Евгений Колдаев

Патриот. Смута. Том 7

Глава 1

Дело шло к вечеру, солнце клонилось к горизонту.

Мои основные силы были уже на подходе. Скоро, может час, и встанет у Тулы большой военный лагерь объединенных сил юга. Начнут мои, проверенные походом, стычками, а кое-кто и боем, люди учить молодежь рязанскую уму-разуму.

Вот диво будет со стен.

Надеялся я, что замочек этот, что на Упе реке стоит — уже не первый в моем пути на Москву откроется бескровно или, по меньшей мере, кровью малой. Так-то уже мы ее изрядно пролили у стен в посаде тульском. Окружили и заперли здесь чуть больше сотни дезертиров, перебежчиков, трусов, вставших против Ляпунова за второго рязанского воеводу Сумбулова.

Больше смертей видеть мне не хотелось.

Эти люди нужны для иных целей. Ляхов выдворять, страну поднимать, а не гибнуть под ударами друг друга.

Но сейчас дело было в ином. Сейчас предо мной предстал отряд во главе с воеводой над былыми силами Лжедмитрия второго — князем Дмитрием Тимофеевичем Трубецким. Его люди сопровождали Марину Мнишек. И здесь мои опасения не подтвердились. Только вот хорошо это или нет пока что неясно.

Ее не распяли и никоим образом не угнетали. Не было на ней ни пут, ни следов каких-то истязаний. Наоборот, выглядела она весьма гордо и чинно.

Только вот мои бойцы из сотни Якова, коих я потребовал здесь находиться в качестве караула, смотрели на нее с презрением.

В глазах холодный гнев виднелся. Не люба она им была.

До отвращения эта шляхтянка неприятна.

Хотя, чего уж там, девка что надо — хороша собой. Даже, пожалуй, по некоторым канонам — очень красивая. Только вот эта внешность, на мой взгляд, была не природной, любимой мной русской красотой. В ней виделось больше милого, наивного, что ли. Какого-то детского, игрушечного, кукольного.

А за такой внешностью вполне мог скрываться двуличный монстр.

Когда надо глазки строит и пищит. А повернешься, нож в спину засадит. Всем, вроде бы угодить пытается, а сама свою игру ведет.

Всмотрелся в нее. Глаза выдавали. Хитрые, лживые.

Взгляд холодный, расчетливый, пронзительный.

Продолговатое бледное лицо, широкий лоб, длинный, тонкий, чуть приподнятый в горделивом посыле нос. Миниатюрные губки. Темные волосы забраны в какую-то витиеватую прическу.

Облачена в красивое, но достаточно удобное, больше походное чем для приемов, платье. В пол. Из-под подола, когда она двигалась, выглядывали изредка носы сапожков или ботинок. Как здесь разберешь.

На плечах лежала снятая с головы накидка.

С первого взгляда можно понять: роковая женщина, сильная и умеющая стоять на своем. Только умело это скрывающая за милым личиком и глупенькой, с виду, улыбкой. Эта и глазки построить может. И пококетничать когда надо. И посмеяться, вроде бы наивно.

Но, все понимает и ошибок не простит.

Ох, не она ли верховодила этим запойным Матвеем из Северской стороны?

Гордость, наглость, умение вести дворцовые интриги. Хотя в случае со Лжедмитрием, больше становые, лагерные. Все же двор у него, больше походный, и состоял из воевод да бояр назначенных.

Смотрел я на нее, взвешивал ситуацию. Думал, а что она скажет, какую роль займет. Нелегко будет. Нельзя же просто взять и приказать на кол ее посадить или под замок. Это уже политика. Нужно таким ресурсом ценно распорядиться.

Лучше всего, чтобы она от схваченного мной Димитрия ложного отреклась. Да и от первого тоже. Но поглядим.

Перевел взгляд.

Князь. Стоял прилично напряженный, поглядывал по сторонам. Чувствовал силу мою и не очень понимал как себя вести. Как с царем, царевичем, князем или воеводой. Власть он мою над собой признавал, это было сразу видно. Но нюансы, связанные с недопониманием, были.

Не мыслилось мне как-то, что настолько хорошо он с Мнишек обойдется.

Что за причина-то? Засвидетельствовать тебе свое почтение до всей рутинной работы по постановке лагеря.

Странно, государем зовет, а ведет себя как с чуть более высоким чином. Ну ничего.

Поднялся, вышел неспешно из-за стола, за которым сидел и до этого момента принимал всех вестовых, сотников и прочий народ, снабжающий меня информацией и ждущий распоряжений.

— Здрав будь, князь. — Улыбнулся.

— Государь. — Трубецкой слегка поклонился. — Мы прибыли раньше воинства нашего, чтобы выразить свое уважение. А также договориться о будущем. О планах.

Что за планы у тебя, поглядим.

Мнишек тем временем сделала шаг вперед, потупила взгляд. Улыбнулась кокетливо, чуть присела в приветствии, сделала реверанс, смотрела на меня, взгляд не отводила.

А я внимание перестал обращать. Пока. Последить хотел, что дальше будет, если ее вообще игнорировать. Может вылезет ее истинная натура.

— Вижу, князь, ты с… — Я искал подходящее слово и никак не мог выбрать, что подходит лучше.

Ведьма, распутница, блудница, обманщица, чертовка, сучка… В целом — все это слова могли в некоторой мере охарактеризовать эту женщину. Но, здесь нужно не ошибиться в посыле. И, молчание казалось лучшим вариантом.

Взглянул на Трубецкого многозначительно. Мол давай, говори — какого черта тут происходит.

Но девушка проявила себя сама. Вновь сделала реверанс и еще один шаг в моем направлении. Заговорила.

— Маршия Мнишжек, к вашжим усшлугжам, ясшновельмошжный пан. — Она неплохо говорила по-русски, хотя акцент, конечно, имелся значительный. Шипящие звуки сильно выделялись.

Князь, это было видно, пребывал в растерянности. Это стало почти сразу бросаться в глаза. Причем, уверен, не только мне, но и бойцам. Слишком уж явно он это транслировал, не скрывал. Замер, ее чуть вперед выпустил и молчал, поглядывая по сторонам на моих служилых людей.

Бойцы за его спиной нервничали, но не то чтобы сильно.

Раз тогда, несколько дней назад все обошлось, то и сейчас обойдется. Уверен, так все они думали.

А мне было безмерно интересно, каким образом эта баба убедила князя, весьма опытного человека, воеводу, вести себя так и взять с собой на эту встречу. Что пообещала? Да и вообще, как у них диалог-то построился? Ведь за ней нет ничего. Насколько я понимаю и помню историю.

— Пани просила… — Он нервно начал, сбился, продолжил. — Просила поскорее увидеть вас. Того, кто освободил нас. Снял со всех заклятие этого проклятого колдуна.

Я не сдержался, поморщился.

— Колдуна? — Процедил сквозь зубы, зло уставившись на Трубецкого.

Князю было явно нелегко говорить. Он, насколько видел по мимике и жестам, по языку тела — все понимал. Весь идиотизм ситуации. Но по-иному почему-то не мог. В чем проблема? Страх признаться, что служил марионетке? Или что с того. Смута. Многие вещи творятся потому что так выгодно и нужно.

Не поймут тебя твои же люди?

Так они такие же. По факту подчинялись черт разберет кому. Некоему хрену с непонятного бугорка, вытащенному то ли ляхами, то ли самими северцами — раз он попович, Матвей сын Веревкин из Северской стороны.

Эти игры все понимали, но смысл какой-то сакральный в них был.

Свалить ответственность за свои крамольные решения на колдовство, обман и прочие около мистические моменты.

Околдовали? И ее, что ли, тоже? Так что угодно отмазать можно! Заговор наложили — человека убил, чары проговорили — под другого легла, мужем признала, да еще и не просто так, а целым царем.

Нет, я все понимал. Уже думал об этом.

Выбор у Мнишек был невелик. Кому она у себя на Родине нужна такая? В эти то годы.

А здесь — законная жена государя. А что подле нее вообще другой человек — так это дело десятое. Царь же. Но, здесь проблем стало все больше и больше. Если с первым Лжедмитрием ей удалось шустро взлететь и сесть подле престола, как будущая супруга царя, невеста. После свадьбы началось падение. Убийство и чудесное воскрешение. Новая ипостась суженого. Бегство, походная жизнь, политические интриги.

Детей сделать не получается, как Войский говорил. А кто виноват?

Так, тоже ведь на колдовство списать можно.

Или… Так, она же заявить может, что ничего и не было вовсе, детей же нет. Первый Дмитрий не успел. Второй, не посягнул на царственную особу, не посмел. Хоть и колдун, но не смог побороть силу венчанных уз. Вот поэтому-то и нет зачатия. Господь уберег.

Тьфу ты черт.

Похоже на бред, но сейчас он, скорее всего, на меня польется.

— Колдуна? — Повторил я после паузы.

Ведь молчал и раздумывал не только я, но и пришедшие вели себя неуверенно. Все, кроме Мнишек, выжидавшей и наблюдавшей за мной. Эта шляхтянка была чертовски хитра и умела играть. Настоящий талант, только… Вряд ли от бога.

Видимо, на моем лице было откровенно написано все, что я думаю по этому поводу. И это вызывало и у князя, и у нее некие мысли. Скрывать, в целом, я смысла и не видел. Не перед этими людьми и не то, что думал по поводу всего чародейского и ведовского бреда.

— Околдовали нас всех, государь. — Трубецкой перекрестился. — Вот те крест. Как с ума свели. К крамоле подвели. Но не по своему разумению, а чарами злыми. — Говорил и все больше нервничал. Видел на моем лице появляющуюся саркастическую ухмылку. — Он же колдун чертов. Он же…

Я руку поднял.

— Так. Колдун значит. Интересно. — Обратился к Якову и прочим, стоящим рядом с ним людям. — Собратья мои. Воинство мое христолюбивое. Вы все, когда мы везли этого лжеца, иуду из лагеря его воинства, чувствовали что-то. А? Чары, наговоры какие?

Все молчали, переглядывались. Яков в своей манере закашлялся.

— Может неизмеримое желание в ноги ему пасть? Царем назвать? А? может освободить его?

— Не… нет. — Сотник, который был со мной знаком несколько дольше остальных, начал понимать суть моих слов. — Нет, господарь. Не было такого.

— Когда под охраной этого упыря содержали, может он кого околдовать хотел? Чтобы один против иных встал? Чтобы отпустил его на волю?

После короткой паузы один из бойцов произнес четко.

— Господарь. Желание было одно, прирезать падаль эту. Но слово твое, закон для нас. Живым он нужен, поэтому хранили, как и должно.

Молодец. Четко все сказал.

— Князь. — Обратился я к Трубецкому. — Тогда скажи мне. Как так выходит, что некий попович Матвей, сын Веревкин из Северской стороны твоих бойцов с ума свел, Царем прикинувшись, а моих не смог.

— Так это… Так…

Трубецкой понимал, что его… А может, и не его вовсе придумка. Выдумка вся эта валится, рвется на куски. Не пожелал я принимать то, что он мне навязать хотел.

Не надо втирать мне эту дичь. Покайтесь все и черт с вами, служите, кровью докажите своей и потом, что вы не за этого хрена с бугра стоите, а за интересы Родины. А коли не знаете, в чем ее нужда, так меня послушайте. Ведь Смута-то до добра нас всех не доведет. Кончать с ней надо быстро и решительно.

Стоял, буравил взглядом князя, ждал продолжения колдовской тирады.

— Госшподарь ясшновельмосшный. — Подала голос Мнишек. Присела в реверансе. — Воинсштво твое под твоим святым благосшловением ходит. Под зсшнаменем с ликом Хрисшта. Ни одного верного исштринному госшподарю человека ведьмовсштво не сшведет с пути исштинного.

Ах ты падаль. Что же ты такое несешь-то.

Но хитра, ух хитра. Князь сдулся, а ты продолжаешь играть. Хотя, лишнего сболтнула, про истинного господаря. Я же себя таковым никогда не звал.

По бокам заворчали вновь мои служилые люди. Не нравилось им, что какая-то шляхтянка вмешивается в разговоры воевод. Бабское дело детей растить, да домашним очагом заниматься. А еще прясть да вышивать. Воевать и разговоры говорить — не ее это.

— Увести. — Процедил я сквозь зубы. С ней у меня будет иной разговор.

Трубецкой было за саблю схватился, но я уставился на него. А рукой тем временем махнул на Мнишек. Та сделала вид, что не понимает что происходит, но в глазах я увидел невероятную злобу и ярость.

— Госшподарь, ясшновельмосжный пан. Как мосшно. — Но двое моих молодцев уже подхватили ее под руки.

— Зла не чинить. Посадить в отдельную избу. — Распорядился я. — Под охрану и дело с концом. Позже с ней потолкую, как Серафим приедет. Чтобы беса из нее изгнал. — Ощерился, переведя на нее взгляд. — А то колдун же с ней ночи проводил. Бесы с ней теперь рука об руку ходят.

А еще Войский мне понадобится, чтобы осмотрел ее на предмет всех этих интимных дел. К тому же человек-то с ней знаком. Может и расскажет чего. Я-то все про Лжедмитрия выспрашивал, думал он основная фигура в лагере. А здесь оказалось, кто бы мог подумать, девка эта мужиками верховодит. Да какими! Князьями!

Так-то перед таким талантом шапку снять можно. Но мне она враг. Ей на Родину мою плевать и изменить ее мнение никак не выйдет. А вот повернуть как-то вспять, чтобы себе выгоды получить. Тут подумать малость надо.

— Нет, ясшно… — Она дернулась, слеза покатилась по щеке.

Актриса, чтоб ее!

— Еще слово и я прикажу отнестись к тебе так, как того хотят мои бойцы. — Проговорил я спокойно. — Молчи. Посиди, подумай. Твой черед будет позднее.

Потерял к ней интерес и лишь повторил сказанное в самом начале:

— Увести.

Шляхтянка замолчала и повиновалась.

Тем временем я с волчьей ухмылкой уставился на князя и людей, которые его сопровождали. Они были напряжены до предела, но понимали: попытка сопротивления приведет к плачевным последствиям. Драться будут только, если мы нападем, а этого не последует.

Чего такие неуверенные? Да все просто.

Во-первых, они в меньшинстве. Во-вторых, они же просить сюда чего-то приехали. Не просто же так вырвались вперед армии. Хотели чего-то. Ну а третье, если побьют их, то и воинству их, скорее всего, конец. Всем тем, кто там остался. А это возможно их дети и родственники.

— Дмитрий Тимофеевич. — Проговорил я, стараясь смешивать в интонациях злость и некое расположение к человеку. Махнул рукой на стол. — Проходи, гостем будь. Присаживайся. Поговорим с глазу на глаз. А вы, сопровождение его, бойцы славные… — Хотел сказать околдованные, в шутку, но сдержался. — Также располагайтесь. Да и в войско свое вестового пошлите, что встретили вас с миром. Бед никаких не чинили. Хорошо все.

Выдержал паузу, наблюдал за их действиями, добавил.

— А что до Марины Мнишек, так негоже, чтобы пани в разговор людей военных лезла. Потом с ней поговорим. — Приподнял бровь. — Потом.

Ситуация немного охладела. Бойцы князя стали убирать руки с оружия, выдыхать. Мои тоже поспокойнее на них глядели. Без прежней злобы и агрессии. Вроде ситуация себя исчерпала.

Князь прошел, сел за стол. Я занял место во главе.

— Скажи мне, Дмитрий Тимофеевич… — Проговорил тихо. — Как так вышло, что баба из тебя веревки вьет?

Он уставился на меня вначале зло и раздраженно. Я смотрел холодно, спокойно, ждал. Не выдержал князь, взгляд опустил. Видно было, что устал он сверх меры. Напряжение физическое и психологическое от этого всего похода, от служения Лжедмитрию убивало его. Оно выжало из человека сильного все, почти до последней капли. Заставило бояться почти все время за свою жизнь. Постоянно нужно следить за всем, людей пинать, заставлять, убеждать. А власть-то не тебе принадлежит, а кому? Царику? Нет. Нет ее в этом стане. Только после того, как я забрал его в полон, видимо вышло так, что войско, остатки его, сплотилось вокруг Трубецкого.

— Ну, мы здесь один на один говорим. — Продолжил я тихо. — Без лишних ушей. Это что за представление, а?

Он поглядел на моих телохранителей, хмыкнул. Потом на крутящихся вокруг бойцов.

— Первые, немы как рыба. Вторые тебя не слушают. — Снял я его опасения. — Говори.

— Не гневись, государь. — Начал Трубецкой. — Бес попутал.

— Так, сразу говори, не бес, а эта Марина. — Я усмехнулся.

Он перекрестился, покачал головой.

— Ты, как ушел, сели мы старшинами казацкими и дворянами северскими, что поопытнее, решать что делать. Как к тебе-то идти…

Почувствовал я, что разговор может стать довольно долгим. Но, нужно его было выслушать.

Рассказ по моим прикидкам занял примерно минут двадцать, может полчаса.

Поначалу решили они, что надо идти ко мне и в ноги падать. Прощение просить и на верность присягать. План-то отличный, я бы такой принял и примерно такого ожидал. А не вот всего этого с явлением Мнишек.

Но вышло иначе.

После долгих разговоров и увещеваний того, что многие люди видели настоящее ангельское воинство… Ангельское ли или пришедшее из самой бездны — некоторые тоже сомневались. Решил костяк воинства, что не все просто.

Силы темные здесь замешаны. Настоящая война неба и ада.

После обыска остатков имущества захваченного мной Дмитрия обнаружились там некие книги на языках иностранных. И даже талмуд. Выходило, что колдун он. Также многие казаки вспомнили, что вино обычное и зеленое в воинстве никогда не заканчивалось, а это же явный признак колдовства!

Вот и пили люди не просыхая.

До одури дошли, потому что это такой эффект чар злых.

Дальше, слово за слово и вышло так как-то, что решили — точно, волшебство. Все воинство подверглось чарам лютым, злым. И только явление Игоря Васильевича Данилова, то есть мое — очистило разум. Пришло похмелье, а с ним прозрение.

Тогда решили они у самой близкой души этого черного колдуна испросить. К ответу ее привести. А жена, как не близка. Ведь они несколько лет законным браком обручены. Или… Все это ложь и выдумка?

Явились к Мнишек. Она встретила их в самом лучшем своем платье. В руках нож. Сказала — если кто коснется ее, то отбиваться будет до последних ее сил. Не дастся живой. Ибо Царю она предначертана и только ему.

Я чуть ладонью себе лоб не прошиб от услышанного.

Стерпел, не рассмеялся.

Они, по рассказу Трубецкого, спросили ее, и девка расплакалась. В слезах сказала, что чары тоже спали. Что она же жена истинного Димитрия, который исчез там еще в Москве, а последние годы — как в тумане и во сне. И некому ее, государыню защитить…

Это уже был перебор!

— Князь. — Я поднял руку, прервал его. — Князь, я вот слушаю и диву даюсь. Ты сам то в это веришь?

* * *

Уважаемые читатели, спасибо!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного.

Глава 2

Дмитрий Тимофеевич Трубецкой сидел за столом справа от меня.

Его люди, несколько успокоившись, отступили, разместились вблизи окраины посада. Гонец, один из них, умчался к оставшейся, движущейся на соединение с моими силами, армии. Еще несколько человек вместе с Яковом и парой моих воинов отправились смотреть место для лагеря. Прикидывать — станем ли мы все вместе или понадобится две или даже три отдельных позиции.

Князь вздохнул, дернул плечами. Заговорил неспешно, подбирая слова.

— Господарь. Если бы не Мнишек, большая часть польского войска, что при нас в Тушине стояло, разбежалась бы давно.

Это уже было толково, по существу, а не все это вот — дурнопахнущее мистическое непотребство. Прикрываться им можно перед темными крестьянами, читать и писать не умеющими. Но даже мои бойцы, а тем более сотники и прочий руководящий состав в жизни бы не поверили в то, что какой-то хрен с бугра смутил тысячи людей. Зачаровал какими-то заклятьями из талмуда. К тому же тот, которого они видели и, более того, держали в плену. Совершенно бессильный, безвольный и находящийся на грани безумия и за гранью отчаяния.

Они видели его в моей власти. И он нисколько не походил на чародея или ведьмака.

Побитый жизнью, потерянный, сломленный человечишка.

— Так, ляхи ушли же. — Процедил я после паузы.

— Да. Но она с ними контакты поддерживает. Многие ее отца знают. Даже донец Заруцкий у нее в фаворитах был.

Фаворит… Может, как Войский и говорил, раз с этим сыном Веревкиным не вышло, была мысль у этой распутной девки воспользоваться иным мужиком? А казак-то и рад. Бастард царский, его сын. Это же как подняться — от атамана, считай до того, кто царю рога наставил.

Ух!

Ладно, это к делу особо не относится. Такие вещи потом выясним. Чуть позднее. А пока по существу:

— Так выходит, она всех околдовала. — Я чуть ли не хохотнул.

Князь уставился на меня. Видно невооруженным глазом, как в голове его рождается некая новая идея. Только мне что первая, что новая ух как не нравятся.

— Господарь. — Он начал креститься. — Как я мог, ведьму не распознать! Государь наш, мудр ты без меры. Сжечь бы ее! От греха, а?

Я не удержался и даже хлопнул себя ладонью по лбу. Провел по лицу рукой. Да что же это за бред.

— Князь! Оставь ты весь этот мистический бред. Да сколько можно то. Какая ведьма? Ну да, баба хитрая. — Снизил я тон. — Но что ты грехи свои на всех валишь, а? Ты покайся. Скажи как есть. Отпустит. — Посмотрел на небо, наверх. — Бог, он же видит все. Все понимает. Ты же не по своей воле. Вышло так, что пошел за этим… Как его там, сыном Веревкиным, людей повел.

Трубецкой уставился на меня.

— А жив он?

— Конечно. Всем его показывать будем, говорить, что никакой он не Дмитрий и не колдун. — Сделал короткую паузу, добавил. — Услышал меня, а, князь. Не колдун. Обычный человек, которого ляхи на землю нашу послали Смуту всю городить и усилять.

Глаза князя, было потухшие, вновь загорелись, слушал он с интересом

— Ляхи денег дали, девку свою хотели пропихнуть в царевны, на трон посадить. А когда сам их Жигмонт воевать нас пришел, все к нему и ушли. Ну, князь. Это же адекватная версия, не то что твоя, а?

Он понизил голос до шепота.

— А что с Мнишек делать будем, господарь?

— Ты мне сначала скажи, что она там лепетала про царя и всю эту пургу, а?

Он помялся, сморщился, скривился.

— Давай, говори. — Процедил я зло. — Задумали чего, выкладывай.

— Ты же в цари не метишь…

Так, это мне уже чертовски не понравилось с самого начала. Если не мечу, значит можно какого-то упыря сажать, что ли? Или как. Ну да ладно, послушаю, что там дальше.

— И? — Холодно уточнил я.

— Ну так, а Димитрий то, как бы… Тот, что первый, что в Москве-то был, он же как никак царь… — Я смотрел на него, и как-то все более отвратно на душе становилось. Чуял я, к чему ведет Трубецкой. А он тем временем продолжал. — Был царь, свадьба была, жена она его, выходит.

— Да, только вот под другого легла. Признала мужем. — Я буравил собеседника взглядом. — Ты князь ведь знаешь, что это два, черт возьми, два! Два! Разных человека. Ты ладно, человек военный. Я могу понять, но не принять. Служил одному, земли хотел, преференций роду, чего там еще…

Он аж икнул от напряжения, вновь взгляд отвел. Видел я, что на лбу выступил пот и человека трясти малость начало.

— Служил одному, решил другому послужить. — Продолжил я. — Войско тоже. Все эти ваши воеводы. Заруцкий, Сапега, Ружинский, Лисовский, Просовецкий и прочие авантюристы всех мастей, размеров, веры и национальности. Вы все его создали, этого самого, которого сейчас колдуном зовете. Вы, никто иной. На вас ответственность за все это, сотворенное. Но она… Она же его мужем признала. А венчана с другим была. А это не только против людей деяние. Верно?

Я давил на сам факт венчания, потому что это не просто клятва или какие-то интимные взаимоотношения. Это договор перед богом данный. А для людей этого времени, факт подобный очень важен.

Князь смешался, не отвечал ничего, слушал.

— Ладно, и что она тебе и твоим сотникам внушила в голову, а? Что предложила?

Девка была головастая, хитрая, умная.

— Так… Так это, господарь. — Трубецкой как-то совсем разнервничался. — Раз она, как говорила она, раз она невестою была и венчалась с Царем, значит, царица. Императрица. Как говорила. А то, что царя убили, так и что? Мы, как воинство его, за него же стоим. А то, что другого царем называли, так это от безысходности. Точнее… — Он побледнел. — По колдовскому навету его.

— Дальше. — Проговорил, зубами скрипнул.

— Ну и, раз ты на трон сесть сам то не планируешь, значит… Шуйского вместе скинем, а там… Там может быть она за тебя…

Ух, мерзость-то какая.

Оно и в мое время такое поведение по продаже себя от одного мужа к иному считалось весьма зазорным и отвратным, а уж в Смуту. Век семнадцатый такого вообще не прощал. Это же блуд в чистом виде. Нарушение всех канонов и традиций.

Хотя, если так подумать.

Под иным углом посмотреть, для пользы дела как-то повернуть.

А что — она же невинная душонка, чтоб ее черти разорвали. Выходила дева за Царя. Ее, выходит, обманули, мужа убили, похитили саму и начались скитания и ужасы. Заступника не было, приходилось терпеть и мириться. Дело-то такое, женское. Умереть нельзя — грех. Отбиться силы нет никакой. А как появился защитник, то вот и на престол можно садиться. Как законная супруга, законного царя. А при ней регент — тот самый, что спас ее. Видимо, так девка все рассчитала и видела. А как иначе?

Но нет. Такие дела у нас не пройдут. В монастырь.

Только… Верно сказал Трубецкой, за ней же ляхи. Не все, конечно. Многие за Жигмонта. Но некоторые магнаты, уверен, продолжают питать некие надежды на ее восшествие на трон.

— Скажи, князь, а вот эти все ваши польские паны и Заруцкий. Они же ушли. Думаешь вернутся, если она им письма писать начнет?

Он почесал затылок.

— Вернутся, если… — Вздохнул. — Если силу почувствуют и шанс все отыграть, это раз. И если Жигмонт их начнет в бараний рог крутить. А он же может. Он жесткий, злой государь. Это два. Выходит. — Он бороду погладил. — Сила у тебя есть, король их прижмет, и по ее письму могут к нам вернуться. Если дело начнет пахнуть победой и троном.

— Ясно.

Зрел у меня некий план, в котором Мнишек могла пригодиться. Но с такой хитрой бестией надо бы поговорить по душам, выяснить что и как. Только вот, расколоть девку будет непросто. Это же не мужик, не боец, здесь иной подход нужен.

Ладно. У меня на это дело Войский есть. Он с ней знаком. Будет козырем в партии.

— Значит так, Дмитрий Тимофеевич. Первое. Свадьбы не будет. Ни при каких обстоятельствах. Второе. Лжедмитрий. — При этом слове он навострился, необычно оно для него звучало. — Не колдун, не чародей. Человек простой. А то, что служили вы ему, так потому что… Что и Шуйский не царь.

Нашел я выход из всей этой сложной политической ситуации для всего его воинства. Некую установку, которая решала проблему предательства и всего этого дичайшего Тушинского разгула.

— А что. — Приосанился князь. — А в целом то да, так и есть.

— Вот и я мыслю. Шуйский Собор Земский со всей земли собрал? Нет. Как к власти пришел? Через смерть, ложь и убийство. Они же заговором после свадьбы того, первого Димитрия убили. Так?

— Так. — Князь кивнул.

— Выходит, что вы заступники земли русской и против узурпатора воюете. Верного царя посадить на трон хотите. Как и я. Ну а то, что запутались и за того, кого ляхи царем называли, пошли. Ну так. Это чтобы хитростью все провернуть, когда время придет.

— Что повернуть? — Трубецкой наморщил лоб.

— Шуйского с трона, а потом Земский собор. Так?

— Выходит. — Он кивнул, выглядел задумчиво.

— Вот и порешили. — Я улыбнулся.

Князь действительно сильно устал. Он был готов хвататься за любую ниточку, лишь бы обелить самого себя и людей своих. А во мне он видел, судя по всему, действительно значимую силу. Может быть, того самого Царя. Кто знает, почему там, еще в лагере он отпрянул и не поддержал решительные действия Петра Урусова.

Кстати!

Вроде бы Богдан говорил, что татарина касимовского этого они тоже отбили. Только ранен он сильно. Поговорить с ним тоже было бы весьма интересно. Понять, что, как и почему его хан решил Лжедмитрия прокинуть. И кто его на это надоумил.

Думалось мне, что здесь польская воля прослеживается.

Но лучше из первых рук все узнать.

— Дмитрий Тимофеевич, ты войско свое встречай, лагерем становитесь. — Продолжил я. — А поутру клятву от вас всех приму и сам ее всем вам дам.

— Клятву? — Не понял Трубецкой.

— Да. Все в моем войске знают, зачем и почему мы к Москве идем. Ради чего.

— Так это…

— Все мои бойцы, что за мной идут, дают клятву за Земский Собор драться. За то, чтобы всей землей выбрать сильного, истинного Царя. — Ухмыльнулся, смотря на недоумевающего собеседника. — И я им в этом клянусь. Что веду их лишь для этого. А не для того, чтобы трон занимать.

Он не верил моим словам. Хотя сам говорил, что не нужен мне трон, и Мнишек его на это надоумила. Это по глазам видно было. Что-то у них здесь у всех власть мозг разложила. Людьми править, это не просто так. Это не хлеб жевать и даже не мечом махать.

Это же какая ответственность-то. Огромная!

За страну, за дело, которое делаешь, за людей, которым приказы раздаешь.

Еще пару минут мы потратили на то, чтобы понять, сколько точно и чего привел и привез с собой в обозах Трубецкой. Выходило вполне хорошее, хоть и бедное пополнение. Снаряжения много, но оно все хуже среднего. Еда, кафтаны, пики, сабли, кинжалы. Немного аркебуз и мушкетов. Доспехов, как и везде — в запасе нет. На людях, в коннице у каждого десятого что-то. Железных — по пальцам пересчитать.

Все, как везде.

Вздохнул я, дослушал. После чего отпустил Трубецкого. Говорить еще было много о чем, но видел я, что служилые мои люди подводят к самоорганизованному как-то штабу Войского. Старик выглядел плохо. Скачка далась ему нелегко. Пыхтел, ноги сильно растопырил. Седло явно не его средство передвижения уже.

Как слез с коня, перевел дух, увидел выходящего Трубецкого, глаза обоих на лоб поползли.

— Ваше благородие — Проговорил бывший воронежский воевода.

— Ты… — Удивленно промолвил князь в ответ.

— Я. — Он неуверенно как-то плечами пожал.

