцем.

— Деньги можешь отправить на «Какао пэй»[110].

— Так я не умею им пользоваться.

— Ну сколько раз я тебе объясняла! Ты должна освоить «Какао пэй». Глядишь, иной раз удастся продать на одну порцию ттока больше. Кто сейчас таскает с собой наличные? Один тебе так уже пообещал отправить оплату по номеру банковского счета. А сам так и не заплатил, ты сама рассказывала. Да ведь он сразу прочухал, что ты ничего не понимаешь в мобильном банке!

— Меня ж обманули, а не тебя. Чего так сердишься?

— Ох, да все раздражает. Все наперекосяк! За перец отдашь потом. А я пошла, а то опоздаю.

Госпожа Тток проводила Кымнам удивленным взглядом. Такой раздраженной ее она еще никогда не видела.

Кымнам села в автобус под номером 301. Свободными были только обитые желтой клеенкой места для пожилых, но Кымнам принципиально не стала туда садиться. После того как она услышала, что ей осталось недолго, особенно не хотелось, чтобы с ней обращались как с дряхлой старухой. Кымнам схватилась за круглый поручень и простояла так несколько остановок, пока на подъезде к остановке «Парк истории и культуры Тондэмун» наконец не освободилось место. Она присела у окна с правой стороны. Когда автобус заехал на мост Тонхо и перед глазами замелькала река Хан, сердце Кымнам понемногу успокоилось. Но когда мимо нее по тому же мосту стремительно понесся вагон электропоезда, на душе вдруг снова заскребли кошки. Этот поезд напомнил ей бегущее без остановок время. Ей даже казалось, что после семидесяти лет оно, словно по чьей-то злой шутке, помчалось еще быстрее.

Кымнам вышла в районе Апкучжон напротив торгового центра «Хендай». Культурный центр располагался в пристройке к нему, и, чтобы попасть в здание, Кымнам быстро пересекла два пешеходных перехода. Урок должен был вот-вот начаться, но никто так и не появился. Госпожа Ким, госпожа Пак и госпожа Сон обычно приходят заранее, чтобы успеть поболтать друг с другом… Но куда же все подевались сегодня? Когда прошло уже пять минут от урока, Кымнам написала госпоже Ким:

«Ты сегодня не придешь? На урок по каллиграфии».

«Это я у тебя хотела спросить. Мы все в аудитории. Тебя не ждать?»

Что это значит? Кымнам оглянулась по сторонам и только тогда вдруг поняла, что это совсем другой класс. На двери висела табличка «Аудитория I»!

— Я что, перепутала I и H? Да что сегодня за день!

Собрав разложенные на столе бумагу, тушечницу, сухую тушь и кисть, Кымнам покинула класс и вскоре открыла дверь в аудиторию под буквой H. На лбу выступил холодный пот. Уже приступившие к растиранию туши госпожи Ким, Пак и Сон радостно замахали руками. Господин Чан и господин Ли, которые приходили на устроенную Кымнам рождественскую вечеринку, поздоровались с ней взглядом.

Эти занятия задумывались для пожилых, но нередко к ним присоединялась и молодежь. В основном это были мамы в декрете. Они приходили сюда отдохнуть от вопящих с утра до вечера детишек. По словам молодых мам, два часа тишины, наполненной лишь приятным звуком растирания туши, действовали на них успокаивающе. Конечно, они не смогли присутствовать на рождественской вечеринке, но зато получили от Кымнам по бутылочке глинтвейна, сваренного из чилийского вина.

На доске Кымнам прочитала: «Запишите фразеологизм из четырех иероглифов, который особенно трогает ваше сердце». Она взяла брусок черной туши, немного покрутила его в плоской тушечнице и закрыла глаза. Продолжая с шарканьем водить бруском по плоской поверхности тушечницы, она задумалась о фразеологизме. И когда кусочек туши уже начал уменьшаться, нужная фраза пришла ей на ум.

Чхон сэн бэ пхиль.

Небо — чхон, явление — сэн, распределять — бэ, пара — пхиль. Что значило «избранный небом партнер».

Кымнам обмакнула похожую на седую бородку кисть в тушь, заострила тонкий кончик кисти и, подняв его над тонкой белой традиционной бумагой, провела первую линию. Золотые руки Кымнам были искусны не только в готовке, но и в каллиграфии. Линии ложились аккуратно и ровно, но при этом в них чувствовалась сила.

«Да, выходит неплохо. Надо будет оформить в рамку и повесить в гостиной. Прямо рядом с портретом Одри Хепберн!»

Когда урок закончился, Кымнам вместе с подругами отправилась на обед в примыкающий к зданию торговый центр. Господин Чон и господин Ли, выразив сожаление, отказались присоединиться к ним, так как уже договорились пойти играть в скрин-гольф. Эскалатор поднял женщин на пятый этаж, в ресторанную зону. Корейская и японская кухня, американские бранчи — всевозможные заведения выстроились перед ними полукругом. Дамы направились в свое любимое бранч-кафе. Кымнам и госпожа Ким сразу закинули сумки на мягкие кресла. Напротив них на стулья со спинкой уселись госпожа Сон и госпожа Пак. Они заказали салат с гранатом и рикоттой, куриный салат и пиццу, украшенную листьями салата.

— У нас сегодня день салатов? — довольная прошедшим уроком, с улыбкой спросила Кымнам.

— А я что-то начала полнеть. Это уже от возраста. Даже спорт не спасает. Мясо-то ем часто, а вот овощей почти не покупаю. Слишком ленюсь их правильно мыть, — ответила госпожа Сон, поправляя плиссированную черную юбку.

Госпожа Ким и госпожа Пак согласно закивали.

— Ну да, почти все фрукты и овощи нужно замачивать в воде с уксусом. И затем протирать содой. Это и правда отнимает кучу времени. Но зато просто гуд для здоровья! — ответила Кымнам.

— Ох, это еще ладно. У меня внуки по выходным умудряются съесть по контейнеру клубники каждый. Целая упаковка на одного! Хотя говорят, хороший аппетит — это тоже проявление почтения к старшим. Уж лучше пусть едят, чем нос воротят.

Как только госпожа Сон заговорила про внуков, Кымнам постучала по столу:

— Так, если собираешься рассказывать про внуков, плати штрафные!

— Точно. Давайте не будем про детей. Госпожа Чон ведь так и не дождалась внуков… — с оглядкой на Кымнам, аккуратно предложила госпожа Пак.

— Да! Вы правы, я завидую. Говорят, кто позавидовал, тот уже проиграл, но как уж есть. Я десять лет только и думаю: как было бы здорово, появись у Мунчжон беби — ее маленькая милая копия. Но что поделаешь? Врачи только руками разводят, не понимают, что не так. Не могу же я требовать любым способом предоставить ребенка просто потому, что хочу повозиться с внуком! Это ведь ее жизнь, и не мне за нее решать.

— Мунчжон сейчас сорок два? Она еще вполне может стать мамой. Пусть идет на ЭКО, в самом-то деле. Уж мы-то многое повидали и знаем, как тоскливо без ребенка. И вообще, разве не будет справедливо отплатить за твою заботу, подарив тебе внуков? Скажи же, госпожа Ким? — парировала госпожа Сон.

— Жизнь детей принадлежит им. Нельзя присваивать ее себе. Ты как будто все еще живешь в эпоху Чосон[111]. Может, нам и в туалет ходить по старинке в ночной горшок?

— Ну зачем так преувеличивать? По-твоему, я настолько закостенелая традиционалистка? Ты даже не представляешь, какая я продвинутая свекровь! Да я даже на заготовку кимчхи позвала невесток после того, как половину сделала сама. Им оставалось-то только промазать капустные листья заправкой!

— По-настоящему продвинутые свекрови не пишут в семейный чат о том, что начали заготовку кимчхи! Что ты так одержима им? Как ни заготовка, зовешь невесток на подмогу. И госпожа Ким не лучше. Говорят, ты с невесткой поехала в родительский дом в Ёджу, где вы заготовили целых сто кочанов?

Словно получив пощечину, госпожа Ким вспыхнула и закашлялась. Тем временем госпожа Пак продолжала наблюдать за этим словесным поединком трех подруг, переводя взгляд с одной на другую. В этот момент подали еду. И тут госпожа Сон нанесла критический удар!

— Послушай, Кымнам, может, раз ты живешь совсем одна, без мужа, у тебя пошла вторая волна менопаузы?

Она попыталась задать вопрос со всей деликатностью, но все же это прозвучало слишком едко.

— Что?! — не веря своим ушам, переспросила Кымнам.

— Если подумать, ты ни разу не рассказывала нам про мужа. Ты вдова или вы разошлись? — с притворной любезностью продолжала наступать госпожа Сон.

— Ты пытаешься потягаться со мной или что? — засучив рукава, сурово спросила Кымнам.

— Да нет. Просто любопытно… — грациозно отпив воды, ответила госпожа Сон и улыбнулась. Она чувствовала, что победа в этом раунде — за ней.

У Кымнам все внутри заклокотало. Еще с того злополучного гадания на Таро можно было догадаться, что сегодня ее ждет ужасный день. Она с трудом пришла в себя на уроке каллиграфии, и вот, пожалуйста, — гнев снова закипал внутри. Не день, а какие-то эмоциональные качели.

Кымнам схватила свой черный нейлоновый рюкзак. Госпожа Пак и госпожа Ким предложили ей хотя бы доесть, но Кымнам, заявив, что оплатит свою долю счета через «Какао пэй», покинула кафе.

«Ох уж эта госпожа Сон. Ну и хитрая же лиса! Глаза бы мои ее не видели. Когда с нами господин Чан и господин Ли, ведет себя тише воды ниже травы. Все хи-хи да ха-ха. Отопьет из бокала, аккуратно вытрет рот, вся такая благородно-утонченная… Но стоит нам собраться вчетвером, обязательно ударит кого-нибудь в больное место. Вот же агли[112] старушенция!»

Всю дорогу до остановки Кымнам гневно бормотала. Выговорившись, она наконец почувствовала облегчение. Ей и самой казалось, что в последнее время с ней что-то не так. Она словно бы превратилась в колючего ежика. Быть может, это и правда менопауза? Но может ли она наступить второй раз? Кымнам так быстро шла, что у нее напряглись и задрожали ноги.

* * *

Стояла теплая, почти весенняя погода. Даже не верилось, что на дворе всего лишь первая неделя февраля[113]. Как только миновал сезон пробуждения лягушек, в уггах отпала всякая необходимость и их можно было смело убирать в обувной шкаф. Кымнам обмотала вокруг шеи розовый, такой же как у Чони, кашемировый шарф и вышла на улицу. Она миновала четвертый выход станции метро «Хэхва» и двинулась дальше по улице, засаженной соснами. Погода была настолько теплой, что казалось, даже солнце встало по-весеннему рано. Фиолетовое небо постепенно окрасилось в розово-голубые оттенки, и забрезжил рассвет. Свежий утренний воздух по дороге к «Изумительному ланчу», как всегда, бодрил.

«Ну что ж, вперед! Готовить изумительные обеды!»

Уже несколько дней подряд Кымнам ничего не писала в групповой чат завсегдатаев занятий по каллиграфии. В какой-то момент она осознала, что ведет себя очень странно. Как самый мелочный и ограниченный человек на свете. Тогда она набрала номер госпожи Сон. Кымнам предложила либо высказать друг другу до самого конца все, что еще не высказали, либо перестать вести себя по-детски, а просто простить друг друга и помириться. Госпожа Сон извинилась за то, что в прошлый раз перегнула палку, и они, обсудив все недомолвки, закончили разговор, договорившись увидеться на следующем занятии.

Проходя мимо торговых рядов с фотобудками и квест-комнатами, Кымнам продолжала думать о гадалке Ким, слова которой постоянно крутились у нее в голове, словно назойливо напоминающая о себе рыбья кость, что воткнулась в горло. Кымнам решила сегодня занести гадалке свежего сикхе и ускорила шаг.

Как обычно, первым делом она открыла двери магазинчика «Изумительный ланч». Раздался чистый звон колокольчика. Остановившись напротив зеркала, висящего возле двери, Кымнам привычно ласково обратилась к себе: «И сегодня тоже хэв э найс дэй!» Это был девиз, которым она начинала каждый свой день. Кымнам поправила неизменные жемчужные сережки; сняв пальто и шарф, убрала их в шкаф и включила свет. Первым делом она повязала вокруг талии желтый фартук с фрезиями и покрыла волосы белым платком, после чего сразу занялась рисом. Она засыпала отменный рис из Ичхона в крупную миску, залила его водой и, помешивая рукой, хорошенько промыла. Подлив свежей воды до нужного уровня, Кымнам плеснула растительного масла и пошла за коробкой овощей, которую доставщик оставил прямо перед дверями магазина. Внутри лежали шпинат, кабачки и морковь.

— Шпинат — гуд. Морковь — экселлент!

Кымнам подняла коробку, заполненную свежайшими упругими овощами, и отправилась на кухню. Но прямо посреди главного зала бухнула коробку на пол.

— Упс! Сразу видно, что давно не ходила на пилатес. Ноги совсем ослабли. Может, и правда записаться в тот фитнес-центр, что рекламировал Хынмин?

Кымнам присела поднять выпавший из коробки кабачок, как вдруг услышала звон колокольчика.

Дверь открылась, и в магазин зашел Ынсок с огромной упаковкой яиц.

— Госпожа Чон, доброе утро!

— И тебе здравствуй! — подскочила Кымнам, встречая его радостной улыбкой.

— Я поставлю на кухне.

— Как ты вчера встретился с Чони и Тыль? Все прошло хорошо? — лукаво посмеиваясь, спросила Кымнам.

— Да, — покраснел Ынсок. — А еще я все-таки подал заявку на прослушивание в новое телешоу.

Кымнам стукнула Ынсока по плечу:

— Эмэйзинг![114] Ох, ну какая радость. Ты молодец. Просто гуд чойс![115]

Скромно улыбнувшись в ответ, Ынсок вскоре сел в свой грузовик и поехал дальше, а Кымнам продолжила подготовку продуктов.

Она замочила шпинат, сняла кожуру с кабачков и уже начала нарезать морковь, когда входная дверь снова открылась. Это был Сэмаль — сорокалетний бездомный, что бродяжничал в Хэхвадоне уже целый год. Одетый в парку цвета хаки, явно добытую из контейнера для сбора старой одежды, и войлочную шляпу, он нерешительно промямлил:

— Извините, хозяйка. Могу я у вас забрать непроданные вчера обеды?

Кымнам помыла руки, стряхнула с них воду и вышла в зал.

— Ты что, у нас же здесь местный хат плейс. По-твоему, что-то останется? Ты давай-ка прекращай попытки добыть просроченные обеды да остатки. Пора задуматься о том, как питаться свежей едой, — наставляла Кымнам. — Как минимум, устроиться на работу! Руки-ноги, я гляжу, у тебя на месте…

— Дак была бы еще эта работа…

Старушка нахмурилась и строго упрекнула его:

— Да вокруг пруд пруди работы! Всегда можно научиться хотя бы класть кирпичи или заливать цемент. Было бы желание заработать!

— Спина у меня сейчас уже не та. Мне тяжелое не…

— Какие разборчивые пошли нищие! — возмущенно перебила его Кымнам, и Сэмаль скорчил обиженное лицо.

— Нищим не очень приятно, когда их так называют.

— А ты не выдумывай, как бы что выклянчить. Лучше направь свою фантазию на поиск работы. Помнишь, что я сказала тебе в нашу первую встречу? Я возьму с тебя только пятьсот вон. Пятьсот — за всю порцию. Понял? Пойди и заработай их, а потом возвращайся. Ну все, мне пора делать сикхе.

Услышав про сикхе, Сэмаль сглотнул. Ему так захотелось выпить хоть стаканчик этого сладкого освежающего напитка.

— Ну, может, хотя бы сикхе…

— Эх, что с тобой делать. Ладно, подожди!

Сердце ее сжималось от одного только взгляда на этого мужчину. Ведь здоров, все при нем, зачем он так живет? Побирается по разным магазинам и кафе, не думая о будущем. Кымнам, конечно, было любопытно узнать, что же с ним приключилось, но она решила не выпытывать. В конце концов, у каждого своя непростая история.

Она налила полный стакан сикхе и вынесла Сэмалю.

— Спасибо.

— Запомни, пятьсот вон! Всего лишь пятьсот. Окей?

— Я попробую.

Бережно обняв стакан двумя руками, Сэмаль покинул магазин.

Глядя на его удаляющийся силуэт, Кымнам снова вздохнула, но все же крикнула вслед:

— И ты, Сэмаль, хэв э найс дэй и си ю эгейн!

Она вернулась на кухню, чтобы закончить с делами, и снова задумалась о Сэмале, которому не дала ничего, кроме сикхе.

— Эх, может, надо было его все-таки накормить? Нет. Так нельзя. Лучше помочь ему подняться на ноги. Точно. Так будет правильнее.

Она уложила в контейнер закуску из шпината, нарезку из кабачков в кляре и белый кимчхи, а основное отделение до краев заполнила карри, приготовленным из тонко нарезанной куриной грудки. Наконец, перед тем как положить рис, она вытащила из ящика заготовленный заранее длинный листочек. Сегодня Кымнам решила записать послание недавно изученным новым почерком.

Ну что, мои дорогие. Оцените-ка и сегодня мои навыки. Пальчики оближешь! Ха-ха! Что ж, хэв э найс дэй, си ю эгейн!

Кымнам поставила контейнер на витрину, и примерно в половине восьмого дверь снова открылась. Волоча за собой серебристый чемодан, в магазин зашла женщина в темно-синем пальто, ее кофейного цвета волосы спускались до плеч.

— Изумительный ланч! Велкам!.. — поднимая глаза, произнесла приветственную фразу Кымнам и вдруг радостно хлопнула в ладоши: — Батюшки! Мунчжон? Доченька! Ой-ой-ой, это правда ты?

— Давай обнимемся. Все-таки два года не виделись.

Мунчжон поставила чемодан, подошла к кассе и обняла Кымнам. Та похлопала ее по спине.

— Что случилось? И ничего не сказала мне!

— Приехала сразу, как закончилась выставка. Нестерпимо захотелось в Корею. Видать, заболела тоской по родине, — ответила Мунчжон, сняв пальто и бросив его на круглый стол в зале.

Верхние пуговицы на полосатой рубашке были расстегнуты, обнажая остро выступающие ключицы и тонкую шею.

— Но почему ты такая худая? Слишком уж скини![116] У тебя все хорошо? Ну прямо тростиночка.

— Я же говорила. Не могу есть, когда работаю. Над картиной трудишься весь день, а когда наешься и сядешь, в животе ужасная тяжесть и дискомфорт. Приходится вставать, двигаться и только потом возвращаться за работу, а это нарушает процесс.

Кымнам погладила Мунчжон по худой щеке:

— Даже не верится, что сегодня первый клиент магазина — моя дочь. Ай эм соу хэппи![117] Сейчас дам тебе ланч-бокс. Сначала поешь. Ты же голодная? В самолете, поди, совсем чуть-чуть поклевала.

— Ой, нет. Я не голодна. В самолете попросила добавки. Ну, раз повидались, пойду домой, — выпалила Мунчжон, пряча глаза.

— Конечно. Ты устала, иди домой. Тебе еще надо привыкнуть к разнице во времени. Ох, мне как будто подарок с неба прислали. Очень уж было нелегко в последнее время.

— Кто обидел мою маму? Ну-ка, всех накажу!

— Пф. Ты! Чон Мунчжон!

Мунчжон тут же подняла руки вверх:

— Виновата. Нет мне прощения. Буду размышлять о содеянном с поднятыми руками[118].

— Надо будет хорошенько откормить тебя, пока ты в Корее.

— Я тогда немного отдохну дома и вернусь к перерыву, помогу тебе.

— Да ты раньше даже морские ушки боялась трогать. Твоим ручкам больше всего подходит держать тонкие кисточки. Так что отдыхай дома, дочурка. Будь осторожна по дороге. Ты же помнишь пароль от двери?

Уставшая Мунчжон забрала чемодан и вышла из магазина.

Кымнам хотелось плясать. Мунчжон, конечно, сильно отощала, но как же радостно увидеть дочь впервые за два года. Вдруг дверь снова открылась, и на пороге опять появилась Мунчжон. Она расстегнула молнию на чемодане и, вытащив крем для рук «Джо Малон», протянула его Кымнам.

— Мам, чуть не забыла. Купила тебе в аэропорту.

— Отдала бы дома. Чего возвращаться-то?

— Захотелось сразу вручить. Ладно, пошла.

Мунчжон в черных замшевых сапогах по колено покатила чемодан в сторону дома. Кымнам проводила ее взглядом: «Когда же она успела так вырасти?.. Куда же летит время?..»

* * *

Она не открывала эту дверь целых два года. Едва зайдя в дом, Мунчжон пронеслась мимо обувного шкафа с милыми уггами Кымнам и бросилась в туалет. Присев на колени перед унитазом, она выблевала содержимое желудка. За все четырнадцать часов полета она не съела ничего, кроме пары орешков и двух банок пива. Но даже это оказалось в унитазе. Горло обожгло горькой водой. Мунчжон тяжело вздохнула. Как же ей все это надоело.

Почти ползком она добралась до чемодана и вытащила спрятанную среди тонких блузок пластиковую баночку с лекарством. Не запивая водой, она бросила в рот и проглотила сразу пять белых таблеток. Казалось, если в желудок попадет хоть какая-то жидкость, его снова вывернет наизнанку. Мунчжон снова спрятала баночку среди блузок и легла на пол, не снимая сапог. Подобранная по вкусу Кымнам оранжевая люстра вращалась перед ее глазами.

Все было таким же, как и два года назад. Антикварная рамка для фото, словно выпрыгнувшая из фильма «Римские каникулы», а в рамке неизменная Одри Хепберн с элегантной улыбкой на губах. Поменялось только одно — появилась новая рамка цвета темного дуба, а в ней выведенные кистью иероглифы: «чхон сэн бэ пхиль».

— Чхон сэн бэ пхиль… — задумчиво произнесла Мунчжон и медленно закрыла глаза.

Какие-то размытые эпизоды, словно кадры тусклой кинопленки, промелькнули перед ней и медленно утянули в сон.

Закончив с делами в магазине, Кымнам вернулась домой и обомлела. Это насколько надо было устать, чтобы уснуть в гостиной прямо в сапогах? И спит ли она? Даже хлопанье входной двери не разбудило Мунчжон, и Кымнам встревоженно потрясла дочь за плечо.

— Ах, мама?..

— Самолет совсем тебя вымотал. Да ты еще такая хрупкая. Иди-ка в комнату и ложись нормально спать. Пока организм не привыкнет к новому времени, придется спать и спать, ничего не поделаешь.

Мунчжон приподнялась. Заметив сапоги у себя на ногах, она рассмеялась:

— Я что, прямо в обуви уснула?

— Вот-вот. Давай переодевайся, прими теплый душ и хорошенько выспись!

— Я положу свои вещи там? — указала Мунчжон на комнату, в которой она жила еще до замужества.

Толкая чемодан, она зашла в комнату. Сейчас это было пространство, посвященное хобби Кымнам. На столе лежали тетради и книги по каллиграфии, ноты для укулеле, книги по западной кулинарии и прочие мелочи.

— Чтоб во всем этом стать профи, тебе придется жить как минимум лет до ста!

— Мунчжон, подожди, я протру там пол, — раздался голос Кымнам за спиной.

— Не надо. И так чисто.

Мунчжон разложила чемодан на полу и выбрала подходящую для дома одежду: просторную, скрывающую худобу. За два года она потеряла семнадцать килограммов. С ее ростом метр семьдесят весила она чуть больше сорока килограммов, и если бы Кымнам узнала об этом, ее бы хватил удар. Ведь не только лицо, но и все тело Мунчжон выглядело изможденным и лишенным жизни. Что же с ней случилось за эти два года?

Надев просторную белую футболку и спортивные штаны, Мунчжон вышла в гостиную. Кымнам что-то резала на кухне, стуча ножом по разделочной доске. Мунчжон невольно поморщилась.

— После долгого перелета может немного подташнивать. Сварю тебе супчик из минтая. Хорошенько поперчу его. Или лучше просто рамён? — вынимая из черного пакета свежий минтай, уточнила Кымнам.

— Не надо, мам. Я правда не хочу. Ты и так целый день готовила, отдохни. А я поем завтра утром.

— Но как ты ляжешь на голодный желудок? Надо поесть. Пока обнимала тебя, ужаснулась — сплошные кожа да кости. Буду тебя откармливать.

— Но я не голодна. Поем завтра. Приготовь это утром.

Кымнам посыпала минтай крупной солью и убрала в морозильную камеру. Затем вернулась в гостиную и присела на диван рядом с Мунчжон.

— И все-таки, почему ты приехала так внезапно? Даже не предупредила! Знала бы ты, как я удивилась, увидев тебя на пороге. Вы что, поругались?

— Еще чего. Ты когда-нибудь видела, чтоб мы ругались?

— Вот именно. Но это странно, что ты так неожиданно собрала вещи и прилетела. Как-то мне неспокойно. Я уж собиралась позвонить зятю, но потом передумала.

— Пока готовила эту выставку, постоянно думала о Корее. Невозможно захотелось домой. И я подумала: зачем так терпеть и мучиться? Так что просто взяла и купила билет.

— Правильно, молодец. Если скучаешь — надо ехать. Надо бежать. Какой смысл терпеть, верно? Какая же ты, доченька, умница.

Кымнам с жалостью глядела на исхудавшую Мунчжон.

— Что интересного вышло из сериалов? — нажимая на кнопку пульта, спросила Мунчжон.

— Ну, все макчжан-сериалы[119] интересные. Ха-ха. Сейчас на «Кейбиэс»[120] идет неплохой.

— Макчжан?

— Да, это такой новый жанр. Как есть мелодрамы, социальные драмы и прочее, так есть и макчжан! — рассмеялась Кымнам, и Мунчжон засмеялась следом.

Пока Мунчжон переключала каналы, Кымнам снова отправилась на кухню и нарезала там огурец. Затем выложила тонкие кружочки на белую тарелку с углублением по центру и снова вернулась на диван, после чего начала по одному прикладывать кусочки к лицу Мунчжон. Они были до прозрачности тонкие, так что отлично прилипали к коже.

— Если не планируешь есть, то хоть кожу свою напитай витаминами! Смотри, какая сухая. Может, конечно, перелет так повлиял.

Запах огурца прямо под носом вызвал у Мунчжон приступ тошноты, но она сдержалась, чтоб не расстраивать Кымнам.

— Правда? Тогда приклейте, пожалуйста, побольше.

— Конечно, я специально для вас нарезала целую тарелку!

Это были удивительные отношения матери и дочери. Хоть они встретились впервые за два года и теперь делили одно пространство, им было по-прежнему комфортно друг с другом и находилась тысяча тем для разговоров. Словно две близкие подруги, которые виделись буквально вчера, встретились вновь.

По телевизору крутили сплошные мыльные оперы. Кымнам ввела Мунчжон в курс дела: этот негодяй изменил своей жене, та паршивка соблазнила мужа подруги, сегодня жена все узнает.

Хоть она и твердила, что хочет походить на своих кумиров Одри Хепберн, Мэрил Стрип и Юн Ёчжон, когда дело доходило до просмотра сериалов, Кымнам не скупилась на выражения. «Гад», «подлец», «мерзавка» и другие смачные словечки то и дело срывались с ее губ, и Мунчжон все время смеялась.

«На такую измену спокойно смотреть не смог бы даже Конфуций!» — объясняла Кымнам.

Серия закончилась на самом интересном месте. Кымнам с большим интересом посмотрела даже трейлер следующих серий. Мунчжон поднялась с дивана, размяла затекшие плечи и подошла к стене в гостиной, где висела надпись тушью.

— Мам, а что это такое? Чхон сэн бэ пхиль? Это ты написала в культурном центре?

— Да. Это значит «партнер, посланный тебе небом».

— Посланный небом партнер?..

— Именно так.

— Пф, разве такой бывает?

— Бывает. Например, мама с дочкой. Ты и я.

Сердце сжалось, к горлу Мунчжон вдруг подступил комок. Резко сдавило переносицу, и глаза наполнились горячими слезами.

— Ты и я, Мунчжон. Разве мы не похожи на тех, кого послали друг другу сами небеса? Для меня это так… Иначе как мы могли бы с тобой всю жизнь прожить душа в душу? — продолжила Кымнам, глядя в спину Мунчжон.

А та стояла лицом к стене, не в силах обернуться. Ведь ее слезы расстроят маму. Вместо этого Мунчжон начала снимать с лица ненавистные огурцы, и Кымнам с упреком воскликнула:

— Эй! Походила бы еще десять минут!

И Мунчжон наконец легонько рассмеялась.

* * *

Перед тем как отправиться в свой магазин, Кымнам завела мотор машины, которая все это время простояла на стоянке. Это был маленький красный внедорожник фирмы «Мерседес-Бенц». Она подключила телефон к автомобилю и запустила систему «Кар Плэй»[121]. Выбрав музыку для поездки, Кымнам обратилась к Мунчжон, присевшей на пассажирское сиденье рядом:

— Какой у меня был пароль? Вроде юо бездэй[122], но…

Кымнам никогда не забывала день рождения Мунчжон, и поэтому та с удивлением взглянула на маму:

— Как? Ты не помнишь?

— А! Июнь! Тридцатое июня! Сейчас в пароли требуют включать всякие заглавные буквы и специальные символы, и я вечно путаюсь, что и куда добавила.

Мунчжон с облегчением ответила:

— Это да. Поэтому я использую везде один и тот же пароль.

— Это же небезопасно! А если его выведают мошенники?

— Да у меня и красть-то нечего. Что взять с бедной художницы, — рассмеялась она.

— И все-таки добавь хоть по одной разной букве! Так, ну что, вбиваем: провинция Кёнгидо…

Мунчжон вбила адрес в навигатор, и они с полным багажником еды, начиная от жареных анчоусов и других закусок к рису, заканчивая приправленным острой перечной пастой пулькоги, отправились к Чони.

— Еще не успела открыть магазин, а уже занимаешься доставкой. Видимо, Чони тебе действительно запала в душу.

— Да уж, запала. Скорее вымотала всю душу, — усмехнулась Кымнам. — Но ты даже не представляешь, какие они хорошенькие. Обе.

Экстравагантная, как и сама Кымнам, красная машина закрутила колеса и двинулась в путь. В столь ранний час машин на дороге почти не было, и они домчались за полчаса. Припарковав автомобиль напротив дома Чони, они открыли багажник. Запахи еды ударили в нос, и Мунчжон, резко прижав ладонь ко рту, отвернулась.

Кымнам вопросительно уставилась на дочь:

— Ты что?..

— Все еще подташнивает. Видимо, мне больше нельзя летать на самолетах. Возраст не тот, — избегая взгляда матери, отозвалась Мунчжон.

— Ты, случайно, не…

— Случайно, что?

— Не беременна? Неужели хэв э беби?[123]

Мунчжон покачала головой.

— Знаешь, я в любом случае тебя поддержу, получится у тебя с ребеночком или нет. Ты можешь жить как хочешь. Не получится родить, ну дак что ж теперь… Если захочешь — сделаешь ЭКО или усыновишь какого-нибудь малыша. А если все-таки получится свой ребеночек… Да хоть десять! Решать только тебе. Ведь твоя жизнь — это твой чойс![124] — продолжила Кымнам.

— А что, люди возмущаются, что у меня до сих пор нет детей?

— Да болтают всякое: мол, ты бесплодна. Говорю им, что здоровье в порядке, просто пока не складывается. Особенно госпожа Тток все донимает!

— Тогда и правда скажи им, что я бесплодна. Это ведь проще всего. Они пару раз пожалеют, повздыхают и отстанут. А начнешь рассказывать, что я переживаю, постоянно будут спрашивать, как дела. А потом еще и советами заваливать.

— Но это же твоя жизнь. Что может быть важнее личного выбора?

Конечно, Кымнам переживала, что, когда она отправится на небеса, рядом с Мунчжон останется только муж. И ей хотелось разок поделиться этим беспокойством… Но она сдержалась.

Дверь открылась, и перед ними появилась Чони в желтой пижаме. В комнате спала Тыль, и поэтому девушка могла позволить себе лишь тихий возглас, но ее глаза заблестели от радости. Хотя появление дочери Кымнам и смутило Чони.

Она поздоровалась с Мунчжон и невольно оглядела ее с головы до ног. Взгляд Чони остановился на длинных белоснежных пальцах.

«Значит, именно этими руками она рисует картины? Не зря бабушка так гордится ею…»

Кымнам отворила дверь комнаты и взглянула на мирно спящую Тыль. Ее первые волосы уже сменились новыми, пушистыми локонами.

«Через пару месяцев уже проведем тольчаби![125] Интересно, что вытянет наша Тыль?»

Кымнам аж подпрыгнула от нетерпения, представив себе эту церемонию, и на цыпочках отправилась на кухню.

— Это юджа-чай[126]. Угощайтесь.

Чони поставила на стол два стакана, и Кымнам хитро улыбнулась.

— В прошлый раз стакан у тебя был только один. Появился второй? Небось, нашего мистера Доставщика стаканчик? — хихикнула она.

Щеки Чони порозовели. Растерявшись, она часто заморгала, и Мунчжон осторожно ткнула Кымнам рукой в плечо:

— Мам!..

— Что? Все равно ты в курсе.

— Еще бы. Ты же вела мне ежедневные прямые трансляции. Даже пела «О соле мио»!

Чони прыснула в кулачок, глядя на эту парочку, и те дружно рассмеялись следом.

Она и раньше завидовала Мунчжон, а сегодня, увидев ее вживую, еще острее ощутила это чувство. И ничего не могла с этим поделать. Лишь бросила взгляд на дверь комнаты, где спала ее дочь.

Они вернулись в машину. На этот раз за руль села Мунчжон. Ранним утром на дорогах не было лихачей, которые то и дело меняют полосы движения, подрезая других. Но приходилось ехать по навигатору, и Кымнам быстро почувствовала усталость. Сообщив Мунчжон название традиционного рынка, куда им следовало отправиться, Кымнам прислонила голову к спинке сиденья.

— Мам, тебе не тяжело вести дела в доме ланчей? Судя по тому, что я вижу, это огромный труд. Ведь подготовку продуктов ты начинаешь задолго до открытия. Может, будет лучше учесть твой возраст и немного разгрузить себя?.. — осторожно предложила Мунчжон.

— Ты можешь представить, что кто-то повесит замок на дверь дома? Сама же только что назвала так мой магазин, — тихо ответила Кымнам, продолжая лежать с закрытыми глазами.

Выехав из переулка на главную дорогу, Мунчжон улыбнулась:

— И правда. Есть заведения, которые так и хочется назвать «домом»: дом ланчей, дом ттокпокки, дом кимпабов… И даже странным не кажется.

— Пока я еще могу открывать двери моего магазина, они будут открыты для всех. И всегда посетителей будет ждать мое: «Велкам!» и «Си ю эгейн!». Я останусь верна преданным моей стряпне людям.

— Да-а, твоя верность дорогого стоит. Кстати, а куда ты ходила вчера ночью?

— Что значит «ходила»?

— Я отчетливо слышала, как ночью хлопала входная дверь.

— Тебе, наверное, приснилось. Ой, ладно. И меня что-то в сон потянуло. Чуток вздремну. Будь осторожна за рулем.

Зевнув, Кымнам прикрыла глаза, и Мунчжон убавила музыку.

Прибыв на традиционный рынок, работающий с самого рассвета, Мунчжон достала из багажника тележку для похода за продуктами и, толкая ее вперед, последовала за Кымнам. Та планировала приготовить и выставить новый десерт — сладкие сольги[127] с красной фасолью и тыквой. Они отправились в проверенный магазин, где купили черную и красную фасоль с горохом. А для тыквенной начинки приобрели большую, зрелую тыкву с частыми полосками. Кымнам так быстро бегала по рынку, что Мунчжон еле поспевала за ней. Наконец со всеми покупками они отправились в лавку, где можно было заказать свежий тток. Хозяйка лавки и ее сын радостно приветствовали Кымнам и предложили ей растворимый кофе, но старушка вежливо отказалась, сославшись на то, что пьет только американо. Мунчжон с облегчением выдохнула. Ей хотелось скорее уйти отсюда. Всевозможные запахи рынка и так вызывали у нее приступы тошноты, но запах рисовой муки в этой лавке был просто невыносимым. Пока Кымнам делала заказ, Мунчжон несколько раз чуть не стошнило, но она все-таки смогла сдержаться, переключив внимание на люминесцентные лампы, покрытые белой рисовой мукой, словно снегом. Но когда сняли крышку с пароварки и горячий запах свежего ттока заполнил помещение, Мунчжон почувствовала, что ее вот-вот вырвет. Уточнив, где туалет, она, прикрыв рот ладонью, выскочила и бросилась в указанном направлении.