— Живой значит. А я уж думал, когда тебя отправили в это богом забытое место, а потом, когда еще про татар сведения пошли, все. Мыслил, конец тебе настал.

— Нет. Все делами Игоря Васильевича. Господаря нашего. Все его деяниями. Жив, значит.

Я подошел неспешно. Уставились они друг на друга.

— Фрол Семенович. — Отвлек старика, дав возможность им наконец-то распрощаться.

Бывший особый лекарь войска Лжедмитрия дернулся подошел, поклонился.

— Оставь ты это, старик. — Улыбнулся я ему. — Рад видеть.

— Уверен, не только чтобы любезно встретить, позвал ты меня, государь. — Вновь поклонился он. — Чего изволишь?

— Знакомая твоя у нас здесь. Марина Мнишек.

Он вновь нервно дернулся, чуть побледнел, но почти сразу вернулся в свое прежнее обычное состояние. Но меня немного удивила такая перемена. Странной она показалась. Неуж-то старик боялся эту девку? У нее же сейчас нет никого и ничего. За ней нет никаких сил.

Только, пожалуй, те, с которыми она переписку ведет.

— Мне надо, Фрол Семенович, чтобы ты ее осмотрел. — Уставился на него пристально, холодно. — В полной мере осмотрел и дал свое заключение. Ждет она ребенка или нет. Была ли с мужчиной… — Черт, да, конечно, была, ну как иначе, то. Но, мало ли. — Или нет и если возможно понять, то как давно. Есть ли признаки каких-то болезней, может быть. И в целом…

Я сделал паузу.

— Поговори с ней. Успокой. Скажи, что господарь горяч, пылок, но отходчив. Что переживает о том, как повел себя и скоро, как от дел освободится, придет. Поговорить со столь прелестной особой.

Он воззрился на меня, глаза его расширились.

— Надо так. — Проговорил тихо, улыбнулся. — Я потом с ней в твоем присутствии потолкую.

Больше говорить ничего не стал. Нужно сделать так, чтобы Мнишек решила, что я повелся на ее кокетливость и красоту. Что запал на нее и готов согласиться на условия. А там в процессе диалога резко вывести в свою плоскость.

— Действуй, а я скоро буду.

Пара служилых людей сопроводила его к избе, куда поместили шляхтянку.

Я решил дать ему где-то минут тридцать — сорок на все про все, а сам занялся раздачей приказов. Воинство подходило и размещалось. Разведка доложила, что на стенах Тулы бойцы, увидев, сколько нас всего, начали все более активно суетиться.

Выдал приказ развести в эту ночь костров вдвое больше обычного. Усилим психологический эффект. Им оттуда видно нас тоже не очень-то хорошо. Войска у меня уже считай десять тысяч, будет казаться, что все двадцать, а у страха, как известно — глаза велики. Померещится и тридцать.

Еще одна гирька на весах в пользу сдачи города.

Если у воеводы сил мало, а все говорило, что их там от силы тысяча, а, скорее всего, сотен пять, то наше численное преимущество и наличие пушек покажет всю серьезность намерений. А также добрую волю, ведь мы с ними пока не воюем.

Захотим — возьмем штурмом.

Да, мне это не нужно, но противник-то этого не знает.

Отправил гонца к Филке Тозлокову, чтобы артиллерию развернул на видном месте и пальнул пару раз. Пускай видят, что есть у нас пушки, а значит, стенам их несладко придется. Да, это не проломные пищали из приказа пушкарского. Более легкие орудия.

Но сам факт их наличия уже вселит ужас в сердца защитников.

Дальше вызвал к себе Григория, Ляпунова и Серафима. Нужно было инвентаризировать все новое снаряжение, полученное во время захвата пленных. После чего заняться с отрядом моих самых верных бойцов взаимодействием с обозами бывших отрядов Лжедмитрия. Но, это уже утром.

Прокопию Петровичу, усталому с дороги, выдал задачу разобраться с пленными дезертирами. Это его люди, пускай сам решает.

Ну а Серафим нужен будет для понимания того, что с Мнишкой делать-то в итоге. Если по закону. Она же венчанная. И здесь вопросов у меня много. Да и бойцы Серафима — люди надежные. Думаю, их как-то здесь использовать. Не все же моей лучшей полутысяче охранением заниматься. Им самые серьезные дела поручать надо и отдых давать.

Пехота заменит.

Да и с местным, не сбежавшим батюшкой кому, как не нашему священнику говорить. Хоть и военному человеку теперь.

Все мои собратья, и это было видно, мучились вопросами о подступающей и намеревающейся войти в наш состав армии князя Трубецкого. И все хотели знать, что там с этой девкой польской.

Как же быстро сплетни-то расходятся.

Ничего толком им не сказал, велел делами заняться. Прихватил Серафима и двинулся, выждав отведенные Войскому минуты, к избе. Служилые люди стояли в оцеплении. Выглядели настороженно. И это верно. Приличная часть армии крайне негативно отнеслась к появлению шляхтянки. Как бы ночью, как это со Лжедмитрием было, не удумали ее прибить. Сжечь хату вместе с бабой, а потом сказать — что, мол, сама угорела.

От такого нужно подстраховаться.

Ждали, ломиться внутрь казалось мне плохой стратегией. Спустя еще несколько минут выкрикнул громко.

— Фрол Семенович, поторопись! Видеть тебя желаю!

— Да, да. — Донеслось гулкое изнутри.

Почти сразу старик появился на пороге, задумчивый, напряженный. Видно, что тяжело ему было говорить с этой госпожой.

— Отойдем. — Махнул я рукой.

Когда мы отдалились на достаточное расстояние, я задал короткий вопрос.

— Ну что?

Глава 3

Фрол Семенович Войский погладил бороду, посопел, покряхтел, с мыслями собирался. А я ждал.

— Господарь, я не бабка повивальная… — Начал он издалека.

— Ты не прибедняйся. По делу давай, говори.

— Ребенка, насколько я могу судить, нет. Либо срок очень маленький. Лучше… — Я был удивлен, но старик покраснел. — Лучше в Туле бабку какую найти. Я все же больше по иным делам. А с ней, не… С ней по требованию этого иуды этого чертового возился.

Здесь я припомнил, что очной ставки между Войским и этим Матвеем Веревкиным не делал. Упущение некое, но в целом и так всем ясно, что тот, кого я схватил и называл себя Диметриусом и в Тушине был именно он.

Но, с Мнишек, в целом, их двоих встретить нужно. В определенный момент.

— Кстати, про Иуду. — Проговорил я, смотря на старика. — Он же теперь у нас. Повидать его не хочешь?

Тот напрягся, вновь покраснел.

— Если только в рожу плюнуть. — Выдохнул. — Ты прости, господарь. — Тут же поклонился, перекрестился. — Прости меня. Если надо, то я, конечно.

— Надо, но позднее. Дальше что?

— С мужчиной, конечно, была. Это еще в Тушине ясно было. Оно же это… — Он продолжал краснеть. — Не зарастает же. А вот давно или нет. Тут я… Это. Не знаю, как понять-то.

Да уж, это вам не современная медицина, где и анализы, и тесты ДНК, и куча всего прочего интересного. Можно найти все что угодно, пожалуй. Если цель поставить. А здесь — только бабки повивальные, что надвое говорят. То ли было, то ли нет, то ли снилось, то ли бред…

— Что болезни? — Продолжил расспрашивать уже с приличной долей скептицизма.

— Пани выглядит здоровой. — Он пожал плечами. Замер, мялся. — Признаков какой хвори нет. Ни на что не жалуется, в плане физического состояния.

— Что-то еще, старик? Вижу, что-то сказать хочешь.

— Да расспрашивала она меня о тебе. — Он глаза в землю опустил, говорил тихо, как-то неуверенно.

Ага, значит, интересуется.

Понятно, ведь от меня ее жизнь зависит в полной мере. Захочу — на сук или на кол. А захочу и в жены возьму. Вот она и пытается первого избежать, а ко второму, судя по имеющемуся опыту — подвести. Мнит себя, как там писано было в исторических документах — Императрицей. Так-то, в целом оно более или менее верно, только вывернется это в реальной истории боком.

А здесь?

Поглядим, может, польза какая будет.

— Что еще говорила?

— Просила меня к тебе с просьбой обратиться, чтобы ей нянек ее троих вернули, как войско князя Трубецкого прибудет. Они там остались, в обозе. Она одна соизволила тебе первой предстать, увидеть избавителя от этого хама и колдуна… — Он перекрестился, продолжил. — И в ножки тебе упасть, чтобы о защите просить. О справедливости.

— Чего же не упала? — Усмехнулся я.

Войский опешил. Ответа на вопрос не знал.

— Что еще просила?

— Воды горячей, ванну и, встречи с тобой, чтобы посодействовал.

Ванну! Вот это запросы у шляхтянки. Где же я ей, черт возьми, ее в походе найду. Царский прямо запрос. Не такая уж важная особа, чтобы для нее стараться.

— Ясно, Фрол Семенович. Сказал ей, что я беспокоюсь, и что переживаю о том, что погорячился?

— Да. Ей по нраву это было.

Еще бы.

— Что ты ей еще сказал?

— Так это… Ну о том, что татар ты разбил. Что войско тебя царем, господарем считает. Но сам ты в Москву идешь Собор Земский собирать. Все это знают. — Он бороду погладил, добавил. — Еще спрашивала, есть ли жена у тебя или…

— Или? — Я понимал, к чему клонит старик и зачем Мнишек эти сведения.

— Женщина какая подле тебя есть, или нет.

— И что?

— Так нет никого. Так и сказал. — Он опять краснеть начал.

Вроде человек пожилой, а от таких дел себя ведет, будто юнец. Как он ее осматривал сейчас и раньше то? Как людей лечил? Неужто только мужиков? Или… Это он предо мной, господарем своим, как складывается, смущается?

Ладно. Это все мелочи. Предстоит мне тяжелый разговор с этой хитрющей девкой.

— Молодец. Все верно сделал.

Я распорядился, чтобы, как только обоз мой подойдет этого иуду, упыря, бывшего Дмитрия сюда под утроенной охраной привели. Постучали в избу и сообщили о прибытии. Надо было как-то создать ложное впечатление о себе у этой барышни, а потом расставить все точки над i.

Вздохнул, настроился, махнул Войскому, и вдвоем мы вошли.

Внутри было достаточно темно. Изба уже привычная, что топилась по черному и имела всего несколько маленьких окошек у высокого потолка. Убранство было очень простым. Земляной пол, голые стены, печка — очаг, напротив входа. Слева женский угол с местом для готовки и какой-то посудой. Справа — красный. Там полочка для лампадки была. Иконы, как вещи дорогой, конечно же не было. Даже если имелась она здесь раньше, ушедшие в Тулу жители непременно прихватили ее с собой.

По центру стол и две лавки. У двери справа место главы семьи. Видно было, что сундук там стоял, только вытащили его, когда бежали.

Марина Мнишек сидела у стола, спиной к входу и смотрела на красный угол. Делала вид, что молится. Почему? Интуиция и знание людей. Эта девушка действовала всегда и во всем для личной выгоды и так, как того требовала ситуация. Это настоящий враг. Возможно, даже пожалуй скорее всего, это она манипулировала Матвеем Веревкиным и руководила всем лагерем за его спиной так, чтобы не перегнуть палку и не лишить своего, чудом спасенного муженька, головы раньше срока.

А срок был — ребенок. Пока его нет — она лишь тень, черный кардинал.

А будет — все резко могло измениться, с ее то навыками.

Только вот незадача, не выходило. А это с каждым годом ослабляло ее позиции. А от другого забеременеть в Тушине… На виду же все. Все про всех знают. Такой ход возможен, но будет много сплетен и пошатнется ее позиция.

А сейчас, уверен, готова она пойти во все тяжкие.

С кем угодно, лишь бы на трон. Хоть тушкой, хоть чучелом, как говорится.

— Приветствую тебя, государыня… — Самому мне от такого обращения мерзко стало. Но надо, пока надо играть так и никак иначе. — Прошу простить за слова бранные и обращение неподобающее.

Войский аж икнул, стоя рядом.

Я прошел вперед, замер у стола, сделав вид, что смиренно жду, когда закончит она молиться. Ведь в разговорах с богом обретается благолепие, и не человеку его нарушать. Марина выждала пару мгновений. Это дало мне фору, глаза привыкли к полумраку.

— Фрол Семенович, а где же свечи? — Я спросил это максимально удивленно.

— Так… Я одну приносил, потухла уже…

— Ах, раззявы. — Выругался я. — Высечь прикажу. Как можно государыню и без света оставлять. Сходи, распорядись чтобы принесли, и сразу с десятком возвращайся.

Игра была мне неприятна, но я старался вжиться в выбранную роль до поры и вести себя так, как того требовала ситуация. Ведь Мнишек должна мне поверить.

Держись, терпи, Игорь Васильевич, для дела надо.

Старик вновь икнул, пробурчал что-то себе под нос. Вышел.

Я тем временем поклонился Марине, подавляя приступ ненависти. Сделал еще шаг в ее сторону. Она смотрела на меня с удивлением. Пока что не верила. Да, не так просто ее было ввести в заблуждение.

— Я, как только вспомнил, что в войске моем есть близкий вам человек, Фрол Семенович, сразу за ним послал. Он же врач, а вы давно в походе. Ваше здоровье, дело первостепенной важности… Вы же государыня наша.

Последнее далось нелегко.

Но я смог выдать паузу за неуверенность.

Я чувствовал недоверие, но все же стена между нами начала таять. Уверен, сейчас я встречусь с маской. Той, что дует губки. Обижается и показывает себя такой милой, ранимой и угнетенной. Но мне надо снять ее, обнажить амбициозную упырицу, лезущую на русский престол всеми силами. Вытащить из нее нужные мне сведения, а потом…

Потом, как говорится — суп с котом.

— Ах, ясшно вельмосшный госшподарь. — Проговорила она кокетливо, поднимаясь и делая реверанс. — Я так исшпугаласшь при насшей первой всштресче. Вы были так грозсшны.

Уверен, на ее глазах навернулись слезы, коих в полумраке было не видно. Чертова актриса. Но как играет.

Маска идеальная. Не будь за моими плечами столь глобального опыта, повелся бы тут же. Стал бы ее рыцарем в сияющих доспехах. Такую защищать — одно удовольствие. Казалось бы. А она из тебя веревки совьет, а как только все жилы вытащит, выпьет всю кровушку до конца. А после, как позабавится и получит все, к иному перейдет, упырица чертова.

Так, отключить эмоции, Игорь.

Играем дальше!

— Служба, государыня. Вы же видите, кто меня окружает. Казаки, да люди безродные. Даже бояр нет. А они все понимают только язык силы. — Проговорил я. Сделал еще один шаг к ней.

— Как я васш понимаю. Я сшама находилась с такими неотесшаными мужсланами. — Она закатила глаза, прижала ладони к груди. — Вы предсштавляете… Несшколько лет.

— Это ужасно, государыня. Я так сочувствую вам. Для девушки вашего происхождения, вашей красоты и все время в походах. При войске.

Еще шаг.

Нас разделяло какая-то пара метров, и я начал ощущать легкий аромат дурманящих духов. У нее с собой было что-то припрятано. Некие эфирные масла. Молодой организм откликнулся на запах. Ему было приятно. Но, старый, опытный я знал — нет, такой простой номер не пройдет.

Хотя сделать вид легкой влюбленности придется.

Потом в баню не забыть сходить.

— Ах, вы один исш немногих, кто меня понимает. Ясшновельмосшний госшподарь. — Она чуть двинулась вперед. Подалась ко мне медленно, словно плыла. Запах стал немного сильнее. В полумраке было видно, что Марина старалась занять достаточно соблазнительную позу, чтобы все ее природные прелести подчеркивало походное платье.

Чертовка.

— Государыня, я пришел поговорить один на один. Как рыцарь и… — Я сделал еще один шаг, бросил на нее взгляд и тут же отвел. Очень надеялся, что мне удалось покраснеть. Это было чертовски сложно, вызывать такие эмоции. Благо ее ароматические афродизиаки помогали. Молодое тело действительно испытывало некоторое возбуждение. — Как рыцарь и принцесса, государыня.

Не перегнуть бы, не поторопиться.

— О, как сже я отвыкла от такого обрасщения. — Почти что простонала она. — Ясшновельмосшный госшподарь. Я нисжайсше просшу васш о сзашщите.

Она пала на колени и простерла ко мне, к потолку свои белоснежные руки. Грудь ее затрепетала. Слезы катились градом.

— Я, обманутая девусшка. Несшколько лет я томилашсь в оковах этого колдуна, что выдавал себя за моего сшупруга. Какая сже мука, вы предсштавляете.

Как играет.

— Что же вы, государыня. — Я подскочил, рухнул рядом, надеясь, что веду себя так, как она того ожидает. — Встаньте, не след вам. Это мне нужно стоять на коленях пред вашей красотой, пани.

Ситуацию спас Войский. Он ворвался с горой свечей в руках и замер на входе, увидев нас, на коленях друг перед другом. Охнул. Отпрянул от удивления. Глаза его полезли на лоб.

Я вскочил, бегом рванулся к нему, закричал что-то бессвязное, злое.

— Вон, слышишь, вон!

Схватил за грудки. Свечи полетели на пол. Прижал к себе, встряхнул, прошептал на ухо одними губами в этой суете.

— Так надо, жди снаружи, никого не пускай.

Вытолкал прочь. Неуклюже стал собирать свечи.

Наконец-то повернулся к Марине. Она уже поднялась и сидела на лавке, как бы приглашая меня примоститься рядом. Платье было несколько поднято. Голени из-под него виднелись. А по тем временам это тот еще разврат.

Но сделала она это хитро, как бы случайно. По недомыслию.

— Вот видите, государыня с кем… С какими людьми. — Я пытался, как мог имитировать раздражение. Хотя по факту испытывал отвращение от всей этой игры, но нужно было продолжать.

Качай, Игорь! Качай!

Подошел к ней, вздохнул. Поставил свечи на стол. Уронил несколько, замешкался. Естественно, эту неловкость я делал специально, чтобы эта ведьма все больше чувствовала, что получила меня, молодого воеводу, неопытного в любовных интригах дурачка в свои коварные сети.

В процессе поднимания вроде бы случайно коснулся ее плеча. Отпрянул.

— Простите, государыня. — Потупил взгляд, начал дрожащими руками высекать искру.

Черт, как же сложно все это. Лучше людей шашкой рубать, и с татарским сыном хана говорить, чем играть вот в такое.

— Чжто вы, ясшновельмосшный. — Она чуть приблизилась ко мне. Сделала так, что я ощутил ее дыхание.

Чувства, надо признать, двойственные. Мне, калачу тертому и все понимающему это было достаточно противно. А вот молодое тело, не очень понимающее что происходит, реагировало, как и должно. В целом отлично даже. Подспорье хорошее. Выглядит все более естественно.

С каждым мигом уверенность моя в том, что она попалась на удочку, росла.

Я разжег одну свечу, запалил от нее вторую. Сел рядом.

— Государыня, вы позволите? — Я смотрел на ее руки, не поднимал взгляда.

— Ясшновельможный. — Пальцы ее легли на мои. — Госшподарь Игорь. Вы засшчитите меня?

— Все, что могу, государыня. Все, что в моих скромных силах.

— Вы сже идете в Мосшкву, верно?

— Да, так и есть. Проклятый Шуйский сел там. Страной правит, людей травит и убивает. Татар на землю пустил, чтобы они разбой чинили. На кол такого царя, государыня. Не раздумывая и без суда.

— А кого сже… Кого… — Она как бы пыталась спросить, но играла в стеснение.

Сама тем самым подсказывала мне ответ.

— Мы, с людьми всеми этими, простыми… Казаками, да дворянами. — Начал, чуть тараторя и малость заикаясь, я. Играл как мог, прикидывался очарованным ее красотой простаком. — Земский Собор учинить решили. Димитрий, колдун, что вас удерживал, тоже не царь… Шуйский, тоже. Поляки…

Ждал ее реакции, но она тоже выжидала, что я скажу.

Хитра, стерва.

— Государыня, понимаю, что это ваши родичи, но не примет народ русский католика.

Выронил ее руку, перекрестился.

Но она после моего жеста вновь поймала ладони в свои, сжала.

— Зсшнаю, Игорь, понимаю. Другхая сштрана, иная вера. — Она еще чуть приблизилась ко мне, прижалась слегка. Я ощущал ее тепло несколько сильнее, чем прежде.

— Собор истинного Царя выберет, на веки вечные.

— Вы. Вы настоясщий лыцарь. Без сштраха и упрека. — Произнесла она, томно вздыхая. — Я могу вам доверитьсша.

Промолчал, вдыхая идущий от нее сладкий аромат и делая вид, что внимаю ее речам.

— Там в Мосшкве, этот Шуйский убил настоясщего государя. Димитрия. — Она опять вздохнула, приблизилась еще ближе так, что прижалась ко мне боком и повернулась немного вполоборота грудью.

Глянула в глаза.

Пришлось, играя роль, робко отвести взгляд, потому что в моем читалось бы, скорее всего, раздражение и напряжение. Все же глаза оттенок души, могли выдать даже опытного разведчика и интригана. Ведь противница моя была из числа таких же.

— Не смусщайтесь, Игорь. Не надо. Счего было, того не воротисшь. — Пошла наконец-то в наступление. — Но, мы сже молоды. У нас вся сшизнь впереди. Сштолько всшего мосшно сшделать.

Она вцепилась в мою руку, не выпускала ее. Говорила томно, прижимаясь все ближе.

Жар шел от тела, аромат пробуждал низменные эмоции, а она продолжала излагать свой гениальный по простоте план. Ей все, а мне… Да плевать что мне, стране то что? На кой черт Руси нужна эта девка?

Держись, Игорь и качай!

Но она говорила нежно, томно.

— Мы могли бы войсти в сштолицу вмесште. Я бы сштала васшим добрым другом.

Ага, вот так это значит называется.

— Да, могли бы. — Неловко ответил я, делая вид, что смешался и не понимаю, что происходит.

Ух и девка. Интересно, она со всем офицерским корпусом Лжедмитрия так себя вела? Как детей тогда еще не было-то, а? Или это уже от понимания, что если меня убедить не удастся, ей конец?

Делает ставку и играет на все, по-крупному.

— Я открою вам тайну, Игорь, хотите? — Это она почти что уже шептала мне в самое ухо.

Отчего мороз пробирал по коже и мурашки помчались по спине.

— Да, хочу… Очень. — Я тоже приблизился к ней.

Мы уже почти обнимались. Только вот руки наши были сцеплены.

— Войсшко все будет за васш. Вы, Игорь Васшильевисч, Царь! — Она сползла с лавки и стала на колени предо мной. — Посшмотрите на меня. Красшива ли я? Люба ли вам?

Черт. Вот здесь бы не дать слабину. Ты-то мне прилично так противна Марина Мнишек, но игра стоит свеч.

Глаза я не поднял, смотрел на руки ее, что лежали в моих руках.

— Да, думаю, да. Так и будет, государыня. Войско. Это одно. А вы… — Сбился специально. — Вы очень…

— Ну а расзш люба, то… — Она начала подниматься и забираться прямо ко мне на колени.

Ух ты черт, вот это напор.

Не ждал я такого. Это больше поведение распутных девок из моего времени. Я, по долгу службы бывал много где и работал много с кем, знаю о чем говорю. Но не думал, что вот здесь и сейчас, вот прямо чтобы так…

— Государыня, я не смею. — Пролепетал я, подавляя все негативные эмоции, которые испытывал к ней. — Я, я защищу вас, чего бы это мне не стоило. — Начал толкать заготовленную тираду, поднялся, обнял ее как-то слегка по-детски. За плечи, не за талию даже.

— Я обещаю, что… — Черт, врать-то как неприятно, но для дела! Игорь! Жги. — Обещаю, что вы войдете со мной в Москву. И станете возле тона.

— Обесшжаете?

— Клянусь.

Черт, а в этом же не было никакой лжи. Она действительно поедет со мной в столицу. И у трона ее будут судить. Так что, даже совесть моя чиста.

Выдохнул.

Она расценила это, как некий поворотный момент. Свою победу. Прижалась ко мне.

— Вы насштожящий лыцарь, Игорь Васильевич. Царь. Истинный Император. Вы подобно Цсезарю войдете в Мосшкву. Васш триумф осштанется в годах. А я, васш добрый друг… — Она сделала губки бантиком и потупила взор. Чертова актриса.

— А я буду с вами. Рядом.

— Государыня. — Я пытался лепетать как мог. — Но, ваши родичи, ваши поляки, осаждают Смоленск. Я должен буду воевать с ними. А еще, все ваши гетманы, офицеры, весь цвет шляхты, все славные рыцари… — Как же хотелось ляпнуть что-то про кровавых ублюдков, головорезов и упырей. Нельзя. — Весь цвет перешел к славному королю Сигизмунду. Я… Я… обязан бросить ему вызов, как защитник земли русской. Бросить перчатку.

— Мой лыцарь. Я знаю, чем тебе помошчь. — Проговорила она более собранно.

Я постарался опешить. А сам чуть ли не прыгал от счастья.

— Чем же, государыня? Вы же не воитель, не рыцарь, а очаровательная, прелестная государыня, пани, свет очей моих. Это я должен защищать вас, а не вы меня.

— У меня там есть друсзшья. Как вы верно заметили, родня. Панове. Шляхтичи. Я написшу им.

— Друзья?

Давай, давай! Жми, Игорь, вот оно!

— Да. — Томно проговорила она. — В васшем войшске много людей, как я висжу. Вы храбры как лев. Но, как вы сшказали, вы один…

Что есть, то есть.

Я один. Подле меня пока что нет тех, кто хочет меня спихнуть или марионеткой сделать, или нож в спину воткнуть. И это отлично. Всех несогласных я ломаю. И тебя, Мнишек, судя по всему, вот-вот сломаю. Хитро твоими же инструментами. На твоем же поприще.

Все это, что сейчас происходит, делается как фундамент будущей мощной интриги.

Качай, Игорь! Качай!

— Толковых бояр нет, государыня. Дворяне и казаки воевать умеют, но… Мы же бились с такими же, как и они. Хамами. А война с вашими родичами, это бой иного толка. Рыцари бьются с рыцарями, а у меня их нет.

Я нес какую-то околесицу, в надежде, что она заглотила удочку и сделает все, как надо. В целом — ситуация-то благоволила. Она уверена, что получила меня в полное свое распоряжение. Ляхи, ушедшие от Лжедмитрия к Жигмонту под Смоленск там угнетены им. А значит, с радостью перебегут в новый разросшийся стан.

Дмитрий, Игорь — им плевать. Хоть черт с копытами. Если этот человек сядет в Москве и сделает то, что было обещано — их это устроит. А вот Жигмонт — пошлет их далеко и надолго. Он им ничего не обещал.

— Но как, государыня? — Задал я вопрос, эмитируя растерянность.

— Велите дать мне перо и бумагу, мой лыцарь. Я напишу несшколько сштрок Яну Сапеге.

— Славный рыцарь, государыня, наслышан о нем. Но… — Я потупился. — Он же тоже один.

Давай еще, кому ты можешь писать и кого позвать служить мне?

— Ясшновельмосшный пан с ним сотни шляхтичей, а еще… — Она крепко обняла меня. — Есшть еще один касзшак. Опасшный, лютый, хам… — Мастерски выдержала паузу. — Но, он весзучь, как сшам дьяболо. И с ним мносшго опытных воинов.

— Кто он?

— Сзарутский, гетьман войска донсшкого. Но, Игорь. Он… — Она прижалась сильнее. Так, что я ощутил биение ее сердца, а еще…

Черт, да у нее в корсете стилет! Мои вояки не обыскали эту барышню, вот это упущение.

— Я боюсшь его. — Пролепетала Мнишек.

Ох и лиса. Еще и вооруженная и готовая, судя по тому, что говорил Трубецкой, пустить оружие в ход. Своего фаворита хочет тоже вытащить. Держать подле себя, как запасную карту.

— Он поможет нам взять Москву?

— Да, Игорь. Он помосжет.

— А потом обещаю тебе, я обезглавлю его, ради тебя. Чтобы ничего не пугало мою государыню.

— О, мой лыцарь. — Она поцеловала меня в щеку.

Я чуть отстранился.

— Сейчас же распоряжусь о бумаге и пере. И, тут же вернусь к вам, моя государыня, как только проверю войска.

— Буду сшждать, мой лыцарь. — Она послала мне воздушный поцелуй.

Покачиваясь, я вышел из избы. Здесь же меня ждали Григорий, Войский и Серафим.

— Ну что? — Тихо проговорил последний. — Как ведьма?

— Потом. Пока ей нужно перо и чернила. И где Ванька? Мне чертовски нужна баня. — Проговорил я тихо, помолчал, добавил. — Пока вести себя с ней по возможности раболепно, кланяться. Пускай письма пишет.

Они переглянулись.

— Сделаем. — Напряженно ответил Григорий.

Глава 4

На все дела ушло у меня примерно полтора часа.

Баньку пришлось переносить на потом, хотя в списке дел она все еще значилась.

Осмотрел встававшее лагерем воинство. За своих был спокоен. Даже елецкие, курские и белгородские на фоне рязанцев и сборной солянки, пришедшей от Калуги, смотрелись ветеранами. Что говорить о тех, с кем я вначале еще от Воронежа. Проконтролировал процесс вливания в армию сил, стоящих ранее за Лжедмитрием, а ныне возглавляемых Трубецким. Пока что для того, чтобы пресечь на корню различные эксцессы и недопонимание, каждая из трех частей имела свой лагерь и свою оборону. Благо противника хоть сколько-то крупного окрест не предвиделось и можно было себе позволить пока что такое.

Туляки не в счет. Слишком мало их.

Даже в случае лихой вылазки, отобьемся. Дозоры предупредят, не прорвутся мимо просто так.

Перекинулся парой фраз с Франсуа и Вильямом. Они в целом положительно отметили потенциал Ляпуновского воинства. Как бы — молодо-зелено, по большому счету, но учить можно. Да и у молодежи глаза горят, свершений хочется. А здесь военной науке учат — это же рай настоящий.

Месяц и будут молодцы бойцы.

Где только этот месяц взять. Везде галопом по Европам гнать приходится.

Голландца я отправил в лагерь Трубецкого. Он с этими людьми был знаком. Вот пускай и работает. Нужно было самых толковых отобрать. Перераспределить. Сформировать сотни по новому образцу.

Григорию вместе с крупным отрядом поручил ревизию обозов. Уверен — противодействие будет. Все же имущественный вопрос — самый болезненный. Но, проблему решим.

Снабжение воинства — это самое важное.

А раз мы едины, то и обоз один на всех. Иначе никак.

Далее с Ляпуновым перекинулся несколькими фразами. Уточнил, что он решил по поводу дезертиров. Ситуация была неприятная, но решать ее нужно. Причем именно ему. Люди его, бежали от него, и от ужаса казней, и от санкций. Воевода работал, допрашивал, обещал к ночи завершить. Чувствовал я, что полетят головы. Но — раз надо, раз дисциплина нарушена, значит надо.