Бегом по потрескавшейся дороге она добежала до лестницы, про которую рассказала хозяйка лавки, поднялась на три пролета вверх и увидела указатель с надписью «туалет». На старом унитазе всюду виднелись грязные разводы, но думать об этом было некогда. Как только Мунчжон отняла ладонь ото рта, желудочный сок обильно полился в унитаз. Она достала лекарство из свисающей через плечо фирменной сумки «Сен-Лоран», бросила таблетку в рот, напрягла горло и проглотила ее. После чего наконец выдохнула.

Мрачно нахмурившись, Кымнам с тележкой ждала дочь перед лестницей. Она вдруг поняла, что еще ни разу после возвращения Мунчжон не видела, как та что-то с аппетитом ест. Раньше она уже с раннего утра приставала к Кымнам с просьбами приготовить ее любимый кимпаб. А в этот раз еще не попросила ничего из любимых блюд: ни кимпаб, ни кимчхиччигэ[128], ни пулькоги, ни пибимпаб[129]. Когда Мунчжон пояснила, что у нее бессонница и тошнота от смены часовых поясов, Кымнам предложила просто посыпать рис сладко-соленой стружкой из водорослей, но Мунчжон отказалась и от этого блюда. А когда перед ней поставили обычный острый рамён, только отхлебнула бульона, не прикоснувшись к лапше.

— Я уж хотела подняться, постучать тебе по спине или еще как-то помочь…

— Нет, все в порядке. Надо же, как долго в этот раз у меня идет адаптация, — нарочито спокойным голосом ответила Мунчжон, стараясь не смотреть на маму. Но Кымнам заметила это и, когда Мунчжон уже собиралась забрать у нее тележку, схватила дочь за руку:

— Что с тобой? Отвечай честно.

— Я же говорю: никак не могу привыкнуть к смене часовых поясов.

— Та, что жить не могла без кимпаба, сейчас даже не заикается о нем. Ни ложки нормально не проглотила!.. Как это понимать?

— Организм привыкнет, и буду уплетать за троих. Все равно ничего не усвоится в таком состоянии, встанет комом и будет только хуже. Мам, пойдем скорее открывать магазин. Опоздаем же!

Мунчжон схватила все еще переживающую Кымнам за руку и повела за собой.

Открыв двери «Изумительного ланча», они зашли внутрь.

Кымнам снова остановилась перед зеркалом и, как заклинание, произнесла:

— Хэв э найс дэй!

Мунчжон это показалось забавным, и она спросила:

— Ты сама себе это говоришь?

— Йес! Сама себе, конечно. Желаю прекрасного дня.

— Ну даешь. В твоем стиле! Просто гуд!

Глядя на дочь, которая скопировала ее манеру речи, Кымнам наконец-то улыбнулась. И все-таки ее не отпускала тревога за Мунчжон, у которой явно что-то стряслось.

Кымнам подошла к кассе и надела белый фартук с вышитыми на нем красными розами. Затем повязала волосы платком с вышитыми маргаритками, подключилась по блютусу к колонке, и заиграл старый поп-хит New York, New York с зажигательным ритмом под аккомпанемент саксофона.

— В последнее время мне так нравится эта песня. Просто гуд!

Мунчжон, посмотрев на маму, улыбнулась. Кымнам обернула вокруг ее талии бежевый фартук с цветочным орнаментом, напоминающим фрезии.

— Покрошить зелень-то сможешь? — хитро улыбнулась Кымнам.

Когда Мунчжон начала нарезать шпинат, то ощутила его чуть заметный земляной запах. Было неприятно, но терпимо. Наливая солод в огромную кастрюлю для приготовления сикхе, Кымнам подпевала песне. Мунчжон изредка поправляла мамино английское произношение, и Кымнам старательно скручивала язык, громко повторяя за дочерью. А та смеялась. Когда же Кымнам заметила, что Мунчжон все еще возится со шпинатом, то громко заругалась:

— Еще не закончила? Пора уже переходить к пророщенной сое. Руки-то твои одну краску видят, так даже шинковать не научились… Никакого прогресса в готовке!

— Я быстро! Ой!

Обрезая стебли у шпината, Мунчжон полоснула прямо по пальцу, и брызнула алая кровь.

— Упс! Что же делать? Подожди-ка. Принесу пластырь.

— Мам, не суетись. Все нормально. Я зажму, и кровь сразу остановится.

Кымнам открыла ящик под кассой, достала пластыри и залепила рану Мунчжон.

— Эх! Как же это, поранить драгоценную руку! Ты ведь этими руками картины рисуешь… Как жалко.

Как только Кымнам произнесла слово «картина», Мунчжон снова почувствовала тошноту. Словно что-то подпрыгнуло внутри и ухнуло вниз. На самом деле в последнее время любая увиденная где-то картина заставляла Мунчжон цепенеть. Тело словно бы затягивало куда-то глубоко под землю. Вот и сейчас у нее закружилась голова. Мунчжон крепко зажмурилась. Нельзя, чтобы Кымнам заметила это.

«Терпи. Терпи. Терпи».

В этот миг дверь магазина открылась, и к ним зашел Сэмаль. Увидев бездомного в лохмотьях, Мунчжон аж вздрогнула от удивления. Но Кымнам мягко тронула ее за плечо.

— Ну что, заработал пятьсот вон?

Кымнам знала, что Сэмаль приходит только на рассвете или под закрытие, чтобы не попасться на глаза обычным покупателям и не поставить всех в неловкое положение. Сэмаль сунул руку в карман замызганной куртки цвета хаки и достал монету. Это были пятьсот вон.

— Ого! Ты наконец-то заработал? Честно, сам? — с надеждой во взгляде уточнила Кымнам.

Всклоченная борода пошевелилась, и Сэмаль, обнажив желтые зубы, ответил:

— Подобрал…

Он протянул деньги хозяйке. Монета была горячей. И Кымнам вдруг ощутила острую жалость к этому бедняге, который так дорожил подобранной монеткой, что наверняка все это время не выпускал ее из ладони!

— Ох, ладно. Найти деньги тоже не каждый сможет. Жди здесь. Сейчас соберу тебе обед. Ах да, это моя дочь. Она художница, рисует картины в Нью-Йорке.

— А, здравствуйте. — Сэмаль вытянулся и поклонился Мунчжон.

Та ответила легким кивком головы.

Кымнам ушла на кухню, и они остались вдвоем.

Потеребив пластырь на пальце, Мунчжон первой нарушила тишину:

— Знаете «Биг Ишью»?

— Биг… что?

— Это журнал такой. Созданный на благо общества, специально для бездомных. Точнее, журнал дает им право продавать свою продукцию и таким образом зарабатывать. Я как раз недавно получила предложение поработать с ними на благотворительных условиях. Нарисовать обложку… И вот, вспомнила сейчас. Как насчет того, чтобы попробовать себя в продаже журнала? Рискните разок!

— Рискнуть?..

— Да. Если продадите хотя бы один журнал, у вас уже останется больше, чем пятьсот вон.

Вернувшись за листом бумаги и фольгой, Кымнам прислушалась к их разговору и снова убежала на кухню, про себя восхищаясь находчивостью Мунчжон. И почему она об этом не подумала? Какая дочка все-таки умница!

— Куда уж такому, как я…

— Ну почему? Обязательно попробуйте!

В это время Кымнам вернулась в зал и, протянув Сэмалю контейнер с обедом, добавила:

— Пробуй давай. Что тебе стоит? Ничего сложного. Надо пытаться!

Неизвестно, что за закуски лежали в коробочке с обедом Сэмаля, но от пакета исходил невыносимо сильный запах. Мунчжон снова замутило. Ее уже вырвало в туалете на рынке, и, если сейчас это повторится, Кымнам точно заподозрит неладное. Голова Мунчжон закружилась. Но Сэмаль наконец взял пакет и вышел из магазина, тихо повторяя: «Биг Ишью».

Кымнам вернулась на кухню, чтобы закончить приготовление сикхе, и тут же послышалось очередное: «Упс!» Она забыла отдать Сэмалю рисовый напиток. Тогда Мунчжон вызвалась догнать мужчину и, схватив стакан, выскочила за дверь.

Первым делом она добежала до конца сосновой аллеи и опустошила содержимое желудка. Нет, оставаться в «Изумительном ланче» ей нельзя. Повсюду пахло едой и рисом. Тошнота не отпускала ее ни на минуту. Если она продолжит помогать маме в магазине, привезенные с собой лекарства ее уже не спасут.

И тут кто-то тронул ее за спину. Мунчжон обернулась. На нее глядел Сэмаль.

— Вы, наверное, часто пьете? Уж я-то знаю… Когда вместо рвоты выходит такая зеленая вода, это значит, что желудок испорчен алкоголем…

— Не говорите маме. Очень вас прошу. И еще вот, возьмите сикхе. Мама забыла вам передать. И не забудьте то, о чем я вам рассказала. Рискните!

Мунчжон вытерла рот рукавом, поднялась и направилась обратно в магазин «Изумительный ланч».

Сэмаль с беспокойством поглядел ей вслед. После чего тихо произнес:

— Рискнуть…

Под предлогом того, что ей нужно продумать концепцию обложки журнала, Мунчжон ушла домой. Теперь можно было хоть немного передохнуть. Весь день ее преследовали запахи еды, и только после того, как она настежь распахнула все окна и холодный ветер ворвался в комнаты, ей хоть немного полегчало. Она прилегла на полу в гостиной. Люстра, на которую она глядела в свой первый день в Корее, снова вращалась перед глазами. Она закрыла глаза, и размытые воспоминания заплясали перед ней, становясь то ярче, то бледнее.

— Мама!.. Мама!.. — всхлипнула Мунчжон, словно увидела страшный сон.

Глаза наполнились слезами и потекли по вискам прямо в уши. Сыро, неприятно. По спине побежал холодный пот. За окном было темно. Солнце уже село.

Послышался звук ввода пароля, и дверь открылась. Вернулась Кымнам. В руках она держала коробку жареной курочки. Значит, снова придется терпеть запахи курицы и масла.

— Ай комбэк хоум![130] Что такое? Ты опять уснула здесь? Что-то твой организм совсем ослаб. Хотела принести самгетхан[131], но подумала, что ты опять возмутишься — мол, он слишком наваристый. Поэтому взяла жареную курочку. Курица мигом восстановит твои силы.

Кымнам отправилась в гардеробную. Она сняла свою куртку, аккуратно повесила ее в паровой шкаф и нажала кнопку включения. Надев вязаные спортивные штаны и белую футболку, она накинула поверх нее теплый стеганый жилет в цветочек и вышла в гостиную.

Тем временем Мунчжон закрылась в туалете, с трудом переводя дыхание.

За дверью послышался голос Кымнам:

— Батюшки. Ты что же, спала, открыв все окна? Это какой же дип слип[132] у тебя должен быть? Небось продрогла. А если заболеешь? Кстати, в этом месяце за газ платишь ты! Опять включила бойлер на весь день, представляешь, сколько там натикало?!

Мунчжон последний раз сплюнула в унитаз и спустила воду. Та шумно побежала вниз, словно что-то мощно засосало ее, и снова медленно потекла в бачок. Вот бы кто-нибудь промыл так и ее внутренности… Голова ныла, и Мунчжон обхватила ее руками. За стенкой было тихо. Затем послышался шелест пакета из-под курицы, и все снова смолкло. Послышались шаги, и снова тишина. Мунчжон осторожно открыла дверь.

Прямо перед дверью стояла Кымнам, держа в руках аптечку, набитую таблетками.

— Это что такое? — с побледневшим лицом спросила Кымнам. Руки ее дрожали.

— Ничего серьезного.

— Что значит «ничего»?! Посмотри, сколько здесь лекарств!

— Говорю же, ничего такого!

Кымнам внимательно вгляделась в бегающие глаза Мунчжон и продолжила:

— Расскажи мне все. Что можно скрывать от мамы?

— Мои почки и печень… они разрушены. Я слишком много пила и редко нормально питалась. Врачи говорят, у меня возникло расстройство пищевого поведения. Ты все спрашивала: почему я не беру трубку? Просто я была пьяна и еле передвигала ноги. Или же сидела где-нибудь в обнимку с унитазом!

Как назло, именно в этот момент ее нос учуял запах курицы, на что живот тут же откликнулся сильным спазмом. Внутри все скрутило. Дальше терпеть было просто невозможно. Мунчжон резко нагнулась, и ее стошнило на пол.

— Мунчжон!

Увидев зеленый желудочный сок с мелкими комками, Кымнам в ужасе подскочила к дочери.

— Не подходи! — закричала Мунчжон.

Рвота продолжала изливаться на пол. Кроме выпитого еще на рассвете юджа-чая дома у Чони, за день она так ничего и не съела, поэтому рвота имела специфический кислый запах.

— Чон Мунчжон!

— Не подходи сюда!

Мунчжон осела на пол и ладонями начала собирать рвоту. Кымнам сбегала за полотенцем и уже начала вытирать руки дочери, когда та издала сдавленный звук, и ее снова вырвало. Прозрачный, липкий желудочный сок испачкал одежду Кымнам, но та не обратила на это никакого внимания. Лишь продолжала начисто вытирать руки Мунчжон, которыми та все норовила ее оттолкнуть с криками «Не подходи!». В конце концов Кымнам сгребла Мунчжон в охапку и крепко прижала к себе.

— Ну что с тобой? Что с тобой, моя девочка? Скажи маме. Что болит? Где болит?

Кымнам продолжала обнимать худенькое тело дочери, и та, проливая слезы, выдавила:

— Мама, я… Я так хочу к маме…

— Мама здесь, с тобой. Все хорошо, доченька. Все хорошо. Мы все вылечим. Мамины руки исцелят от любой хвори. Что бы это ни было, мы справимся.

Язва желудка, рак желудка, рак печени… Воображение Кымнам рисовало всевозможные страшные диагнозы. Но Мунчжон покачала головой:

— Я очень хочу увидеть маму. Я знаю, как это подло. И знаю, как сильно это тебя ранит. Но я хочу увидеть настоящую маму. Мою родную… И рисовать я больше не хочу. И кисти держать противно. От одного запаха краски меня выворачивает наизнанку!

Сердце оборвалось: «настоящую маму», «мою родную»? Все внутри у Кымнам сжалось от боли, но подать виду она не смела. Потому что в действительности она не рожала Мунчжон. Она не была ее родной мамой. Она стала ею, когда Мунчжон исполнилось тринадцать лет.

* * *

— Как же тебе повезло. Дочка и красавица, и умница, и характер прекрасный. Ну где такую, как Мунчжон, еще сыскать?! — воскликнула молодая Кымнам, одетая в форму работницы универмага.

Она стояла в продуктовом отделе и мешала закуски на продажу.

— Конечно повезло. Но чтобы оказать ей должную поддержку, нужно зарабатывать деньги. Она у меня собирается в университет, — со счастливой улыбкой ответила ей Сунён, одетая в такую же форму.

— Обязательно отправляй. Пока сама хочет учиться, нужно помогать. Мне вот до чего обидно, что училась только в начальной школе. Хотя я, конечно, потом сдала квалификационный экзамен и получила корочку, но разве это одно и то же? Ходить в школу ведь так здорово! Эх, если бы я только не устроилась работать на завод по изготовлению градусников, уже тоже родила бы дочурку, похожую на Мунчжон…

— Зато ты относишься к ней как к родной. И я за это тебе очень благодарна. Кстати, она сказала, ты в прошлый раз сунула ей денег на книги? Не балуй ты ее так!

— Ну и что с того? Она мне все равно что племянница. Как там «племянница» по-английски? Ну, неважно. Она даже по дороге к универмагу, когда шла встречать тебя, учила какие-то английские слова. Просто золото!

— Я так хочу… чтобы моя Мунчжон жила как цветок. Не как какой-то сорняк, вроде меня, — произнесла Сунён, укладывая засоленную рыбу в контейнер.

— Ой, а разве Мунчжон не едет послезавтра с классом на экскурсию? Проводи ее как следует. А то несколько дней не увидитесь.

— Да. Только в день ее отъезда мне на работу с раннего утра…

— Так в чем проблема? — игриво подтолкнула ее плечом Кымнам. — Поменяйся со мной! У меня послезавтра как раз нерабочий день.

— Правда? Тогда я выйду завтра вместо тебя. А ты отдохнешь.

— Договорились! Тогда я наконец-то схожу завтра в галерею у дворца Токсугун. Аж не терпится!

А на следующий день, 29 июня 1995 года, универмаг «Сампун» почти полностью обрушился. Не только Сунён, но и пришедший забрать ее с работы любимый муж погибли под завалами. Тела обнаружили только спустя две недели после трагедии. Мунчжон думала, что расстанется с мамой всего на два дня, а пришлось прощаться навеки. Девочка в одночасье стала сиротой, и Кымнам удочерила ее, параллельно расставшись со своим молодым человеком. Хотя он смирился с тем, что Кымнам потеряла возможность иметь детей после работы на вредном производстве, заявил, что не сможет принять такую взрослую девочку как собственного ребенка. Кымнам чувствовала свою вину за то, что предложила Сунён поменяться сменами. Воспоминания об этом до сих пор терзали ее сердце. В тот день именно Кымнам должна была оказаться под завалами. Поэтому она с еще большей самоотверженностью бросилась воспитывать и растить Мунчжон, относясь к ней, как к родной дочери. Нет, даже бережнее.

Свою боль Кымнам старалась не показывать, всегда с гордостью напоминая Мунчжон, что рада обрести такую красавицу-дочку, избежав больниц и токсикозов. Но девочка знала, что Кымнам чувствует на самом деле. Поэтому в какой-то момент она отказалась от своей мечты стать архитектором, который будет строить прочные здания. Вместо этого она взялась за кисти и начала воплощать чужую мечту. Казалось, тем самым она отплатит Кымнам за ее заботу. За то, что та, когда Мунчжон было просто некуда идти, протянула ей руку помощи и начала готовить ей ее любимый кимпаб. Казалось, прожить за Кымнам ее жизнь — единственный способ отдать ей долг.

Поэтому Мунчжон стала рисовать. Уехала в Америку, которой Кымнам так восхищалась, провела там выставку, встретила парня из простой семьи и вышла за него замуж. Все мечты Кымнам — даже желание встретить старость в Соединенных Штатах — она спроецировала на свою жизнь. Только так она могла отблагодарить ее. Но в какой-то момент эта мечта дала трещину. Мунчжон почувствовала, что ей просто не хватает воздуха: словно огромный камень встал поперек горла. Начались проблемы с желудком, проблемы со сном. Сначала крепкий алкоголь помогал ей заснуть. Но потом и он перестал действовать. От одной мысли, что нужно рисовать картины к очередной выставке, у нее внутри все сжималось. И Мунчжон начала пить на один стакан больше, чем раньше. Тогда она могла отключиться и хоть немного поспать. Затем организм привыкал, и она добавляла еще. В итоге, чтобы заснуть, ей приходилось опустошать целую бутылку крепкого спиртного. Результатом стал страшный вердикт врача: почки и печень практически отказали.

Сразу после этого Мунчжон совсем завязала с алкоголем. Но зато перестала спать. За несколько дней до выставки, истощенная, она сидела перед пустым холстом и бесцельно махала кистью, марая его хаотичными линиями. Люди сами разберутся и проинтерпретируют как им вздумается. Разве не так обычно происходит? Вот что она думала о картинах, но никогда не произносила этого вслух, чтобы никто не узнал, насколько поверхностно ее отношение к искусству. И теперь, выливаясь на холст, ее тревога и сомнения превращались в беспорядочное смешение цветов, без гармонии и единства композиции. Это был стиль, совершенно непохожий на тот, в котором она рисовала все это время. В итоге Мунчжон просто отменила выставку, выплатив приличный штраф. И даже муж, который всегда и во всем был ее опорой и поддержкой, начал уставать от угасающей и телом и душой Мунчжон. Можно сказать, она просто бросила все и сбежала в Корею, захватив с собой лишь расстройство пищевого поведения.

* * *

Кымнам плакала. Обнимая ее, Мунчжон голосила, громко причитая. Прозрачные слезы текли по ее тонким морщинкам.

— Почему ты не сказала?.. Зачем скрывала? Кто же просил тебя жить за меня?

Кто бы мог подумать, что все тридцать лет, которые Мунчжон жила как ее дочь, она провела с таким грузом на душе. Кымнам чувствовала огромную вину за то, что ничего не замечала. А Мунчжон, рыдая, продолжала изливать душу:

— Я больше не хочу садиться за холст. Не хочу брать в руки кисти. Ничего больше не хочу.

— Правильно. Ничего не делай. Ничего.

Мунчжон кричала и мотала головой: «Не буду, не буду!» — Кымнам, крепко обхватив ее, продолжала держать в своих объятиях.

— Поехали, повидаемся с твоей мамой. Вместе поедем… — утешала Кымнам, медленно хлопая ладонью по ее спине, и вскоре Мунчжон немного успокоилась.

— Извини, — произнесла она, когда немного пришла в себя.

Только теперь Мунчжон осознала, какую рану могла нанести Кымнам своим неожиданным признанием. Она, словно по привычке, продолжала примерять ее боль на себя.

— За что ты извиняешься? Это все моя вина. Просто не возвращайся в Америку. Останься здесь, со мной.

— Я должна была… жить так, как ты мечтала. Но я чувствовала, что не вынесу этого. Прости меня, я не могла больше так жить. Прости меня, мамочка. Ты ведь всю жизнь мне отдала, обрекла себя на одиночество…

Тот огромный, холодный, тяжелый камень, который Мунчжон так и не смогла с себя скинуть, теперь обрушился на голову Кымнам. И она лежала придавленная весом этой глыбы, не в состоянии ни вздохнуть, ни пошевелить головой или ногами. Выходит, все это время она жила, возложив такую ношу на хрупкие плечи Мунчжон? Какой Нью-Йорк? Какая статуя Свободы? Ей больше не хотелось даже слышать об этом. В голове мелькали вспышки: гас и снова загорался свет, словно в ее мозгу что-то окончательно сломалось.

Красный автомобиль мчался по скоростной дороге Сеул — Чхунчхон в провинцию Канвондо. На дверях «Изумительного ланча» висело объявление: «Временно закрыто. Но скоро вновь си ю эгейн! А пока возьмите по кусочку этого лакомства!» В сумке-холодильнике под дверью лежали красиво упакованные рисовые пирожные с начинкой из тыквы.

На водительском и пассажирском сиденьях расположились мама с дочкой. Обе в солнцезащитных очках, скрывающих опухшие от слез глаза.

— Ничего, что ты вот так закрыла магазин? А если твои клиенты будут голодать?

— Ну что поделаешь? Если моя кровиночка заболела и не в состоянии есть, сначала надо решить эту проблему.

Проехав стоянку для отдыха по дороге на Капхён, Кымнам сильнее вдавила педаль газа, направляя автомобиль к побережью моря. Туда, где они с тринадцатилетней Мунчжон развеяли прах ее родителей.

Выехав с автомагистрали Чхунчхон, Кымнам, минуя ряд тоннелей, направилась по скоростной дороге «Янян». Мелькающие между тоннелями ландшафты все еще больше напоминали зимние. Хотя сезон пробуждения лягушек уже миновал, на вершинах гор еще лежал снег. Кымнам провела за рулем уже почти три часа, ни разу не передохнув. Спина затекла, но она продолжала гнать машину вперед. Ей хотелось поскорее доставить Мунчжон к морю, где покоились ее родители. Где мощные волны, не встречая препятствий, обрушивались на берег.

Когда они взбирались в гору по скоростной автомагистрали «Тонхэ», автоматически включились дворники. Редкие капли дождя, едва упав, тут же пропадали из зоны видимости. Небо было чистое, но откуда-то мелко накрапывало. Дворники двигались туда-сюда, выполняя свою монотонную работу. Перед поворотом на автомагистраль «Сорак» вдали на горизонте показалась радуга.

Кымнам воскликнула:

— Мунчжон, гляди: радуга!

Мунчжон подняла голову от окна и взглянула в направлении, указанном Кымнам. Увидев длинную радугу, она улыбнулась.

— Вперед, прямо в радугу! Летс гоу![133]

Мунчжон была благодарна Кымнам за то, что та продолжала вести себя как ни в чем не бывало. Ей вдруг стало ясно, что Кымнам будет любить ее всю жизнь, несмотря ни на что. Что бы она ни сказала, на следующий день ее будет точно так же ждать теплый завтрак, и Кымнам обязательно подложит ей добавки. Как родной дочери. Глаза Мунчжон покраснели. Ей стало стыдно. Не надо было выкладывать все.

— Осталось каких-то тридцать минут — и мы на месте. Потерпи еще чуть-чуть. Ты, наверно, проголо… То есть я хотела сказать… не будем торопиться, спокойно подумаем, чем можно пообедать.

Одетая в бежевое пальто и шелковый платок Кымнам обеими руками схватилась за руль и села прямо. Видимо, больная спина уже давала о себе знать. Проехав еще немного, они увидели указатель на пляж Хваджинпхо. Будний день в межсезонье обеспечил им почти пустую парковку. Кроме их красного автомобиля, там стояло лишь несколько домов на колесах, предназначенных для кемпинга. Мунчжон с Кымнам оставили машину на стоянке и двинулись в путь.

Они вошли в густой сосновый лес. Пройдя немного вперед по грунтовой дороге, усыпанной шишками, они наконец вышли к морю. Это был труднодоступный пляж, расположенный в самой северной точке восточного побережья. Мелкие осколки ракушек и камней превратились в мягкий, нежный белый песок, взлетающий в воздух от легкого дуновения ветра. Сначала в нос ударил соленый запах моря, а вскоре послышался шум набегающих на берег волн.

— Иди скорее, позови маму. Скажи, что ты пришла, — обратилась Кымнам к Мунчжон. И та в бежевых стеганых сапогах бросилась к морю.

Подбежав к самой кромке воды, Мунчжон крикнула:

— Мама!

Тишина.

— Мама!

Но крик ее остался без ответа. Лишь нежный шум прибоя нарушал звенящую тишину. И все же ей стало легче. Глядя туда, где туманной полоской сливались две синевы — просторного моря и бескрайнего неба, она продолжала звать маму, и с каждым криком на душе становилось светлее. Казалось, она одновременно зовет и маму Сонён, приглядывающую за ней с небес, и маму Кымнам, стоящую поодаль.

Мунчжон выложила морю все, что столько лет копила внутри. Громко рыдая, она взывала к маме и папе, чей прах развеяла здесь тридцать лет назад. И только тогда почувствовала, что огромный камень, что так долго давил на грудь, наконец исчез.

Однажды с мамой Сунён они лежали на этом белом песке под сияющим звездным небом. Пахло чем-то горелым: то ли жгли дрова, то ли сжигали мусор. И этот запах смешивался с ароматом моря, запахом маминой малой родины. Смутные воспоминания вдруг обрели четкие очертания. И с ними — мамины слова: «Хочу, чтобы однажды мой прах развеяли именно здесь». Мунчжон не понимала, почему мама захотела покоиться на этом берегу, в месте, наполненном самыми дорогими воспоминаниями. Порой она даже злилась на маму за это. Но теперь поняла. Мама хотела, чтобы Мунчжон могла вот так приехать и наплакаться вволю. Вспоминая о счастливых мгновениях, выполоскала свое сердце, отмыла от всех тревог. Мама ушла, оставив дочери убежище от житейских бурь, наполненное самыми теплыми моментами прошлого…

Кымнам, тихо стоя позади, сложила руки для молитвы, закрыла глаза и обратилась к небу: «Пожалуйста, пусть Мунчжон будет счастлива…» Она думала о том, как сильно виновата. Вспоминала, как впервые похвалила Мунчжон за победу на школьном конкурсе рисунков, как купила и с гордостью вручила ей самую дорогую кисть, как просила ее не стесняться и сразу говорить, если у нее закончатся краски. И как расплакалась, глядя на ее картины в Лос-Анджелесе два года назад. Одна мысль о том, что все это Мунчжон, множа внутреннюю тоску, делала только ради нее, разбивала Кымнам сердце. Кончик носа защипало.

Она проглотила подступившие слезы и тихо произнесла:

— Прости меня, Сунён… Прости.

Спустя некоторое время Мунчжон подошла к Кымнам. С преобразившимся лицом она подхватила старушку под руку. Подняв солнцезащитные очки на лоб, мама и дочь отправились гулять по белому песку. Кымнам сняла обувь и понесла ее в руках. Было приятно пройтись босиком по берегу, ощущая ласку набегающих волн. Шелковый шейный платок с золотыми узорами танцевал на ветру. Мягкий мокрый песок забивался между пальцами, на одном из которых все еще красовалась маленькая ромашка, похожая на яичницу.

— Красота. Красиво получилось… Ромашка на твоем мизинце. Я все время думала о нем. Об этом твоем пальце, — глядя на мамину ногу, произнесла Мунчжон.

— И я считаю красота, — ответила Кымнам, поправляя взлохмаченные ветром волосы дочери.

Они наскоро забронировали в Сокчхо гостиницу дачного типа и отправились туда. Подъехав ближе к пляжу, они заметили впереди колесо обозрения. Оно медленно вращалось, поднимая кабинки от бушующего моря высоко к небесам.

Указав на колесо, Мунчжон вдруг предложила:

— Давай прокатимся!

Она вырулила к кассам и припарковала машину на стоянке рядом. Продавец билетов уточнил, не побоится ли пожилая женщина подниматься так высоко. Но Кымнам это не пугало. Ей даже не нужно было себя как-то настраивать. К этому возрасту у нее почти не осталось страхов. Опираясь на руку Мунчжон, Кымнам взобралась в кабинку. Они присели рядом, и кабинка на удивление быстро начала поднимать их к небу. Из колонки внутри заиграла классическая музыка. Кымнам замурлыкала, тихо подпевая.

— Канон Пахельбеля… — прислушавшись, объявила Мунчжон.

— Может, ты хотела заниматься музыкой? Вместо рисования?.. — осторожно поинтересовалась Кымнам. Но Мунчжон покачала головой:

— Архитектурой. Хотела проектировать крепкие дома, которые ни за что не обвалятся. Вместо того гнилья, что сложилось как карточный домик, раздавив моих родителей.

— Но ведь еще не поздно…

— Знаешь… — начала Мунчжон и вдруг замолчала.

— Говори, — поддержала ее Кымнам, взяв за руку.

— Такое ощущение, что все это были лишь отговорки. А увидела море — и захотела его нарисовать.

Мунчжон взглянула за окно кабинки. Под ними раскинулся морской простор, и нельзя было распознать, где кончается море и начинается небо.

Кымнам молча сжала ладонь дочери и сказала:

— Не заставляй себя. Тебе вовсе не обязательно так жить. Человеку отведено слишком мало. Можно ли тратить время на что-то, кроме любви? Делать то, что не любишь, есть то, чего не хочется?

— Я не заставляю себя. Какая у тебя, мама, все-таки непостоянная дочь, не правда ли? — улыбнулась Мунчжон, и горячая слеза скатилась по ее щеке. — Мам, что-то я проголодалась.

Мунчжон опустила голову на плечо Кымнам, и та наконец с облегчением выдохнула.

Они купили на центральном рынке продукты и вернулись в гостиницу. Фасад здания был выполнен из стекла и легко пропускал шум волн. На их счастье, в номере оказалось все необходимое для самостоятельного приготовления пищи. Ради дочки, пожелавшей пибимпаб, Кымнам обжарила говяжий фарш, обдала кипятком шпинат и стебли папоротника. Затем взяла пророщенные зерна маша и также слегка бланшировала их, чтоб сделать более хрустящими. Отсутствие домашней пасты из красного перца и приобретенного в любимой лавке свежего кунжутного масла расстроили Кымнам, но все же у нее получилось смешать соус нужной консистенции, добившись желаемого сладко-острого вкуса. Она аккуратно уложила на свежеприготовленный теплый белый рис шпинат, ростки папоротника и маша. После чего добавила обжаренные в масле грибы шиитаке и ломтики кабачка. И в самом конце положила обжаренное мясо и наполовину прожаренную яичницу.

Вспомнив яичную ромашку на своем мизинце, Кымнам улыбнулась. Добавив ложку острой перечной пасты, сбрызнутой кунжутным маслом, она посыпала все приправой из кунжута и соли и поставила перед дочерью. Уже держа наготове ложку, Мунчжон слегка улыбнулась. Кымнам переживала, не пытается ли дочь впихнуть в себя еду насильно, но, поглядев на нее, выдохнула с облегчением.

Мунчжон раздавила жареное яйцо, немного перемешала вытекший желток с рисом и зачерпнула полную ложку. Отправив ее в рот, она медленно, осторожно прожевала и наконец проглотила.

— Вкуснятина…

— Еще бы! Это же творение Чон Кымнам! Разве может быть невкусно?

Наконец-то и лицо Кымнам хоть немного посветлело. Они сидели перед большой миской пибимпаба, сверху которой ярко расцвела яичница-ромашка, и широко улыбались друг другу. Со слезами на глазах.

* * *

Вечером, когда на небе уже висел тоненький серп луны, в «Изумительный ланч» потянулись клиенты. Но, прочитав объявление о временном закрытии, они озадаченно разворачивались и уходили, прихватив оставленный у порога тыквенный тток. И хотя получалось, что пришли они зря, каждый ушел довольный, мысленно восклицая: «„Изумительный ланч“ в своем репертуаре!» Заботливое сердце Кымнам просто не позволило ей оставить клиентов голодными. Когда рисовых пирожных осталось всего несколько штук, к магазину подошла Хэён, чья беременность теперь была заметна невооруженным глазом. Она решила не брать пирожное, подумав о тех, кто придет после нее. Синпхун рассудил так же и уже повернул обратно, когда наткнулся на заметно возмужавшего Хынмина.

— Хынмин! Возьми-ка тток. Дома съешь.

— Нет, это вы возьмите, — замотал головой Хынмин, догадавшись, что рисовых пирожных осталось мало.

— Я в театре рамён заварю, делов-то.

Заметив, что Синпхун пытается великодушно уступить ему, Хынмин решил не отставать:

— Да мы тоже с Минсу… то есть с другом, можем купить что-то на двоих.

— Минсу? — удивленно переспросил Синпхун.

— Да. Это мой друг.

— Ты, случайно, не ученик средней школы Хэхва? — радостно хлопнув Хынмина по плечу, уточнил юноша.

— Да, а что?

— Ну, пацан, ты даешь. Твой Минсу — это мой младший брат. Он еще первый в рейтинге по успеваемости, верно?

— Так вы тот самый старший брат Минсу, который из-за актерства бросил юридический факультет и его выгнали из дома?

— Эй, меня не выгнали! Я сам ушел. Это называется «независимость»! Сепарация! Понял?

Эта бравада, столь напоминающая манеру речи Минсу, лишь убедила Хынмина, что перед ним действительно родной брат его друга.

— Ну, пацаны, вы даете. Тайно от меня затеяли дружбу? На, купи что-нибудь вкусное. Это тебе на карманные расходы.

Словно превратившись в главного героя подросткового комикса, Синпхун вытащил из кармана деньги, сунул их Хынмину, хлопнул его пару раз по плечу и удалился. Когда он скрылся из виду, Хынмин развернул ладонь. В руке лежали две купюры по тысяче вон. Пока он растерянно глядел на эту сумму, перед «Изумительным ланчем» вновь появилась Хэён, на этот раз с коробкой мандаринов.

— Ой, они же тяжелые. Я донесу. Вы домой?

— Надо не отнести, а поставить здесь, у дверей магазина.

Увидев приготовленный Кымнам тток, Хэён сразу подумала, что эти рисовые пирожные идеально сочетаются с мандаринами. Поэтому отправилась и купила целую коробку. Теперь перед дверями «Изумительного ланча» стояли уже две разновидности лакомств.

— После сухого ттока всегда очень хочется пить. Я подумала: к нему отлично подойдут мандарины! К тому же полезно — витамин С!