Далее еще несколько рутинных моментов. Доклады разведки.

И вот, вновь я застыл у входа в злополучную избу, где томилась в ожидании с пером и бумагой Марина Мнишек.

Нас тут было прилично. Лжедмитрий с утроенной охраной. Лица на нем не было, совершенно потерянный и убитый депрессией человек. Вымытый до дна, выжатый до капли. Глаза пустые, труп-трупом. От любого шороха и движения шарахается. Серафим, как представитель церкви в моем христолюбивом воинстве. Он уже успел наладить контакт с местным батюшкой, оставшимся в посаде. Доложился, но там была вполне обычная рутина. Нового тайного хода в крепость не нашлось. Сведений новых, каких-то важных не поступило. Только теперь — его просветленные бойцы, бывшая посошная рать, вымуштрованная моим французом, заняли охранные посты.

Уж на кого, а на них в этом деле я мог положиться.

Моей избранной конной полутысяче следовало отдохнуть. Многое мы с ними проделали. Да и негоже доспешным воинам, элите из элит стоять на страже лагеря. Пехота — хуже снаряженная, но не менее замотивированная и вполне одиозная, уверен, справится с задачей даже лучше.

Собрался с силами, улыбнулся глупой улыбкой, вновь маску простака накинул.

Вздохнул, махнул рукой своим, ждите мол, вошел.

— Государыня, я торопился как мог, чтобы вновь узреть вашу красоту. Ваши глаза.

Двинулся к ней.

Марина Мнишек сидела за столом. Несколько листов бумаги было исписано. Перо и чернила отставлены в сторону.

— Ясшновельмосшный госшподарь, вы явились. Не сжшдала так сшкоро. — Она кокетливо улыбнулась, повела плечами. — Понимаю, эти хамы, с ними сштолько мороки. Вы, вероятно, усштали?

— Да.

— Сшадитесь, друг мой.

Я прошел неуверенной походкой к столу. Присел рядом с ней, глянул на написанное, но тут же взгляд отвел. Надо показывать свое смущение. Нельзя сразу. Совсем немного осталось и… Уже можно.

— Государыня, вы так много написали. — Постарался как можно лучше симитировать удивление.

— Да, мой добрый друг. Ожчец мой тоже нам помосжет. Я написала ему, Сапеге, Сжаруцкому и еще несжскольким. Уверена, они внемлют моим сшловам.

— Как я могу отблагодарить вас, государыня? — Я начал неспешно собирать листки бумаги. — Я тотчас же поручу гонцам отправиться с ними в Жигмонту и вашему батюшке.

Последнее было несколько сложнее. Все же далеко и долго. А остальное — под Смоленск. Только как передавать? Там же не проходной двор. Или…

— А как же их вручить, ведь… Польский король, уверен, выставил разъезды.

— О, мой друг…

Она начала рассказывать, кому, куда и как следует передать написанные письма. И это самое то, что было мне нужно. По факту — пароли, коды, явки.

Все. Дело сделано.

— Спасибо, государыня. — Как мог робко ответил я. — Тотчас же. Но… что я могу для вас сделать? За вашу помощь?

— Игорь, вы и так сшделали для меня очень многое. — Она поднялась, прижалась плечом. — Я говорила насшему обсщему сшнакомому, доктору…

Кокетливо потупила взгляд.

— Я пани, мне нусжны мои фрейлины, мой гардероб и… — Прижалась сильнее так, что я вновь ощутил идущий от нее аромат, уже не настолько сильный. Видимо, не обновляла она свой афродизиак. — Ванная.

Прошептала она мне на ухо.

— Я сделаю все, что в моих силах. Уверен, обоз воинства Трубецкого уже прибыл, и там ваши служанки.

— Мой друг, я буду вам очень… — Она провела пальцем по моей шее. — Очень присшнательна.

Прошептала на ухо, почти касаясь его губами.

— Да.

Письма были у меня, этот концерт можно было завершать.

Она дернулась, видимо, ощутила некоторые перемены во мне. А я изгнал роль этого неуверенного болвана. Сыграл как мог. На приз зрительских симпатий не претендую, но… получил то, что хотел. И не отдал ничего взамен, кроме… Как это говорится, кроме нервных клеток.

Все же общение с ней далось мне нелегко. Хитрая, коварная бестия.

Настоящая светская львица, интриганка до мозга костей.

— Отдайте мне нож. — Проговорил я холодно. — Вам здесь не причинят вреда. Мы же с вами… — Ухмыльнулся криво. — Добрые друзья.

Она дернулась, словно раненая, отпрянула.

Смотрела на меня не понимая. В глазах росло непонимание, постепенно сменяемое злостью, которую почти сразу начал выдавливать накатывающее бешенство.

— Ты…

— Мы же с вами добрые друзья. Государыня. — Я смотрел на нее уже в привычной мне манере. Не скрывая пренебрежения. — За дверью стоит священник, мой боевой собрат. Он… Он настоятель воронежского монастыря. И он сможет исповедать вас. Уверен, вам есть в чем покаяться.

Я замер в ожидании. Прикидывал, насколько ее накроет ярость, кинется ли она на меня с ножом или нет. Пока вроде держала себя в руках. Понимала, с мужчиной ей в драке не совладать. Да и смысл какой? Куда потом деваться.

Свою жизнь она ценила очень и очень высоко. На жертвы идти не готова была.

— Ты обманул меня. — Маска спала, лицо исказила злобная гримаса.

— Отдай нож, Марина, и не дури. Я не причиню тебе вреда. — Говорил холодно и сухо. — Мы действительно вместе войдем с тобой в Москву. И ты встанешь со мной у трона, только…

— Курва. — Прорычала она. Рука дернулась, но я следил за ней.

Всю эту миловидность и любезность как рукой сняло. Передо мной стояла настоящая фурия, мегера, готовая вцепиться мне в лицо, рвать ногтями, резать ножом.

— Русский народ, Земский Собор будет судить тебя. Справедливо.

— Не посшмеешь. — Зашипела она, собираясь напасть.

— Не советую. — Покачал я головой. — И предлагаю теперь заключить настоящий договор.

— Лжец!

Я рассмеялся.

Из ее уст это звучало настолько удивительно, что сдержаться не получилось. Та, что окрутила одного Лжедмитрия, а потом признала другого человека за первого, делила с ним постель, пыталась найти для себя максимальные выгоды из своего положения. И она говорит, что я лжец.

— Нет, Мнишка, просто я ценю не только себя, но и землю, людей. — Хмыкнул я. — Наш договор прост. Ты делаешь то, что надо мне, и живешь. Довольно неплохо для того, что ты сделала.

Ее трясло, но я чувствовал, что помимо уязвленной гордости внутри просыпается банальный инстинкт самосохранения. Бешенство накатывало на нее. Ведь я не поддался на ее соблазнения. Мало того, я не просто отверг ее, но и обыграл, вынудил рассказать мне о связных. Собственноручно для меня она написала письма к своим «друзьям» в ляшском лагере.

Обыграл на ее поле, и это не давало покоя.

Она молчала, ощерилась, смотрела на меня с бессильной яростью.

— Значит так, лжегосударыня. — Говорил я еще более холодно, добивал ее этими словами. — Я обеспечу тебе вполне сносную жизнь, верну твоих фрейлин, а ты будешь делать то, что нужно мне. Писать письма и, если понадобится, при мне встречаться с твоими ляхами.

Она злобно смотрела на меня, а я продолжал.

— Ты расскажешь моим людям все, что знаешь про лагерь Лжедмитрия, про тех людей, которые могут переметнуться ко мне, про их слабости.

— А если нет? — Проговорила она холодно.

Начался торг.

— Все просто. Я не жесток. Тебя просто повесят. Пыток не будет, это я тебе обещаю.

Она вздрогнула. Отпрянула.

Мой тон говорил больше, чем слова. Мне было все равно. Приятный бонус, но не то чтобы уж очень важная карта в игре. Разменная монета.

Она понимала, и ее бесило, безмерно сводило с ума то, что я не смотрю на нее как на желанную женщину. Марина привыкла именно к такому. Обожание, вожделение, страсть, желание обладать запретным плодом.

А я… В моих глазах она видела холодность и отношение, как к своему врагу. И это угнетало ее безмерно. Казалось, она начала сомневаться в своей красоте, а для девушки в ее положении это очень сильный удар.

— Ты, ты… — Зашипела она. Ее начало трясти.

— Либо виселица, либо сотрудничество. — Смотрел на нее. — Вводите!

Выкрикнул громко.

Дверь тут же распахнулась, и там показался Матвей Веревкин, собственной персоной. Уставился на Мнишек и попятился.

— Нет, нет… — Я замер вполоборота и в его глазах увидел панику. — Только не она. Все что угодно!

Этому человеку безмерно не хотелось быть рядом с этой девушкой. Что она с ним делала, черт побери?

Краем глаза я увидел, что в руках Марины блеснул стилет. Она рванулась вперед. Среагировал молниеносно. Перехватил руку, крутанул, оттолкнул. Оружие выпало из рук, а его носительница отлетела к стене. Я действовал аккуратно. Но здесь сыграл фактор того, что лишил ее последней надежды и, можно сказать — добил.

Мнишек рухнула на колени и разревелась.

Всерьез или играла? Я ставил на первое, но с такой хитрой лисой можно было ждать всего, чего угодно.

Лжедмитрий стоял и смотрел на все это с широко раскрытыми глазами. Не понимал, что творится.

— Ну что, Матвей. Чего ты ее так испугался? Она же просто девушка. — Я улыбнулся ему, хотя совсем и не добродушно. — Садись, поговорим. Серафим, останься при нас. Думаю, после разговора Мнишек нужно будет исповедаться. Надеюсь, у нее под платьем больше нет ножей.

Клинок я подобрал. Отличный, острый, хорошо скрываемый на теле. Мастерски изготовленная штука. Покрутил в руках. И зачем он мне? Подарить какой-то влиятельной особе, если только? Или… В музей памяти Смутного времени.

Улыбнулся и тихо хохотнул от этой дикой мысли.

А впрочем, почему нет.

— Ну что, Матвей. Это же она, супруга твоя?

— Нет… Нет. — Простонал он, с трудом держась на ватных ногах, подталкиваемый Серафимом и двумя моими бойцами к столу.

— Как так?

— Это, ведьма…

Опять началось. Она его колдуном зовет, он ее ведьмой. Что у нас здесь поголовье магов и чародеев на душу населения в стане Лжедмитрия растет. Хогвартс какой-то. Может, еще письма совами отправляют.

Тьфу, мерзость.

Выдумали всякой дряни друг про друга.

— Давай по существу. Матвей.

Он мешком плюхнулся на край лавки. Заговорил как-то безэмоционально.

— Она меня признала Димитрием, своим мужем. Но, но…

— Слушаю.

Я видел в глазах своих бойцов пренебрежение к этим двоим. Но, бывшие крестьяне исполняли свой долг, не сильно задумываясь о том, кто перед ними. Приказ Серафима и мой были для них сродни чуть ли не божественному явлению.

Видано ли такое, самому государю служить.

А что до самого их главного, до батюшки, он тоже не очень-то был рад здесь находиться. Да и исповедовать Мнишек будет, уверен, без удовольствия. Но, это как у врачей клятва Гиппократа, так и у священников, вроде же. Нельзя отказать в исповеди и причастии святом.

— Она… Она… Сущий дьявол! — Взревел Матвей. И в голосе его я слышал нотки настоящего ужаса. — Она сводит с ума, она говорит… Так… Ее голос… Ее запах.

Он перекрестился.

— Господарь… — Сполз с лавки, встал на колени. — Господарь, удави эту змеюку, христом богом прошу. Удави.

Слезы выступили на его лице. Он, вроде бы более или менее стабильный, при виде Мнишек опять впал в какое-то полубезумное состояние.

Девка эта, тот еще катализатор сумасшествия.

Ничего себе. Настолько жесткого взаимоотношения этой парочки я не ожидал. Наблюдал за Мариной и увидел из угла, где она сидела, отброшенная мной и ревущая, злобный пронзительный взгляд.

Пришла в себя. Или опять пыталась играть и все эти слезы — лишь очередная маска.

Несгибаемая девка, что здесь говорить.

— Сшухой сщтручок. — Прошипела она. — Дасже девку дворовую взять не мосжешь. Куда тебе до моей красы. Тряпка, шваль, размазня, грязь под моими ногтями.

Внезапно она перешла даже на вполне сносный русский. Видимо, эти бранные слова Мнишек узнала уже здесь на моей Родине.

— Господарь… Она чудовище. — Прошептал он, стоя на коленях и продолжая креститься.

Так, разговор не клеился от слова совсем. Видимо, в их паре именно она доминировала во всей этой смутной игре. И именно она довела этого человека до грани безумия. Чудно то как. Все интереснее и интереснее.

Очарованный ее красотой простак Матвей сын Веревкина был рад делить с ней ложе, но… Судя по всему, не все было так хорошо, как казалось на первый взгляд. И по результату за те годы, что они были вместе, толкового из этого деления ничего не вышло.

Как говорится, некий процесс есть, а результаты нулевые.

Дела.

— Увести. — Я махнул охране на Лжедмитрия.

Его подняли, и он залепетал.

— Спасибо, спасибо, господарь. Ее бы век не видеть, никогда. Проклинаю. Проклинаю тебя, Марина!

Его вытащили во двор. Дверь хлопнула. Мы остались втроем. Я, Марина, Серафим, прилично так ошалевший от увиденного и сопящий безмолвно позади меня.

Я уставился на Мнишек.

Она поднялась, отряхнулась. Уставилась на меня злым холодным взглядом. От слез не осталось и следа. Вот оно. Наконец-то истинное лицо этой интриганки.

— Игорь Васильевишч, ты дьявол. — Прошипела она.

— Сочту за комплимент. — Мы буравили друг друга взглядами. — Ну так что? Сотрудничаем или петля?

— Есшли мне вернут фрейлин, разресшат гулять и, босже, дадут ванну… То я согласна. Бесз этого, лучсше убей. Я усштала от этой грясзи и мерсзости. Я шляхтянка, а не кабацшская девка.

Торг продолжался, это хорошо.

— Фрейлины не проблема. Прогулки только под охраной. — Улыбнулся я. — Думаю ты понимаешь, что это для твоего же блага. Половина моих людей хотят убить и тебя, и этого твоего… Матвея Веревкина.

При упоминании его имени лицо ее перекосила негодующая мина, полная отвращения.

— Причем. Именно убить. — Конкретизировал я. — Не строй иллюзий. У меня в подчинении действительно. Люди простые. Как я и говорил.

Она кивнула. Понимала, хотя я и чувствовал, что раздражает ее моя прямота.

— Ванна. — Продолжил я. — Тут уж, шляхтянка, уволь. Помочь не могу. Ее нет. Если в Туле будет, так уж и быть, поручу добыть для тебя.

— Чшто взжамен?

— Письма и информация. Ты многое рассказала, но уверен есть еще.

— А чшто потом? — Этот вопрос ее волновал довольно сильно.

— Суд. — Я смотрел на нее пристально. — Суд, но если ты нам поможешь, уверен, это зачтется.

— Обесщай мне одно. — Проговорила она. — Есшли выбор будет месжду монасштырем и сшмертью, дай мне второе. И…

— Что еще? — Разошлась торговля.

— Перед сшмертью запесчшатали мою красшоту на картине. Найми лучсшего худосжшника.

Ох ты ж, еще в спирту тебя сохранить. Для потомков.

Я покачал головой.

— Много просишь.

— Я сже красшива. — Холодно улыбнулась она. — Красжота долсжна осштаваться в веках.

— Черт с тобой. — Махнул я рукой. — Серафим, исповедуй ее.

Обалдевший священник уставился на меня, на нее.

— Ааа…

Лицо пани вновь изменилось. Она стала все той же милой, невинной девушкой с глупыми глазами и кокетливой улыбкой.

— Святой отецш, не откашжите мне.

Я махнул рукой, вышел, оставив их наедине. Надеюсь, батюшка мой понял, что имеет дело с невероятно хитрой двуличной особой. Актрисой от бога и политическим интриганом невероятного уровня.

У дверей меня поджидал Ванька. Поклонился.

— Хозяин, я как раз. Я баньку истопил.

О, вот это благодать.

— Веди!

— Да, здесь недалеко. Я тут нашел в посаде.

Мы двинулись вперед. Строение оказалось небольшим, примерно похожим на то, в котором я мылся еще в Чертовицком. В самом начале своих приключений, в этом Смутном времени. Как давно это было. Но если задуматься и посчитать… Не так чтобы много.

Но сколько воды утекло и дел поделано.

Хотя до Шуйского еще не добрался.

Обмылся, привел себя в порядок. Взвесил все произошедшее сегодня со мной. Этот тяжелый разговор с Мариной Мнишек. Выведение ее на чистую воду. Хорошо работал, чисто. Можно было, конечно, сразу предать ее пыткам. Но, тогда явки и пароли я рисковал не получить. Дала бы она мне ошибочные, неверные и неточные.

И что?

Люди бы гибли, доставляя письма. А так — есть шанс, что все быстро дойдет куда нужно, и вся эта переметная братия двинется в мой лагерь. Ну а здесь я уже устрою им достойный прием. Жаль, что с Лисовским у нее связей не было. Для этого упыря у меня всегда кол найдется. Даже если буду его в тундре искать или в Поле, там, где деревьев нет — с собой возить буду.

Этот гад просто так от меня не уйдет.

Водные процедуры были почти закончены, как в дверь начали долбить.

— Господарь! Хозяин!

Я разобрал голос Якова и Ваньки.

— Чего? — Высунулся распаренный в одних нижних портках, которые впопыхах надел.

Черт, неуж-то Мнишек сбежала или Матвея все же порешили. Что стряслось-то?

— Из Тулы, человек к тебе, господарь. — Проговорил сотник.

Глава 5

Солнце уже почти закатилось за горизонт. Последние его лучи освещали посад и крепостные стены за ним.

Человек из Тулы!

Это же шикарно!

Чего-то такого я и ждал. Сегодня — это отлично. Думал, может быть, понадобятся сутки или двое, но хватило просто показать огромную толпу вооруженных людей, готовых к решительным действиям и уже свои результаты есть. Вряд ли, конечно, это официальный посыльный, но уже кое-что.

Поглядим.

— Где он?

— Так это. В… — Яков вспоминал слово умное, сказанное мной вечером несколько раньше. — В штабе. Там, где вы всех и принимали. Мы туда сопроводили. Мои тут пока еще возятся. Патрули же, разведка и дозоры дальние на нас. Пехота Серафима-то в караулы встала, а разъезды за нами.

— Хорошо. Ванька, помогай.

Слуга мой был невероятно расторопен, и вдвоем мы в считанные мгновения облачили мою персону по высшему сорту. Одежды у меня теперь разной было много. С момента захвата лагеря Жука, еще там, под Воронежем, всяческих кафтанов для приемов и сменных рубашек прибавилось. В баню ее заблаговременно Ванька и притащил.

Это радовало.

К сожалению, не каждый день удавалось принять горячие водные процедуры. В походе-то оно сложно. Либо река, либо воду из колодца, а греть где? Вот когда в поселке останавливаемся, только тогда.

И белье нужно же. Ваньку не всегда найдешь. Не каждый раз он при мне оказывался.

Я же на вылазки сам.

Улыбнулся, ремень поправил, саблю проверил. Быстрым шагом двинулся, сопровождаемый Яковом и слугой, к штабному двору. Там толпился народ. Видимо, пока я мылся, приехали разведчики с докладами.

— Яков, прими их всех. Если чего срочное, оставляй, а если рутина, отпускай отдыхать или на пост. По ситуации. — Приказал я, добавил. — Люди-то твои.

Он кивнул, отправился заниматься.

Сам же двинулся широким шагом внутрь, к столу.

Уже начинало темнеть, но бойцы зажгли несколько факелов, а на столе появились лучины и свечи. Организовали мне рабочее место, выходит.

Там на лавке сидел под охраной пары пехотинцев крепкий, хорошо сложенный, но довольно приземистый мужчина. Борода и волосы имели следы подпалин и опалин. Пахло от него углем, железом и маслом. Руки чумазые, неотмывающиеся, но лицо чистое.

Глаза посажены глубоко, смотрят с интересом.

Какой-то работяга.

— Авдей Мосолов. — Подскочил человек на удивление быстро, поклонился низко. — Господарь. Из Тулы я, точнее… Сами то мы Дедиловские, а сюда по приказу. Забраны были. Значит.

— Садись. Раз пришел, говорить будем.

Я прошел мимо, указал ему разместиться подле себя, а сам занял уже привычное место во главе. Он малость стушевался, видимо, не привык к общению со знатными особами. А здесь целый… Не то Царь, не то господарь, не то воевода — бес разбери, кто перед ним.

Одно ясно. Самый главный в этом всем воинстве.

Сел, как-то сжался. Как это у них всех так получается? Или время такое: перед лицом начальства надо выглядеть тише воды, ниже травы, а то не просто накажут, а еще и убьют.

— С чем пожаловал, Авдей, и как?

Не похож он был на человека, который через тайный ход прошел.

— Да, я го… Господарь. — Он кашлянул. — Я с делом к вам. От города, от людей. Ты прости, я слов хитрых не знаю. Я это… Не гневись, я по-простому.

— Давай, как умеешь, Авдей.

— С делом я… — Повторил пришедший.

— С каким? Давай, по-простому. У нас тут не боярская дума и не палаты царские. — Смотрел на него пристально, но без какой-то злобы. Раз человек пришел, из города, через который пройти мне нужно, то слушать его обязательно надо.

— Господарь. — Наконец-то собрался он. — Батюшка к нам, дедиловский приходил. Значит. — Неуверенно издалека зашел. — Говаривал про тебя, про воинство твое. Письма твои читали мы, стало быть.

Я смотрел, слушал, не перебивал. А то начнешь вопросы задавать, совсем этот крепкий работяга в себя уйдет и растеряется. Человек тем временем продолжал:

— Мы здесь подумали. Посудачили всеми мастеровыми. Осада нам, господарь, совсем не нужна. Да и штурм… — Он вздохнул тяжело, затылок почесал. — Штурм тоже. Воины твои же, разозлятся, погромы будут, смертоубийства. — Он опять вздохнул. — Вот мы и думаем, всеми людьми… Больше посадскими, конечно, но и служилыми… Частью тоже, служилыми, значит. Думаем.

Ох, тяжело идет.

— Что думаете, люди Тульские? — Тут уж подтолкнуть надо было.

— Думаем ворота тебе открыть, господарь. — Проговорил он это прямо с трудом. Выдавил из себя. — Если ты, милость твоя, грабить и жечь не будешь.

— А что воевода ваш?

— Так это… Молодой он. Сил при нем мало совсем.

— Сколько?

— Так… Его две сотни и наших, местных четыре. Ну и ополчение, конечно. Мы же всем миром, всем посадом-то за город стоим.

— Выходит, две сотни за него, остальные против. А вы, значит, ворота откроете, так?

Он сбился.

— Не, господарь, не совсем. Против-то, почитай и нет никого. Мы, как бы это сказать, господарь. Крови не хотим. Смертей. Огня. — Он почесал подгоревшую местами бороду. — Мы видели пушки у тебя есть. Людей много. Думаем тысяч десять, а то и все двадцать.

Я кивал, слушал.

— А воевода, он же молодой. Не устоит он. Мало нас, а вас… Вы же на Москву идете, мы-то вам, без надобности.

Ох и переговорщик. Чего они святого отца-то какого-то не прислали? Батюшка несколько лучше бы говорил. Все же — человек более опытный. А здесь…

— А чего вы с этой миссией батюшку какого не послали? А? — Зачем гадать, если спросить можно.

— Так это… Воевода их всех к себе в кремль забрал. Приказал на ночь всех.

О как. Чудно.

Заподозрил измену?

Хотя, если так подумать, именно служители веры могли вселить в души людей те или иные мысли. В отсутствии крепкой администрации именно на них ложилась вся пропаганда и управление мыслями и массами того времени. Так что парень, в целом, поступил-то верно. Только люди не то чтобы хорошо все это поняли и приняли. Послали вот другого человека.

— И что люди? Миряне? Прихожане?

— Погалдели и… И все. Воевода же сказал, что утром отпустит всех. А это… Для спокойствия и сохранности. Так сказал.

Могла ли это быть ловушка?

Ну… В целом да, почему нет. Хотя, если так подумать, прикинуть. В город войдет несколько тысяч моих бойцов — какая к чертям ловушка? На входе нас атаковать? Ну хорошо, я вперед не ударную часть конницы пошлю, а пехоту Серафима — людей крепких, но все же не элиту. Проверим.

А как войдем, мы там все разнесем по бревнышку в случае заварушки. И тогда уж точно придадим все огню и мечу.

Больше походило на правду. А послали кузнеца, мастерового, как человека видимо видного, пользующегося уважением. В отсутствие служителей церкви на кого положиться-то? Служилого отправлять? Так ведь говорит, что они по большей части сомневаются. Да и, скорее всего, в лицо их всех воевода знает. Посты проверить может.

А вот посадские — им весь этот бой, да еще и в неравных условиях и непонятно по какой причине — совсем не сдался. И ополчение новому воеводе лично не знакомо.

Верных главному в городе, а значит Шуйскому, людей — две сотни.

Остальным, лишь бы их не трогали. Идите, куда шли. А если Смуте конец поставите, так мы вам еще и поклоны бить будем.

— И что ты предлагаешь? Авдей.

— Тула город большой. Крепость сильная. Часть людей воеводы на стенах, но мало их там. Ночью где-то с полсотни. Еще с полсотни в старом городище. Часть спит, часть караулит. Это то, что на острове. Ну и сотня, получается в кремле — тоже кто спит, кто в дозоре. — Он заговорил довольно быстро, видимо, у него план был уже сформирован. — Уже сейчас ясно, где его людей нет. Ну, господарь, невозможно все башни и стены своими укомплектовать. Две, что самые восточные, нашими охраняются. Там ворота откроем, и вы в город войдете.

Ага, войдем, а дальше что?

— А кремль?

— Здесь сложно. — Почесал затылок Авдей. — Но людей там не так много. Мы два прохода тайных знаем. Но… — Он пожал плечами. — Если быстро не успеть, сотня отбиваться будет.

— Люди воеводы насколько стойкие? Что думаешь?

План зрел в моей голове. Воспользоваться входом в основной периметр стен было необходимо. Но, была опасность засады. Риск велик. Лучших людей своих вести в бой, во мрак, в город — опасно. Пехоту посылать, надежную и проверенную — тоже.

Может… Отправить примкнувших к армии служилых людей старого строя. Елецких, Курских, Белгородских, кто в элитные сотни не перешел, но тоже выделиться хочет?

Да. Сам во втором эшелоне двину.

Посадский мастеровой тем временем размышлял, выдал:

— Ну… Здесь сложно сказать, господарь. Не знаю. Обмануть боюсь. Наши то биться не хотят. Если ты на Москву идешь, то нам то с этого что.

— Ты, Авдей, не так мыслишь. — Посмотрел я на него холодно. Решил все же выдать мнение.

Он напрягся, скорее всего, понимал, что после таких слов обычно может последовать порка или какое еще наказание. Но, я просто заговорил с ним, как с близким человеком.

— Вот смотри, Авдей. Смута на земле, так?

— Так. — Он кивнул. Уверен, скажи я, что зовут его Иваном или Фролом, он тоже бы кивнул.

— Смуте конец ставить надо. Так?

— Так, господарь.

— А вам все равно. — Я покачал головой. — Пока людям простым, вот таким, как тебе, все равно будет, так и будет Смута. Ляхи будут ходить и грабить, шведы, немцы всякие. Татары придут, потому что некому защитить. Шуйский, царь. Видано ли, сам татар на земли наши привел. Не будь меня… — Я перевел дыхание, посмотрел на его реакцию. — Не будь меня, стояло бы под Тулой татарское воинство, а не русское.

Он смотрел, глазами хлопал.

— Земле Царь нужен, сильный, чтобы правил долго и рукой крепкой.

— Так… Откуда же ему взяться-то, господарь. Ты не серчай. — Он побледнел тотчас же. — Я же человек маленький. Я в дела государевы то не лезу, не ведаю. Шуйский, говорят Царь. Тут еще Димитрий, говорят тоже Царь. И царей этих за десять лет сменилось-то…

— А народ только беднеет. Верно?

Он кивнул.

— А раз так, значит, всей землей Царя достойного выбрать надо. Ляхов и шведов вон. Татар приструнить и жизнь в стране наладить. Что скажешь?

— А что говорить-то, господарь. Дело-то, ясно, хорошее. Отличное. Только… А как?

— Всем миром собраться. — Улыбнулся я. — Мы идем в Москву, думаешь, меня на трон сажать?

Он кивнул.

— Так, ты же господарь. Как иначе-то.

Я обратился к стоящему за его спиной охраннику из Серафимовских.

— Служилый человек, скажи, ради чего идем мы.

— Господарь. Мы идем, чтобы Собор Земский собрать и всей землей Царя сильного выбрать, поставить. — Отчеканил тот.

Работяга тульский дернулся, в глазах его удивление было.

— Вот так. Авдей. Ты мне теперь скажи, ты вернешься в город или как-то нас туда поведешь? Куда, когда, как?

Он икнул аж от напряжения.

— Поведу. Как стемнеет, так и поведу. Господарь.

Я смотрел на него. Уверен был, что спросить человек что-то хочет.

— Чего еще хотел.

— Господарь, коли правда. Коли Смуте конец ты ставить хочешь… Дозволишь… — Он на своих охранников посмотрел, те безмолвствовали. Тогда он аккуратно с лавки на колени сползу, продолжил робко — Дозволишь тогда с тобой идти? И еще людей взять? Раз Собор, мы от Тулы сразу и соберем.

— Вот теперь верно мыслишь, Авдей Мосолов. Встань. Храбр ты. А раз послали тебя, то и важен в городе этом. Быть тебе первым человеком, что от Тулы идет. Собирать тебе тех, кто готов будет.

Он перекрестился, промолвил чуть не плача.

— Господарь, так я, так мы. Все сделаю.

Давай, рассказывай, как в город мы зайдем и где там посты какие.

Он начал вещать. Я потребовал лист и перо. Рисовали с ним план, прикидывали. Пока работали, я разослал вестовых с требованием подготовить людей к активным ночным действиям. Всех брать смысла особо не было, но тысячи полторы потребуется. Конница и конечно же части, что Серафимом укомплектованы были. Его сотня разрослась до полутысячи, и даже как-то почетно стало в ней служить. Вроде бы и с людьми из посошной рати, бывшими мужиками от сохи. Но люди эти гордились тем, что их к себе в воинство приняли. Ответственно к делу подходили и муштру Франсуа, а также молитвы Серафима, вбивали себе в голову и душу. Для боя на стенах и в улочках и переулках — самое то.

Еще Филко потребовал к себе и Вильяма ван Вриса.

Вместе с ними тоже некоторые соображения у нас появились. Которые добавили мы к общей картине действий. Голландец хмурил брови и удивлялся моим идеям. Но, со всем согласился.

Ближе к полуночи, отдохнувшие после дневного марша отряды, выдвинулись в темноте на места изначального дислоцирования. Отправная точка атаки. Штурм затевался прямо образцово-показательный, ночной.

Все приготовления прошли максимально тихо и по возможности без использования света.

Да, уверен, противник на стенах понимал, что в посаде происходит что-то. Но, их было слишком мало, чтобы хоть как-то реагировать. Они прилично так устали от нервного напряжения в ожидании наших действий. Да и верных воеводе людей было немного, по словам Авдея.

Основу обороны города составляло ополчение, а оно воевать не хотело.

Его задачей было — остаться в живых и сохранить свои дома, преимущественно располагавшиеся в посаде. Отсюда и перебежчик, которого я нисколько не винил. Предательство? Тут, как посмотреть. Все же он пытался спасти тысячи людей от бойни.

А это дорогого стоит.

Я с сотней Якова и телохранителями разместился вблизи храма, что возвышался над Стрелецкой и Казачьей слободами. Это был восточный участок Тульской крепости. Здесь нашему приступу противостоял прорытый справа глубокий канал от Упы. Русло речки, которую именовали Хомутовка, сильно расширили.

От него налево, опоясывая укрепления, шел ров.

Через него были перекинуты неубираемые, неразводные мосты у башен с воротами. В случае штурма, уверен, их сжигали или ломали. Но сейчас ничего этого сделано не было. Но. Даже так стены крепости выглядели, считай, неприступными. С лестницами на такое лезть — это огромные потери. Долбить моими малыми пушками с их скорострельностью и временем, нужным на охлаждение — недели.

Да — за стенами мало опытных защитников.

Но не явись к нам Авдей, пришлось бы выдумывать что-то сложное.

Нам с востока по факту нужно было протиснуться между каналом и старым, прилично заросшим, насыпным валом. Добраться до рва. Перейти его по мосту и войти в открытые предупрежденными Авдеем людьми, ворота.

Город откроется по сигналу мастерового, что идет с конными в первых рядах.

Первым эшелоном к башне, которую Авдей назвал Троицкой, выдвинулась конная полутысяча старого строя. Бойцы с саблями, частично копьями и саадачными наборами. Во втором эшелоне стояли люди Серафима.

Ну а моя, самая элитная полутысяча, стояла дальше всего.

У каждого отряда были свои цели и задачи. С сотниками все было оговорено. Да, впопыхах. Но как иначе-то. Откладывать до завтрашней ночи нельзя.

Гонцы от второй штурмовой колонны, выбравшей целью шестигранную башню с Крапивинскими воротами, доложили, что все готово. Это была южная часть крепости. Самая близкая к разбитому моим воинством лагерю.

Вроде как лучшее и простое направление для главного удара.

От Ильинских ворот, что были на самом западе тульской крепости и куда я отправил Филко, тоже пришли люди, сообщили — все готово.

Луна сегодня была малой. Месяц еле-еле давал света нам и защитникам крепости. Погода стояла хорошая, безветренная.

Я отдал приказ, и вестовой умчался.

Мы ждали. Единый сигнал к началу старта операции должен быть подан из иного места. Отсюда звонить нельзя. Тогда вся внезапность пойдет к чертям.

Сидел в седле, прикидывал, сколько же времени прошло.

И вот — удар колокола. В одной из посадских церквей, что размещалась сильно западнее от нас. Как раз между двумя отвлекающими и имитирующими фиктивный штурм отрядами.

Секунда, вторая и загремело.

Это артиллерия Филарета, всего четыре орудия — дала залп. Больше я не видел смысла тащить туда. Следом еще две пушки бахнули по южным воротам города. И там, и там сейчас бойцы зажигали сотни факелов и делали вид, что штурмовые колонны готовятся к штурму участков стены близ ворот.

Удары артиллерии осуществлялись прямо по башням. В логике, что удастся проломить воротам.

Пускай понервничают.

По идее воевода должен был поднять по тревоге свою резервную сотню и пойти на штурмуемый участок, наводить там порядок. Судя по тому, что он молод, а, скорее всего, горяч — так и будет. В кремле останутся единицы, самые важные постовые. С ними нам надо успеть справиться.

В этот момент под покровом ночи полторы тысячи моих воинов, замерших на восточной части города и возглавляемых лично мной, пришли в движение.

— С богом. — Проговорил я, накидывая ерехонку на голову и затягивая ремень под подбородком.

Не хватало еще в ночном бою словить случайный удар или стрелу в голову.

— Двинулись. — Проговорил Яков, стоящий в седле рядом.

— Не спеша.

Лица телохранителей — Богдана, Пантелея и Абдуллы выражали полную серьезность.

Толкнул коня пятками, и мы двинулись вслед наступающим перед нами отрядам.

Глава 6

Слева от нас в темноте покинутого почти всем населением посада вспыхнули сотни факелов.

Мои бравые бойцы близ Крапивненских, центральных ворот запалили костры и дружно маршировали. Стучали сапоги. Гудели дудки, били барабаны. Поднимался шум. Уверен, что сейчас пара пушек неспешно перезаряжается для второго залпа.

Там всем этим парадом верховодил Тренко.

С моих позиций не было видно, что творится на левом фланге наступления. Уверен, там Филарет творил свое светопреставление. У него в подчинении тоже было около полутысячи бойцов для имитации начала штурма.

А мы, в тишине, без боевых кличей и музыки двигались к воротам.

Будь это ловушка, план быстро отступить и прекратить все это действо имелся. Трубить отход, возвращаться в лагерь и отдыхать. Но, судя по тому, что я видел — сказанное Авдеем Мосоловым было правдой.

Мы шли через посад.

Первые отряды конницы уже должны были перейти мост и подойти к башне.

Относительную тишину, все же полторы тысячи человек с тысячью конями не могли не создавать вообще никакого шума, разорвал громкий свист. Затем ушей моих достиг звук работающей лебедки. Все же ворота открывались.

Мгновение, второе и, если ничего чудного не произойдет, мы в городе. А дальше, все остальное — дело техники и везения. А также важный фактор — скорость противодействия нашим силам от Тульского воеводы.

Конница первого эшелона рванулась вперед.

За ней на мост вступила торопящаяся пехота.

Мы не планировали ни жечь, ни убивать тех, кто мирно сдастся. Если же будет оказано сопротивление, то да — жертвы неизбежны. Но, Авдей уверял, что большая часть ополчения гарнизона, те люди, которые его послали понимают, что происходит. Они должны мирно сдать посты моим людям. Если они увидят, что мы вошли в город, то оружие будет сложено. Местные служилые люди, туляки, также не окажут какого-то значимого сопротивления. Они тоже в курсе, и если мои люди будут в городе, сражаться уже смысла и не будет.

Да, возможны стычки. Особенно ночью возможна неразбериха. Нужно также учесть, что в городе много беженцев из посада. А это не только мужчины, но женщины, старики, дети. Они, конечно, добавят мороки.

Но основные силы сдадутся. Вернуться к семьям, что добавит им уверенности и мотивации вести себя спокойно.

Без паники! Город не должен полыхнуть от случайно уроненного факела или свечи.

Тем временем полутысяча авангарда втянулась внутрь. Выстрелов, шума и гама не было. Пока. Город постепенно переходил под наш контроль. Мирные граждане спокойно спали в своих домах, пока мои бойцы неслись через Никитинский конец к кремлю. Также одной из целей был монастырь Иоанна Предтечи, как и кремль, имевший каменные стены.

По словам Авдея — там нет служилых людей, но какой-то отряд может в неразберихе отступить туда, скрыться. Выкуривай их потом. Лучше взять все под контроль одним быстрым ударом.

Раз и Тула наша — план такой.

Смотрел на ворота. Дальше в крепость начала входить пехота.

Малый отряд — сотня сразу отправилась на север вдоль стены к реке Упа. Еще сотня рассредоточилась по району, проверяя, нет ли здесь каких-то дозоров, разъездов, охраны. Призывая всех сложить оружие. Принуждая к миру.

Основные силы во главе с самим Серафимом поднимались на крепостные стены. Часть двигалась через посад под ними. Их задача была зачистить город от тех, кто планирует сопротивляться и творить какое-то непотребство.

Крапивенскую башню сейчас отрежут с двух сторон.

Пехота выйдет к ней по стене, идя от ворот, через которые мы втягивались в город. Конный авангард перекроет путь к кремлю. Ну и тогда части, что имитируют штурм снаружи, имеют все шансы также втянуться в город через открытые перед ними ворота. Но, по плану — это было лишнее. После захвата я планировал оставить здесь временную администрацию и отложить почетный въезд в город на утро. Лагерь был разбит, воинству лучше отдыхать уже на подготовленном месте, чем после активных полуночных действий — беготни, лазанья по стенам и прочих хлопот еще и искать себе ночлег.

А как искать?

Крепость и так переполнена. Большинство жителей из посада ютятся здесь. Церкви и площади заполнены беженцами.

Это их же выгонять — нет, не дело это и не поступок того, кого воинство христолюбивое жаждет на трон сажать.

С такими раздумьями я во главе своей элитной полутысячи подошел к мосту.

Остальные части уже втянулись в город. Звуков боя слышно не было. Вообще, пока что все заглушали вопли, крики, какофония и пальба, раздающаяся с центральной и западной части посада вокруг Тульской крепости.

Дерево моста застучало под копытами наших коней.

Прошли.

Крупная башня нависала над нами, войти в нее можно было по четыре в ряд, если конными. Пешими, наверное, по шесть — восемь человек. Народу внутри суетилось много. В тусклом свете видно было, как налево и направо по стенам расходится вереница людей Серафима.

По моим прикидкам конница уже должна была добраться до кремля, монастыря, центральной торговой площади и тыла Крапивненской башни. А значит…

В городе раздалась стрельба.

Пора!

— Вперед, собратья мои! — Заорал я. — Знамя!

Загудели рога, призывая к удару.

Моя лучшая полутысяча стала колонной втягиваться внутрь. Дальше была улица, пустая, довольно широкая. Расстояния здесь, в отличие от пространств, от одного населенного пункта до иного были мизерные. Минута, две и мы уже у кремля.

Но там начался бой. Кричали люди, звенела сталь.

Полутысяча шла плотно.

План был в том, что, выходя с улицы на торговую площадь, нам удастся развернуться в более удобный боевой порядок. Справа виднелись купола какого-то храма. Пара человек, было выскочивших смотреть что творится, тут же юркнули обратно. Оно и верно. Лучше убраться подобру-поздорову с нашего пути. Плана кого-то убивать нет, но лошади могут просто смести тех, кто встал на дороге.

Улица резко разошлась в стороны.

Влетели на простор.

Здесь горело несколько костров. Площадь была забита возами. Все, кто ушел со своим скарбом из слобод окрест города, из посада, разместились внутри крепости. Где? Видимо, большая часть здесь. Я это учитывал, все же Авдей про это говорил. Но не думалось мне, что людей настолько много. Полагал, что мы быстрее пройдем через эту массу, а выходило несколько иначе.

Однако часть авангарда, задачей которого было ворваться в кремль, преодолело это людское море.

Люди волновались, разбегались, прятались на возах.

У ворот гарцевало несколько лошадей. Бойцы пускали с них стрелы куда-то ввысь. Оттуда изредка огрызались из аркебуз. Несколько человек лежали на земле. Мои ли, или люди воеводы Тульского? Пока не ясно.

— Вперед! Мирных не бить! — Заорал я.

Беженцы, видя что атакующим пришло подкрепление и это не какой-то малый рейд, а вполне себе состоявшийся прорыв обороны, успешный штурм, пытались как можно быстрее убраться в стороны. Началась паника, давка, но что поделать. Нужно делать дело. К сожалению, возможны сопутствующие потери, когда мирные граждане сами причиняют себе много вреда.

Надеюсь пострадает как можно меньше народу.

Сейчас для этого придется приложить некоторые усилия. Но не критично.

Мы устремились к воротам кремля. Навстречу примчался вестовой, выкрикнул запыхавшийся:

— Ворота наши, бой ведем внутри!

Это и так было видно.

Я остановился, гарцуя на площади, посреди разбегающихся людей. Рваться дальше самому и вести за собой людей смысла уже не было. Приказом отправил к кремлю сотню в бронях и сотню стрелков. Этого должно хватить для усиления. Еще две сотни понеслись на запад, оставляя кремль по правую руку. Их ждала улица Ильинская и за ней Ильинские ворота, которые обстреливал сейчас из артиллерии Филко.

Удача сопутствовала нам.

Если все пойдет так и дальше, то за какие-то пять, максимум десять минут крупный город, мощная крепость Тула, будет наш.

Сотня Якова осталась при мне. Пантелей держал своей богатырской рукой знамя, чуть двигая из стороны в сторону. От этого баннер реял над моей головой.

Люди Якова начали наводить порядок, и в целом, все беженцы вокруг видели, что им особо ничего не угрожает. Надо только не лезть на рожон, не пытаться оказывать сопротивление и убираться с дороги. Желательно лезть в повозки и не высовываться, потому что кони-то через них не полезут и прыгать не будут.

— Туляки! Никого не тронем! — Заорал я что есть силы. — Всем гарантируем жизнь! Без паники!

Не то чтобы сам факт этих слов действовал. Больше, пожалуй, работало то, что порядка сотни человек замерли в лагере беженцев и не творили никакого беспредела. Наоборот, пытались помочь, навести порядок. Остановить хаос своими действиями. Не было здесь ни кровопролития, ни еще чего нехорошего. Спокойно присутствовали, наблюдали. А над ними, то есть нами, развевалось знамя.

Прапор самого Великого Царя! Знакомое многим по былым временам.

Все отчетливее и чаще я ловил на себе взгляды.

В них, конечно же, было много страха и даже ужаса. Но все больше появлялся интерес. Да, в это время один вооруженный человек — уже опасность для посадских людей, которые живут трудом своим, производя всяческое важное и полезное.

А здесь пронесся один отряд, влетел в кремль. Сразу же началась сеча, стрельба и прочие какие-то боевые действия, грозящие жизни и здоровью присутствующих на площади. А теперь видано ли, люди в бронях под царским знаменем. И какой-то молодой человек во главе!

Доспешных в таком количестве здесь не видели очень и очень давно.

Наверное, как раз со времен Ивана Грозного.

Поэтому… а кто это мог быть? Ясно одно. Когда ужас чуть отступит, все местные, увидевшие нас решат: это Царь! Царь в город вошел, ночью с боем. И войско с ним настоящее, христолюбивое, которое Русь защитить от врага любого может. Славное. Ведь не посекли никого, мечу и огню посад не придали и мирных не тронули. Значит, не разбойник, заботу о населении проявил.

Такое дело слухом обрастет невероятным.

Тем временем стрельба у кремля утихла.

Я привстал на стремных, наблюдал. Самому лезть в пекло не хотелось. Да, можно было, но получи я шальную пулю, дело бы встало на долгие дни восстановления. Поэтому приходилось, как и любому опытному командиру, раздавать приказы и надеяться на эффективное исполнение их своими подчиненными. А сотники у меня были, в целом, опытные. Со всеми я лично знаком был. Со всеми говорил, и не раз.

Справятся с задачей.

Спустя минуту примчался вестовой, доложил, что силы воеводы рассеяны и отброшены. Он сам малой ратью человек в двадцать в тереме засел.

— Укрепленный? — Спросил я кратко.

— Да, господарь. Но там стены общие. А там уже наши люди. Выбьем их.

— Сдачу предлагали?

Он смешался. Молодой, разгоряченный парень. Но не из рязанцев, наш, воронежский. Видел я его еще когда татар мы били.

— Яков, внешний периметр. — Скомандовал я. — Десяток бойцов со мной и вы, собратья. — Это уже относилось к телохранителям. — Пантелей, знамя!

Мой малый отряд вместе с вестовым двинулся к воротам кремля.

Караул уже сменился на моих людей, они приветствовали поклонами. Но не слишком глубокими. Были насторожены, смотрели по сторонам. Все же крепость не чувствовалась мирной и опасность могла ждать из-за любого темного угла.

— Господарь, здания пока не все проверены. В церквях народ какой-то. Но немного. — Начал один из них докладывать. — Стены проверяем.

— Добро. — Проговорил я. — Абдулла, Богдан, по сторонам смотреть в оба.

Они закивали, понимали все.

Мы двинулись мимо построек внутри кремля. Здесь было несколько церквей, каких-то жилых помещений, видимо, для священников и прочих служителей культа. Также имелось что-то типа казарм, где видимо и отдыхал основной контингент Тульского воеводы. Были какие-то технические сооружения. Жилые строения, больше напоминающие бараки. Вроде бы я отличил уже привычные мне амбары, где хранились городские запасы провианта.

А вот порохового склада пока видно не было.

Неужели он прямо близ терема. Как-то странно это. Вот в Ельце у башни, что логично. Таскать припас не далеко. Но, с иной стороны, и подорвать при штурме проще.

Везде стояли уже мои караулы.

Мельтешили отряды вооруженных людей. Влезали внутрь, кричали. Изредка слышался звон стали. Потом на улицу кого-то вытаскивали, связывали.

Нам кланялись. Но, бойцы были собранными и больше занятыми делом.

Я старался их не отвлекать — быстрее завершим штурм, лучше будет.

Наконец-то добрались до двора наместника. Это было что-то сродни отдельной крепости в крепости и еще раз в крепости. Если в Воронеже и Ельце я видел внешние крепостные стены, так называемый острог. Также отделенный от них небольшой кремль, внутри периметра стен — по факту поместье воеводы. Здесь все было крупнее. Внешние стены, кремль и уже внутри него, обнесенное частоколом, здание — терем.

Его и окружили сейчас мои люди.

Примыкало все это поместье внутри кремля к внешней его стене с башней, и там сейчас шел неспешный бой. Одну из башен захватили мои люди. Но выход на стену заблокировали снаружи. Угловая башня контролировалась, судя по всему, несколькими бойцами тульского воеводы. Еще несколько, думаю четверо, засели слева и справа от ворот в поместье и пускали оттуда изредка стрелы.

Так больше для острастки, чтобы мои не лезли, а не чтобы подстрелить кого-то из зазевавшихся и высунувшихся поглазеть.

Мои на штурм не лезли. Ждали.

Они сгруппировались несколькими отрядами напротив стен поместья, во дворах и зданиях, прикрываясь бревенчатыми стенами.

Так, то, если подумать — удача сопутствовала нам. Снаружи шум и гам почти прекратились. Стрельба утихла. Даже внешняя имитация штурма, как слышалось, сошла на нет. Видимо, все уже закончилось, и гарнизон признал свое поражение. Сдался на милость победителя.

Но вот здесь тульский воевода пытался что-то сделать.

Из последних сил.

Зачем? Бессмысленная и беспощадная оборона, потому что в голове его, скорее всего, стояла мысль о том, что живым он нам не нужен.

Глупец. Сдай он город сам, прими мое воинство, я был бы такому только рад. Но судя по всему, выслужиться он хотел перед Шуйским или кем-то еще из близкого круга людей подле него. Так-то толково и почетно такое поведение. В текущей ситуации — когда силы соотносятся примерно двадцать к десяти тысячам, сопротивление не стоит свеч. По крайней мере такое, как являл сейчас молодой руководитель обороны. Можно иначе же сопротивляться, если подумать.

Мы с отрядом там же застыли, прикрылись строением, спешились.

Подставлять коней дело глупое.

Через пару мгновений появился Яков. Он здесь верховодил штурмом, что меня радовало. Человек-то опытный. В отсутствии меня людей не подставит, на верную гибель не отправит.

— Господарь. Слева. — Он ткнул рукой на башню, нависающую над нами. — Мы взяли, дальше, там баррикада. Дверь заперли. Выломать-то можно. Но… — Он закашлялся, вытер рот рукой, продолжил. — А там, на севере. Трое во второй башне, сидят. Ну и ворота прикрывает несколько человек. Внутри тоже кто-то есть. Думаю… Кха… Всего, ну двадцать от силы.

Замолчал, уставился на меня. В глазах немой вопрос стоял — а делать то что? Убить их всех проблем нет, но это потерять своих. Может, как-то иначе.

Он уже видел чудеса, которые я творю в плане переговоров и военных хитростей, вот и здесь думал, глядишь, получится.

— Сдачу предлагали?

— Нет, господарь, пока нет.

— Огнестрел у них есть? Или только луки?

— Есть. Но пули экономят. Мы поэтому и не лезем, кха… — Он выдержал вынужденную паузу. — Были бы только луки, доспешные вперед пошли бы, и мигом все закончилось.

— Так. — Я задумался.

Надо бы предложить им вариант почетной сдачи. Или вообще хоть какой-то сдачи. Нет смысла погибать и им, и моим людям. Хотят уходить — пусть валят. Только не поверят же. Хотя… А что им остается. У них шансов нет. Единственное, на что они сейчас могут рассчитывать, это взять побольше нас с собой на тот свет. Но — это плохой план.

— Эээ! — Заорал я, насколько мог громко. — Кто у вас главный⁈

Глава 7

В Тульском кремле повисла тишина.

Если раньше люди переругивались, ворчали, готовились лезть на приступ, то сейчас вмиг все как-то притихло. Только снаружи доносились окрики и незначительный шум. Мирное население и беженцев успокаивали и разгоняли отдыхать, поясняя, что им ничего не угрожает.

Сразу ясно — господарь говорит.

— Вас мало! — Продолжил я выкрикивать. — Вам не выжить! Мы не хотим вашей смерти! Сдавайтесь! Гарантируем жизнь!

В ответ никакого ответа не последовало. Это и понятно, просто так никто не сдастся. Они же думают, что я их обману. Только откроют двери, мы ворвемся и всех порешим. Логичное, в целом, предположение.

Собирать пленных и показывать, что почти все из них, кто не оказывал жесткого сопротивления и не попал под горячую руку — долго. Здесь время идет на минуты. Так-то можно. Один — мало, а несколько десятков живых товарищей — показатель наших намерений.

— Люди служилые! Мне ваши жизни ни к чему! Я отпущу вас в Москву! Если хотите! Воевода! Не губи людей! Сдавайся!

— Лжец! — Раздался сиплый выкрик от ворот.

О, это уже кое-что. Одно слово в сотню раз лучше молчания. Контакт налаживается. Хотя пока что такой себе.

— Поклянусь чем угодно! Перед своими людьми, перед вами. На знамени поклянусь, что сам Иван Великий в бой носил. Под которым его полки татар били под Молодями. — Говорил уже тише. Раз контакт налажен, чего глотку-то рвать в полную силу.

Тут уже проще можно.

— Лжец!

Что у тебя, черт возьми, иных слов в запасе нет? Или от страха забыл все напрочь. Кто же ты воевода? Увидеть бы тебя, поговорить. Раз не сдаешься, то толковым человеком можешь оказаться. Подучить, подтянуть, верную идею в голову вложить.

— Воевода, не дури! Город наш, кремль наш. Западная башня, что над поместьем нависает, наша. Сверху стрелами засыпем, если надо. Час! Два! И всем вам конец. Сейчас подведем пушки и что? Воевода!

— Кто ты? — раздался другой, взрослый, грубый голос.

Раздавался он с другой стороны ворот.

— Куда! Отставить! Молчать! — Заорал своим хриплым, посаженным голосом человек. Уверен, это был именно самый главный руководитель обороны.

Воеводе очень не понравилось, что кто-то полез говорить против его воли. Это первый признак того, что гарнизон сомневается. Сдаться желание есть, но неясно, кто еще готов и условия какие. Разговор всегда — первый шаг к сближению.

И если этот охрипший главный уперт, как баран, то люди-то гибнуть не хотят. Нашелся тот, кто его авторитету посмел бросить вызов.

Качай!

— Игорь Васильевич Данилов! От Воронежа иду! Лжедмитрий у меня! Шуйский следующий! Скину с трона! Собор Земский соберу! Царя выберем! Сами! Всей Землей Русской!

Все, что я считал нужным и важным. К чему призывал своих бойцов, за собой ради чего вел, уместилось в этих словах.

На той стороне началась возня. Бранные выкрики, звон стали.

До ушей моих долетели обрывки фраз и слова: «Склад, дурак, назад, жизнь, пожар».

Ясно, большинству людей, что изначально стояли за воеводу, помирать вовсе не хотелось. Услышав про пушки и понимая, что башня в наших руках, они решили сдаваться, а вот сам предводитель делать этого не хотел. Видимо, за ним стояло тоже несколько бойцов, настроенных также кардинально. Возможно, родня какая-то или те, кому терять нечего.

Пока шум да гам…

— Вперед. — Махнул я.

Десятки моих людей рванулись через открытое пространство, добрались к стене, к воротам. Они тем временем начали открываться. Первые ворвались внутрь.

Десяток, два. В поместье наместника, воеводы, вливались мои бойцы.

Звон стали стих, видимо, конфликт был исчерпан. И раз мы проникали за последние стены, закончилось все не в пользу воеводы.

Я вошел далеко не в первых рядах. Все же жизнь свою я начал ценить все выше.

Люди, не мои — сдававшиеся, замерли у стены, складывали оружие. С ними говорили пара десятников. Агрессии друг к другу никто не проявлял. Шла спокойная сдача.

— Что воевода? — Задал вопрос.

— В тереме. — Проговорил один из бывших обороняющихся. Тот самый обладатель грубого голоса. — Заперся с дядькой своим. Хотел пороховой склад палить. Мы не дали. Совсем сдурел, парнишка. Молодой он, господарь.

Он поклонился.

— Мы-то… — Он бороду погладил. — Мы то за него то… Но тут твоя же взяла. А слышали все, милостив ты, разумен. Вот сдаемся на милость. Город жечь, людей сколько поляжет. Да и жизнь своя, она все же… Дорога она.

— Это верно. Это правильно.

Повернулся к своим, отдал приказ.

— Разоружить всех. Разместить с остальными пленными в каком-то здании. Пускай отдыхают все. Приставить охрану, чтобы не дурили. Поутру… Если захотят, отпустить, только… Только с письмами, что я напишу. — Улыбнулся кривой усмешкой. — Хотите уйти, поработаете вестовыми, посыльными, гонцами. Но, как обещал, к Шуйскому хотите, держать не буду.

Сделал паузу, смотря на сдавшихся.

— Ну а коли хотите ко мне в воинство, то присягу дадите, поклянетесь в том, что идете со мной Земский Собор собирать и в ряды вступайте. Жизни ваши мне не нужны. Для Родины каждая ваша жизнь ценна. Просто так ее терять, глупо. Нам еще ляхов и шведов бить. Да и татары через год, другой вернутся.

Сгрудившийся последние защитники переглядывались. Слова мои явно их удивляли.

Махнул рукой своим телохранителям. А у пленных спросил.

— Так что, воевода-то?

— В тереме заперся.

Развернулся на каблуках, пару шагов сделал к зданию. На ступенях у входа замерли с десяток моих человек. В руках у двоих я приметил топорики. Готовятся выламывать проход, идти внутрь. Приказа ждут моего.

— Воевода! — Заорал я громогласно. — Не дури! Пожара не хочу! Глупо это. Выходи, сдавайся.

— Нет. — Раздалось глухое из-за стен строения, стоявшего внутри частокола.

Довольно привычная архитектура поместья. Только чуть большего, чем в Воронеже и Ельце. Что понятно. Тула город большой, не просто пограничный, а ремесленный, посадом крепкий. Значит, наместник здесь должен быть более значимым, важным человеком. И дом его, не просто терем, а с намеком на то, что палаты это. И приемы здесь должны быть больше, многолюднее, торжественнее.

— Не дури! Сдавайся!

В ответ не последовало ничего.

— Яков, давайте осторожно его оттуда вытаскивайте. Постарайтесь не убить. Поговорить с этим упрямым бараном хочу. Но, как пойдет. Свои жизни ценнее, чем этого защитника.

— Понял тебя, господарь. — Он подозвал пару человек, роздал им приказы, и пара десятков бойцов, возглавляемых им, двинулась к дверям в терем.

— Не подходи! — Заорали изнутри, голос звучал хрипло, гулко. — Всех убью.

Ох уж этот юношеский максимализм. Кого он убьет-то, один?

— Выходи! На саблях сойдемся! Коль не трус!

Я предложил вариант, который не раз выручал меня. К тому же здесь горячий, молодой парень, судя по тому, что я слышал. Его такое могло устроить. Да и меня. Не убью его, а одолею и в плен возьму.

Но, ответом был отказ.

— Убирайся, чертов колдун! — И это уже был иной голос. — Мы не выйдем!

Видимо, дядька воеводы не дал своему более молодому родичу геройствовать.

Так-то глупо, их же двое, а нас здесь целая рать. Ну и черт с вами.

Ударили топоры. Раз, другой. Мои люди окружили терем, смотрели, чтобы из погребов кто-то не полез. Мало ли какая там связь помещений. Входов вниз было целых два. Но обычно там кухни всякие, да прочие хозяйственные помещения. Лезть, пугать и без того, скорее всего трясущихся в ужасе слуг — смысл?

И так войдем.

Окон здесь, в данной архитектуре было ровно два. И под ними тоже караулили мои бойцы. Оба, через которые можно вылезти или проникнуть внутрь, находились на втором этаже. Поэтому просто так войти туда нелегко.

Но, служилые люди уже тащили лестницы, найденные здесь неподалеку. Приставляли.

Ставни должны поддаться все же лучше, чем дверь.

Но та под ударами топоров уже сильно трещала. Напор оказался яростный. Служилые хотели завершить быстрее и ощутить в полной мере чувство победы. Отправиться отдыхать. Еще удар и слетела она с петель. Оттуда из темноты коридора раздался гулкий выстрел. Люди отпрянули.

Пуля ударила куда-то в стену. Повеяло дымом и запахом жженого пороха.

Все же точность оружия и, видимо, трясущиеся руки владельца не способствовали эффективному выстрелу.

— Сдавайся! — Вновь заорал я.

Несколько человек ввалилось внутрь. Мгновения и все было кончено. Наружу вытащили двоих. Один примерно моего возраста, с разбитым носом. Кровь сочилась по лицу. Он хлюпал, но держался, насколько мог боевито. Второй — видимо, его дядька, оказался ранен. Кожа на голове рассечена, ноги слушались плохо. Смотрел вокруг совершенно осоловелым взглядом.

Сотрясение?

— Колдун! — Прогундосил воевода. — Предатель!

— И кого же это я предал? — Усмехнулся я, смотря на него.

Парня подтащили, поставили на колени подле меня.

— Царя нашего, избранного. — Он сопротивлялся, но как-то вяло. Явно понимал, что еще немного и к сломанному носу добавиться еще что-то болезненное. — Василия Шуйского. Посланного господом, самодержца всея Руси.