Ласково улыбнувшись, Хэён взяла два круглых маленьких мандарина и протянула их Хынмину. Приняв угощение, он сунул их по одному в каждый карман, надеясь чуть позже поделиться с Минсу. Ну и конечно, купить каких-нибудь снеков, чтоб вместе похрустеть.

Чуть позже, когда Хэён и Хынмин ушли, из голубого грузовика Ынсока в обнимку с Тыль выпрыгнула Чони.

— Бабушка сегодня взяла выходной? Надеюсь, не заболела…

— Бабуська, бабуська! — залепетала Тыль.

— Да, бабушка! — засмеялась Чони, умиляясь дочке, которая активно тренировалась произносить новые слова.

Глядя на них, Ынсок тоже широко улыбнулся. Увидев еду перед дверью, Чони не смогла остаться в стороне. Сбегав в соседний круглосуточный магазин, она купила несколько упаковок маленьких питьевых йогуртов. Не забыла она захватить и короткие желтые трубочки для них. Ынсок же в это время успел съездить на родительскую птицеферму, откуда привез целый лоток свежих вареных яиц.

Так одна сумка, заполненная рисовыми пирожными, превратилась в пир горой: теперь посетителей ждали три килограмма мандаринов, четыре ряда маленьких питьевых йогуртов и целая упаковка вареных яиц. Благодаря отзывчивым постоянным клиентам «Изумительного ланча» магазин продолжал дарить тепло, несмотря на закрытые двери.

* * *

Кымнам и Мунчжон лежали бок о бок под шуршащим белым одеялом и глядели в потолок.

— Надеюсь, все поели? Закрылась безо всякого предупреждения… Никто же из-за этого не будет вечером голодать? — вздохнула Кымнам.

— Мне тут стало интересно…

— Что? Спрашивай.

— Почему «Изумительный ланч»? Мне кажется, я ни разу не спрашивала, почему ты назвала магазин именно так.

— А ты подумай, какое английское слово я там зашифровала?

— И-зу-мит… — медленно произнесла Мунчжон, глядя на тени от лампы на потолке. — Meet — это же «встречаться»?

— Вот-вот. Такой смысл я и хотела передать: увидимся за изумительным обедом!

— Увидимся за изумительным обедом… Отличное название.

Кымнам повернулась к Мунчжон:

— Они там точно поели?

— Мам, ну разве на свете существует только твой магазин готовых обедов? Зайдешь в любой круглосуточный у дома — и аж глаза разбегаются, сколько там аппетитных коробочек с ланчами. К тому же они не только вкусные, но и дешевые! С покупки и бонусы можно накопить, и скидку получить. Когда ты меня в прошлый раз попросила попробовать, честно говоря, было солоновато. Ты смотри, так все клиенты уйдут. Не роняй планку, директор Чон Кымнам! Ах да, «Хэчжа-ланч»?[134] По-моему, один из готовых обедов так назывался. Я как-то покупала попробовать, ну очень сытно и вкусно.

Мунчжон засмеялась.

— Зачем ты напоминаешь мне про этот «Хэчжа-ланч»? Это же один из моих главных конкурентов. И вообще, что с того? Как ни изгаляйся, делая качественно, дешево и со скидками, будет и вполовину не так вкусно, как у меня! Все-таки беспокоюсь: как там они? Верно, мучаются от голода… Надо было оставить побольше ттока, — разволновалась Кымнам и накрылась одеялом.

— Слушай, а этот Сэмаль…

— Что? Ох, вот тоже бедолага. Наверное, так и бродит на холоде да ищет, не обронил ли кто пятьсот вон.

Кымнам закрыла свой магазин всего лишь на день, но уже не находила себе места, продолжая ворочаться и вспоминать то тех, то других.

— Надеюсь, он все-таки рискнет. Я имею в виду продажу журналов, — тихо продолжила Мунчжон.

Тогда Кымнам повернулась к ней и, крепко обняв, произнесла:

— А я хочу, чтобы теперь ты занималась тем, что действительно просит твоя душа.

Несмотря на теплое объятие, Мунчжон почувствовала, будто в сердце Кымнам бушует ветер. Не легкий весенний ветерок, а вызывающий слезы, промозглый, ледяной ветер. Мунчжон зарылась глубже в объятия мамы. Но, даже закрыв глаза, она отчетливо видела перед собой ту голубую границу моря и неба, на которую глядела с колеса обозрения. Все это время сердце ее металось. Оно скиталось, как бездомный Сэмаль, не находя покоя и приюта. А теперь она хотела только одного: поскорее взяться за кисть. Выдавить из твердого тюбика кобальтовый синий и чуть разбавленный водой небесно-голубой смешать с белым. А затем величественно нанести краску на холст, создав свой, новый цвет, которого еще не видел мир.

Глава 5. Си ю эгейн!

Динь-дилинь! — прозвенел на рассвете дверной колокольчик. Ее не было здесь всего лишь два дня, а все уже казалось незнакомым. Словно она вернулась из длительного отпуска. И почему два дня ощущались такими длинными? Еще и погода скачет. На прошлой неделе было по-весеннему тепло, а теперь снова похолодало. Ночью температура и вовсе упала ниже нуля, так что на телефон даже отправили предупреждение о заморозках.

Кымнам встала перед зеркалом. Она пригладила седые волосы и заправила их за уши. Сегодня ей показалось, что морщины вокруг рта стали глубже. Она повернула голову и осмотрела другую щеку, заметив то же самое у другого уголка губ. Кымнам усмехнулась такой симметричности, но тут же погрустнела: «Когда же я успела так постареть? Кто украл мое время? Мою молодость, мою юность? А ведь там, внутри, все еще живет молодая, задорная девушка…»

Ее окруженные морщинами глаза заблестели, и показались прозрачные слезы. Но она мигом взяла себя в руки и воскликнула:

— И сегодня тоже хэв э найс дэй, Кымнам!

Пожелав себе прекрасного дня, она отправилась на кухню.

И вновь под любимую Moon River она начала промывать рис, широкой частью ладони шаркая по зернышкам. Затем промыла и подготовила для салата капусту, салатные листья, морковь и микрозелень. Маленькие ростки, размером с ноготок, выглядели забавно и мило. Глядя на них, Кымнам сразу вспомнила малюсенькие ладошки Тыль.

«Интересно, что она схватит ими на церемонии тольчаби?»

Нежно улыбнувшись, Кымнам достала деревянную разделочную доску и положила сверху морковь. Разрезав половинки на тонкие пластинки, она нашинковала их. Перед глазами возникло лицо Хынмина, ворчащего, что не любит морковь.

— Ох, батюшки. Не крупноваты ли куски? Хынмин не обрадуется… Нет, все правильно. Пусть ест, морковь полезна для глаз. Откажется — еще заболеет! — хихикнула она.

Глядя на зелень, вспомнила Тыль; глядя на морковь, подумала о Хынмине, а следом вспомнила и Хэён, которая из-за токсикоза в последнее время почти ничего не ела, но блинчик с кимчхи, приготовленный Кымнам, уплетала с удовольствием.

— Так-так, это для него, а это для нее… Что-то сегодня ужасно по всем соскучилась. Интересно, ждать ли их вечером?

Темные глаза Кымнам ярко заблестели.

* * *

Стоя перед магазином «Изумительный ланч», Сэмаль теребил карман старой, изношенной темно-зеленой куртки. Она уже отжила свое, но Сэмаль дорожил этой вещью, ведь именно эта куртка согревала его в холодные дни и ночи на улице. Не решаясь зайти, Сэмаль вынул из кармана лист бумаги, который все это время сжимал в руке. Это была записка, которая лежала в контейнере с обедом, купленным за пятьсот вон.

Я долго живу и точно знаю: порой мир показывает нам двери. И жизнь твоя меняется в зависимости от того, открыл ты эту дверь или нет. Вот и весь секрет. Только знаешь? Сами собой эти двери не открываются. Свою дверь каждый открывает сам. Так что давай, хватайся за ручку своей двери и смело дергай. Удачи! И си ю эгейн.

Перечитав записку, Сэмаль будто бы снова услышал вдохновляющий голос Кымнам, и он придал ему уверенности в себе. Прошел уже год с тех пор, как Сэмаль поселился на станции «Хэхва». А значит, ровно год назад он впервые пришел в «Изумительный ланч». Он заходил сюда стабильно раз в два дня, но почему-то сегодня волновался, как впервые. Быть может, потому что сегодня пришел сообщить о важном решении?

Сэмаль распахнул дверь. На звук дверного колокольчика из кухни выскочила Кымнам в белом платке в цветочек и тонком хлопчатобумажном платье. Конечно, и на нем красовался цветочный узор.

Дрожа от волнения, Сэмаль заговорил:

— Хозяйка, я все-таки решил открыть дверь. Ре-решил рискнуть. Попробую продавать, — зажмурившись, выпалил Сэмаль и робко открыл глаза.

Он надеялся услышать радостную похвалу, но ожидания не оправдались. Кымнам глядела на него так, словно впервые об этом слышит, и у Сэмаля внутри все похолодело.

— А вы кто?.. — удивленно обратилась к нему Кымнам.

Сэмаль опешил, не зная, что сказать.

— Магазин еще не открыт. Я только промываю рис, пока нечего выставить на продажу.

— Э-э…

— Пока не работаем. Или вы… пришли за бесплатным обедом?

Кымнам продолжала говорить странные вещи, и глаза Сэмаля увлажнились.

— Хозяйка!..

Кымнам оглядела одетого в обноски Сэмаля с ног до головы.

— Верно, это мой магазин. Но бесплатно ничего не дам. Пятьсот вон! Готова продать вам обед всего за пятьсот вон. Так что не попрошайничайте, а заработайте и возвращайтесь. Что ж, хэв э найс дэй!

Кымнам помахала ему рукой и скрылась на кухне. Только что она произнесла именно то, что сказала Сэмалю в их первую встречу.

— Хо-хозяйка!

Руки его задрожали и выронили записку. Белая бумажка мягко приземлилась на пол. Он без сил опустился на колени, поднял записку, убрал ее в карман и вышел из «Изумительного ланча».

«Я должен немедленно сообщить об этом. Но кому? Кому рассказать, что госпожа не узнала меня, хотя мы виделись буквально позавчера. Кому объяснить, что с ней что-то не так? Что симптомы очень напоминают те, что были у мамы. А у нее на фоне сильного стресса после того, как я потерял бизнес и арестовали все наше имущество, началась деменция. Кому же сообщить?»

Сэмаль не знал, как поступить. Подойди он к кому в таком виде, любой отшатнется от него, как от голубя с грязными перьями. И тут он вспомнил: точно, Мунчжон! Нужно сообщить дочери госпожи Кымнам. Но где же с ней встретиться? Сэмаль несколько раз прошел под окнами «Изумительного ланча», заглядывая внутрь. Кымнам пока не покидала кухню. Он с облегчением выдохнул.

— Только увижу ее дочь-художницу, сразу сообщу. Непременно!

И Сэмаль с беспокойством завернул в соседний переулок.

К девяти часам утра витрина опустела — все обеды с копченой уткой в медово-горчичном соусе и овощами были распроданы. Кымнам выдохнула и присела в зале. До приготовления следующих порций у нее еще оставалось время на отдых. Только вот ее вдруг сильно потянуло в сон. Кымнам широко зевнула, покрутила головой из стороны в сторону и напрягла глаза. В это время в магазин зашла Мунчжон.

— Мам, это я. Ой, а обедов уже нет?

— Конечно. Все уже раскупили. Здесь тебе не абы что, все-таки «Изумительный ланч»! Как прошла твоя встреча?

— Хорошо. Договорились, что буду рисовать ту картину с морем. А дядя Сэмаль не появлялся?

На шее Мунчжон красовался розовый кашемировый шарф, а лицо озаряла радостная улыбка, и Кымнам, глядя на нее, сразу вспомнила Сунён. Чем старше становилась Мунчжон, тем больше походила на маму. Она уже нормально ела и все чаще улыбалась. Теперь Кымнам могла выдохнуть.

— Нет. Сегодня его не видела. А вы договорились встретиться?

— А-а-а, просто хочется, чтобы он обязательно попробовал эту работу… Продавать журналы.

— Может, по кофейку? — зевая, предложила Кымнам.

— Сбегать за американо?

— Нет. Сегодня хочется заварить растворимый и выпить чашечку, макая в него крекер.

— Чего это вдруг? Куда пропала предпочитающая американо мама, что грезила о Нью-Йорке?

— Просто раньше… Ладно, неважно.

Давным-давно, когда они с Сунён работали в продуктовом отделе торгового центра, иногда в свободную минутку они позволяли себе полакомиться растворимым кофе. Кымнам хотела поделиться этим воспоминанием, но остановила себя.

— Ну, расскажи? Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда недоговаривают.

— И что? Терпеть она не может. Это мне сейчас говорит квартирантка, ни разу не заплатившая за аренду жилья?

Мунчжон округлила глаза:

— Я же сказала, что поживу всего месяц и съеду. А когда мы с тобой поедем в Нью-Йорк, буду твоим первоклассным гидом, тем и отплачу. По рукам?

— Ну ладно, по рукам. Только вот что же делать с магазином? Закрывать на целый месяц? Морить людей голодом?

— Мама, ну я же говорила! Ты не одна в этом районе продаешь еду.

— Пф. И я тебе говорила! Здесь такой вкуснятины больше нигде не продают. Посиди-ка пока, покарауль магазин. Схожу куплю растворимый кофе и печенье. Страсть как захотелось.

Положив фартук и платок в цветочек на стол, Кымнам подошла к кассе и вытащила оттуда две купюры по пять тысяч вон. Не накинув даже пальто, она уже собиралась выйти на улицу, но Мунчжон остановила ее:

— Мам, там же холодно! Простудишься. Надень пальто.

— Да тут близко. Какая простуда. Ноу проблем!

Но бодро воскликнувшая «Ноу проблем!» Кымнам не вернулась обратно ни через час, ни через два.

* * *

Оставив двери магазина открытыми, Мунчжон сбегала до ближайшего продуктового, но Кымнам там не нашла. Тогда она побежала в ближайший круглосуточный магазин, а потом обыскала и соседний маленький супермаркет, но и там никто не видел пожилую женщину. Мунчжон охватила тревога: «Куда же мама могла запропаститься?» Она с раздражением взглянула на оставленный возле кассы мобильный телефон. Обычно Кымнам с ним не расставалась — мол, надо и фото сделать, и влог по дороге снять. Надо же было ей именно сегодня уйти без него!

Когда истекли два часа, Мунчжон решила подать заявление в полицию. Но в этот момент в магазине появился Сэмаль. На его лице читалось беспокойство, казалось, он ждал встречи с Мунчжон.

— Хорошо, что вы здесь, — начал Сэмаль, прежде чем она успела хоть что-то сказать.

— Вы меня искали?..

— Хозяйка на кухне? — уточнил Сэмаль, глядя на Мунчжон, нервно сжимающую кулаки.

— Нет. Сказала, что сходит за кофе, но все еще не вернулась. И телефон оставила. Я с ума схожу от беспокойства.

Мунчжон несколько раз нервно откинула челку со лба.

— Скорее звоните в полицию! Оставляйте заявление.

— Заявление?

— Все-таки мне кажется, у хозяйки болезнь Альцгеймера. По симптомам все так же, как было у моей мамы. Моя мама тоже…

— О чем вы? Болезнь Альцгеймера? То есть деменция? Это когда постепенно теряют память? Хотите сказать, мама больна?

Казалось, кто-то выстрелил ей прямо в сердце. Не может быть, чтобы у Кымнам… Застыв на месте, Мунчжон глядела сквозь Сэмаля.

— Утром я заходил в магазин, а она меня не узнала. Смотрела так, словно видела впервые в жизни.

У Мунчжон подкосились ноги. Мысли путались, как нитки в плохом клубке. «Неужели у мамы началась деменция? Но как давно? И насколько серьезно она больна? Почему я ничего не замечала? И куда она сейчас могла уйти?»

Мунчжон вытащила телефон и набрала 112. Но только она собралась нажать кнопку вызова, как дверь открылась, и на пороге показалась одетая в светло-коричневую куртку Чони в обнимку с Тыль. За ними зашел Ынсок.

— Здравствуйте! А бабушка?.. — обратилась Чони к Мунчжон, сидящей на полу со всклоченными волосами.

Она почти сразу поняла: что-то произошло. Почувствовав тревогу, Чони опустила голову и спрятала кончик носа в волосах дочери. Ей было страшно спросить, что случилось. Но улыбчивой Кымнам, каждый день встречающей гостей перед витриной с обедами, сегодня здесь не было. А колонка, откуда всегда доносились мелодии старых шлягеров, молчала. Но самое главное, сегодня здесь не пахло свежеприготовленной едой.

Ынсок почувствовал ту же тревогу, что и Чони. А вслед за этим расплакалась и Тыль, словно звала пропавшую бабушку.

— Где бабушка Кымнам? — дрожащим голосом переспросила Чони.

— Сначала я позвоню в полицию, — ответила Мунчжон и нажала кнопку вызова.

Дозвонившись, она заявила о пропаже человека. Имя: Чон Кымнам. Возраст: семьдесят три года. Особые приметы: седые, некрашеные волосы, заколоты наверх. Носит маленькие жемчужные сережки. Одета в тонкое платье из белого хлопка с цветочными узорами. Место исчезновения: район Хэхвадон.

Выслушав доложенную полиции информацию, Чони пошатнулась.

Ынсок еще раз переспросил у Мунчжон:

— Хотите сказать, госпожа Чон потерялась в нашем районе?

— Похоже, у хозяйки деменция. Сегодня утром она меня не узнала, хотя мы знакомы уже целый год, — повторил Сэмаль свое предположение.

— Быть такого не может. Мы буквально вчера говорили по телефону. Бабушка сказала мне, что у нее с ногтя на мизинце совсем сошел рисунок яичной ромашки. Просила сегодня приехать и нарисовать его снова, раз у меня выходной.

— И мы говорили. Вчера она позвонила, сказала, что сегодня утром можно не привозить яйца. Поэтому я и не заезжал. И это случилось именно сегодня утром? То есть она вас совсем не узнала?

— Обычно так и происходит. Эта болезнь проявляет себя лишь время от времени. Человек то все прекрасно помнит, то вдруг не помнит. То бодр и адекватен, а то вдруг будто бы не в себе. Но если она меня вообще не узнала, это вряд ли начальная стадия. Скорее всего, болезнь уже сильно прогрессировала. А другие симптомы были? Забывчивость в мелочах или, может быть, она вставала посреди ночи и куда-нибудь выходила?