Что ты, черт возьми, такое несешь… О как, даже цитата из фильма вспомнилась. Шуйский, избранный? Кем? Там только часть москвичей была. Ладно бы Годунова приплел. Там по-настоящему крупный Земский Собор был, а Василия то, кто выбирал? Согнали пол-Москвы к воротам на площадь, и что?

Сделал бы все по-человечески, глядишь и не было бы вот этого всего Смутного времени. Слишком быстро на трон сел, слишком слабо закрепился и началось.

— Парень. — Я смотрел на него свысока, наблюдал за дергающимся, скрученным и поставленным на колени. — Царь твой на землю татар пригласил. Что они обычно у нас делают? Грабят? Убивают? Как тебе такой царик, а?

Он лишь шипел что-то в ответ.

— Вот и я думаю, что змей это. Упырь чертов. — Это я уже жестко загнул, но знал, что люди мои с таким утверждением все согласны — Никем не избранный. Ты, воевода, храбро сражался. Поэтому жизнь твою я отнимать не хочу. Хочешь, поутру к Шуйскому своему с письмом помчишься, сообщишь, что Тула наша.

Посмотрел на реакцию, но ее как таковой не было. Воеводу трясло от стресса. Но слушал он вроде, внимал.

— Как думаешь, голова у тебя на плечах останется? Вот и решай, а я так скажу. Пускай войско свое выводит из столицы. Ждать его буду в Серпухове. И биться за землю Русскую, против него проклятого. — Усмехнулся криво. — А если он человек чести, в чем я, конечно, сомневаюсь очень сильно, то один на один со мной выйдет биться, сам. Чтобы люди не страдали от этой дурости, им же самим созданной. Не царь он, а позор земли Русской.

Это я, конечно, круто загнул. Понятно, что царик этот сам с трона не слезет, войско не возгласит и тем более не пойдет биться со мной, каким-то неизвестным ему юнцом раз на раз. В его глазах я никто, соль земли, простой какой-то боярин, человек служилый.

Но, в глазах этого парня, а также своих бойцов, что слышали это — такой подход был вызовом.

Наконец-то я прилюдно огласил свои претензии, вызвал человека, занимающего трон на поединок.

Парень воззрился на меня, в глазах его я видел злость и негодование. Сопел, кровь капала из носа. Падала на кольца кольчуги. Ненависть бушевала в этом человеке. С чего? Оттого что победил его? Или может он, какой родич самого Шуйского. Или…

Да черт возьми, просто какой-то молодой да глупый с промытыми мозгами.

Мало ли таких?

— Кто ты такой, чтобы Царю! Царю! На троне сидящему! — Он ощерился, вновь хлюпнул носом.

— Игорь Васильевич Данилов.

Махнул рукой на Пантелея, что во дворе застыл с прапором воинства моего.

— Ты знамя мое видел, воевода?

Я стащил перчатку, сжал кулак, подвел под его нос, показал печатку с единорогом.

— А вот это видел? — Усмехнулся, продолжил. — Сам Джанибек Герай, сын хана, меня равным себе признал. И я, не Царь! Себя таким не зову. Я в Москву иду, чтобы всей землей достойного и сильного выбрать. А твой этот, твой Шуйский, его сколько человек выбрало? Да у меня в войске больше!

Здесь я, конечно, душой кривил. Я не знал, скольких людей на тот странный Земский Собор, который вовсе таким не являлся, конечно же, удалось согнать заговорщикам после убийства Лжедмитрия первого. Но, общая логика моя была в том, что я, имея все регалии и уважение, Царем себя, не считаю и иду его выбирать. А этот Васька что-то сильно о себе высокого мнения. Да и правит он как-то так, что…

Хреново правит, откровенно.

Татар нанял, чтобы помогли. Привело это в реальной истории к разорению южных территорий Руси. Да, сейчас я это предотвратил, но факт остается фактом. Оно вполне могло быть, и любой русский человек понимал это. Татары не служат никому, они приходят и грабят, уводят полон. Все. Дальше — шведов нанял. Где они? Новгород захватили уже или еще нет? Так-то после Клушино это все случилось, а сейчас непонятно. Вряд ли Шуйский на Смоленск войска отправил, когда у него под носом к Москве воинство движется с юга. И вовсе не то, что он ждал, татарское, вроде как купленное и вроде как верное.

Дальше что? Лжедмитрия одолел? Нет. Не смог, не поймал.

Ляхов победил, изгнал? Может, Смоленск отбил, блокаду снял? Да нет.

Может, в стране что-то хорошее сделал, Смуте конец положил? Тоже не вышло. Да и не особо-то старался. Больше продолжал в заговоры свои играть. А еще Скопин, как люди говорят, его руками отравлен.

Я-то знаю, что Мстиславские там приложили к этому свои усилия. И заговор против Царя зреет. Но в головах людских то все иначе.

Так, вообще, что Шуйский, что все эти, будущие правители из Семибоярщины, как бы… Повязаны все кровавыми узами. Слишком много власти у них. Слишком распоясались. Не удивлюсь, если вскроется при моем входе в Москву и общении с этими замечательными господами, что каждый из них или рода их причастен и к смерти Ивана Грозного и сына его. К тому, что Федор Иванович детей не имел.

Если вон с этой Рюриковной такой кульбит провернули. Выкрали. В монастыре жила сколько? Восемнадцать лет! Видано ли. Похищенная, подмененная. Если правда, конечно, в письмах писана. То, что они там еще творили-то.

Злость накатывала на меня волнами.

Я смотрел на этого несмышленого, одураченного парня. И жалко мне его было. Стоял он, отважно и честно, как могут немногие, но за кого? За одного из этих упырей, прихлебателей, что у трона сидят, да доносы друг на друга пишут. А как покачнется Царь, так не локоть ему подставить, чтобы стране лучше было, а нож в спину вогнать и на его место сесть или своего человека поставить.

Мерзость!

Но, ждет же меня все это впереди. Все эти бояре, интриги, яды, предательства. Уж лучше себя своими такими простыми, но достойными и отважными людьми окружить. Тот же Яков и Тренко, Григорий да хоть возьми Пантелея. Чем не люди? На них положиться можно. В деле.

А на бояр?

Где все эти великие рода? Чего Смуту-то не прекратят? Все на спинах простого народа держится. А бояре только разжигают. Власть им, привилегии да уважения все больше подавай.

Воевода отпрянул. Увидел, судя по всему, в глазах моих всю ту злость, все эмоции, которые переполняли меня.

— Кто ты? — Проговорил гнусавым голосом.

— Игорь Васильевич Данилов. — Вроде я ему уже свое имя называл, но не грех и повторить для нерадивого. — Боярин, воевода, тот, кого воинство за глаза Царем зовет. — Улыбнулся ему по-волчьи. — Только идем мы все не трон занимать, а скинуть оттуда упырину старого, Шуйского Василия. И Царя выбрать, всем миром. Сильного, достойного.

Прищурился, продолжил.

— Одного царика уже я прибрал. Зовущийся Димитрием в плену сидит. И шляхтянка тоже, сидит. Вот и Василию посидеть придется. А потом… Потом и ляхов образумим и шведов. Всех. Не будет нога врага Землю Русскую топтать!

Он смотрел на меня ошалело.

Хватит политпропаганды, пора дело делать. Город взят, порядок навести осталось и сведения собрать.

— Так, собратья! — Отвлекся от него, осмотрелся. — Завершаем здесь. Дозоры оставляем. Вестовых к башням всем разослать, узнать что творится. Я пока здесь, в тереме, жду доклад.

Служилые люди засуетились сразу. Забегали.

— Яков, возьми десятка два, проверь, что со складами. — Подумал, добавил. — А лучше пять десятков. И везде постовых поставь. Чтобы и порох не поджог какой-то умник, и хлеб не разворовали, и арсеналы. Утром все считать начнем, смотреть. А пока сохранить надо.

— Сделаю, господарь.

Сам я собрался, махнул рукой телохранителям своим верным. Взял десяток бойцов из сотни Якова и повел их в терем.

— Подвалы проверить, закрома, закоулки все. Чтобы людей там окружных не было. — Раздал приказ.

Сам вместе с тремя своими ближними бойцами двинулся в приемный покой. Здесь он был ощутимо больше, чем в Елецком и Воронежском воеводских теремах. Зажег свечи, уселся. Воины заняли места. Пантелей у двери, Богдан с левым плечом, Абдулла где-то в тенях притаился за спиной.

Стали ждать, когда вестовые вернутся.

Мысль, что заночевать лучше здесь, не отходя от рабочего процесса, нравилась мне все больше. Все эти триумфальные въезды в город. А в чем смысл, если мы его боем взяли и я уже здесь? Выехать, войти по новой — трата времени и морока. Дела делать нужно.

Через несколько минут пошли первые сведения.

* * *

От автора.

У него отняли жизнь, но не принципы! Обратный попаданец Сергей Краснов в девяностых был крутым опером, а в нашем времени стал двоечником-десятиклассником. Его убил лучший друг, и теперь за это придётся ответить. Сергей уже подобрался к цели. Он не мстит. Он просто наводит порядок.

«Второгодка»

На первые тома скидки: https://author.today/work/470570

Вышел 5 том: https://author.today/work/511199

Глава 8

Вестовые заходили в приемный покой.

В свете свечей лица казались понурыми, глубокие морщины прорезали их из-за преломления света. Тени трепетали за спинами, словно плащи. Один сменял другого, говорили коротко и по делу.

Доклады были вполне позитивные.

Сопротивление везде подавлено. Тульские служилые люди оружие сложили. Многие по домам разошлись отдыхать. Ополчение так точно, почти все к семьям вернулось. Посты сдали нашим без каких-то особых проблем. Многие даже кланялись, спасибо говорили. Про царя спрашивали. Каков он, как выглядит?

Меня это малость насторожило. Царь? Ну да черт с ним, разберусь потом с этим. Пускай хоть как зовут, главное, что город взят почти бескровно.

Из докладов следовало, что башни заняты, ворота под контролем. Караулы везде сменяются с местных на мои. Потерь почти нет.

По факту основным камнем преткновения и местом сопротивления стал кремль. Да и то, взяли мы его изгоном. Быстрым, лихим ударом ворвались бойцы внутрь, сломили сопротивление, а дальше воеводе уже ничего не оставалось. То, что не хотел он сдаваться — не решало ничего.

Власть сменилась в момент, когда мы вышли к торговой площади. Уже тогда почти все люди тульские поняли, сопротивление бессмысленно. Смена власти ничего плохого им не несет. Даже лучше будет, потому что вся вот эта нависшая угроза и давящий, доводящий до паники страх, уйдут.

Власть сменится, резни не будет. Жить лучше станет, насколько это возможно в Смуту.

Единственной проблемой была старая крепость. Она располагалась как бы на острове, и там, судя по рассказам Авдея Мосолова, оставался небольшой гарнизон именно из пришлых служилых людей, что за воеводу стояли.

Знал бы молодой воевода тайные ходы, тогда может дело приняло бы иной оборот. Прошел бы, выбрался к реке, там на лодке пересек ее и был бы в достаточно сложном укреплении для штурма. Да, с малым отрядом всего в пять десятков человек, но все же лучше, чем оказаться запертым в тереме и поверженным.

Но, человеком он был новым, и Тула ему своих секретов, видимо, многих так и не раскрыла.

Планы отхода в опасной ситуации — дело важное. Он ими не озаботился. Вот и результат налицо.

Я распорядился послать туда, к мосту, к переправе, людей. Все разведать, попытаться вступить в переговоры, может сдадутся, и доложить. Не отступят, да в целом плевать — до утра терпит. А утром уже можно провести либо штурмовые действия, либо дипломатические. Лично.

Еще примерно полчаса я выслушивал вестовых.

Но спустя какое то время, в целом все встало на свои места и было ясно. Тихо, спокойно, можно отдыхать.

Стащил с себя доспех, все же в юшмане спать было весьма неприятно. Потом и спина и бока давали знать о себе. Ворочаться то в железе — то еще удовольствие. Организовал место. Собратья — телохранители тоже возились, готовились дежурить по очереди и отдыхать.

Дело верное, в чужом городе без дозора никак, даже если у дверей люди Якова стоят, мою жизнь хранить им нужно крепко.

Разместились, улеглись.

На удивление ночь прошла спокойно. Никто не пытался спалить город, не пришли к нам какие-то новости срочные о проблемах в лагере и городе. Все было тихо и мирно. Но вот утро встретило меня первыми докладами. Народ тульский, преимущественно переселенцы из посада, то есть беженцы, собирались на торговой площади. Звонили колокола, предвещая то ли беду, то ли творящиеся в городе изменения.

Вестовой поклонился, сообщил, что толпа Царя жаждет. Просит выйти.

Тьфу ты, черт! Какой к чертям собачьим Царь? Нет его здесь и не было никогда. Но, этим простым людям как пояснить? Придется идти речь толкать перед народом. Дело-то, конечно, полезное. Так, а не иначе завоевывается доверие населения и его уверенность в твоих деяниях.

Но сейчас я бы занялся как раз старой крепостью, а не всем вот этим.

Да и воеводу надо бы расспросить, допросить получше, снарядить его письмами и если желает, пускай валит шустро к своему Шуйскому, пугает Василия и рассказывает ему, что кованая рать идет к Москве числом в двадцать тысяч.

Они же видели лучшие части моих славных бойцов и это, уверен, сформировало должное впечатление.

А что до ввода войск в город. Как раз триумф то я и не собирался сегодня делать.

Да и вообще, обошелся бы без лишней показухи, только вот мосты в Туле, и по ним идти моим людям придется.

Парад и все с ним связанное, это всегда возможность посчитать сколько человек прошло. Увидеть воочию качество снаряжения, сплоченность, умение двигаться строевым шагом. Дисциплину и выучку оценить. Да даже в мое время, все, что на красной площади происходит — это отличная показуха. Где можно и похвалиться перед «партнерами» новыми моделями техники или, наоборот, пустить пыль в глаза, выкатив что-то невероятное. Некоторое супероружие. А по факту настоящие чудеса оставить засекреченными и под сукном.

Да, это еще и поднятие морального духа, как было в далеком, от моего времени, сорок первом. Когда в ноябре колонны сразу же шли на передовую. Вот и сейчас тоже.

Но, сейчас такой потребности у меня нет.

А для разведки и прочих соглядатаев парад — самые, что ни на есть песня и сказка. А еще всякие диверсии делать можно. Поджечь, подорвать, панику среди мирных граждан устроить. Мало ли гнусностей.

Поэтому — основные мои силы стоят за пределами крепости, там стоять и будут.

Переправимся на другой берег ровно тогда, когда надо будет. Скорее всего завтра, может, послезавтра — как на Серпухов выступим. Пока что людям в посад возвращаться не желательно. Посидят здесь пару дней, не страшно.

Ну а если вернутся, то к военному лагерю ни ногой. Нечего им там делать. Кому надо из моих, сами ходят.

Пожалуй, вернуть мастеровых-то можно. А вот прочим, пара дней погоды не сделает. В общем… Погляжу.

Обо всем этом тоже распорядиться надо.

— Пантелей! — Разбудил я дремлющего богатыря, преисполненный мыслями о грядущем.

Он стоял в карауле первым, но почти сразу очнулся, глаза открыл и начал собираться. Абдулла тоже решил присоединиться, он стоял на часах последним. Но я махнул ему рукой — отдыхай, мол. Часа два у них с Богданом было на то, чтобы доспать. Богатырю как-то потом выдам задачу отдохнуть дополнительно, а пока он как хранитель моего знамени должен меня сопровождать.

Представиться Туле нужно под стягом. Так надежней и уверенней представление будет.

Вышел из терема. Во дворе несколько бойцов караулили. Увидели меня, подскочили, поклонились.

Догорал костер, разведенный тут же для света и согрева. Из подвалов тянуло готовящейся едой. Проходя мимо дозорных, потребовал чтобы кто-то из наших пошел, проконтролировал процесс готовки. Мало ли, удумает какая-то служанка нас всех здесь потравить. Ущерба будет больше, чем от ночного штурма.

Да и самому есть тоже хотелось. Как вернусь, обязательно перекушу.

Прихватил пару бойцов и двинулся к надвратной башне, что к нам в кремль вела. Той самой, через которую мы вошли.

Смотрел по сторонам.

Посты из моих людей стояли у важных зданий. Видел я что охраняются и амбары, и казармы, и арсенал с пороховым припасом. Все в порядке, как должно быть. Служилые люди разместились тут же где-то на ночлег сами. Кое-где дымили остывающие костры. Все штурмующие, что вошли в крепость, здесь и остались. Примерно полторы тысячи людей и коней провели ночь в Туле, в кремле и на стенах.

А город уже и так был прилично забит беженцами.

Поэтому кто-то из моих заменил стоящие на посту местные караулы, а кто-то отдыхал там, где место нашлось.

В постовую службу города я уже не лез. Сотники на то есть. Им задача поставлена, должны работать. Случится что, с них и спрошу.

Добрался до башни, начал подниматься. Здесь меня встретили бойцы, поклоном поприветствовали.

— Народ там у моста, господарь. — Проговорил один. — Толпа целая. Царя видеть желают.

— Какого, к чертям, царя? — Проворчал я, смотря ему в глаза.

— Так это. — Он смутился, глаза опустил. — Царя-то нет, но… Пока вы у нас за него. Вас и требуют. Стало быть, господарь.

Ага, зам царя выходит. Дожили.

Я кивнул холодно, начал подниматься на башню.

Холодно было. Лестница очень неудобная. Еще бы, сделано все так, чтобы штурмующим лезть наверх было максимально не комфортно. Несколько уровней. Здесь механизм открытия ворот. Два человека у него стоят.

— Здрав будь, господарь. — Поклонились.

Рукой махнул, тоже поприветствовал.

Дальше по этому, идущему от камней холодку. Все выше и выше.

Здесь ядра и пушки, пороховой припас, охрана сидит, дремлет. Но при виде меня сразу же подскочили. За спиной пыхтел Пантелей. Ему было несколько сложнее, он же тащил знамя на довольно длинном древке. Смотрел, чтобы не уперлось куда-то не застряло.

Обменялись мы с охраной пушек парой фраз.

Наконец-то взобрался. Здесь бойцов было четверо.

Подошел к краю парапета на самом верху. Здесь была открытая площадка в отличие от прочих полностью закрытых башен. Как раз, видимо, для таких вот «смотрин».

Перед кремлем, на площади торговой и улицах прилегающих было людно.

В целом отсюда, с моей позиции, открывался вполне хороший вид на крепость, да и на мой лагерь, что за посадом простирался. Расстояния-то небольшие. Город, вроде и крупный в сравнении с другими, но все как на ладони.

— Здравы будьте, люди тульские! — Выкрикнул я, окидывая взглядом всех собравшихся.

Народ все подходил, а я наконец-то смог лицезреть всю красоту этого города.

Кремль был каменным. Первый раз здесь в Туле я встречал столь много каменных сооружений. Башни, стены. Внутри все деревянное, кроме еще нескольких строений — тех самых складов и основного порохового припаса и арсенала. Все тоже было из камня.

Ну а предо мной расстилался город.

Крепость. Массивные деревянные стены и башни.

Внутри плотная застройка. Впереди, на юге взор упирался в Крапивненские ворота. Слева — Никитинский конец, который мы вчера первым делом и взяли. Через который прошли. Монастырь вблизи кремля, чуть за моей спиной, тоже по левую руку, но ближе к реке Упа. Там же слева между монастырем и кремлем — огромное пространство по меркам начала семнадцатого века, выделенное под торговую площадь. Сейчас оно почти полностью заставлено возами, и людей толпилось там много. Очень много.

Также к этому пространству по улицам от храмов, коих в городе было несколько, шли еще люди. Улицы наполнялись ими. На Царя, видимо, пришло посмотреть считай все население города. От мала до велика.

Голову повернул. По правую руку застройки было меньше. Несколько улиц, также упирающихся в стены.

Ну а за деревянными укреплениями размещался посад. С ним я уже был знаком, когда мы к городу только подходили. Но с этой позиции выглядел он еще более обширно.

Отвлекся от осмотра, выкрикнул.

— Здравствуйте, туляки!

Чего говорить-то? Чего надо им всем? Черт его поймет. Они же Царя хотят, а я-то не он. Ладно, займусь, как и положено политическим просвещением. А то Царь, да Царь. Нет здесь его среди нас. Выбрать мы его должны. А что этим людям в голову вбили — то дело не мое.

Как вбили, так и подправим.

— Я, Игорь Васильевич Данилов! Воевода воронежский, боярин! Веду людей в Москву! Собор Земский собирать!

— Царь! Царь это! — Гремела толпа.

Люди кланялись, руки вверх поднимали, рукоплескали. И гремело над толпой, над всей Тулой громогласное:

— Царь! Батюшка! Государь!

Пантелей, застывший за спиной моей, знамя развернул. На ветру трепетало оно сильно.

Черт, как-то не очень к месту, говорю, что не царь, а здесь прапор самого Ивана Великого за спиной.

Вздохнул. Ну… Раз царь, то Царь. Толпу убеждать в обратном, смысла особого нет. Кому надо, тот сам поймет, что да к чему. А людям посадским, простым работягам да беженцам, что из хуторов окрест сюда пришли — думать о политике сложной, оно может и не нужно. Пускай для них Царем побуду.

Помахал им рукой. Выкрикнул.

— Люди служилые! Мастера! Представители гильдий! В палатах наместника жду вас! Расходитесь!

Но, не тут-то было.

Люди русские пришли на меня посмотреть, счастье виделось на их лицах.

Толпа бушевала, галдела. Народу собралось действительно много. Дети, женщины. Мужчин крепких и взрослых было ощутимо меньше. Видимо, многие погибли, кто-то ушел в Москву, в войско Шуйского, чтобы на Смоленск идти. Кто-то еще где-то служил.

А посадские ремесленники да, их здесь очень много было. Если в процентном соотношении считать.

Повернулся, взглянул с башни на расположенную на острове крепость — старую тульскую.

Приметил близ нее несколько своих дозоров. Курились там костерки, дымили. Ну и из самой крепости тоже. Выглядела она вполне обжитой.

Большая, чуть крупнее самого кремля. Деревянная. Но, расположена отлично — считай на острове. Стены старые, выглядят видавшими виды, но совершенно не ветхими.

Да, если так прикинуть для полусотни слишком она большая и не очень ясно пока что — как дела с припасами обстоят. Но, штурмовать ее — это потери. А мне они сейчас никак не нужны. Мне к Серпухову идти, потом к Москве, а там же где-то от Тулы до столицы выйдет ко мне воинство. Или в Москве я с ним биться буду, с самим Шуйским.

Хотя… вряд ли. Политическая ситуация не та, чтобы в самом сердце страны меня встречать, отсиживаться. Все же чем ближе я к Москве, тем, как мыслю, больше шатается трон под Василием. Все больше, уверен, поднимаются боярские голоса, все больше недоверия.

Сил у Василия мало говорят. Не может он даже какого-то боярина, взбунтовавшегося, в бараний рог скрутить.

А тот уже и Царем зовется, и царика Дмитрия, которого сам Скопин не обуздал, схватил.

Уверен — сведения эти и слухи в столице уже есть.

Я переключился на текущие проблемы. Так, крепость эта. Промедление лишнее. Надо что-то с ней делать. Сейчас вестовых туда отправлю, пускай разузнают, что да как. Потом, может, сам поеду.

Дел-то много.

И Ваньку сюда потребовать, и в войско вестовых послать, чтобы они муштрой там активно занимались, пока мы здесь. Полторы тысячи, большой гарнизон. Часть можно перепоручить местным. Им-то в целом все равно кто главный, я или тот прошлый воевода. Коли не поменяется ничего, то и плевать.

Пока раздумывал, спустился, направился к терему.

Охрана двигалась рядом.

Утро будет непростое, сейчас пойдут люди оказывать уважение, с проблемами своими. Пойдут, чтобы решил я их беды и дела. А еще, чтобы просто Царя увидеть, поклониться. Истосковались все по крепкой руке.

Придется пояснять хотя бы тем, кто придет — что не царь я, а иду в Москву Собор Земский собирать. А там, как пойдет, кого признает земля, того и Царем наречем. Только Шуйского в монастырь вначале. А еще по пути к Мстиславским зайти. В гости, повидаться. Да и с прочими боярами я бы до выборов, ух, поговорил бы. По-свойски пообщался.

Кого допросить с пристрастием, кого плетьми, а кого может и на кол, по факту всех этих разговоров. Шуму будет много — это ясно. Ведь за бояр их холопы, да дети боярские, да московские полки встать могут. Поэтому непросто. Но, черт возьми, надо это сделать.

Раскрутить всю эту спираль заговоров и интриг, вычистить авгиевы конюшни. Завинтить некоторые винтики и произвести, как это говорится, ротацию властных группировок. Лучше, как и подсказывала историческая практика, опереться на дворян небогатых да торговый люд. С ними проще. Они не настолько самоуверенны и наглы.

Бояре же себя чуть ли не вторыми людьми после царя считают. Выше всех себя ставят.

А дворяне? Они за малые привилегии и землю жизнь отдать готовы. А растущий и проклевывающийся через все эти средневековые обычаи бизнес… Слово то какое, заморское.

Я улыбнулся, подойдя ко входу в терем.

Так вот — бизнес, он полезен тем, что деньги у него. На них и армию содержать можно. И эти люди, они же рисковые. Вложись в дело, потом жди прибыли. Найди тех, кто что-то сделает, организуй. Да и если так задуматься — индустриализация Руси нужна. Заводы, ресурсы, железо. Свои доспехи, сабли, порох, пушки. Нельзя же все это закупать. А это мастеровые люди.

Тула — отличное место. Здесь и начать можно, как Смуте точку поставим.

Начинания и мысли грандиозные. Только победить вначале надо. Уверен, от Москвы скоро войско пойдет мне навстречу. Вот у Серпухова и поглядим, чья возьмет.

Зашел в терем. Разместился в приемном покое.

Еда была на столе. Боец доложился, что все проверено, процесс готовки проконтролирован. Сами они то же самое ели, ядов и колдовства нет никакого. Можно есть.

Звучало это несколько чудно. Не привык я к такому, но, видимо, пора начинать свыкаться. Чем ближе к столице, тем интриг и тех, кто в них участвует, больше. Да, яд — штука непростая, его надо еще добыть, применить так, чтобы вкус и запах еды не изменить, но травануть то кого угодно можно легко.

Грибочки там какие-то. Травки. Много всякого — народного.

Как подмешать — дело иное. Но применить-то можно. А значит, ухо востро держать надо и всегда пригляд ставить за теми, кто готовит.

Начал спешно завтракать. Квашеная капуста, уже ставшая основой рациона. Привычная, хрустящая. Хлеб, пирог сладкий и узвар какой-то. То ли компот, то ли настой. Приятный.

Закончил.

Минуты две по моим прикидкам прошло, как служанка унесла все расположенное. И началось. Поток людей.

* * *

Уважаемые читатели, спасибо!

7-й том постепенно идет к накалу ситуации вокруг Тулы, Москвы и Серпухова.

Если Вам понравилось и было интересно, пожалуйста не забывайте ставить лайк.

Так же буду благодарен, если вы оставите отзыв первой книге серии — https://author.today/work/464355

С уважением, Евгений

Глава 9

С самого утра я начал ощущать себя иначе.

Как? Да вот как-то все больше не воеводой, а действительно каким-то должностным лицом. Царем? Не факт, а вот каким-то министром, управленцем — это точно. Вначале выступление перед людскими массами, жаждущими моего появления, а потом… Потом понеслось.

Первые полчаса ушли на выдачу распоряжений.

Разведка, письма, дозоры, охрана важных объектов. Этих найти и пригласить. С этими, менее важными, делегировать подчиненным проработать вопросы. Еще и мелкий гарнизон старой крепости.

Работы настоящий завал.

А там еще приема ждет приличная толпа не просто народа, а важных для Тулы людей.

Спустя небольшое время пришло осознание, что как только с городскими делами я разберусь, нужно убираться обратно на окраину посада в штаб. А может вообще в войско в свой шатер. Причем разобраться, это значит найти тех, на кого все эти дела переложить можно.

Первостепенная задача их найти.

А дальше, выдав задачи и перепоручив управление, лучше быть при служилых людях и решать проблемы непосредственного руководства войска. Стратегически важные моменты — Серпухов и Москва. Остальное — вторично. Пока что нахождение в тереме увеличивало плечо управления армией. Благо там был Тренко, которому я поручил львиную долю работы.

Но, нам скоро нужно выдвигаться. Желательно завтра утром.

А здесь — дела городские начали наваливаться.

Угроза штурма с города снята, боевых действий не предвидится и все проблемы, которые были ранее людьми отложены, тут же всплыли. Просители выстроились в очередь. И было их немало. И это не просто страждущие, желающие видеть Царя в моем лице. Нет, у каждого какие-то дела именно ко мне или хотя бы к воеводе.

А значит — нужен какой-то местный человек. Дума, управление. Временная администрация.

Через полчаса я получил доклад, что гарнизон старой крепости готов к переговорам. Хорошая новость. Но лично решать это дело — глупо. Отправил Серафима туда.

Этот человек, харизматичный батюшка, должен справиться.

Дозоры с самого раннего утра были разосланы. Я отправил людей к Серпухову. Да, вернутся они завтра к ночи. Хотя скорее встретят мое воинство уже по пути на север, а не в Туле. Но это необходимо было сделать. Разведка, залог успешного продвижения вперед и верной оценки ситуации. Пока беженцы идут от меня, а не ко мне, и это не хорошо. Шуйский знает, что я приближаюсь, а я? Я пока нахожусь в тумане войны.

Перешел к следующему вопросу. Инвентаризация и оснащение воинства.

Явился по приказу мое спасение — Григорий Неуступыч.

— Здрав будь, господарь. — Лицо его выражало, как обычно, скептицизм. Предвидел он, что поручу я ему опять адскую работу.

— И тебе здравия, садись.

— Вижу, там у двора народу масса.

— Да. Ждут, когда приму. Но это чуть позднее.

Изложил своему собрату задачу по нахождению, учету, подсчету и отбору из складов важного для армии имущества и работе с людьми. Он погладил свою жиденькую бородку, вздохнул тяжело.

— Ты просишь невозможного, господарь. — Проворчал он в своей манере. — Это и за неделю не сделать.

— Подробно не надо. Некогда. По верхам пройдемся. Задача одна, довооружить армию. Остальное не важно. Уже не важно. Этим будут здесь заниматься сами. — Я почесал затылок и действительно, в целом. Сейчас уже учет и подсчет был не так нужен.

Задача доформировать воинство, насколько это можно. Заменить саадачные наборы аркебузами. Копья более тяжелыми пиками. Укомплектовать доспехами людей, если брони найдутся.

Сделать все, что можно. По максимуму.

Дальше — дойти до Серпухова, а оттуда броском на Москву. Все.

Где-то в промежутке, скорее всего, нужно одолеть войско Шуйского. Как? Под Клушино у ляхов получилось довольно легко. Можно воспользоваться той же логикой. Только… не хотелось бы наносить столь огромные потери своим же русским людям. Все они мне понадобятся под Смоленском. Да и в дальнейшем — для страны каждый человек нужен.