Сложив все факты, Чони не смогла молчать. Теперь она поняла, что значит выражение «земля ушла из-под ног».

Глядя покрасневшими глазами в потолок, Чони поделилась:

— Когда я жила у бабушки, она постоянно куда-то выходила ночью. Я думала, на утреннюю молитву. Несколько раз слышала, будто она обращается к кому-то. Просто однажды мы столкнулись, когда бабушка действительно возвращалась после такой молитвы, и все это время я продолжала думать, что поэтому она и выходит из дома ночью…

— И я! Я тоже несколько дней подряд слышала ночью хлопанье двери! — воскликнула Мунчжон, продолжая сжимать телефон в дрожащих руках.

— Я побегу искать ее. А вы оставайтесь здесь! Она ведь может вернуться, — решительно произнес Ынсок и выскочил за дверь «Изумительного ланча».

Сэмаль последовал за ним.

— Но как такое может быть? Деменция? Не могу поверить. У моей всегда такой сильной, несокрушимой мамы? А как же Нью-Йорк! Как же все эти песни и статуя Свободы?! — Вперемешку со слезами у Мунчжон вырвался непроизвольный смех от абсурда всей этой ситуации.

— Наверняка это не деменция. Все будет хорошо. Как у нее может быть что-то такое? Да где еще найдешь такую невероятную бабушку? Все разрешится. Может, просто возникло какое-то срочное дело… и она просто пока не может вернуться. Я уверена, — успокаивала ту Чони, пытаясь не разреветься. Но в конце концов и из ее глаз потекли слезы.

— Это все… все из-за меня. Я виновата. Я… — в голос ревела Мунчжон, ударяя ладонью по полу.

Ее и так хрупкое тело вдруг разом осунулось. Поддерживая одной рукой Тыль, Чони погладила Мунчжон по спине. И крепко стиснула губы, чтобы не выдать собственных рыданий.

Они прождали ее до самого вечера, но Кымнам так и не вернулась. Из полиции звонков не поступало. Ни от Ынсока, ни от Сэмаля также не было никаких утешительных новостей.

На закате в «Изумительный ланч» потянулись клиенты. Удивляясь пустой витрине, они с недоумением расходились. Наконец после дополнительных занятий к магазину подошел Хынмин вместе с Хэён, на сумке у которой красовался значок для беременных. Увидев бледных от страха Чони и Мунчжон, они сразу заподозрили неладное. Услышав, что бабушка пропала, Хынмин с ноги распахнул дверь и выбежал на улицу.

Известный своим тихим голосом Хынмин носился по всему Хэхвадону, что есть мочи выкрикивая:

— Бабушка Чон Кымнам! Бабушка, вы где?!

Хэён тоже вышла из магазина. Поддерживая рукой живот, она торопливо зашагала в сторону больницы Сеульского университета. Там перед главным входом в больницу всегда сидела пожилая продавщица ттока. Но, возможно, потому, что было уже поздно, ее не оказалось на месте. Тогда Хэён обошла всех, кто мог быть знаком с бабушкой Кымнам, но никто ее не видел. Добежала даже до гадалки и продавца сладостей дальгона, но и они пожимали плечами.

Появившийся в магазине Синпхун отложил билеты на спектакль в сторону и тоже побежал искать Кымнам, едва узнал, что она пропала. Каждый раз, провалив очередные пробы, он приходил в этот уютный магазин и неизменно слышал: «Что может быть удивительнее, чем следовать за своей мечтой?» Эти теплые слова вместе со свежим стаканом сикхе, которые госпожа Чон заботливо выдавала ему, яркими воспоминаниями всплывали в голове. Он бежал так быстро, как только мог. Останавливал всех, кого встречал на своем пути. Но люди лишь разводили руками: не видели, не знаем.

Не в силах больше бездействовать, Чони тоже поднялась, подхватила Тыль и вышла за дверь, на холодный ветер. Пройдя вдоль ряда сосен, она отправилась к метро, а оттуда в парк Марронье. Воспоминания о той беспросветной ночи, когда она повстречала Кымнам, яркими вспышками вставали перед глазами.

— Бабушка! Бабушка Кымнам! Где же вы? Я же пообещала вам нарисовать новый яичный цветочек. Куда же вы ушли?..

Слезы рекой потекли из глаз. Голос задрожал, и она разрыдалась. Вынырнув между зданиями из красного кирпича, в сторону парка шагал Ынсок.

— Чони! Замерзнете. Возвращайтесь, а я еще поищу.

— Мне ничуть не холодно. Разве я могу замерзнуть? Бабушка, сказали, вообще без пальто ушла. В чем была вышла. А ведь платье на ней было совсем тоненькое. Я его помню. На нем вышивка с ромашками. Я еще говорила, что они тоже похожи на яичницы… И что это платье ей очень идет. Но оно такое тонкое. Она наверняка продрогла.

Голос Чони дрожал. Глядя на нее, и у Ынсока к глазам подступили слезы.

— Ох, ну где же она?..

В этот момент у обоих завибрировали телефоны. На них пришло сообщение с объявлением.

[Полицейское управление Чунгу] Разыскиваем Чон Кымнам (женщина, 73 года), пропавшую без вести в районе Хэхвадон. Рост: 163 сантиметра. Вес: 45 килограммов. Была одета: в белое хлопчатобумажное платье и бежевые туфли. Седые волосы собраны в узел.

Информацию о пропаже разослали, когда с момента исчезновения прошло достаточно времени. Ынсок с надеждой взглянул на Чони. Она тут же огляделась по сторонам, но никто из гуляющих в парке людей не смотрел в телефон и даже не пытался обращать внимание на окружающих.

Какой-то парень в наушниках раздраженно пробормотал: «Вот блин. Опять прислали. Надоели эти рассылки» — и убрал телефон в карман.

Чони подскочила к нему:

— Надоело? Если твоя бабушка пропадет, ты так же заговоришь? Посмотрим, что ты скажешь, если дорогой тебе человек пропадет без вести в минусовую погоду!

Испугавшись налетевшей на него девушки с ребенком в руках, парень резко оттолкнул ее. Подбежавший следом Ынсок смерил парня суровым взглядом и помог Чони подняться.

Проигнорировавшие телефонное сообщение прохожие заинтересовались конфликтом и подошли ближе.

Чони тут же крикнула в сторону шепчущихся людей:

— Да вы хоть взгляните по сторонам! Посмотрите внимательнее: нет ли рядом бабушки в белом платье? Нет ли где поблизости старушки с аккуратно уложенными седыми волосами? Люди, ну оглядитесь вы хоть раз! Прошу вас!

Сидящая в слинге Тыль расплакалась. На этот раз мамино сердце стучало слишком быстро и пугающе.

* * *

Наступил час ночи. В полиции сказали, что, поскольку диагноз «деменция» еще не установлен, остается только ждать. Быть может, старушка просто сбежала из дома. Они действительно не имели никаких подтверждений собственным догадкам, а потому пришлось согласиться.

Не покидающая магазин Мунчжон продолжала грызть себя. Ей казалось, что все это случилось по ее вине. Как и сказал Сэмаль, симптомы деменции могли усилиться на фоне сильного стресса. Она без конца молилась о возвращении мамы.

Динь-дилинь.

Дверь открылась. В магазин ввалились вымотанные Сэмаль и Синпхун, весь день пробегавшие в поисках Кымнам. Но они лишь молча покачали головой. Вскоре вернулись Хэён и Хынмин, а за ними Чони с Тыль и Ынсок. Все как один — бледные и измученные.

— Давайте подумаем, куда еще могла отправиться госпожа Чон? — предложил Ынсок, и все взглянули на него. — Может, куда-то далеко? Или, может, она хотя бы упоминала какие-то места? Например, куда хотела пойти?..

Все призадумались.

— Чхуннам слишком далеко. Она бы не смогла ездить туда каждую ночь. Это мамин родной город, — объяснила Мунчжон, пытаясь собрать остатки надежды и предположить хоть что-то, но это было слишком абсурдно. Ведь от Хэхвадона до провинции Чхунчхондо три часа езды на машине.

— Моя мама тоже пыталась уехать в родной город. Нашли ее тогда прямо на автовокзале, — вспомнил Сэмаль.

— Если бы госпожа попыталась, не оплатив проезд, уехать в другой город, нам бы уже позвонили из полиции! — возразила Хэён.

— Нет, нужно место, куда госпожа Чон могла бы ходить каждую ночь. Скорее всего, туда можно добраться пешком. Вполне возможно, она отправилась именно туда. Только вот куда… — почесал затылок Ынсок.

— Куда можно дойти пешком… Но сейчас так холодно. А ночью еще сильнее похолодает. Из больницы не звонили? — спросила Чони, покачивая хнычущую Тыль, которая прекрасно чувствовала мамину тревогу.

Мунчжон покачала головой.

Погода просто сошла с ума. Еще позавчера потеплело почти до двадцати градусов, так что казалось, наступила настоящая весна. А сегодня температура вдруг упала до минус десяти. На улице стоял лютый холод, который все внутри магазина «Изумительный ланч» ощущали собственной кожей.

Хынмин стоял поникший и печальный, как и в тот день, когда госпитализировали Тришу. Но вдруг его пронзила мысль:

— Сонбукдон… Когда Триша лежала в больнице, я развозил газеты по утрам, еще до рассвета. Мне кажется, я видел бабушку напротив какого-то дома в Сонбукдоне. Я тогда подумал, что это не она. Ведь что ей делать там в такое время? Но похоже, это и правда была бабушка.

Все с надеждой взглянули на Хынмина.

— Но почему Сонбукдон… — не понимая, покачала головой Мунчжон.

— Давайте проверим. Не можем же мы сидеть сложа руки. Я схожу за машиной, — решительно подытожил Ынсок, закатывая рукава бежевой толстовки.

* * *

Оснащенный громкоговорителем голубой грузовик Ынсока остановился перед «Изумительным ланчем». Все вышли на улицу. Холод пробирал до костей, а изо рта валил пар. Вскоре даже ресницы у всех начали слипаться от подмерзших слез. Чони с Тыль, Мунчжон, Сэмаль, Синпхун и Хынмин забрались в грузовик.

Хэён собиралась присоединиться к ним, но Мунчжон остановила ее:

— А вы, Хэён, лучше идите пока домой. Вы сегодня и так набегались и очень нам помогли. Не волнуйтесь, мы продолжим поиски сами.

Но Хэён бодро протянула руку, чтобы ей все-таки помогли забраться.

— Госпожа Кымнам… излечила мое сердце. Если бы не она… я бы все еще блуждала в темноте, не понимая, что чувствую на самом деле. И возможно, душа ребенка так и не спустилась бы ко мне. Так что я еду с вами. Будем искать вместе.

Прочитав решимость в глазах Хэён, Мунчжон предложила:

— Тогда садитесь в кабину. Здесь, в кузове, очень холодно.

— Нет, мы все вместе будем смотреть по сторонам и вглядываться в прохожих. К тому же, если у человека есть человек, он не замерзнет. Глядите.

Хэён забралась в грузовик и втиснулась между Чони и Мунчжон. Синпхун снял куртку, оставшись во флисовой кофте, и прикрыл ею Хэён. А Чони взяла у Ынсока плед и укутала им слинг, где посапывала Тыль.

Ынсок завел мотор. Он продолжал надеяться на чудо. Когда он повредил зрение и лежал в больнице, именно теплая поддержка Кымнам придала ему уверенности в себе. И каждый раз, когда он появлялся на этой улице, Кымнам участливо заговаривала с ним, то журя, то посмеиваясь над его промахами. Воспоминания одно за другим мелькали в памяти. Ынсок осторожно нажал на педаль газа и повернул руль, направив машину в сторону Сонбукдона.

— Пожалуйста… — шептала Мунчжон.

— Бабушка…

И Чони, и Хэён, и Сэмаль, и Синпхун с Хынмином еле слышно молились о том, чтобы бабушка нашлась.

Ынсок запустил громкоговоритель. Тот затрещал, и на всю улицу раздалось: «Пропала госпожа Чон Кымнам. Ищем хозяйку магазина „Изумительный ланч“ Чон Кымнам. Семьдесят три года. Ростом сто шестьдесят три сантиметра. Весом сорок пять килограммов. Одета в белое хлопковое платье и бежевую обувь. Седые волосы убраны в аккуратную прическу. Любит включать в свою речь английские слова. У нее добрые морщины вокруг рта и сияющие, мечтательные глаза. Ищем госпожу Чон Кымнам из „Изумительного ланча“…»

Дрожащий голос Ынсока снова заставил всех прослезиться. Они так хотели поскорее увидеть эти сияющие глаза бабушки Кымнам.

— А если… у бабушки и правда деменция? Если она нас не вспомнит? Неужели в ее жизни не произойдет чуда? Бабушка однажды сказала мне… что в самую темную, трудную минуту именно воспоминания придают нам сил. Счастливые воспоминания! Она сказала, это и есть чудо! Выходит, бабушка теперь его лишена?

Хынмин уронил голову, продолжая громко всхлипывать, и вдруг разрыдался, как ребенок. Он вспомнил, как жаловался, что в обедах слишком крупные куски моркови и что кимчхи слишком острая. Как же он хотел увидеть бабушку Кымнам.

Вывески на лавках и кафе вдоль дороги уже погасли. Проехав мимо университета Сонгюнгван, Ынсок повернул направо в сторону дворца Чхангёнгун, и грузовик, подпрыгивая, загромыхал по дороге. Чони схватила Хэён за руку. Несмотря на холод, им стало гораздо теплее. Хэён подняла опухшие от слез глаза на Чони и грустно улыбнулась ей. Уткнувшись в макушку спящей Тыль, та продолжала лить горячие слезы.

— Тыль, доченька, где же наша бабушка?.. Она ведь наша спасительница…

Проехав кольцевую развязку Хэхвадона и начальную школу Сонбук, Ынсок снова повернул направо. В этот момент в машине впереди опустили стекла и обратили внимание на догоняющий их грузовик с громкоговорителем. Тут и другие водители начали опускать стекла, прислушиваться к объявлению и оглядываться по сторонам.

Заметив это, Синпхун закричал во все горло:

— Пропала госпожа Чон Кымнам! Семьдесят три года. Одета в белое платье в цветочек!

Наконец грузовик Ынсока въехал в Сонбукдон и двинулся вдоль невысоких зданий. Этой холодной ночью не горели даже фонари на стадионе опустевшей начальной школы. Когда они проезжали расположенный на вершине Сонбукдона храм Кильсанса, откуда открывался невероятный вид на гору Пугаксан, в воздухе закружились белые снежинки. Они тихо падали на головы сидящих в грузовике людей.

— Температура скоро еще снизится. Так госпожа Чон, того и гляди, заработает обморожение… — с беспокойством произнесла Хэён.

Проехав храм, они поднялись на холм, застроенный элитными частными домами. Послышался звук переключения передач, и грузовик тряхнуло. Если это не дом и не ее родной город, то куда же Кымнам могла отправиться в забытьи? Какое место навсегда отпечаталось в ее памяти? Где же ее искать?

— Пропала госпожа Чон Кымнам. Ищем госпожу Чон Кымнам из «Изумительного ланча».

Казалось, голоса, зовущие ее, слились в единую мелодию. Но все же оставались без ответа. Они продолжали подниматься по холму, скудно освещенному рыжим светом уличных фонарей.

Ынсок нажал на кнопку включения микрофона и прочистил горло. Его печальный голос совсем ослаб, но он все-таки сглотнул, еще раз откашлялся и засвистел самую любимую мелодию Кымнам — Moon River. Порой от нехватки дыхания у него начинала кружиться голова, но он свистел не останавливаясь:

— Фью… Фью-фью… Фью-фью-фью-фью-фью…

Сидящие позади начали подпевать этой мелодии в надежде, что Кымнам услышит ее и, быть может, хоть ненадолго придет в себя. Соединив ладони в молитве, они тянули мелодию дрожащими голосами. Наконец темный Сонбукдон чуть посветлел — тут и там люди начали зажигать свет и открывать окна. И тут Хынмин постучал по кабине рядом с местом водителя:

— Кажется, это было где-то здесь!

Ынсок сделал рукой знак, что понял его.

Они поднялись уже довольно высоко в гору, поэтому здесь было еще холоднее. У всех уже стучали зубы. Но они продолжали вглядываться в темноту, провожая глазами каждый дом и каждый голый куст лесной дороги.

Как вдруг Чони закричала:

— Бабушка!

Она стукнула по кузову, и грузовик остановился.

Кто-то, раздвигая ветви, двигался к ним из леса. А рядом бежала трехцветная кошка.

— Триша?! — удивленно воскликнул Хынмин, округлив опухшие от слез глаза.

Темная фигура вышла из леса и направилась к воротам поражающего масштабами частного дома, который Хынмин уже видел, когда развозил газеты. И тут все увидели худую, изможденную женщину, чьи волнистые серебряные волосы неопрятно спадали на плечи, а на щеке виднелся порез, оставленный веткой дерева. Один ботинок где-то потерялся, и она шла полубосая, так ободрав ногу о камни, что на белой, сухой коже виднелись страшные, налитые кровью синяки, на которые даже глядеть было больно. Яичная ромашка окончательно слетела с израненного ногтя на мизинце. Это была Кымнам.

Словно в тумане, она остановилась напротив черных ворот, сложила руки в молитве и начала умолять:

— Госпожа! Я не крала ту кисть. Поверьте, я не воровка. Я просто потрогала ее. Она была такая мягкая, я просто прикоснулась всего один раз, честное слово. Позвольте мне и дальше работать у вас. Если я не смогу работать, мои младшие братья и сестры будут голодать. Простите меня, пожалуйста. Они умрут с голоду. Умоляю: всего один раз. Я была неправа, больше это не повторится.

Темные, грустные глаза Кымнам сейчас видели перед собой сцены шестидесятилетней давности. Сложив ладони, она продолжала умолять. Пытаясь спасти тех, кто мог остаться без еды.