Что я после победы над войском буду с Москвой делать? Со столицей? Там пушки и кремль наскоком не возьмешь, но. Уверен, то что затеял Мстиславский, оно само как-то образуется. Шуйского скинут, а я скину тех, кто убрал его. Крепкой власти же за ними нет. Даже под Василием трон качается.

— Ну что, собрат, справишься?

Григорий покачал головой, задумался.

Я тем временем потребовал первую группу пришедших, а также найти и привести Авдея Мосолова.

— Господарь, сделаю все что смогу.

— Верю тебе, бери людей сколько надо. Писарей, подьячих. Вскрывайте склады. Грузите все, что посчитаешь нужным. Людей служилых, местных, кто желает, тоже в сотни записывайте. Поручи кому-нибудь это дело.

— Сделаю. — Он поднялся, поклонился, вышел.

Ждать новых гостей долго не пришлось, оказалось, что Авдей как раз во главе группы посадских людей и пришел. Вошли, замерли в нерешительности. Стояло их больше десятка в приемном покое, шапки мяли, смотрели в пол. Одеты бедно в грязные, потертые даже не кафтаны, а полушубки, что ли.

Чего не знал я, того не знал — как вся эта разнообразная одежда того времени верно называется. Дворянские ферязи — это да. А вот то, что носило бедное народонаселение. Уже в названиях запутаться можно. Кафтан, под ним я подразумевал почти все, что носили служилые люди. Был еще зипун — покороче. Шуба, потеплее. Но уверен, еще куча названий и обозначений имелась.

Глянул я на делегацию, улыбнулся.

— С чем пожаловали… А, Авдей Мосолов, здрав будь, рад что ты с ними.

Люди кланялись, а названный мной по имени человек, так вообще глубокий поклон отвесил. Заговорил нерешительно.

— Мы то узнать хотим, когда… Когда, господарь, к работе вернуться-то можно? Мы же люди мастеровые. День простоя, потери для нас.

Хм, а это интересно. Началось экономическое управление. Но, его я уж точно делегирую.

— Так, а что у вас тут за производство, что мастерите?

Поскольку возглавлял их Авдей, ответ очевиден был, в целом.

— Так это… Мы-то здесь в основном оружейники. Все. Железоделы. От руды до конца до самого. Мушкеты, сабли, копья, подковы… Всякое, что в хозяйстве надо, топоры, например.

— Отлично, а еще кто есть? Авдей, ты от лица своих говорить же можешь? Смелый ты человек, достойный. Оставайся. А своих пошли, чтобы нашли мне по одному человеку от каждой, эээ. Гильдии. — Как это, черт называется, в то время. — Чтобы представитель артели был. Ну и батюшку какого и от служилых людей представителя. С ними и буду говорить, а не с толпой всей.

Сейчас будем формировать местное самоуправление. Иначе никак.

Он задумался, почесал затылок.

— Так из уважаемых людей…

— Вот, Авдей, раз ты ко мне от лица города шел, давай, собирай шустро всех. А остальных недосуг мне принимать. Проблемы городские со всеми решать. Своим поручи найти мне этих людей, как можно быстрее.

Народ засуетился.

Авдей покраснев, быстро раздал приказы кого и куда отправить, к кому сходить. Почти всех он видел в собравшейся толпе у кремля, да и в самом кремле подле ворот в поместье наместника. Называл имена, какие-то чины. Пара минут и все его подопечные, что пришли всей гильдией, всем миром — разбежались.

— Садись. — Махнул я рукой.

Он икнул от напряжения. Дернулся, но перечить не стал, да и не смел. Сел.

— Пока ждем, скажи мне. Сколько в запасах оружия, сколько сделать сможете.

— Так это…

Пошел серьезный, деловой разговор.

Получалось, что оружие они в арсеналы по заказу сдавали. Воеводы все это контролировали, но менялись слишком часто, поэтому в учетных бумагах скорее всего могла быть неразбериха.

— Мы то все в срок сдаем, мы-то… Все бумаги у нас имеются. — Он говорил, смущаясь, не очень понимая, как слова подбирать и что я от него по итогу хочу и не осерчаю ли — Но воеводы же… И себе взять могут и похитить, да и охрана. Каждый раз список всего делать. Вряд ли думаю, господарь, было такое.

— Получается, налицо грабеж.

— Не могу знать, господарь. — Он опять икнул. Лицо красное было. — Мы же сдаем только, а дальше куда, не ведаю. Но, предполагаю, что было.

М-да, ну дело-то ясное.

Говорили, пока ждали остальных. Я хмурился, но закинул удочку на будущее.

Тулу, как это было в реальной истории, нужно делать центром оружейного производства государства. Все условия для этого есть. Карьеры сделаем, добычу организуем, мануфактуры построим и будет у нас все. Свои пищали, свои сабли и свои брони, коли надо. Перейдем на производство кирас, отказавшись от кольчуг в их пользу.

Авдей слушал, глаза его лезли на лоб.

На верилось ему, что господарь в моем лице прилично так сведущ в оружейном деле. Да, нюансов производства я не знал, но в организации соображал. Вкидывал идеи, смотрел — знает ли этот человек о подобном. Слышал ли, или это еще только перспективная или вообще не изученная у нас технология. Все же точного исторического понимания, что и как и когда начало использоваться у меня не было.

Мог плюс-минус сто лет напутать.

А здесь — наглядный пример опытного мастерового, который может все эти мысли взять и в дело пустить.

Говорил, предлагал, как что можно улучшить. Что лучше делать более перспективные устройства, а не устаревшие, хоть и проверенные временем. Однако важна была грань. Время. С учетом на сложность производства. Если затруднительно и по времени растягивается в десятки раз — то пока не нужно.

Наша задача перевооружить в первую очередь все воинство, в кратчайшие сроки. А это нужно и быстро, и максимально дешево. Только потом перспективными инновациями и исследованиями заниматься можно. Понятно, что работа не на год. А на пятилетку, но — дорогу осилит идущий.

Но, я выдавал задачи на перспективу. Чтобы понять, а что нужно для того, чтобы развернуть здесь настоящую кузницу всея Руси.

В процессе нашего разговора стали появляться люди. Заходили кланялись, мялись у входа, смотрели на уже присутствующих как-то с удивлением, садились, присоединялись по моему мановению руки.

Слышали наш с Авдеем диалог, и глаза их тоже малость на лоб лезли.

Через минут пятнадцать я завершил разговор, уставился на собравшихся.

— Приветствую всех, люди тульские.

Они повскакивали, кланялись низко. Уважение невероятное мне оказывали.

— Садитесь, говорить будем. Времени мало. Дела у меня государственные, а Тула, как думаю, на вас лечь должна. До времени.

Представитель служилого сословия нахмурился. Видано ли торгаши да ремесленники править будут. Я взглянул на него пристально. Опасен ли?

Выходило, что не так чтобы сильно. Да, человек явно бывавший в деле, но судя по ощущениям не сильный лидер. Воеводой ему толковым не быть. Полутысячей может и сможет руководить, а больше — уже вопрос. Ну а производство налаживать, решать проблемы, уверен, вообще не его.

— Значит так, товарищи. — Окинул их всех взором. Махнул рукой, чтобы присели те, кто еще не успел после оказания уважения. — Вижу у вас здесь много людей мастеровых. Выходит те, кто металлургией занимается разной, от добычи до ковки.

Трое бородатых мужиков закивали, обозначили, что это они.

— Еще вижу, Авдей, что ко мне не убоялся ночью сходить еще до того, как я в город вошел, как представитель оружейников.

Он, хоть мы с ним вполне на равных общались только что, несколько смешался вновь. Добавил к моим словам.

— Да и вот еще, господарь. — Он указал на относительно молодого человека, занявшего место подле. — Я больше по огненному, пороховому. А вот он по броням, господарь. Есть еще у нас мастера по саблям, копьям, но их два всего. И… Вроде бы и оружейники, а вроде бы и кузнецы. Железоделы.

Трое, отозвавшихся первыми, согласно закивали вновь.

А я отметил про себя, что уже началось непонимание кто есть кто и что есть что. Кто кому подчиняется и как всем этим управлять. Вертикаль строить необходимо.

— Дальше. — Махнул я рукой.

Был среди собравшихся еще представитель гончарной артели, плотницкой, человек от торговой гильдии. А также батюшка, настоятель того самого монастыря Иоанна Предтечи, как представитель духовенства. Еще от казаков человек и от представителей дворянства, что в городе стояли. Тот самый служилый, что выглядел все более недовольным.

Понял кто передо мной, взвесил все довольно быстро.

Изложил им видение ситуации.

Пока воеводы нет, предложил и настоял на решении, что управление должно осуществляться тройственным советом. От людей мастеровых — Авдей, как человек, не убоявшийся до меня добраться, от служилых людей человек и от духовенства. Они втроем должны решать проблемы, пока не назначит Царь воеводу. А проблемы какие?

Основной задачей я ставил налаживание производства. Что вызвало некоторый скепсис примерно у половины. Смута-то еще не кончена. Шуйский в Москве, Димитрий где-то бродит окрест. Банд много.

— Царик Димитрий и его супруга Мнишек, шляхтянка. — Проговорил я холодно. — У меня в плену. Признал этот самозванец, что не царь он, а Матвей. Простой человек. Сын Веревкин из Северской слободы. Это прилюдно было сказано при свидетелях. Подтвердить может сам, лично, в любой момент.

Повисла тишина. Люди переглядывались. С одной стороны, радовало их, что Смута вроде бы как к концу идет. Но с другой — непонятно было, вроде бы Царь я, вроде бы город взял, только порядки какие-то непонятные устанавливаю. Не воеводу во главе ставлю, а совет какой-то. Как можно то. Да и сам себя Царем вроде бы не зову.

А кто я тогда? Кто таков? Как подчиняться-то?

Собрались, заворчали, загалдели. Начали они задавать вопросы про налоги, подати, сборы. Кто кому чего должен. Как все это с царской властью связано. Какие отчисления в казну и какую.

Я руку поднял.

Дела эти сложные, и я в них, несмотря на свой опыт управления имел не очень-то большой. Да и, что верно, в Москве я пока не сидел. Но — управление нужно наладить. И вектор развития уже сейчас заложить. Да, экономика и хозяйственное управление, это не руководство армией, хотя и близкие отрасли, в целом. Но армия потребляет, а вот как это производится — нужны опытные люди и эксперты.

А здесь, чтобы начать внедрять мое видение ситуации — сильно все изучить нужно. А на это время потребно. А его у меня нет. Но есть цель и люди, которые должны ее решить.

— Товарищи. Задачу я обозначил. Выходит, что Авдей, как человек способный ее решить, подготовит проект. Слово свое скажет и возглавит рост производства железа, а затем оружия. Это всей стране нужно. Мы с ним об этом поговорили уже. А как Царя мы выберем в Москве, там более четкие указания будут и в управление воевода, а лучше наместник, губернатор над вами встанет.

Не нравилось мне название воевода, как представителя царской власти. Это же человек военный. Ему до производства-то дела нет. Губернатор, наместник, которые я и сказал, более логичное название. Придется реформировать все. Но, к сожалению, нет сейчас у меня на это времени.

Главный ресурс мой, и его, черт побери, катастрофически мало.

Как в Москве сяду — его тоже не прибавится. Иных проблем навалится огромная гора. Поэтому уже сейчас там, где что-то решить возможно. Надо решать!

— Товарищи. Что донести хочу в первую очередь. Помимо поставленной задачи. — Проговорил я, осматривая их всех. — Первое. Дело это для страны важнейшее. Второе.

Уставился на них пристально, следил за реакцией.

— Я не Царь, таковым себя не считаю…

Лица их изменились, рты малость раскрылись. Как так не Царь?

А ведь я им это с башни все говорил.

— Я, Игорь Васильевич Данилов. Боярин, воевода. Человек, который идет в Москву Земский Собор собирать и выбирать сильного, крепкого Царя. Задача моя, Смуте конец поставить! — Упер руки в стол. — Это раз. Но! — Всмотрелся в их глаза, считывал, что помимо Авдея и еще пары человек все они резко задумались.

А не зря ли они сдали мне город? Опыт Болотникова был еще очень свеж в их головах? Царский воевода, без царя — не то, что стране нужно. С властью неясно что. А здесь еще какие-то экономические установки.

А зачем их тогда решать-то?

— Но! — Продолжил я после краткой паузы. — Чем больше воинство мое, тем больше вижу, что выбор Собора падет на меня.

А как иначе? Нужно им говорить об этом. По-другому работать просто не будут. Войско пропустят и опять отколятся. Сами по себе будут. Значит — обозначу, что и как.

— Почему? Спросите? — Процедил, злость начала появляться в моем голосе. Не хотел я им объяснять все. Вроде бы прописные истины. Нужно сделать то, что для страны важно. А здесь, бери и разжевывай. — Татар под Воронежем я вспять повернул. Сын хана Джанибека Герая признал меня равным себе. О чем письмо лично его у меня… — Думал добавить слово в архиве, но сдержался. — У меня имеется. Знамя мне в монастыре Задонском вручено старцами святыми. Воинство мое знает то, как это произошло. И то, в чем чудодейственного в этом много. Благословили они меня на пресечение…

Внезапно снаружи началась какая-то возня, крики, шум, гам.

Слышал я гулкое, доносящееся «Пустите, чудо, к Царю мне!»

Глава 10

Представители городских гильдий и важные люди города, заволновались.

Снаружи происходило что-то необычное, странное. Шум-гам, обычно не к добру. Но здесь речь о каком-то чуде. И меня… Хотя нет, все же Царя, которого здесь нет, требуют.

— Что там⁈ — Выкрикнул я, обращаясь к дозорному.

Стоящий у двери охранник юркнул наружу, пара секунд, вернулся несколько ошалелый. Давненько я своих бойцов такими не видел. Значит, что-то по-настоящему из ряда вон.

— Господарь, там человек, он… — Говорил неровным голосом, явно испытывая приличное нервное возбуждение. — Там они…

— Так что? — Холодно и спокойно произнес вопрос.

— Чудо там. — Ответил боец чуть ли не шепотом.

Так, к добру или к худу? Чудеса, колдовство, что-то всего этого, чем ближе к Москве, тем больше становится. Под Воронежем я пытался создать иллюзию того, что я сам колдун, запугать разбойников. Вроде бы немного получилось. Потом от этой идеи отказался, не нужно было.

Но вся эта мистика вокруг продолжала твориться.

Повернем, конечно же, насколько возможно, в свою пользу такое дело. Но поглядим, что там.

— Впустить.

— Всех или одного? Господарь. — Слишком растерян был боец.

— А всех, это сколько?

— Так… Толпа там. Свидетели чуда. Все, кто было ушел, они же… Вернулись. — Он говорил не собранно. — Собратья говорят, это еще пустили не всех. А только… Только.

Да что же там произошло, а?

— Одного. Свидетели пускай у ворот постоят. Надо, выйду.

Он опять исчез.

Еще пара мгновений и в приемном покое появился казак. Вида он был совершенно дикого, безумного, расхристанный и невероятно ошарашенный. Прилично измазанный в грязи, как одеждой, так и руками и лицом. Чумазый какой-то.

На пол капала с подола кафтана вода.

Что за явление народу? Мать честная и в таком виде в приемную… Юродивый, что ли, какой?

Лицо, глаза. Пожалуй, его состояние я мог сравнить с тем, в котором говорил со Лжедмитрием. Человек на грани безумия и фанатичного какого-то исступления. Кафтан распахнут, перевязи нет, скинул где-то или потерял. Шапка набекрень. Волосы торчат.

А в руках…

Батюшка из монастыря Иоанна Предтечи поднялся первым, перекрестился. Видно было, что удивление и некое понимание происходящего начало у него формироваться.

— Господь милосердный, что… Где ты это взял?

— Господарь! Чудо! Он, он говорил со мной! — Моргнул, дернулся, продолжил. — Он! Он сам!

Вроде запаха алкоголя, перегара нет.

Я смотрел на икону, зажатую в его руках. Она выполнена на дереве, довольно грубо нарисована красками. Как в такой грязи не исчезла, не стерлась? Где он действительно ее нашел-то? Изображен там был человек средних лет, держащий книгу в левой руке, а правой складывал пальцы в крестное знамение.

Так, уже вторая икона. Та, чудесным образом у того деда появившаяся, которой он молился. Нерукотворная. Эта, появившаяся, чудом найденная. Все чуднее и чуднее.

И если так всмотреться, то…

В лице, изображенном, можно найти некое сходство с моим лицом. Отдаленное. Также он мог быть похож еще на сотни иных людей. Но… Уверен, для туляков такого сходства было предостаточно. Ведь, даже я человек мирской и относящийся по менталитету к веку двадцатому узрел его, что же говорить о людях времени Смуты.

— Где? — Повторил вопрос батюшка. — Где ты это нашел. И грязь, грязь, ирод, что же ты…

Но взглянув в глаза казака, остановился, замолчал. Перекрестился.

Остальные вскакивали, крестились.

— Нашел. — Проговорил с надрывом пришедший. — Сотни человек свидетели. Я… Я… К Царю! Сюда шел, чтобы с ним. — Он пал на колени. — Чтобы с ним на Москву идти. Ну и… В ров, так вышло, толкнули и упал. Кричал. Перевязь там осталась вот… Вытаскивать начали, а там… Там… Я рукой и…

Я видел слезы, текущие из его глаз.

Задумался.

Понятно, что икона там, во рву, могла оказаться сотней и одним способом. Опять же свалиться он туда мог относительно специально, зная, что она там припрятана. Но, зачем? В чем смысл такого действа? Ведь сделал он это все при огромном количестве свидетелей. Может не вся Тула, но приличная ее часть видели падение и чудесное обретение священного предмета.

Хм…

Ее могли спрятать от каких-то захватчиков, утаить от татар, что в какие-то прошлые годы штурмом город брали. Да мало ли как еще?

Но. Черт возьми, такие совпадения уже невероятны. Сыграть такое удивление очень сложно. Непохож этот служилый человек на отличного актера. Хотя проверить, конечно, стоит. Но зачем… Зачем ему прятать икону, ночью, чтобы никто не видел сам факт. А потом находить?

Сейчас, когда я в город вошел? Дела.

А в приемном покое начало твориться нечто странное. Хотя в ситуации произошедшего чуда вполне ожидаемое. Люди, стоящие и смотрящие на коленопреклоненного казака поворачивались ко мне.

— Господарь. — Авдей первым понял, куда дует ветер, пал на колени и креститься начал. — Государь! Царь, батюшка! Как же мы, как могли-то!

А как еще, если треть населения города видела это чудо. Обретение иконы каким-то казаком. Да не просто изображение, а весьма похожее на мою персону, то что? Точно уж Царь, как иначе-то? А то, что говорит, что не государь он так это от скромности. Ведь не признан пока что, не помазан. Но дело-то за малым. Персона есть, и для людей тульских это становилось фактом.

Вслед за Авдеем и казаком остальные собравшиеся становились на колени, крестились, молились. Гудели.

— Царь, государь, прости. Не признали.

Монах подошел на трясущихся ногах к казаку. Сел подле него, губами коснулся изображения.

Отстранился, уставился на меня.

— Господь Бог. Чудо! Чудо!!! Царь, прости нас! — Он в пол согнулся, распластался. Крест широкий на грудь положил. Вновь поклонился. Повторил. Продолжил. — Прости, государь, что не поверили словам твоим. Истинную святость человек имеет, который сам себя Царем не видит и не называет. Истинную! Реку я! Тот, кто от трона отказывается, не считая себя достойным, хоть самый достойный он из всех! Воистину, Царь! Государь нас всех. Самим богом! Слышите, господом! Выбранный! Прости нас грешных, что не поверили словам твоим. Усомнились в силе твоей и благости. Господи! Свершилось! Вижу. — Он руки к потолку воздал. — Вижу. Смуте конец настает. Свершилось. Как… Как молился я в том. Все мы. Всем миром…

Я видел, что он в исступлении своем, плачет.

За спиной моей Богдан и Абдулла ошалело смотрели на происходящее. Пантелей, что дремал до этого, отдыхая, поднялся, тоже смотрел на меня, на этих всех собравшиеся. На то, что твориться в приемном покое.

Из коридора охрана тоже пялилась. В глазах их было что-то из разряда безумной, совершенно истовой веры. Еще бы, все они сейчас видели очередное чудо. И да, мои бойцы сталкивались с этим не раз. Слышали или видели всяческие моменты, которые на протяжении пути из Воронежа к Туле происходили с воинством.

Но здесь очередное чудо и очередное невероятное удивление.

И, конечно, каждый воин в войске моем христолюбивом все отчетливее не просто верил, а знал, что стоит он за дело правое. И как бы тяжело не было им всем. И не будет впредь — сражаться они будут самоотверженно. Ведь дело их — правое. А значит, враг наш будет разбит.

Но, надо было работать, а не вот все это.

— Так! Туляки. — Я сам размашисто перекрестился. — Вижу, что чудо вас на путь истинный наставило.

— Воистину, государь! Воистину.

Все они молились, крестились, кланялись.

— Встаньте. Как и сказал я, не любо мне, когда Царем зовут. Царя Земля Русская должна выбрать. Пока она меня не выбрала, слово свое всем миром не сказала, хоть и все эти чудеса вокруг творятся, боярин я, воевода. Тот, кто ведет людей Земский Собор созвать.

— Благодать-то какая.

Они продолжали свое все это богобоязненное действо.

— Встаньте!

Они наконец-то начали подниматься, хотя в глазах я видел и страх, и раболепие, и восхищение. А казак продолжал стоять на коленях, плакать. Подле него замер, тоже поднявшийся батюшка из монастыря.

— Как звать тебя, человек служилый?

— Е… Е… Ермолай, сын Ивана, я. — Государь. — Он поклонился в пол, но икону не выпускал из рук. — Дозволь! Дозволь господарь верой и правдой служить тебе, живота не щадя.

Посмотрел я на него, на своих троих телохранителей. Нужен ли мне еще один, четвертый, человек приближенный? Да пока как-то нет. Поглядеть нужно, что да как. Проверить. Да, он здесь чудо явил, но…

Вот и вскроется в процессе службы, может это какой-то хитрый, непонятно для чего, сделанный человеком ход. Причем сам он может и не понимает, что да к чему. Может, его втемную кто-то ведет. Хотя… ну уж слишком сложная многоходовка.

Проговорил, смотря на него пристально.

— Ермолай. С Серафимом тебя познакомлю. Полутысяцкий мой. Человек божий. У него послужишь делу моему, а если отличишься, то к себе в телохранители переведу. В самый ближний круг.

Смотрел, изучал, реакцию высматривал. Но кроме все тех же эмоций казак не проявлял ничего. Уверен, он свято верит в чудо, в то, что произошло, и я для него — что-то невероятное, как ангел, светоч, или богом избранный Царь.

— Господарь, да я… Я землю есть буду, врагов твоих грызть. Оружия нет, так руками голыми, зубами. За тебя. Спасибо, государь! Спасибо!

Говорил он совершенно откровенно, без тени какого-то бахвальства и хвастовства. Не скрывал ничего. Что на уме было, то на язык шло.

— Пойдем.

Я поднялся, вышел из-за стола.

Все тут же подскочили, склонились в поклоне раболепном. М-да, что чудо-то делает. То смотрели предвзято, недоверчиво, вспоминают негативный опыт Болотникова. А здесь уже кланяются в пол.

Признали.

Улыбнулся криво, по-волчьи. Людские души, вроде бы и потемки, но так просты.

— Встань. — Подошел, навис над казаком.

Он поднялся на трясущихся ногах.

— Идем. В люди идем, казак Ермолай. Покажем икону. Пускай видят.

Казак кивнул. Батюшка, как бы невзначай также пристроился рядом. Естественно, без святого отца никакое священное действо обойтись-то не может. Раз икона, раз чудо — то ему нужно подле быть.

Хорошо, пусть так.

Мы прошли через коридор, вышли. Замер я на самом верху ступеней терема.

Здесь слышался шум толпы, который у входа в поместье скопился. Какого черта их всех в кремль пустили? Или это только часть? То, что же там тогда за воротами творится? Продолжается все это гуляние? Или чудо это наложилось на разум моих бойцов. И они пустили всех, кого ни попадя?

Черт, тут же стратегически важные объекты. Запасы, арсеналы!

Зубы мои скрипнули. Так и лишиться всего этого можно. Под шумок поджечь могут. Разобраться надо. Срочно!

Постовая служба чудесам не подвержена. Придется видимо рассудить по закону и выпороть, не лично конечно, а приказать, причастных к проникновению народа внутрь особо охраняемого объекта.

Замер у двери, задумался.

— Пантелей, Богдан, Абдулла! Со мной!

Чудо чудом, а то, что в городе могут быть те, кто смерти моей желает, забывать не следует. Раз людей сюда пустили, то и среди них может оказаться какой-то негодяй. Поджог, это раз, а пальнут из пистолета в меня — ой не хочется. В Воронеже уже пытались. Там на опережение действовал, а здесь — ситуация не проработанная.

Время, черт, его все больше не хватает.

Лучше бы быть прикрытым своими собратьями. Для верности.

Трое собратьев были тут как тут. Готовые ко всему, как всегда. Проследовали мы к воротам, поднялись на площадку. Народу тут, справедливости ради, было немного. Шумные только они оказались, крайне. Пустили мои бойцы, как я и приказывал, только тех, кто мог иметь хоть какую-то ценность. Просить, говорить, предлагать — мастеровые, служители церкви, торговцы важные. И люди служилые, конечно же.

Но, гудели они все. Ведь и они видели чудо, что с казаком случилось.

— Туляки! — Выкрикнул я громко, смотря на всех этих собравшихся. — Чудо было явлено! Казак Ермолай сын Ивана принес мне доказательство этого чуда. Как Смуту завершим, велю храм построить в честь события этого великого, в честь обретенной святыни.

— Царь! — Заорала толпа, не сразу поняв, что я говорю с ними.

— Расходитесь! Волю мою вам передадут.

— Царь! — народ рукоплескал.

И на удивление не видел я среди них никого, кто бы думал о том, чтобы выхватить пистолет и пальнут в меня. Да, всех взглядом не окинешь, но все же. Уверен, случись такое, его тут же разорвали бы остальные.

В глазах Туляков я действительно теперь был настоящим государем.

А, возможно, даже чем-то большим. Спасителем, посланным самим господом.

— Расходитесь! Чудо явлено! С Вами я! И бог с нами! Смуте конец грядет. — Проговорил.

Спустился вместе со всеми сопровождающими.

— Господарь. — Меня тут же встретил Серафим. Перекрестился, поклонился. — Чудо очередное явилось.

На него с неким негодованием смотрел настоятель монастыря Иоанна Предтечи. Конкурент как-никак. Мой человек, хотя и в церковной иерархии.

Все было понятно, так-то воронежский священник для церкви, как я понимал, сошка маленькая. А для меня — человек ближнего круга. А значит, что? Как в Москву войдем, будут некоторые, возможно, перемены. И местный представитель церкви глубоко сейчас задумался, а как вести себя с воронежцем.

Но, мне до этого пока дела не было. Иных. Более важных задач много.

— Ты чего здесь? — улыбнулся я Серафиму. — Хотя вовремя, тут не могу отрицать.

— Так, сдалась старая крепость. — Он поклонился.

— Бой был?

— Нет. Миром решили. К нам на службу все до последнего переходят.

— Вот как. — Я был приятно удивлен. Продолжил. — Вот тебе еще один боец. Казак Ермолай, что нам сегодня чудо явил. Прими к себе в сотни твои.

— Сделаем.

Батюшка мой смотрел на меня тоже с каким-то подобострастием. Как будто на живого пророка, пожалуй. Он же в кремле ночь провел и занимался делами служилыми, налаживал здесь постовую службу и решил проблему с крепостью.

Он перекрестился, поклонился мне. Взглянул на другого батюшку, тоже несколько холодно. Икону поцеловал, промолвил смешавшись.

— Знал я, догадывался и с каждым днем… — Слеза скатилась, скупая из его глаз. — Господарь. Я голос господа в молитве же слышал. И я подле тебя по его поручению. — Поклонился опять. — И с каждым днем. С каждым знаком вера моя знанием становится. Крепка она.

Я смотрел на него, вздохнул.

Серафим продолжал свою речь, не стесняясь и не скрываясь от окружения. Служилые люди, казак, настоятель, все слушали и внимали его словам.

— Знаю, что достойнейший ты из достойных. Говоришь… — Он собрался, эти слова для него были тяжелы. — Говоришь, что достойного и сильного Царя выбрать нужно. Но, сам посуди, Игорь Васильевич Данилов. — Серафим уже в третий раз поклонился. — А кто достойнее тебя будет? Я понимаю, отрицаешь ты это, как по-настоящему святой, благолепный человек. Не признаешь ты того, что право имеешь нами всеми править. Землей всей Русской. Но сам господь… Сам, понимаешь! — Он глаза на небо поднял, перекрестился. — Он говорит нам всем, что не должны мы сомневаться. Воинство все христолюбивое, все люди юга, а за ними и востока и севера за тебя будут. Всем миром тебя, государь! Тебя, Игорь Васильевич, на Царство выберем. И богу угодно это уже сейчас.

— Серафим. — Я вздохнул. — Я думал об этом. Я понимаю, что многие так думают. Но, я людям клялся, и они мне. Мы идем Собор Земский собирать. Всей землей выбирать достойного и сильного. А как там будет? — Сделал паузу, подобрал слова. Понимал, что дозорные все это слышат, мои телохранители тоже. Но, я считал это верным и правильным. — Господу известно одному. Если мне Земля поручит, выберет, прикажет служить ей. То… Против воли ее и народа всего не пойду, Серафим. Надо, значит, сделаю. Ты меня давно знаешь. А пока. Пока я, боярин, воевода, господарь, получается, Игорь Васильевич Данилов.

Батюшка перекрестился.

— Дозволь обнять тебя, господарь. Пока могу, пока право такое имею. Ведь как изберут… Уже и не посмею, не смогу.

Я хмыкнул, улыбнулся криво. Сам сократил дистанцию, сжал его, сдавил. Хлопнул по спине. Он ответил тем же.

— Я рад что ты со мной, Серафим.

— Господарь, то, что ты появился в жизни моей, это божественное проявление. И каждый раз я в этом убеждаюсь все больше и больше.

Поручил ему проверить все посты. А самого меня ждало дальнейшее налаживание городских дел, а потом… Армейские дела

* * *

Майор ОБХСС погиб при исполнении и попал наше время. Очнулся в теле мэра-взяточника. Всю жизнь майор боролся с коррупцией, а теперь сам в шкуре коррупционера. Враги хотели избавиться от молодого мэра, но им не повезло: теперь по их следу идет майор, посвятивший всю жизнь борьбе с ворьем и взяточниками.

https://author.today/reader/511140

Глава 11

После разговора с Серафимом я потратил еще пару часов на взаимодействие с местными важными лицами. После всех этих чудес и настоящей мистики с обретением иконы, туляки оказались максимально сговорчивы. Смотрели на меня как на некий возвышенный образ. Не то, чтобы как на спас нерукотворный или ангела, но с некоей долей подобных чувств, это уж точно.