Никто не смел пошевелиться. Все будто забыли, как дышать. И только плакали, глядя на эту сцену. Разлегшаяся у ног Кымнам утомленная Триша с трудом приподнялась и начала облизывать рану на ноге Кымнам. Наконец Мунчжон очнулась и, спрыгнув с грузовика, помчалась к маме. Она укрыла Кымнам своим темно-синим кашемировым пальто, но та продолжала тереть ладони, умоляя принять ее обратно на работу.

* * *

Раньше Кымнам подходила к университетской больнице, только чтобы пообщаться с миссис Тток, а теперь впервые оказалась внутри. Держа за руку Мунчжон, она села на высокий жесткий стул в зале ожидания. Дочь теперь ни на мгновение не выпускала ее ладонь. Даже когда она отправилась дома в туалет, Мунчжон, никуда не уходя, ждала ее за дверью.

Кымнам огляделась вокруг. Интересно, какие люди лечатся в отделении нейрохирургии? Она заметила и молодого мужчину, и женщину возраста Кымнам. Здесь же с родителями сидела школьница, на вид — учащаяся средней школы. Медсестра с амбулаторными картами в руках открывала и закрывала двери кабинета, вызывая пациентов по одному. Кто слышал свое имя, заходил внутрь и через пять минут возвращался в коридор.

Одетая в голубую рубашку и бежевое пальто Кымнам расправила плечи, которые сами собой сжимались и ползли вверх. Ей было страшно. Страшно снова поранить лицо, руки, ноги и не понимать, откуда эти раны. Страшно услышать диагноз: «деменция». Страшно навсегда позабыть все, что ей дорого.

Кымнам нервно сглотнула, как вдруг увидела в конце коридора Хэён. Зеленый кардиган на ней уже не застегивался, таким большим стал ее живот. Они кивнули друг другу.

— Госпожа Чон, вас еще не вызывали?

— Что ж ты пришла в такую даль? Не стоило. У меня все хорошо. Ноу проблем!

Хэён взяла Кымнам за другую руку. Ладонь старушки была твердой и холодной от волнения.

— Потрогайте, какие у меня теплые руки. Это потому, что во мне бьются целых два сердца. И все это благодаря вам.

Глядя на Хэён, Кымнам задумалась и вспомнила, как однажды в прошлом месяце так же взяла Хэён за руку.

— Это хорошо. Ну иди. Не переживай!

Хэён крепко сжала ладонь и выпустила ее. Наконец прозвучало имя Кымнам.

В кабинете за столом сидел врач, на вид лет пятидесяти. Прищурив глаза в очках, он внимательно смотрел на экран компьютера. Сегодня им должны были сообщить окончательный диагноз. Кымнам нервничала, словно подсудимый в ожидании приговора. Ранее она уже прошла диагностику когнитивных нарушений, а также тест на память, языковые навыки и способность воспринимать время. Осталось узнать лишь результаты КТ, МРТ и анализа крови. А их сообщали именно сегодня.

Едва она открыла дверь, сердце забилось быстрее. Не успела Кымнам присесть, как врач уже вынес ее приговор: «Альцгеймер». Казалось, что-то внутри нее резко ухнуло вниз. Словно все тяжелые и радостные воспоминания, вся страсть и любовь ее жизни, что копились внутри на протяжении семидесяти лет, вдруг погрузились на самое дно.

Глядя на Кымнам и Мунчжон, крепко держащихся за руки, врач продолжал сообщать им информацию. Дать волю чувствам они не могли — за дверью ждали другие пациенты, — поэтому молча слушали комментарии врача. Он сообщил им, что болезнь Альцгеймера, или же деменция, — это заболевание, которое развивается в результате поражения отделов мозга, отвечающих за когнитивные функции. Но, судя по анализам, все не так серьезно. И хорошо, что они пришли именно сейчас, пока не стало слишком поздно. Врач также объяснил, что недавняя дезориентация и помутнение разума произошли на фоне сильного стресса. Психологический удар вызвал резкое ухудшение состояния, но, если начать лечение, симптомы будут прогрессировать медленно.

Пытаясь скрыть от Мунчжон тремор ног, Кымнам потянулась открыть дверь, но врач вдруг добавил:

— Если симптомы усилятся, рекомендую вам пройти интенсивное лечение в специальном пансионате. Возможно, так будет лучше для всех.

В этот миг в голове Кымнам промелькнули картинки ее пребывания в таком заведении. Как она, стоя в больничном халате, глядит за окно палаты.

Выйдя за дверь, она снова присела на стул. Зал ожидания был заполнен людьми. Наказав Кымнам никуда не уходить, Мунчжон пошла к стойке, чтобы выслушать от медсестры все объяснения о порядке лечения. Темно-синее пальто удалилось, и Кымнам проводила его глазами. А вскоре почувствовала, как ветер с реки Гудзон в Нью-Йорке, поднимая голубую рябь, подул в ее сторону.

Серебряные волосы Кымнам развевались на ветру. Она медленно провела рукой и убрала прядь волос за ухо, в котором красовалась жемчужная сережка. Белый паром, словно бумажный кораблик, рассекал волны Гудзона. Отплыв на этом пароме из Мидтауна, они двигались в направлении Бруклинского моста и статуи Свободы. Сидя на краю, у самой воды, Кымнам радостно рассмеялась. Она раскинула руки в стороны, наслаждаясь приятным ветром. Тело купалось в солнечных лучах, каждой клеточкой ощущая свободу. Соединяющий Бруклин и Манхэттен Бруклинский мост выглядел впечатляюще. Перед глазами раскинулся именно тот пейзаж, который мгновенно всплывал в голове при мысли о Нью-Йорке. Судно ускорилось, и взгляду предстала величественная статуя Свободы. Даже издалека она выглядела огромной. Чем ближе паром подплывал к статуе, тем быстрее колотилось сердце Кымнам. От волнения слезы подступили к глазам. Символ американской мечты. Статуя богини, что всем своим обликом призывает к свободе, зовет следовать своей мечте. На голове у нее семиконечная корона, а в правой руке вечно горящий желтый факел.

— Вандефул! Вандефул!

Кымнам сделала глубокий вдох. Закрыла глаза и выдохнула. Пережившее яркие эмоции тело обессилело. Сбылось одно из главных желаний ее жизни. По щекам побежали слезы.

Ночной Нью-Йорк был прекрасен. Она отправилась в ресторан на верхнем этаже, откуда открывался вид на ночной Манхэттен. На ней было черное платье ниже колен, черные туфли на высоких каблуках и ожерелье из крупного жемчуга. Оказавшись в ресторане, она применила все свои навыки английского: попросила место у окна с красивым видом, заказала стейк средней прожарки и вино «Зинфандель», произведенное в Долине Напа. Ее английская речь звучала спокойно и ясно. Испытав гордость за себя, она положила руки на белую скатерть, освещенную мерцающими свечами, и с достоинством сложила их так, как видела в одном из фильмов с Одри Хепберн.

Одетый с иголочки официант поставил на стол белую тарелку со стейком. Его подавали со спаржей и ломтиками моркови, вырезанной в форме цветов. Красное американское вино полилось в чистый, хорошо отполированный бокал.

Взглянув на официанта, Кымнам невинно пошутила:

— Уилл олвейз хэв Нью-Йоркз![135]

В ответ на ее широкую улыбку официант так же улыбнулся, демонстрируя ровные зубы. Кымнам приподняла бокал и слегка покрутила запястьем. Яркий аромат дубовой бочки коснулся ее носа. Глядя на реку Гудзон, она наслаждалась видом пронзающего облака небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг и статуи Свободы, виднеющейся вдали. Это было волшебно. Ее глаза, словно объективы фотокамер, пытались запечатлеть каждый момент неповторимого вечера.

— Уилл олвейз хэв ми![136]

С довольной улыбкой Кымнам поднесла бокал ко рту и сделала глоток. Но вдруг она заметила, что мерцающая на столе белая свеча почти догорела. Прозрачный свечной воск растекся и затвердел белым пятном. Огонь погас. Она подняла голову. Ночной Манхэттен за окном медленно таял в темноте. Огни Бруклинского моста, свет небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг и даже факел в руке статуи Свободы погасли один за другим. Перед глазами встала глубокая темнота.

Кымнам с трудом открыла глаза, и в нос ударил резкий запах спирта. Кто-то рядом обработал руки дезинфицирующим средством. Все еще сидевшая на стуле в зале ожидания Кымнам с горечью улыбнулась.

— Мм. Итс вери делишес…[137] — словно еще не очнувшись от грез, тихо произнесла Кымнам. И тут она резко подняла обмякшее тело и вскочила с сиденья. Глаза ее вновь заблестели.

Получив на стойке рецепт, Мунчжон возвращалась обратно. Схватив дочь за руку, Кымнам скорым шагом направилась к выходу из больницы.

— Ты куда, мам? Нам же в аптеку!

Но Кымнам не ответила. Она выскочила на обочину и, замахав рукой, начала ловить такси.

— Куда ты собралась? Что сейчас может быть важнее покупки лекарств?

Один из автомобилей остановился напротив Кымнам. Забравшись в такси, она крикнула водителю:

— На Апкучжон, к торговому центру!

— Торговый центр? Зачем тебе? — продолжала выпытывать Мунчжон, но Кымнам упорно молчала.

«Это обидно и несправедливо. Я не могу просто так сдаться. Пансионат? Ха! Посмотрим, кто кого».

Кымнам выпучила глаза и засопела. Больница осталась позади, а Кымнам продолжала грозно глядеть на здание, провожая его глазами.

Такси подъехало к торговому центру. Кымнам взбежала по эскалатору, не дожидаясь, пока он доставит ее наверх. Увидев магазин, торгующий чемоданами, Кымнам бросилась внутрь.

— Дайте мне самый большой чемодан!

Увидев это, бегущая следом Мунчжон улыбнулась. Она видела, как маме было страшно и как она пыталась унять дрожь в ногах в кабинете врача, но этот ее бодрый голос, ее попытка храбриться вызывали у Мунчжон слезы. В носу защекотало. Ей было жалко Кымнам, и одновременно с этим она восхищалась ею.

— Я немедленно отправляюсь в путешествие! Больничный халат мне не к лицу!

— Правильно, мама. Поедем вместе.

— Я не стану для тебя обузой. Я буду жить как нормальный, здравомыслящий человек. Так что не волнуйся!

Мунчжон фыркнула:

— В этот раз моя очередь быть мамой, а ты побудь моей дочкой. Ты же заботилась обо мне все это время.

— Думаешь, я это делала, чтобы потом просить о том же? Слишком корыстно. Это не по мне. Я не обременю тебя.

— Мама, если ты забудешь алфавит, я с нуля обучу тебя каждой букве. Если забудешь, как варить рис, я покажу все, начиная от того, как его правильно промывать. Все, как ты меня учила. Так что поехали вместе в Нью-Йорк. И больше ни слова!

— А ведь мы в торговом центре. Ты больше не боишься?

Мунчжон огляделась по сторонам и пожала плечами.

— Разве мамы чего-то боятся?

Они крепко взялись за руки, и линии их ладоней, соприкоснувшись друг с другом, слились в одну длинную линию жизни.

* * *

Ранним утром, еще до восхода солнца, из распахнутой настежь двери «Изумительного ланча» прямо на улицу струится запах свежеприготовленного риса и сладкого сикхе. А из бежевой колонки «Маршал», как всегда, звучит Moon River. Широко улыбаясь, в проеме появляется Кымнам в кремовом фартуке с оборками. И вешает на дверь аккуратно написанное от руки объявление:

С завтрашнего дня «Изумительный ланч» закрывается.

Сегодня все free (бесплатно)!

Это был последний рабочий день перед отправлением в Нью-Йорк. Кымнам купила самый большой чемодан, в который сложила все необходимое, однако последние несколько дней на душе было тревожно. Обсудив все с Мунчжон, изучив необходимую информацию и тщательно все обдумав, она в конце концов приняла решение: вместо того, чтобы сбегать из больничной палаты, устроить побег до попадания в больницу. Впрочем, это был не побег, а скорее честный бой лицом к лицу. Выбранный Кымнам способ борьбы с болезнью. Она решила отправиться с Мунчжон в Нью-Йорк, а уже там и лечиться, и путешествовать, и восстанавливаться. Не было времени плакать, злиться и жаловаться на судьбу. Она решила принять все как есть и двигаться вперед. С гордо поднятой головой. В своем собственном стиле!

Она встала перед зеркалом и, хлопнув в ладоши, воскликнула:

— Хэв э найс дэй, Кымнам!

Лицо ее просияло. Так же ярко, как льющийся в окно лунный свет. Кымнам с наслаждением прикрыла глаза и постаралась впитать каждую секунду этого мгновения, которое, возможно, уже не повторится.

Она вернулась на кухню, где ее ждала приготовленная заранее гора продуктов.

Словно спортсмен перед выходом на ринг, Кымнам размяла руки:

— Сикхе пускай пока варится… Кимпаб сверну по вкусам: с тунцом, кимчхи и сыром. Миссис Тток принесла достаточно рисовых колбасок, так что для ттокпокки все есть. Для пулькоги нужно будет приготовить грибы и маринад. Обязательно замочить лапшу для чапчхэ… Сделать яичный рулет, и все!

Раздался звонок. Звонила Мунчжон.

— Я приду помочь. Перетрудишься, еще плохо станет.

— Ох, ты мне поможешь тем, что не будешь вмешиваться. Сегодня я все сделаю сама. Все от начала до конца! Ведь это последний день, когда я накрою стол для моих родных.

— Родных?

— Конечно. Если мы делим один обед, то все друг другу родные.

— Как же ты тогда полетишь в Нью-Йорк? Не будешь скучать по своим родным? Еще и билет в один конец. Точно не покупать обратный?

— Да. Ван вэй тикет[138]. Окей? Я больше не работаю. Я вери бизи[139].

— Хорошо. Понадобится помощь — сразу звони мне.

— Окей.

Руки Кымнам вовсю хлопотали. Сегодня она запретила кому бы то ни было помогать ей. Хотелось все сделать самой. Чтобы дорогие ей люди просто пришли забрать свои контейнеры с едой. Именно так, легко и беззаботно, ей хотелось проститься со всеми. В своем стиле. Хотя за этой беззаботностью прятались и грусть, и сожаление, и горечь расставания.

Сжимая рис, она сворачивала кимпаб. Начинки не жалела: и тунец, и кимчхи, и сыр запихивала в таких количествах, что водоросли кое-где даже лопнули по бокам. Смазав туго набитые готовые колбаски кунжутным маслом, она нарезала их на узкие ломтики остро наточенным ножом. А сверху посыпала кунжутной солью.

В большой квадратной кастрюле из нержавеющей стали варился красный сладкий соус для ттокпокки. Кымнам погрузила в него нарезанный брусочками толстый и мягкий тток. А когда все, включая пулькоги, чапчхэ и яичный рулет, было готово, она открыла крышку рисоварки, и горячий пар заклубился над столом. Липкий белый рис получился блестящим и ароматным. Кымнам окунула лопатку в воду и круговыми движениями тщательно размешала его. Еда была готова, но Кымнам не чувствовала удовлетворения. Казалось, чего-то не хватает.

«Может, надо было и картофель заодно пожарить?»

Кымнам еще раз просмотрела ингредиенты, после чего все-таки нарезала и обжарила картофель на оливковом масле, подготовив еще одну закуску. Но прежде, чем сложить все в контейнеры, она еще несколько раз добавляла блюда, приготовив сначала жареный омук, а затем и закуску из сушеных кальмаров в остром соусе. Не в силах избавиться от беспокойства, она не раз заглянула под крышку, где варился сикхе, посмотреть, все ли с ним в порядке.

Выйдя в зал, Кымнам достала нарезанные еще вчера белые листы бумаги и серебряную фольгу. Пришло время писать записку, которую она аккуратно спрячет под рис. Но только вот что написать? Она думала об этом уже два дня, но так и не придумала прощальное послание. На самом деле, ей до сих пор не верилось, что она надолго оставляет свою работу. Что больше не будет приходить сюда каждый день.

Присев за маленький круглый стол, Кымнам взглянула за окно. Понемногу светало. Небосвод заливали фиолетовые, розовые и темно-синие краски.

Кымнам взяла ручку и аккуратно вывела на белой бумаге:

Тo[140]: Моим родным из «Изумительного ланча».

«Нет, если напишу просто to, будет не так сердечно. Лучше поменяю на dear»[141].

Мои диар родные из «Изумительного ланча».

Возможно, это мое последнее послание для вас. Прочитайте его внимательно.

Если задуматься о том, почему из всевозможных вариантов труда я выбрала готовить и продавать еду, то становится ясно: это потому, что я постоянно голодала. Чувство голода всюду следовало за мной… Поэтому теперь и лопатка для риса на моей кухне огромная, и обеды еле помещаются в контейнеры.

Я верю, что лечат не только мамины руки, но и хорошая еда. И я верю, что созданные мной блюда могут заставить вас и смеяться, и плакать, и даже снова воспрять духом. Я верю, что это и есть любовь.

Последние несколько дней я думаю вот о чем: жизнь — как цветок, сначала расцветает, а затем вянет. С увяданием все ясно, но я вдруг задумалась: а когда я вообще цвела? И что, если расцвет был не в какой-то миг… что, если я продолжала цвести все это время? Ярко, пышно.

Не забывай: ты цветешь каждое мгновение.

Текст получился такой длинный, что у меня даже задрожали руки. Буду заканчивать. Я просто хочу, чтобы твоя жизнь была наполнена любовью. Вот и все. А мне пора отправляться в длинное путешествие. Хочу и свою жизнь до краев наполнить любовью. Я даже купила самый большой чемодан. А больничный халат мне совсем не идет.

Что ж, хэв э найс дэй! И обязательно однажды си ю эгейн!

Кымнам произнесла последнюю фразу вслух и поставила восклицательный знак. В эту секунду умные часы на левом запястье завибрировали, подавая сигнал. Мунчжон купила их, чтобы отслеживать местоположение Кымнам и не дать ей снова потеряться. На этот раз часы напоминали принять лекарство.

Взглянув на экран и грустно улыбнувшись, Кымнам произнесла:

— Поняла-поняла. Сейчас выпью.

Она сложила лист и аккуратно завернула его в фольгу, которую положила на дно контейнера.

— Прочитают и затоскуют по мне еще сильнее, — словно нашкодившая девочка, хихикнула Кымнам.

Заполненные едой ланч-боксы она поместила на витрину и ласково погладила их, словно проводила рукой по макушкам любимых постоянных клиентов.