Желание угодить и отличиться, сделать так, как мне нужно преобладало.

Многие, и это они даже не скрывали, пытались войти в доверенный близкий круг. Выслужиться здесь и сейчас.

Мастеровые заверяли, что производство можно наладить. Время только нужно. Авдей взялся за дело с невероятной энергией, попросил предоставить ему помещение для проведения собрания. Я пошел навстречу. Судя по тому, что он предлагал — они там всем мастеровым людом должны были обсудить, чего не хватает, какие проблемы и как их решить.

А так же, как воинству помочь. Материально.

Зам воеводы… Я, признаться, не очень понимал его чин, но по факту он был именно замом военной администрации города — представил списки всей служилой корпорации. Сетовал, что многие в Москве уже в рядах воинства, но поскольку семья их здесь, то письма писать можно и вызывать обратно. Не будут же люди тульские, раз чудо такое случилось, против меня-то в рядах этого Васьки Шуйского биться.

Тем более, коли случится такое, город родной штурмовать.

Вообще, как-то за несколько часов авторитет сидевшего на троне… Царя? Авторитет Шуйского сильно упал. Его и цариком местные именовали, и Васькой за глаза, когда не в прямом со мной разговоре, а так, друг с другом.

Это радовало, но будет ли с этого толк?

Царик он там или нет, войско у него большое. Даже если туляки и рязанцы в нем смутятся, «отъедут с боя», как писалось в летописях тех лет, там еще корпус Делагарди. А это — сущие звери. Наемники. Они за монету воюют и, раз слово дали, плату получили, стоять крепко будут. Опыт Клушинской баталии это показал. Вся оборона, судя по источникам, держалась именно на них.

А во главе Шуйские и их люди. Которым как бы терять-то нечего.

Пока это было нужно, оставался я в Туле в кремле, в тереме наместника. Григорий работал. Заходил ко мне во время переговоров пару раз, докладывал о том, что найдено в арсеналах, что можно использовать, нужно ли, поможет ли. Совета спрашивал.

Люди препятствий не чинили. Как только понимали, что это мой человек, содействовали всячески.

Серафим также пару раз докладывал о наведении порядка, работе с беженцами, снабжении армии и людей в городе. Что сделано и какие меры предпринимаются. Шло все достаточно хорошо.

Пока выдалась возможность, я потребовал к себе Якова.

— Господарь? — Сотник был несколько удивлен, что я его вызвал одного, когда очередная делегация вышла от меня, отвешивая низкие поклоны.

— Собрат мой. Кашель твой лечить надо. — Смотрел на него пристально.

— Так это… Кха… после ранения-то. Не простуда, не червь носной.

— Червь? — Я признаться опешил от фразы последней.

— Ну так это, господарь, когда из носа течет, знамо дело, червь завелся. Его жаром выводят. Прогреешь, раз иной и все, вышел слизью зеленой.

Я с трудом сдержал желание то ли рассмеяться от души, то ли засадить себя ладонью по лицу. Червь! Сопливый! Мать честная. И как вот этого человека убеждать в ином то, раз у него насморк и простуда — это поселение червя в носу. Ладно!

— Яков. Тула, город большой. Лекари здесь есть. — Начал я. — Сходи.

— Так я, господарь… я же с Фролом Семеновичем говорил. Обсудили мы. Это же после ранения. Кашель. В легком пуля застряла.

Черт! Если бы у тебя свинец в легком остался, вряд ли ты здесь предо мной стоял. Или… Может в те времена организм людей был настолько лютый, что и такое пережить, переварить и усвоить мог.

Не верилось.

— Яков. — Я уставился на него холодно. — Время есть. Иди сходи. Я сам не лекарь, но знаю, каждый ошибаться может, и Войский тоже. Старик наш, молодец, вопросов ней, человек грамотный, умный. Но, лучше проверить. Отвар какой дадут или чего еще. Давай. Это приказ.

— Спасибо, господарь, за заботу. — Он вздохнул, опять кашлянул. — Схожу.

— То-то. Давай прямо сейчас. Вечером нужен будешь.

Он поклонился, вышел.

Разговор со служилым человеком вверг меня в легкое смятение. Все же представление простых… Да черт возьми, не простых, Яков же подьячий, сотник — все же человек не от плуга в воинство взятый и здесь такое. М-да, уровень грамотности и осознанности все же поднимать нужно. Какая работа огромная. Смуту побороть, а потом…

Смута, это только начало, дальше грамотность, медицина, промышленность худо-бедно как-то поднять. Хватит ли жизни? Хоть и вторая она у меня, заемная, но столько же сделать надо! А я, в делах около военных, всяких интригах, заговорах — специалист. Хорошо. А в остальном? Придется на исторический опыт полагаться и познания не из моей профессии, а больше любительские. И на людей. Брать толковых, власть давать, делегировать и направлять.

Дел даже после Смуты на десяток жизней хватит.

Время шло, в работе оно даже летело. Солнце уже за полдень передвинулось.

Обедать я решил уже в штабе при войске. Распорядился, что переберусь туда в ближайшее время, и чтобы ждали там. Обед приготовили. Здесь есть не хотелось. Не то, чтобы боялся я отравления — нет. Пока нет. Но лучше заранее привычку вырабатывать, что есть только то, что Ванькой приготовлено и проверено.

Чем ближе к Москве, тем больше шансов, что подговорят, обманут, повару какие-то припасы негодные дадут, подкупят.

И — пиши пропало. А повторять судьбу Скопина, не сделав для Родины дело, хотя бы первое со Смутой, я не желал.

Задержался немного.

Получилось, что несколько после того, как солнце перевалило за зенит, вернулся с телохранителями из Тулы в штаб. Ванька несказанно рад был меня видеть. Улыбнулся, быстро накрыл на стол, поставил передо мной простую без изысков, но приготовленную с любовью еду.

Затараторил.

— Хорошо, господарь, что печь тут. В доме, хорошо. Что не как в походе, на костре-то. — Суетился, накидывал на стол как будто на десяток человек. — Я-то уже давно, я-то как посыльный пришел, сразу. — Улыбнулся. — А вас нет и нет.

Но телохранители тоже были голодны, так что слуга мой, молодец. Учел этот фактор. Сели, начали есть. Быстро как-то обед прошел.

— Свободны все. — Проговорил я, обращаясь к постовым, что охраняли мою ставку, импровизированный штаб.

Хотел поговорить серьезно как раз о безопасности.

Трое самых моих близких бойцов уставились, ждали, что говорить буду. Ванька мельтешил, нарезая хлеб, наливая травяной настой.

— Я сейчас, хозяин, сейчас закончу и уйду.

— Ванька, тебя это тоже касается. Сядь.

Он резко дернулся, удивленно плюхнулся на лавку. Уставился на меня.

— Собратья. Да, да, и ты, Ванька, хоть и холопом себя считаешь, верным собратом моим стал за время всего этого похода.

Слуга, мой аж прослезился от такого. Засопел. Видел я, что чувства переполняют этого человека. Сказать мне многое хотел, но сил не было. Задыхался от эмоций. Ну и хорошо, пока продолжу, а там, может, отдельно с ним поговорю, что с его холопством делать.

— Собратья. Вы всегда при мне. Храните меня, и благодарен я вам за это.

Лица их были собранными. Слушали, внимали.

— Чем ближе к Москве, чем ближе к Земскому Собору, тем опаснее нам всем. Уверен, десятки, сотни людей хотят смерти моей. Хотят, чтобы не дошел я до столицы и дела задуманного не сделал. — Руку поднял, пресекая речи их. — Знаю, что в войске говорят, что Царь, это я. Уверен, так и враги мои думают. Но, я как клялся изначально, так и говорить продолжаю и не сойду с этого. Земля, Собор Земский должен Царя выбрать. Если меня, так тому и быть. Но пока. Пока не Царь и зваться им не намерен.

Перевел дух, продолжил:

— Собратья. Но враги мои считают меня и Царем, и цариком, и вором, и тварью последней, а кто предателем, кто врагом Руси.

На лицах их я увидел ненависть.

Каждый из них видел, что я делаю, как и… Уверен я был, в их глазах человек достойный, честный, справедливый и даже, мягкий. Добрый в какой-то степени. Все же не убивал заговорщиков направо и налево. Не карал по первому навету. Даже вот Лжедмитрия с Мнишек на сук не подвесил.

И, считай, люто не пытал никого. Как-то иначе все сведения вытаскивал, которые нужны мне были. Да… Пару врагов с ума свел. Но то, от небольшого ума, который они постичь не смогли.

— Так вот. — продолжил речь. — Чем ближе мы к Москве, к стольному граду. Тем больше шанс, что убить меня решат, отравить, застрелить, зарезать. — Вздохнул. — Я это понимаю. Постоять за себя могу. Но от пули, от ножа в спину в бою или от стрелы подлой и весь навык мой не защитит, на то вы у меня.

— Господарь! — Прогудел богатырь поднимаясь. — Мы за тебя… — Он посмотрел на всех остальных. — Мы за тебя жизнь положим не думая. От пули и сабли прикроем

— Верю. Собрал вас, чтобы сказать. Чем дальше, тем сложнее будет. В войске воронежском я уверен. А вот среди рязанцев да бывших лжедмитриевцев, что с князем Трубецким пришли, уже сложнее.

— Так, клятву же все давали. — Проговорил Богдан. — Все клялись.

— Отважный ты человек, казак Богдан. — Улыбнулся я. — Вот поэтому и говорю сейчас. Обманом взять могут. Дальше, собратья, смотрите в оба, слушайте каждый за троих. Думаю, я всю сотню Якова взять, как личную свою охрану. Чтобы, когда на дело важное идем, когда в бой самому нужно, то больше бы нас было.

— За Яковом крепкие люди стоят. — Прогудел Пантелей. — А вы бы остереглись, сами то.

Я пропустил последнее мимо ушей. Понимал, что он прав, но некоторые вещи мог сделать только я. Своим опытом и примером. Елец взять вышло бы? Лжедмитрия? Вот… Приходится.

— Да, но сам Яков болен. Кашляет страшно и давно. — Покачал я головой. — Я его к лекарям тульским направил. В Тренко, Григории и всех тех, с кем из Воронежа начинал, уверен я, но они тоже люди. Их тоже убить можно и обмануть. А врагов, чем дальше, тем больше будет. Надо бы нам, собратья, приказ… — Слово как-то само легло на язык. — Учредить службу, которая охранять будет. А впоследствии и выявлять воров, расхитителей, отравителей.

— Хм… — Пантелей прогудел. — Это что-то типа разбойного приказа.

— Да. Этим я займусь, а вы пока. Ухо востро. Ванька. — Перевел взгляд на слугу своего верного.

— Да… — Он носом шмыгнул. — Да государь, хозяин мой. Я за вас… Надо, я все сам пробовать буду, все есть, пить. Только бы от смерти спасти тебя, благодетель.

Кивнул ему. Это было очень лестно.

Абдулла, доселе молчавший, голос подал.

— У турка, султана, хана над хана. Слышал. Янычары. Люди не… — Он слово подбирал. — Не… такие. Люди другие в охране.

— Да, собрат мой, татарин. Верно мыслишь. Люди лично верные и с иными людьми в государстве не связанные. Думаю, такое же сделать можно. Только. — Усмехнулся. — Не потерпят бояре, да прочие русские люди над собой такого от твоих сородичей. Слишком много мы от вас натерпелись. Из своих надо брать, создавать.

— Опричнина. — Вновь прогудел Пантелей. — Как при царе великом.

— Нет. — Я покачал головой. — Подумаю, собратья, как сделать это. Но порядка больше надо.

Они закивали. Лица их выражали полное согласие.

— На том и порешили. Работайте, служите.

Волей-неволей, но действительно, чем ближе к Москве, тем больше был шанс проблем, созданных боярами. А они же в войско вливаться будут своими силами. И тогда начнется страшное. Ведь все эти родовитые семьи они же не только людей служить поставляют, не только мощный боевой контингент из них составляют, но и… Как там это все — «Скандалы, интриги, заговоры», а еще заговоры, доносы, подметные письма, клевета, распри. Попытки выбить для своего рода больше преференций чем возможно.

Да, мы не ляхи.

У них там вообще ужас. Король — не король, а первый среди равных. И каждый шляхтич на сейме может голос свой подать и решение многих заблокировать. Каждый пан может выразить свое несогласие с политикой королевской и восстание поднять — рокош.

К чему привело это могучее государство Речь Посполитую?

Да ни к чему хорошему.

История говорит, что на текущем этапе нужна сильная централизованная власть. Но! У нас на Руси не так все просто. Власть-то нужна, только у нас от одного города до другого, месяц пути! Я вот сам от Воронежа до Тулы с войском сколько шел? И это накладывает свои моменты. Свои сложности.

Так что управление централизованное, но на местах каждый воевода он сам себе небольшой такой царь. Через него все идет, все решается. А у нас же как — чин одно, а родственные и прочие связи — иное. Все это в устроении будущего государства учитывать надо.

Вздохнул я, руками голову обхватил.

Да, Игорь Васильевич, страной править, это тебе не саблей махать и из калаша стрелять. Здесь иные таланты нужны. Есть они у меня, справлюсь. Но, фундамент уже сейчас закладывать надо.

Индустриализация — Тула.

Вычищение всей твари из рядов людей служилых… Как там у Тишайшего было? Приказ тайных дел. Слово и дело. Придется пораньше что-то такое сделать. Чрезвычайный комитет или комитет государственной безопасности. Или, как это на текущий манер семнадцатого века — приказ получается.

Вернул постовых на свои места. Разговор с ближним кругом окончен.

Теперь мне предстояло заняться стратегическим военным планированием.

Уже скоро придется мне двигаться дальше на север. А там, чем ближе к Москве, тем больше не только политических проблем, но и рисков военного противодействия. Бояре которые, люди переметные. Они же все окрест столицы живут и в ней родимой. А еще там больше сила Шуйского и всяких людей думных, что вокруг трона сидят и с него кормятся. Да, они не единое целое, но каждый из них на себя захочет перетянуть меня. За спиной встать, попытаться черным кардиналом подле меня быть.

Уверен, многие из них, что из будущей Семибоярщины, что менее известные чином, достатком и важностью поменьше спят и видят, как воспользоваться мной, как дикой картой. Как это в прогнозировании говориться — я для них стал тем самым «Черным лебедем». Они же не знают, что не будь меня — было бы Клушино. И вся их пирамида, выстроенная вокруг Василия власти, вмиг рухнула бы.

Сейчас она уже покачивалась, хоть и стояла довольно крепко.

Если задуматься.

Лжедмитрий разгромлен Скопиным. Его силы рассеяны. Где-то бандитствуют, но это дело решить можно за полгода, год. Лисовский и подобные ему не пользуются популярностью у тех, где стоят. Да, они грабят, живут на ногах. Но по факту без лагеря действовать им сложно. Еду добыть — можно. А порох, пополнения, пули? Как? Города брать? Можно, но на сколько хватит? А раненые? С ними что?

Поэтому такие отвратные банды упырей, если иных врагов у страны нет, задавить-то и у Шуйского получилось бы.

Но, враг был — поляки. Точнее их король — Сигизмунд Ваза. Он под Смоленском стоит сейчас, хочет этот город. И, если бы Шуйскому в реальной истории удалось бы его разбить. Ох как история повернулась бы. Скорее всего, видели бы мы династию не Романовых на троне.

Но, случилось позорное Клушино.

А сейчас уверен я, не бывать ему. Со мной что-то Василий делать будет. В первую очередь. Ведь я угроза его трону первейшая. А Смоленск — да черт с ним. Этот человек, уверен, готов и его ляхам отдать. Ведь некоторые северные земли он уже шведам передал.

Да и с татарами думал, что договорился.

На все готов был пойти, чтобы усидеть. Упырина эдакая!

Но вокруг него тоже смутно. Бояре, семьи их на себя тянут власть, денежные потоки, привилегии, возможности.

Именно поэтому сегодня я с собратьями поднял вопрос о создании некоей службы. Как в Москву войдем, сразу она мне понадобится. Допросы, расспросы и кара. Вспомнилась мне крылатая фраза из анекдота в одно предложение: «Только массовые расстрелы спасут Родину». И черт возьми, как не прискорбно это признавать, сейчас мне все больше придется следовать ему. Ведь боярская паутина окутала страну. Интриги плетутся, яды льются в бокалы, люди отправляются на убой не ради Родины, ради ее будущего и процветания — а лишь потому, что это нужно и выгодно какому-то знатному роду.

Положить полностью конец этому не выйдет. Здесь как ни старайся, не получится. Но сократить до минимума и поставить желания бояр в русло необходимостей страны — вот цель важная.

Пообедал, занялся делами армейскими.

Созвал полутысячных своих, князя Трубецкого, Ляпунова и Франсуа на доклад. Не было только Серафима, работал он в Туле, дела делал, занят был, как и Григорий, хотя он и полутысяцким не являлся. А еще Яков отсутствовал. Этих троих мне, конечно, не хватало, но пока что так. С ними можно и отдельно поговорить. Они меня поймут, приказ, считай любой, исполнят.

— Что сотоварищи есть у вас мне сказать. — Перешел на Французский. — Начни ты, Франсуа.

— Инфант, Игорь Васильевич. — Он перенял на вооружение мое звание, сказанное им еще голландцами. — Войско обучается, но… — Пожал плечами. — Времени слишком мало. Слишком. Но, делаем все возможное.

— Успехи?

— Молодежь из Рязани. — Название города он произнес довольно ломано. — Делает большие успехи. Вообще те, кто только в войско прибыл, довольно быстро подтягиваются до «Минимум миниморум».

Ох уж эти латинские словечки.

— Как твой русский, Франсуа?

— Спасибо, товарищ, лучше. — Проговорил он с очень сильным акцентом.

Я чуть не рассмеялся, понял его шутку. Уверен, он знал, что «товарищ», это несколько привнесенное мной в армейский обиход, больше казацкое, чем дворянское обозначение человека, с которым плечом к плечу воюешь. Собрат — уже более близкое. И уж точно, он знал, что меня следует господарем называть или, как и по-французски он говорил, инфантом.

— Хорошо.

Дальше я начал слушать о проблемах, вопросах, предложениях.

В целом — все было в одной манере, иной логике и достаточно хорошо. Лучше среднего. Были проблемы. Лошади падали, ломали ноги, сбивали копыта. Телеги ломались, приходилось их бросать. Люди болели, и кого-то также нужно было оставлять в более или менее укрепленных и хоть как-то обжитых населенных пунктах. Но, по докладу я понимал, что потери на марше минимальные.

Трубецкой доложил, что переформирование по новому образцу прошло достаточно успешно. Я потребовал разговора с предводителем северских сотен и отцом Богдана. Первый мог поставить мне крепкую, бронную конницу, которая по функционалу могла сравниться с лучшими сотнями из Воронежа. Люди тренированные, прошедшие через многое. Подучить, снарядить и будет удвоение качественного воинства нового образца. Не польская гусария, конечно, но ощутимо лучше, чем легкие стрелки с саадаками.

Ну а второй — это крепкая пехота.

Дальше пришел черед Ляпунова. Старик поднялся, усы свои подкрутил, раскрыл было рот. Но здесь у входа во двор поднялся какой-то шум.

— Что там? — Выкрикнул я, обращаясь к охране.

Телохранители тут же навострились.

— Гонец какой-то. Наши его привели.

— Ввести.

Двое моих служилых людей, пропыленных и прилично утомленных с виду, чуть ли не под руки втащили человека. Дышал он тяжело, выглядел очень плохо. Поднял голову. Прохрипел почти безжизненно.

— П… прокопий… П… петрович. — Вздохнул, сглотнул подступивший к горлу ком. — Войско из Москвы… Утром. Вчера… Вышло… Сюда…

Повисла гробовая тишина. Шуйский все же решился.

Глава 12

День шел к вечеру. В штабе моем, что я на окраине посада Тулы организовал, шел военный совет.

На него привели еле живого, изможденного в край человека. И он при всех сказал, важные слова. Очень важные — «Войско на нас идет».

— Напоить, накормить. — Распорядился я, обратился к Ляпунову. — Твой человек?

— Да, мой. Знаю его.

— Я… — Просипел гонец. — Я в седле уже вторые сутки. Трех коней… — Он захрипел. — Трех, загнал. Не спал, не ел, господарь. Весть нес.

— Спасибо, боец. Отдыхай.

Махнул тем, кто его сопровождал. Человека вывели, стали помогать.

Осмотрел всех собравшихся. Лица их резко посуровели. Еще бы, то мы думали о том, как двигаться просто вперед на север, а теперь — против нас войско выдвинулось. Или…

— Прокопий Петрович, этому человеку можно доверять?

Старик погладил бороду, задумался.

— Да, господарь, думаю да.

Думаю или все же, да? Из Москвы идет войско или оно вначале вышло к Смоленску, а потом повернуло к нам. Здесь вопросов больше, чем ответов.

— Так. Значит нам предстоит встречный бой.

Люди заворчали. Переглядывались. Видно было, что не хотелось им идти лоб в лоб с такой силой. Видано ли. Там же за самого Шуйского полки стоят. Да еще шведы с опытным полководцем Делагарди. Если так подумать, неведомо кто битвы выигрывал — он или Скопин. Так-то вроде наш человек главнее был. Но…

Может быть, мудрость шведская преобладала.

Вот и сидят, перешептываются.

Не знали они все, что войско возглавляют не очень-то умелые, но зато верные, как псы люди. Родня Василия во главе с Дмитрием Шуйским.

Вряд ли кого-то иного выбрали.

Шведского наемника и его людей они будут использовать в хвост и в гриву, что как раз и приведет к трагедии Клушинской. Там несогласованность действий и желание убить как можно больше сражающихся за московского царя иностранцев, стало важным шагом к катастрофе. Это, конечно, плюс — некое пост-знание. Понимание того, что происходит в войске важно.

Но, уверен, легко не будет.

У меня нет панской гусарской конницы. А это приличное отличие от войск Жолкевского, который как раз и бил русскую рать в том сражении.

Решил выслушать вначале остальных людей опытных и знающих, что нам Василий может противопоставить.

— Что думаем, сотоварищи мои?

Галдежа добавилось. Видно было, что настроение людей изменилось, добавилась нервозность. Спустя пару секунд слово взял Ляпунов.

— Дозволь, господарь.

— Говори, Прокопий Петрович. Не тяни.

— Человека, как в себя придет, расспросить надобно.

— Это да, но пока он слов связать не может. Часов сорок в седле мчался.

Он кивнул, соглашаясь, продолжил.

— Если человек мой не ошибся, то войско вышло вчера утром. Опущу вопрос, почему он вместе с войском в путь помчался, а не загодя. У него спрошу. — Погладил бороду, собираясь с мыслями.

Меня это тоже интересовало. Войско же — это не раз, и по щелчку выдвинулись тысячи людей. Это подготовка и сборы. Припасы, провиант, фураж, обоз. Возможно, артиллерийский приказ еще, если осада и штурм предвидятся. Да и полевая артиллерия — тоже возможна. А это плюсы приличные к сборам.

Почему не за два дня, не за три? Почему вместе с войском?

Или были другие, да не доехали?

— Два дня у них преимущества. — Продолжил Ляпунов. — От Москвы до Серпухова чуть меньше ста верст выходит. От Тулы до Серпухова до Сенькиного брода — семь десятков. Если прикинуть их преимущество, то… — Он взгляд поднял недовольный. Злость в нем чувствовалась. — Не успеваем, господарь, никак. Они, если поторопятся, а думаю — они так и сделают, у бродов будут завтра к ночи. Ну, может быть, послезавтра. Мы никак не успеем.

— А будет ли войско Шуйского торопиться? — Я смотрел на него пристально.

С одной стороны, у него еще проблема Смоленска же есть. Меня разбить и туда поворачивать, значит — быстрее надо. А с иной. Собирались они откровенно долго, это раз. Но здесь Василию, как и говорил ранее Прокопий Петрович, свойственна медлительность. Как русский человек — медленно запрягает, да быстро едет. Второе, наемники — как платят, так и работают. Будут ли они стремиться к форсированному маршу? Там же не только и не столько конница. Преимущественно пехота. Насколько мотивированная? Сможет ли она выдать тридцать верст в сутки каждый день или нет? Хотя бы двадцать пять? Им же это не нужно. За такое усердие им не заплатят.

Это не суворовские марши. Эти люди действуют и организованы иначе. Жесткой, железной дисциплины нет. Я своих то с трудом смог тянуть с обозом по двадцать пять верст. А то наемники.

Но, черт, ошибка будет стоить очень и очень многого. А значит, плана должно быть два.

Пока думал, над столом нависла тишина. Ляпунов тоже размышлял, но наконец-то решился ответить на мой вопрос.

— Думаю господарь, что да, будет поспешать. — Проговорил осторожно, медленно. — Уверен, не верит он, что сила мы великая. Думает, очередной самозванец, коих много, но… Но, господарь, он же понимает, что у Смоленска ляхи, чем дольше простоят они там, тем больше удар по авторитету Шуйских. А это сейчас, после смерти Скопина, самое важное. — Погладил бороду, продолжил. — Да и воевода Шеин. Господарь, не вечный он. Припасы кончатся, какой бы стойкий человек ни был. Падет Смоленск без помощи. Тогда Шуйскому конец.

Не верит? Вот здесь я сильно сомневался, потому что кое-что знал. Шуйский ждал татар, а они куда-то исчезли. Кто к этому причастен? Я. Какие сведения получала Москва, пока не известно, но я старался как мог своими действиями и гонцами вселить в душу правящих там и сидящих подле трона людей, страх.

Скорее всего, они все не очень понимают, что происходит. Но, у вестового уточнить надо. Разузнать, а что в столице-то? О чем люд говорит?

Ну а пока здесь пойму настроения.

— Кто что еще сказать желает, сотоварищи?

Кашлянул Тренко, поднялся.

— Господарь. Как Шуйский себя поведет и как войско пойдет, то мне неведомо. Я с боярами и князьями… — Он посмотрел пристально на Ляпунова и Трубецкого. — Не знаком я с ними и за столом, считай, первый раз сижу. Но. Мыслю я, государь, надо нам Тулу к обороне готовить. Город крепкий, стены славные. Выстоим. Измотаем. А там глядишь…

— Глядишь? — Я пристально на него посмотрел.

Интересно, что было на уме у этого человека. Из всех собравшихся не простых сотников его я считал наиболее отважным и лихим.

— Нижегородцы прийти обещали же. — Произнес он. — Да и силу измотаем, а потом уже легче будет. Река-то, Упа здесь, на нашей стороне. Она город от Москвы отрезает, а не наоборот, как выше с Окой и Серпуховым.

Я поднял руку, кивнул, дал понять, что услышал его.

Храбрый, отважный, Тренко обороняться предлагал. Интересно. Вряд ли струсил он. Скорее понимал, что соотношение сторон не в нашу пользу. Наслышан был о наемниках, что при царе московском целым отдельным войском. Думает, чтобы противника этого как-то испытать, проверить — лучшая тактика, это оборона.

— Князь! — Уставился я на Трубецкого. — Ты что скажешь?

Тот насупился, вздохнул, налево, направо посмотрел, на людей, что при нем были ближних и верных. Поднялся, плечи расправил.

— Скажу, господарь, что одно имя Делагарди в головы многих сотников, бояр и прочих людей при… — Он смешался, но быстро поправился и произнес иначе. — Многих влиятельных людей в Клушине одно имя Делагарди вызывало оторопь. Люди с ним опасные, опытные люди. Немцы, черт бы их побрал, воюют люто, умело. С нашими то мы как-то уж совладали бы, а эти… Наука воинская иная у них. Снаряжены отлично. — Набрал воздуха побольше в грудь, добавил с напором. — Да, черт их подери, даже шляхетская конница с ними не всегда может совладать.

— И что предлагаешь?

— Верное решение в Туле сесть. Может не так хороши эти наемники, как слава о них. Может от Жигмонта силы подойдут, вы… — Он вновь смешался, потому что я зыркнул на него зло, негодующе так посмотрел. — Господарь, вы же с Мариной говорили. Гонцов слали к Смоленску. Может оттуда подмога какая придет. И вместе тогда уже.

М-да, на врагов Родины в помощи надеяться, идея такая себе.

Письма для иных целей писаны. Их задача в том, чтобы ослабить короля ляшского, силы его оттянуть и порознь бить. На подходе. Говорить, ультиматум ставить. Принуждать.

— Значит, все думаете, что в Туле стоять надо? Так?

Вначале полутысяцкие мои, воеводы вновь обретенных сил, а затем и сотники закивали. Согласие было единое. Никто против такой идеи не высказался.

— Ясно. Перерыв тогда. Тренко, Ляпунов, Трубецкой, тут недалеко побудьте. В баньку сходите освежится. Еще поговорим перед закатом. — Улыбнулся им, показывая, что полностью контролирую ситуацию. — Как раз гонец то в себя придет, подробнее его и расспросим. И француза с голландцем позовите чуть позднее.

Их на военном совете не было, отдыхали после дневных тренировок и муштры. Но мнение их нужно и важно.

Офицерский корпус поднимался, кланялся, расходились все по своим делам.

— Некрас Булгаков, останься. — Молодой рязанец дернулся, замер.

Ляпунов уставился на меня пристально. Не понимал, к чему дело идет. Удивлен был. Мы обменялись взглядами, и старик хмыкнул, поклонился, повернулся.

Парня мне было искренне жаль, но другому доверить важное дело не получится.

План строился в голове, но риска в нем было очень и очень много. Сидеть в Туле — план хороший, в целом. Все за него. Враг также думать будет. Шуйскому надо меня разбить. Это я угроза его власти, а не он для моей. Чем дольше я здесь стою и силы собираю, тем менее надежен трон под Василием.

Недовольство растет. Но!

Есть одно большое, очень большое НО! Хорошо, что сидящие в Москве не знают про него.

Дело в том, что не мог я здесь сидеть. Не имел такого права. Замру на миг, остановлюсь, таким же Лжедмитрием стану. Уподоблюсь человеку, которого сам же схватил и за собой теперь вожу. Нельзя позволять перехватить инициативу. Нельзя лишних дней давать Шуйскому. Да, зреет против него заговор в Москве и случись Клушино — будет он с трона снят и пострижен в монахи.

Но история повернулась иначе.

Я ее в бараний рог крутить начал. А она, эдакая, отбиваться решила.

Уверен, в ближайшие дни ко мне гости от бояр приедут. От разных семей, родов, сил и фракций. Они не так скоры, как этот человечек, несшийся верхом где-то сорок часов без отдыха. Но, уж точно быстрее воинства.

Гости — убийцы. Гости — переговорщики. Гости — жалобщики.