Первым она вспомнила Хынмина. Не покажется ли ему кимчхи слишком острым? А Хэён, наоборот, хорошо бы выбрала кимпаб с кимчхи, а то ее из-за токсикоза в последнее время тянет на пряное. Синпхуну надо дать самый плотно набитый контейнер, ведь он весь день где-то бегает. Сэмаль, который теперь продает журнал «Биг Ишью», любит чапчхэ вперемешку с рисом. Нашего мистера Доставщика Ынсока тоже надо бы накормить как следует, а то он довольствуется перекусами в грузовике. А пулькоги, надеюсь, придется по вкусу Чони и Тыль, которые его обожают. Лица дорогих людей всплывали перед глазами. Точнее, ярко мерцали. Кымнам сама не заметила, как ее черные глаза наполнились слезами. Мгновения, проведенные вместе с этими людьми, один за другим всплывали в памяти.

Она остановилась перед входом в магазин, затем развернулась и окинула взглядом дорогое сердцу место. Заполненная контейнерами витрина, круглый стол, сидя за которым она наслаждалась музыкой, и кухня — Кымнам пыталась запомнить каждую деталь. Голос Одри Хепберн, доносившийся из колонки, сегодня звучал особенно печально. Нежная мелодия струилась сквозь ее тело. Воздух дрожал.

Перед выходом на улицу Кымнам еще раз подошла к зеркалу. На нее смотрела седая старушка, чьи глаза обрамляла сеть морщинок, нос будто съежился, а над тонкими губами виднелись вертикальные заломы кожи. Однако глаза ее светились. Они блестели, будто жемчуг в ее сережках.

Эти глаза умели мечтать. Кымнам умиротворенно улыбнулась. Уголки рта приподнялись, и морщины стали глубже. У нее навернулись слезы, но она сдержала их и вновь улыбнулась. Перед ней вдруг появилась черноглазая девочка, совсем юная Кымнам с округлым лбом без единой морщинки. Но глаза не изменились — они все так же сияли. Как же она была красива. Эта девочка умела радоваться веселому ветру в лицо и танцующим в воздухе снежинкам. Когда же по этому сияющему лицу потекли слезы, Кымнам вновь увидела перед собой седую старушку. И тогда она улыбнулась еще шире.

«Моя молодость, моя юность, мои крепкие и яркие, словно драгоценности, воспоминания… Я говорю вам…»

— Си ю эгейн.

Эпилог

На сосновой аллее Хэхвадона загорается свет. Яркие желтые гирлянды, развешанные от столба к столбу вдоль обочины, создают уютное зимнее настроение. «Изумительный ланч» издалека напоминает одновременно и домик из волшебной сказки, и игрушечный домик внутри снежного шара, который заведешь ключиком — и зазвучит рождественская мелодия. Над трубой на крыше каждый день клубится белый дым, а в окрестностях витает вкусный запах еды.

В отсутствие Кымнам рядом с «Изумительным ланчем» появился красный почтовый ящик в форме домика с крышей. Словно маленькая копия магазина.

Дверь открывается, и оттуда выходит человек в темно-коричневой меховой обуви. Ступая по белым сугробам, он подходит к почтовому ящику, стряхивает с него снеговую шапку и тянет за круглую ручку. Внутри лежит конверт с красно-синими полосами по краю, а на нем штемпель авиапочты США и винтажная марка с улыбчивым белобородым Санта-Клаусом.

Подув на замерзшие руки, человек осторожно открывает конверт и видит внутри несколько фотографий. Заметив на снимке Кымнам, он невольно улыбается. Меховые сапоги хрустят по снегу, и человек возвращается обратно в магазин, где деревянными прищепками начинает аккуратно прикреплять фотографии к коричневой бечевке, протянувшейся вдоль стены.

Вот Кымнам стоит перед тем же ювелирным магазином, где и героиня Одри Хепберн в фильме «Завтрак у Тиффани».

На другом снимке Кымнам листает книгу о выпечке, а рядом с ней Мунчжон зарисовывает эту сцену.

На соседнем фото Кымнам в темно-коричневом берете позирует с кистью напротив холста, изображая художника.

А на следующем — она, как счастливый ребенок, улыбается на фоне статуи Свободы.

Наконец, человек достает из конверта обернутую в фольгу записку и разглаживает ее двумя руками, словно боясь растерять драгоценные буквы теплого послания Кымнам. Льющийся через окно лунный свет заставляет письмо мерцать в его ладонях.

Послесловие

Однажды посреди весны внезапно нагрянули почти зимние морозы. В тот день мне захотелось поработать в библиотеке, и я до поздней ночи сидела над текстом. Как вдруг почувствовала, что мои ноги окутал холод. В такие моменты, а также всякий раз, когда ощущала себя дискомфортно, мерзла или чувствовала срочную необходимость, я отправляла сообщение одному человеку, о котором вспоминала в первую очередь.

Время подошло к закрытию, вот-вот должны были отключить свет. В библиотеке горело лишь несколько окон, а она стояла и ждала меня у входа почти в полной темноте. Мама… Человек, который даже в мороз с улыбкой отправится мне навстречу. И принесет мне теплое синее пальто.

В ответ на мою искреннюю благодарность мама как ни в чем не бывало бросила: «Ой, да пустяки. Мне не сложно».

Эти ее слова навсегда врезались мне в память.

Не сложно… Что, если любовь, забота, нежность, все те невидимые глазу великие чувства, что люди дарят друг другу, на самом деле совсем не сложно дарить? Для кого-то пустяк — а согревает чье-то сердце. Я еще не научилась этому в полной мере, но надеюсь, что истории, которую я создала, хоть немного это удалось.

Хочу выразить благодарность моим близким людям, что всегда поддерживают меня в трудную минуту. А также коллективу издательства «Клэй Хаус», которое, как настоящий дом, приютило и выпустило так много отличных книг.

Что ж, однажды непременно си ю эгейн!

Поздняя весна 2024 года

Ким Чжи Юн

Примечания

1

Иден Абез — псевдоним американского композитора и исполнителя Джорджа Александра Эберла (1908–1995). Песня «Дитя природы» (Natural Boy) была написана в 1947 году и обрела большую популярность.

2

Have a nice day! — Хорошего дня! (англ.) — Здесь и далее примеч. пер.

3

See you again! — Еще увидимся! (англ.)

4

Американская актриса, сыгравшая в мюзикле Mamma Mia! где звучали песни группы ABBA.

5

Героиня поет песню The Winner Takes It All с ошибками в произношении.

6

Корейский музыкальный жанр, старая форма поп-музыки, популярная в 1960–1970-е годы.

7

Британская актриса и фотомодель.

8

Известная южнокорейская актриса.

9

Фамилия Чон созвучна слову со значением «душевная привязанность, любовь, щедрость».

10

Корейское сленговое сокращение от слов «бабушка» и «миллениал». Обозначает тенденцию среди людей, родившихся с 1980 по 2000 год, интересоваться тем, что было популярно во времена их бабушек.

11

Также сленговое слово от английского granfluencer, означающее пожилых людей-блогеров, которые имеют большую аудиторию подписчиков и задают новые тенденции.

12

В Корее к замужним женщинам применимо обращение «ачжумма», т. е. «тетушка», а родивших называют «мама такого-то ребенка». Таким образом, часто после брака и рождения детей кореянки не слышат обращения по имени.

13

Корейский традиционный сладкий напиток, сваренный из сброженного на солоде риса.

14

Morning — утро (англ.).

15

So delicious — очень вкусно (англ.).

16

В корейской культуре принято отмечать сто дней с рождения ребенка. Это считается важной датой, означающей, что ребенок пережил самый уязвимый период младенчества.

17

Three months — три месяца (англ.).

18

Открыто (англ.).

19

Закрыто (англ.).

20

В Корее у многих есть именная печать, юридическая сила которой равна личной подписи.

21

Суп из говяжьего мяса и костей.

22

Обернутый в прессованные сухие водоросли пресный рис с начинкой внутри.

23

Клецки, приготовленные из клейкого риса.

24

Распространенный в Корее числовой код, чья транскрипция звучит как слово «ангел».

25

В Корее существуют специально оборудованные места, именуемые baby box («детская коробка») для анонимного отказа от ребенка и передачи его службам опеки.

26

Приложение для видео- и аудиозвонков.

27

Daughter — дочь (англ.).

28

Get up — вставать на ноги (англ.).

29

Wake up — просыпаться (англ.).

30

Teacher — учитель (англ.).

31

Рисовые клецки тток в сладком остром соусе.

32

Главная героиня американского романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром».

33

Указанное значение появляется потому, что произношение цифр в комбинации 88 дает созвучие с прилагательным «энергичный», а последняя цифра 4 созвучна иероглифу со значением «смерть».

34

Маринованные в сладком соусе ломтики говядины.

35

Закуска из маринованного в остром соусе дайкона.

36

Welcome — добро пожаловать (англ.).

37

Песню Over the Rainbow («Над радугой») в 1939 году исполнила в мюзикле «Волшебник страны Оз» американская актриса и певица Джуди Гарленд.

38

Популярный в Корее исполнитель баллад и песен в жанре трот. Победитель реалити-шоу «Мистер Трот».

39

Актер, снявшийся в популярных романтических сериалах, таких как «Весенняя ночь», «Подснежник», «Сын маминой подруги».

40

Поколение MZ — собирательный термин для «поколения M (миллениалов)», родившихся в период с 1980 по 1994 год, и «поколения Z», родившихся в период с 1995 по начало 2000-х годов. По мнению социологов, людей, родившихся в это время, отличает особый индивидуализм и желание жить только для себя.

41

Здесь подразумевается особый вид водорослей миёк. Из него варят суп миёккук, который помогает женщине восстановиться после родов и который корейцы по традиции едят на свой день рождения.

42

Excellent — превосходно (англ.).

43

Anyway — так или иначе (англ.).

44

Captain — руководитель, командующий (англ.).

45

Многие родители в Корее дают своим детям неофициальные прозвища, которыми зовут их до рождения или официального имянаречения. В данном контексте это неофициальное имя может иметь два значения: 1) «примерение, воссоединение»; 2) производное от названия района Хэхвадон.

46

В корейском фольклоре часто встречаются сюжеты о небесных жителях, в том числе феях, которые ненадолго спускаются на землю, а потом возвращаются в небесную страну.

47

Don’t cry, okay? — Не плачь, ладно? (англ.)

48

Don’t worry, okay? — Не волнуйся, ладно? (англ.)

49

Время, когда выпадает первый снег, в Корее считается очень романтичным моментом. Этот день стараются провести с любимым человеком.

50

Японское блюдо, представляющее собой толстую лапшу в бульоне.

51

Рождество в Корее по атмосфере напоминает День святого Валентина.

52

Handsome guy — красивый парень (англ.).

53

Wonderful — чудесный (англ.).

54

Деревня на севере Сеула, расположенная на холмах с видом на город. Бо́льшая часть домов принадлежит богатым семьям. Здесь также расположены многие посольские резиденции.

55

Светлая кожа в Корее всегда считалась атрибутом аристократии и богатства. Темная, загорелая кожа ассоциировалась с тяжелым физическим трудом под солнцем.

56

Die — умирать (англ.).

57

Good — хорошо (англ.).

58

Busy mode — в режиме занятости (англ.).

59

Врожденный младенческий рефлекс испуга в ответ на внезапные раздражители. Исчезает на 3–6-м месяце жизни ребенка.

60

What’s the problem? — Что случилось? (англ.)

61

Stupid — глупая (англ.).

62

Your mother — твоя мама (англ.).

63

В Корее по традиции прогоняют злых духов, разбрасывая соль.

64

Understand? — Понимаешь? (англ.)

65

Ladies and gentlemen — дамы и господа (англ.).

66

Moon river, wider than a mile… — Первая строчка песни Moon River («Лунная река»), которую Одри Хепберн исполнила в фильме «Завтрак у Тиффани» (1961 г.).

67

My mistake! — Моя ошибка! (англ.).

68

Клецки из рыбного фарша и муки.

69

Популярный в Корее сироп для приготовления блюд, изготавливаемый из зерновых культур, с высоким содержанием крахмала. Считается натуральным сахарозаменителем.

70

Colorful — красочный (англ.).

71

Южнокорейский футболист, нападающий и капитан клуба английской Премьер-лиги «Тоттенхэм Хотспур» и сборной Республики Кореи.

72

После каждого гола Сон Хынмин складывает пальцы в форме камеры — по его словам, это способ запечатлеть радость от забитого мяча, «сфотографировав» его на память.

73

Соответствует 8-му классу российской школы, возрасту 14–15 лет.

74

В Корее каждый учебный год класс пересобирается заново. Меняются и классные руководители.

75

Вместо букв, разделяющих классы в параллели, в Корее используются цифры.

76

Full power — полная мощность (англ.).

77

Карта, которая выдается детям из малообеспеченных семей. Такие карты позволяют детям питаться едой, эквивалентной школьному питанию, если у семьи нет возможности оплачивать полноценный школьный обед.

78

Sold out — распродано (англ.).

79

Тушенная в соевом соусе свинина.

80

Wait a minute — подождите минуту (англ.).

81

Карточный игрок, главный герой корейского криминального фильма 2006 года «Война цветов» (Tazza). Имя героя созвучно слову «лебедь».

82

В Корее совершеннолетие наступает в двадцать лет.

83

Таль тонне (кор. 달동네) — высокогорный район, состоящий из лачуг для бедных.

84

Одна из популярных реплик главного героя фильма «Война цветов». В оригинальной фразе удар приходится не в спину, а в сердце.

85

В корейской мифологии дух — покровитель рожениц и детей.

86

Happy — счастливый (англ.).

87

Известный своей привлекательной внешностью молодой корейский актер.

88

На улице Тэханно расположено большое количество маленьких театров, часто проводятся молодежные спектакли и концерты.

89

Рагу с кимчхи.

90

Тушенная с кимчхи свинина.

91

Жаренный с кимчхи рис.

92

Grandfather — дедушка (англ.).

93

Sunshine — солнечный свет (англ.).

94

Подразумевается Флоренс Найтингейл, основоположница современного сестринского дела, про которую в 1936 году сняли фильм «Белый ангел».

95

Нарезанные тонкими ломтиками жареные кусочки свинины, которые едят с чесноком и соевой пастой, завернув мясо в листья салата.

96

Я не могу не влюбиться в тебя (англ.).

97

Корейские шоу-талантов для певцов.

98

Известная певица в стиле трот. В 1997 году исполнила корейскую версию песни «Миллион алых роз», которая стала национальным хитом.

99

Sigor J’abson (англ.) или 시고르자브종 (кор.). Название произошло от созвучия со словосочетанием «сиголь чжабчжон» (시골잡종), что означает «сельская дворняга».

100

Friends — друзья (англ.).

101

Популярная в Корее реплика героя дорамы «Феникс» (2004 г.).

102

Отсылка к известному сленговому сокращению «ольчуга» (얼죽아 с кор.), что расшифровывается как «замерзну до смерти, но выпью холодный кофе». Так говорят про людей, которые даже в мороз предпочитают кофе со льдом.

103

Праздничное блюдо из крахмальной лапши с добавлением мяса, грибов и овощей.

104

Fight — бой, ссора (англ.).

105

«Солнце, мое солнце!» — строчка из одноименной песни Лучано Паваротти O Sole mio («Мое солнце»).

106

Третий из двадцати четырех сезонов традиционного корейского солнечного календаря. Начало сезона приходится на 5–6 марта.

107

Must have — необходимая вещь (англ.).

108

Корейская сладость из растопленного сахара и пищевой соды.

109

Hot place — «горячее», т. е. популярное, место (англ.).

110

Корейская платежная система от компании Kakao, разработавшей корейский мессенджер Kakao Talk.

111

Период в истории Кореи с 1392 по 1910 год.

112

Ugly — противный, уродливый (англ.).

113

Этот сезон в Корее начинается 3–5 марта, но, скорее всего, автор имеет в виду первую неделю февраля по лунному календарю, которая соответствует первым числам марта по солнечному календарю.

114

Amaizing — потрясающе (англ.).

115

Good choice — отличное решение (англ.).

116

Skiny — тощий (англ.).

117

I am so happy! — Я так счастлива! (англ.).

118

Одно из наказаний детей в Корее — долгое стояние на коленях с поднятыми руками.

119

Макчжан (막장) — термин, обозначающий корейские сериалы с абсурдной сюжетной линией, неправдоподобными ситуациями и большим количеством преувеличений.

120

KBS (Korean Broadcasting System) — крупнейшая телерадиокомпания Южной Кореи.

121

CarPlay — это система для iPhone, позволяющая пользоваться функциями телефона на мультимедийной панели автомобиля, не отвлекаясь от дороги.

122

Your birthday — твой день рождения (англ.).

123

Have a baby — завести ребенка (англ.).

124

Choice — выбор (англ.).

125

Традиционная церемония, которую проводят в первый день рождения ребенка, где он вытягивает какую-то вещь из предложенного ряда предметов. При этом каждая вещь символизирует выбор жизненного пути.

126

Фруктовый напиток из цитруса юджа (больше известного в России под японским названием «юдзу»).

127

Пирожное из ттока со сладкой начинкой.

128

Густое острое рагу из кимчхи и других ингредиентов.

129

Отварной рис с мясом, грибами, овощами и травами.

130

I come back home! — Я вернулась домой! (англ.).

131

Суп с фаршированным цыпленком и женьшенем. Традиционно этот суп употребляют для восстановления сил.

132

Deep sleep — глубокий сон (англ.).

133

Let’s go! — Поехали! (англ.).

134

Известный бренд готовых обедов, названный по имени актрисы Ким Хэчжа.

135

We’ll Always Have New York. — Отсылка к сцене из фильма «Касабланка».

136

I’ll always have me! — У меня всегда есть я! (англ.)

137

It’s very delicious… — Как вкусно… (англ.)

138

One way ticket — билет в один конец (англ.).

139

Very busy — очень занята (англ.).

140

Кому.

141

Дорогие.

Content

Ким Чжи Юн
Обед, согревающий душу

Пролог

Глава 1. Здравствуй, Чони!

Глава 2. Здравствуй, Хынмин!

Глава 3. Здравствуй, мистер доставщик!

Глава 4. Здравствуй, Мунчжон!

Глава 5. Си ю эгейн!

Эпилог

Послесловие

Примечания