Все будут предлагать, советовать, давить и пытаться на свою сторону перетащить. И это плюс, если сыграть верно — то может выйти что-то стоящее. В политических интригах. Стравить всех со всеми и выйти победителем.

А минус в том, что риск огромный.

Ставка колоссальная.

Если я здесь в Туле засяду — ничем ни от Болотникова, ни от прочих авантюристов отличаться не буду. Все войско верит, что я Царь, что бог со мной и сила великая за спиной моей.

Пота только так.

Встанет затяжная осада, долгий бой, изматывающий голод и постоянное чувство опасности, что тогда? Сделает все это из моего воинства одухотворенных и готовых рвать врага бойцов людей обычных, утомленных и постепенно разочаровывающихся. А там — все они, в массе своей, утомленные, решат, что не за Русскую землю и лучшее будущее сражаются, а за меня. А раз за меня, а я человек простой, то и чудес никаких быть-то уже и не может. И плата потребна за дела их. А если платы нет — то и можно отъехать с битвы. Полный разброд и шатание — второе Тушино. Да, не быстро это произойдет. Но даже намека на такое быть не может. Мне потом всех этих людей на Земский Собор вести. Всем этим людям потом со мной страной править. Каждый на своем месте будет — при дворе или на границе.

Изгоном брать надо. Яростным, отважным, внезапным ударом.

Быстро, решительно, пока есть огонь в сердцах.

— Звали господарь. — Парень вывел меня из раздумий, поклонился. Стоял он, смотрел на меня, ждал пока заговорю. Трясло его немного. Нервничал с непривычки пред ликом моим.

— Садись.

Он помялся, но прошел и по правую руку на лавку уселся.

— Скажи. У тебя же родня в Москве, у Шуйского в войске. Так?

Он кивнул, лицо изменилось, погрустнело. В глазах страх появился.

— Так, у нас, считай у каждого, дядька или отец. Все мы…

Я руку поднял, дал понять, что не о том думает парнишка, и рано он заволновался о судьбе своей.

— Важная задача у меня для тебя. Некрас. Очень важная. От нее, может быть, вся судьба дальше зависит. — Заговорил специально возвышенным, важным тоном. Юношеский максимализм нужно подпитывать. Использовать в твоих целях.

— Я все что угодно, господарь. Все, как надо сделаю.

— Езжай к родне своей, в войско к Шуйскому…

Увидел, как глаза его расширяются. Удивление он сейчас испытывал невероятное.

— Так как же… Как, господарь.

— Мчись быстро, лети ночью и днем. А как приедешь, скажи, что я, Игорь Васильевич Данилов под Тулой стою. Оборону здесь укрепляю и жду, когда эти враги государства российского ко мне сами придут. Только…

Он замотал головой, заговорил сбивчиво.

— Нет, не понимаю, господарь. Если надо я…

— Ты меня слушай. — Уставился на него, буравил взглядом и пытался вложить в голову несколько важных мыслей.

Жалко мне было безмерно парня. Но, был шанс, что не убьют его. Был шанс, что все же выживет он, а жертва эта всем нам сделает очень и очень многое. Одним пожертвовать, хоть и молодым, и отважным. Но ради тысяч. Ради победы.

Нелегкое решение, но нужное.

— Рассказывай все, что видел здесь. Честно. Да, за это и убить могут, опасность есть, но… Важно это. Скажи, что к родне ушел. Что ее на нашу сторону перетянуть я от тебя потребовал.

Он напрягся, проговорил как-то по слогам.

— Пе-ре-тя-нуть. — Задумался.

— Да, от Шуйского к нам. — Здесь пришлось скривить душой. — Поговори со своими, с рязанцами. Скажи, что да как. Расскажи все.

— Сделаю. — Вскочил он. — Все сделаю.

— Выживи только Некрас Булгаков. Сделай и выживи.

— Когда отправляться. — Он стоял, его потряхивало, готов был жизнью пожертвовать этот человек. Незамедлительно, здесь и сейчас.

Смотрел я на него, и было на душе у меня довольно погано.

Когда людей в бой ведешь, это одно, а когда вот так, требуешь, чтобы человек жизнью рискнул, а фактически пожертвовал ради твоей цели и знаешь, что не смеет он отказать тебе. Это… Неприятное чувство.

Но, это работа командира, жертвовать меньшим, чтобы спасти большее.

Давно известна цена одной человеческой жизни. Как не страшно это звучит, но одна жизнь, как правило, менее ценна, чем две. А уже десяток, сотня — всегда перевесят.

Казалось бы, за долгие годы работы должен зачерстветь я к таким делам. Должен привыкнуть. Но, каждый раз испытывал некую притупленную злость и негодование, отдавая такие приказы. Может быть, и был в своем деле одним из лучших, потому что эмоции не отключал. Понимал их, принимал, через себя пропускал. И те, кому противостоял, не могли понять — как я еще жив, как с ума не сошел.

А я… Я со всем этим жил и помнил всех. И память эта только сильнее делала. Ответ сам перед собой держал за людей, которых насмерть отправил. И говорил сам себе и им бы сказал, если надо было бы — так нужно было. Иначе никак.

Вот и сейчас — смотрел я на Булгакова, которого на верную смерть посылал. Понимал, что нельзя по-иному, и знал — что до самой смерти имя его помнить буду. Как и десятки, сотни тех людей из прошлой жизни моей.

Сам поднялся, подошел к нему. Хлопнул по плечу, по бокам.

— Некрас Булгаков, сейчас. Прямо сейчас лети. Трех заводных возьми скажи, я приказал. И прямо в войско. Слышишь. Прямо к своим.

— Сделаю, господарь. — Шмыгнул носом, слеза накатила на глаза.

Все же юн он был, хоть и саблей уже владел и сотней руководил. И не было у меня на это дело иного человека.

Он кивнул, поклонился, повернулся на каблуках и вылетел из штаба. Рысцой понесся собираться и выдвигаться.

А я сел, почесал голову, задумался. Время шло, а план действий зрел в моей голове.

— Бойцы, позвать ко мне Тренко, Ляпунова и Трубецкого. Заждались они. — Отдал приказ. Помолчал, добавил. — И гонца тоже. Тащите. Думаю, отдохнул он, говорить сможет. А еще за Франсуа и Вильямом отправьте вестового. Жду их.

Не прошло и пяти минут, как трое крупных предводителей воинства, моих полковников, можно сказать, воевод, представали пред очами моими.

— Садитесь сотоварищи, послушаем получше гонца из Москвы. И решать будем. — Указал рукой на лавки у стола. Сам во главе разместился, как уже привык.

Глава 13

Вечерело. В лагере чувствовалась некоторая нервозность. Ушедшие с совета сотники донесли до рядовых бойцов важные новости о том, что скоро нас ждет крупное сражение. Ну и пошло-поехало: пересуды, разговоры. Обсудить людям было что.

Но в штабе было все спокойно и достаточно по-рабочему.

Почти сразу после троих моих воевод — полковников привели гонца.

Выглядел парень ощутимо лучше. Ему дали поесть, напоили горячим отваром, дали подремать где-то с час, пока мы здесь обсуждали, что со всей этой принесенной им информацией делать. У каждого же свои задачи — разведка работает над тем, чтобы данные поступали, а штаб — чтобы с ними что-то происходило уже внутри.

Вида вестовой был достаточно помятого, взъерошенный, растрепанный и с осоловелым взглядом. Еще бы, не спал ночь, а здесь подняли после краткого отдыха. В себя еще не пришел, но держался хорошо.

— Ну, рассказывай, мил человек, что да как? — Уставился на него. — Сколько сил, как идут… — Сделал паузу краткую, пока гонец с мыслями собирался, добавил. — Почему только с входом армии ты к нам, а не раньше?

— Так это… — Он шапку стащил. Глаза его более серьезными стали. — А Васька, Федор, Святослав они что же?

Я смотрел на него пристально, потом на Ляпунова взгляд перевел, после чего вновь уставился на нашего гостя.

— А это кто такие?

Он размашисто перекрестился.

— Господь милостивый.

Я начинал понимать. Видимо, те, кто выдвигался к нам раньше, когда воинство то только-только собиралось, пропали без вести. А точнее — погибли где-то. Скорее всего, по пути людьми Шуйского, а может быть разбойничками, татарами, ляхами, шведами или еще кем-то схвачены и казнены. Мало ли окрест Москвы банд сейчас. Это мы идем более или менее спокойно. Много нас. Да и Поле с юга, это несколько иной колорит.

А гонцу — нелегко.

Но, ставил я из всех озвученных, все же на контрразведку Шуйских.

— Посыльных иных не было. — Проговорил я. — Прими соболезнования, человек служилый, думаю, товарищи твои мертвы.

— Господь всемогущий. — Он вновь перекрестился, продолжил. — Спасибо, г… господарь.

Посмотрел на Ляпунова, тот почти незаметно кивнул.

— Время такое, Смута. — Проговорил я холодно. — Утрате твоей я сопереживаю, гонец. Но, давай по делу. Докладывай.

— Стало быть, господарь. — Он постарался встать поровнее, прямее как-то. Грудь колесом выкатил. — Войско дней, как десять собиралось. Гонцы же с юга…

— Давай вначале по порядку. Сколько?

— Так это. Делагарди с немцами своими, шведами, пять тысяч. — Он воздуха побольше набрал. — И наших людей служилых вдвое больше. И посошная рать еще. Примерно столько же.

— Сколько? — Я был удивлен таким объемам именно вспомогательных войск.

Десять тысяч вчерашних крестьян, а зачем? В казаков их перевести, но… Кажется, это не очень хорошая идея. Шло бы войско к Смоленску, я бы понял. Хотя… Если бы город уже сдался врагу — там да. Копать во время осад много нужно. А то мы? Два дня назад Шуйский не знал, что мы взяли Тулу. Не верил молодому воеводе, сомневался в нем? Неужто предвидел?

Посошная рать, по сути, войска инженерного плана. В бою толку от них мало, а вот всяческие валы, контрвалы, а также устройство дорог — на их плечах. Или просто для количества? Глупо как-то.

— Господарь, примерно так. — Вывел меня из раздумий гонец — Тысяч семь поместной конницы, Тысяча стрельцов московских, две пехоты. Еще десять где-то посошной рати с подводами и пушками.

Это казалось мне странным, но в целом так даже лучше. Посошная рать марша держать точно не будет. А если у них там артиллерия, то ползти они могут действительно долго, очень долго. Отлично.

— Пушек из приказа много?

— Прилично. Точно не считал. — Он задумался.

— Проломные пищали есть? Тяжелые? — Это самое важное. Самое!

— Вроде бы четыре. Видел.

Четыре! Да это ты разошелся, Шуйский. Четыре! А для чего? Точно Тулу брать. Уверен, ты, что я в ней засяду? Не веришь в воеводу своего. Интересно, почему? Если войско готовилось бы к полевому сражению, зачем было тащить по-настоящему ценные, можно сказать, золотые тяжелые орудия?

Хитрость, глупость или попытка предвидеть ситуацию?

— Главный кто? — Продолжил я расспросы.

— Брат царя, Дмитрий Шуйский. И этот, швед, Яков, Панутус… — Жестоко было исковеркано имя лидера наемников — Делгагаврик.

Поморщился даже. Чудно, вроде бы известное имя наемника, а гонец его выговаривает как-то на свой манер.

— Итого двадцать пять тысяч идет к Туле. — Подытожил я. — Со вторым человеком после самого царя московского и опытным шведом, так?

— Да, господарь.

— И как настроение в столице, что скажешь?

Он уставился на Ляпунова, тот вновь почти незаметно ему кивнул.

— Вы там что, сотоварищи, в гляделки-то играете. — Решил я пресечь эти сомнительные действия за столом. — У нас здесь военный совет и доклад мне, а не Прокопию Петровичу. Докладывай четко, ясно, по существу. А то осерчаю…

— Не вели казнить, господарь. — Отчеканил гонец. — Вновь по стойке смирно замер.

А Ляпунов, при моих словах аж дернулся. Не думал, видимо, что вижу я, как переглядывается со своим человеком.

Вестовой тем временем продолжал:

— Настроение… Да Смута же, непонятно. Говорят многое, но дела-то делаются. Войско, стало быть, вначале то, как Скопин умер, хотели все на Царика вести. Добить его, стало быть, в Калуге. Дума судила, рядила, думала. Царь тоже не торопился особо. Решал. Мыслей было много. Но, я-то человек маленький. В палаты-то не вхож. Это люди говаривали всякие, что там, при дворе бывали. Наших рязанцев там же много, господарь. Вот и сказывали. Преимущественно две мысли были. Царика бить или ляхов. Смоленск от Жигмонт осаждает.

Перевел дух, продолжил говорить.

— А тут гонец один, второй, третий. И слухи по златоглавой пошли, что… — Он икнул, вновь на Ляпунова уставился.

Но тот сидел с каменным лицом, смотрел на Трубецкого. А князь, в свою очередь, внимательно слушал. Все же гонец важные вещи говорил и про его судьбу.

— Ты говори как есть. Я на правду не обижаюсь. — Уставился на него пристально. Отслеживал говорит ли по делу, правдиво или приукрашивает.

Начал он рассказывать, уже окончательно осмелев и перестав поглядывать на Прокопия Петровича.

Выходило из слов, что в Москве уже где-то с месяц неспокойно.

И с каждым днем все чуднее и чуднее.

По весне страхи, что Димитрий в город войдет и мечу, и огню всех предаст улеглись. Как Скопин в Москву вошел — восприняли это словно явление самого Христа народу, не меньше. Народный герой, удалец, молодец, богатырь. Но… недолго чуду было длиться. Отошел в мир иной. Поначалу говорили, что Скопин не своей смертью умер. И это было только начало. Как только весть облетела столицу люди черные — холопы, государевы крестьяне и прочий, как выразился гонец, сброд — начали творить бесчинства. Дом Дмитрия Ивановича Шуйского подвергла толпа нападению. Насилу, не без помощи войск, стоящих в городе, отбились и присмирили народ.

А дальше с юга стали приходить вести.

Вначале говорили о татарах, люди шептались по углам, на улицах и в кабаках, коих в столице было немало о том, что дескать Смута пробудила племя татарское ото сна. Скоро придут они и пожрут всех. Поправили сами над собой, показали, что умения особо-то не имеем в этом, пора и честь знать. Не смогли, не удержали, прервалась династия, стало быть, вновь татарам нами править. Чингизида на трон, объединить Крым и Москву. Девку какую-то за него знатную выдать и будет счастье.

При упоминании девушки и свадьбы, я как-то сразу в голове сложил два плюс два. Татары ведомые вроде бы Шуйским, но связанные с Мстиславским. И Феодосия, ее карта, отлично ложилась на поле дипломатической борьбы.

Гонец считал, что такие слухи, конечно, кто-то раздувал. Даже про письма сказал, что приходили они.

Я же убеждался, что Мстиславский все отлично продумал, только… Я ему все карты спутал. Да и в реальной жизни вышло-то тоже плохо. Татары уже не так сильны были, как лет пятьдесят назад. Звезда их закатилась. Молодецкая битва показала, что все. Сил дойти до столицы у них нет. И все эти тумены — лишь воспоминания о былой славе.

Не на тех поставил Мстиславсий и здесь Шуйский его обошел.

Все же татары имели шанс покончить с Лжедмитрием, если бы не Клушино.

Тем временем гонец рассказывал дальше. По его словам, выходило, когда май уже за середину перевалил, началось иное. Точный день сложно установить. Но слух пошел, что татарам конец настал.

Как такое могло случиться?

Вроде шли, как тьма с юга, как море навалиться должны были, и ужас подступал ко всем. А здесь раз… И все. Чудо — говорят, нет больше татар.

Какими силами? Ведь войско-то в Москве, людей служилых на границе мало, откуда там силам таким, которые самому степному царю, хану противостоять могут? Говорили всего неделю назад же, что великой ордой он идет. Едет не жечь, а власть свою на троне закрепить, а дураков да рохлей, размазней да глупцов, лжецов да клятвопреступников убрать.

Слушал я и все удивительнее становилось.

Вот что значит — разогнать одну историю, а потом столкнуть с контрпропагандой. Когда очень сильный татарский образ вмиг рухнул.

А тем временем вещал гонец дальше, распалившись и войдя во вкус.

Говорил про то, что в столице поначалу как-то и не поверили. Была версия, о которой судачили на улицах, что это, мол, татары какого-то мужика русского взяли и его ведут ради смеха на трон сажать. Чтобы показать всем дуракам, что и такой русским царством править сможет, если за ним тумены татарские стоят.

Но быстро, буквально дня за три, версия изменилась и стала наращивать обороты.

С каждым днем массы все отчетливее и ярче говорили, что татар разбили. Что истинный Царь объявился на юге…

В этот момент мне захотелось хлопнуть себя по лбу и сказать: «Никогда вот такого не было и вот опять». Но сдержался.

Так вот — слухи росли о появившемся на юге Царе. Сплетничали, что идет в Москву, будет собирать Земский Собор и решать. Что? В рай всем людям православным идти, в чистилище, или в ад сразу. Ибо очень он, Царь то есть, а выходит я — христолюбив и сами ангелы крылья за спиной его, то есть моей несут.

И, что самое важное, подчеркнул гонец, все это не с низов начиналось, а из думы боярской. Заседали они там каждый день. Судили, рядили. Царь у них все расспрашивал, мнения хотел узнать. Сведения собирались, обсуждались, докладывались.

Из самих царских палат люди вышедшие судачили об этом южном Царе, что татар бил и в Москву идет, держа в руке одной саблю, а в иной крест господень. И все Поле собрал он и уже вот-вот явится.

Хмыкнул я невесело.

— Ну что, гонец. — Улыбнулся по-волчьи. — Вот я перед тобой. Крылья только надеть забыл и ангелов позвать.

Тот дернулся, перекрестился.

На лицах своих сотоварищей полковников я увидел удивление таким моим словам. Не ждали они иронии. А чего здесь сказать можно? Когда люди вот в такое верят. С одной стороны, мне-то лучше, у страха глаза велики. А с иной, слишком уж темный народ. Ангелы, дьявол. Все же проще — люди за власть сражаются, кто победу одержит, тот и историю писать будет.

— Дальше давай, служилый человек. — Проговорил холодно.

— Так, господарь, дальше то, что. — Он шмыгнул носом. — Дальше войско собираться стало. Пошли пересуды всякие и разговоры, что уже у Тулы войска стоят. Воевода там… Здешний, получается, писал, отвечал, что нет войск никаких. Спокойно все. Но гонцы носились туда, сюда, а люди все больше рассказывали, выдумывали, как мыслю. И что Белгород, и Курск, и Северщина вся, и даже сам Нижний Новгород уже за него. За Царя небесного, выходит. — Он сглотнул.

— Небесного?

— Ну, коли татарскую армию, что сам царь земной вел побил, то кто же он, как не небесный государь? А… Э… господарь?

Человек, говоривший, видимо, не очень понимал, что докладывает именно тому, о ком все эти слухи ходят. Понизил тон, заговорил как-то так шепотом.

— А недавно, ну, может, дней десять или неделя. Еще слух пошел. Что к Шуйскому привели человека одного. Говорят, Мстиславский привел. Сам князь, боярин, Иван Федорович. С юга из городка Елец, что на дороге стоит примчался этот гонец. И рассказал он… — Замолчал, собрался, добавил. — Говорят, рассказал он, что вовсе не ангел… Нет…

— Кто? — Усмехнулся я.

Лицо Тренко выражало некое довольство. Он-то уже не первый раз видел мои фокусы и кое-что понимал. Трубецкой, который тоже наблюдал, что я сотворил вокруг его воинства и как похитил Лжедмитрия тоже немного начал понимать суть дела. А вот Ляпунов смотрел пока, не имея представления. С моей псевдомистикой еще не сталкивался. Хотя — опытом моим я ему жизнь спас, людей послав вовремя.

— Сам… Сам… — Неуверенно заговорил после паузы докладчик. — Сатана, господарь.

Я рассмеялся чисто и непринужденно. Все же Шалымов добрался и сделал свое дело. Ох и червяк, а живучий. Столько народу на пути от Воронежа до Москвы гибло, и разбойники там были, да и просто звери дикие. Сколько всяких ужасов и историй с плохим концом. А этот на тебе — выжил.

— И что? Шуйский решил с адом воевать? — Весело проговорил я.

— Стало быть, господарь. — Он дернулся, продолжил. — После этого слуха-то как раз и начались спешные сборы. Последней каплей это стало. А в Москве люди уже говорят, что это сам Иван Великий из покойников восстал и идет порядок наводить. А с ним воинство черное. Все те, кто в опричнине служили, они же ему обет давали. И силой своей. — Гонец перекрестился. — И силой своей поднял он упырей и умрунов и все они идут… Ночью и днем. И кладбища поднимаются раз за разом, и что как к Москве подойдет, рухнут стены, и мертвые воскреснут и страшный суд будет.

Повисла тишина.

— Гонец, подойди. — Проговорил я холодно.

Распаленный человек, на ватных ногах двинулся ко мне.

— Скажи, смотря глаза в глаза. А с этим упырем бояре-то поговорить хотят? Что знаешь?

— Так… — Он сглотнул. Замер рядом, навис надо мной, голову склонив и в плечи втянув. Как-то неказисто замер. — Так, договориться-то, бояре Шуйскому предлагали. Так говорят. Покаяться ему советовали. В Монастырь постричься, уйти, смириться. И тогда…

— Тогда?

— Отступит тогда ужас весь этот и Собором Земским царя выбрать иного надобно.

О, проснулись, очнулись. Только вот поздно. Моими же словами меня обыграть хотят, не выйдет.

— А Шуйский, значит, войско собрал и на юг отправил, так?

— Да, господарь. Еще казнил нескольких. Ну, не самых видных, стало быть. А тех, кто письма передавал. Это уже вот-вот было, когда войско уже двинуться должно было.

Я поднял руку, показал ему печатку.

— Что видишь? Служилый человек. — Лицо расплылось в злой улыбке.

Глаза полезли на лоб, отступил гонец, затрясся.

— Сколько упырей среди нас насчитал? Не мертвечиной ли кормили тебя, гонец?

Он креститься начал.

Я наблюдал, мне была интересна реакция. Те эмоции, которые испытывает этот человек. Ужас в его глазах стоял. Он действительно верил, что с юга идет какое-то мистическое воинство. И многие в столице прилично так уверовали в близость страшного суда. Раз сам Царь Иван из могилы встал, то… И другим можно за ним в строй вставать. Мстить убийцам и предателям.

— Не пугай человека, господарь, еще сердце не выдержит. — С улыбкой произнес Тренко.

— Гонец, войско, это мы. Сплетни, это все. Живые мы, из плоти и крови. А то, что Земский Собор собирать идем — это правда. Свободен.

Он на качающихся ногах двинулся к выходу со двора.

— Собратья, что скажете?

Уставился я на собравшихся.

— Испугал ты бойца, господарь. — Ляпунов погладил бороду. — Но, думаю, все эти россказни в Москве, не просто так.

— Уверен, бояре к этому руку приложили. — Произнес, посмотрел на Трубецкого. — Ты что князь скажешь.

— Я про другое мыслю, господарь. Четыре проломные пищали, это сила. — Он покачал головой. На мистику ему было плевать. Видимо, наслушался такого непотребства уже за время службы Лжедмитрию. — Без них в Туле мы бы посидели. А вот против них ответить-то нам нечем. Тяжело будет. Надо думать, как вылазки сделать, чтобы уничтожить их.

Уничтожить? Да они денег стоят столько, что приличный замок купить можно во владения. Э нет.

— Собратья. Мы не останемся в Туле. — Проговорил я спокойно.

Глаза их полезли на лоб. Такого они точно не ожидали

* * *

От автора

✅ Вышел второй том Куратора

Попаданец в современность. Полковник ФСБ после смерти попал в тело студента и мстит предателям, торгующим государственными тайнами

✅ Большая скидка на первый том https://author.today/work/504558

Глава 14

Первым не выдержал Тренко. Поднялся. Чувствовал он себя ближе ко мне, чем Трубецкой и Ляпунов. Да и проще был, чем эти двое. Один — князь, второй — тот еще хитрец, заговорщик и интриган, желающий дотянуться до трона.

— Господарь, это же… Погибель верная.

— Думаешь? — Ухмыльнулся я.

— Были бы там только русские люди, я бы поддержал, но… — Он сокрушенно покачал головой.

— Сотоварищи. Русский воин тогда хорошо бьется, когда знает за что. И когда в порыве своем яростном и диком, себя не щадя, на дело идет. А в обороне долгой духом слабеет он. Осада лишит нас сил.

Троица полковников переглядывалась.

А у меня помимо высокопарных слов было еще кое-что.

— Вы же слышали. Десять тысяч посошной рати. Десять! Они что крепость строить хотят или, наоборот, с землей какие-то укрепления рыть? Четыре пищали проломных. Это все ползти к Туле будет еще ой как долго. — Сделал короткую паузу, после чего продолжил. — И они рассчитывают на осаду и штурм. Судя по тому, кто и с чем идет на нас.

Молчали все трое. В глазах их я видел скептицизм.

— Мы сделаем то, что от нас не ждут. — Проговорил решительно.

В этот момент появились у входа в штабной двор француз и голландец.

— Прошу вас, господа. — Произнес я на гнусавом иноземном языке. — Располагайтесь.

— Господарь, это очень рискованно. — Ляпунов вмешался в обсуждение ситуации, воспользовавшись паузой.

— Да. Но иначе мы не победим. — Пожал я плечами, смотря на него. — В обороне нас ждет только смерть. Чем мы будем лучше войск Лжедмитрия, севших в Тушине и не предпринявших активных наступательных действий? Лучше Болотникова? Да любого самозванца? Ты сам говорил, что Шуйский тянет, всегда и во всем. А теперь ему уподобиться предлагаешь.

Все молчали.

— То-то. План у меня есть. Довести до всех сотников, что завтра выступаем. Рано, максимально рано и идем до самого темна, до ночи.

— Неужто ты, господарь, до Серпухова за сутки дойти хочешь? — Покачал головой Трубецкой.

— Сорок часов. — Ощерился я. — Полтора дня.

Они стали качать головами.

— Обоз не пойдет. Невозможно.

— Пойдем без обоза. Нам он не нужен, а через дня три он как раз и дойдет до нас.

Споры были прекращены моим решительным приказом. Выдал я им установку, рассказал, пояснил, как действовать следует. Что сотникам донести и к чему войска готовить. Они качали головами, злились на то, что не внемлю их советам. А меня это только убеждало в верности решения. Если они так плотно стоят на своем, значит, действительно Шуйский даже не может предположить, что мы выдвинемся к Серпухову. Он будет ползти неспешно. А мы будем бить его там, уже на подступах к Москве.

В том месте и таким способом, который никто из окружения воеводы не предвидит.

Где-то за четверть часа, посвятив в основы своего плана, я отпустил воевод в войска. Нужно было до отбоя сделать довольно многое.

Вот пускай работают.

Филко еще к себе потребовал. Как инженера и артиллериста.

Уходили, кланялись, но на лицах довольства не увидел. Задумчивость и напряженность застыла в глазах. Остался я с иностранцами. Ванька подошел, поклонился, спросил потребна ли банька будет и сообщил, что ужин готов уже. Долго я со всеми этими делами разбирался, ох долго.

Приказал обождать немного. Как закончу, тогда и поесть, и помыться можно.

— Ну что скажете, иноземцы. — Улыбнулся, глядя на двух учителей воинства моего.

Теперь разговор шел на французском.

— Задумал ты, Игорь Васильевич, знатную авантюру. — Покачал головой Франсуа.

— Риск велик. — Поддержал его Вильям.

— Что про Делагарди скажете? — Перешел я сразу к делу.

Они задумчиво переглянулись. Речь взял француз.

— По крови он француз, так что могу кое-что сказать. — Подкрутил ус, продолжил. — Отец его из старого, но не очень-то знатного рода. Волею судеб оказался на шведской службе. Если память не изменяет, то в плен попал, и там повезло ему. Видные люди увидели в нем достойного воина. Насколько знаю, воевал с вами, с русскими. Был главнокомандующим всей шведской армии. Погиб. Утонул. Это говорит о том, что у его сына, с которым, как я понимаю, мы находимся по разные стороны, кровь настоящего рыцаря. Он потомственный полководец и отважный человек.

Я кивнул, ждал продолжения.

— Что до самого Якоба. Он довольно зрел…

— Осмелюсь вмешаться, мой друг. — Вильям перебил Франсуа, улыбнулся. — Дело в том, что Якоб служил Морицу Оранскому, гениальному человеку, превзошедшему свое время. Я тоже был какое-то время под его началом. Чтобы вы понимали, инфант, Мориц смог разбить испанскую пехоту. И не просто заставить ее отступить, а вынудил бежать с поля боя у Ньивпорта. Якоб Понтус Делагарди, уверен, почерпнул из такого служения очень и очень многое.

— Так. — Ситуация казалась мне все более сложной, чем я думал изначально.

— Я служил Морицу чуть раньше, и сам лично не знаком с Якобом. Но, опыт подсказывает мне, что этот швед, французских кровей человек весьма опасный. Весьма инфант.

— Что мы можем противопоставить его людям? — Я задал вопрос в лоб.

Двое вновь переглянулись, речь взял на этот раз голландец.

— Наемники, инфант, это и хорошо и плохо. Мы… — Он поднялся и поклонился.

Все же чтил он свое звание наемника, как это не удивительно звучало для меня, человека века двадцать первого. У нас все же регулярная армия вызывает уважение, а вот наемники и законом запрещены, и в целом… От них до каких-то отморозков, террористов и уголовников отъявленных головорезов, шажок-то небольшой.

Тем временем голландец вернулся на место, продолжил.

— Мы профессионалы. Мы знаем свое дело. Но…

— Наемники работают за деньги… — Скорбно проворчал Франсуа, перебивая своего сотоварища по ремеслу. Вздохнул.

— Да, все верно, мой торопливый друг. И если не платить, не выполнять условия контракта, требовать большего, чем было договорено, то… Мы можем уйти, можем развернуть оружие против… Это, конечно, не касается наших с тобой, инфант взаимоотношений. — Он улыбнулся вполне по-лисьи так, хитро. — У нас же с тобой иные договоренности, более… Уникальные, так сказать.

Хм, думаю Шуйский им заплатил за бой против меня. Поэтому вряд ли они отойдут с поля боя. Если конечно, не случится что-то по типу Клушино. Когда наемники бились сами, а русская рать стояла в лагере и не помогала им. Тогда, конечно, видя безынициативность союзника, вся рать развернулась и ушла с поля боя.

А потом еще и перенанялась частично к ляхам.

Интересно.

— Вильям ван Врис, а может в твоей неполной сотне, роте, есть человек, лично знающий Делагарди? Может кто-то среди вас…

В его глазах я увидел искру.

— Инфант! Признаться, я даже как-то и не думал над этим. Да. Ведь верно. Припоминаю.

— Мне бы с этими молодцами тоже потолковать. — Улыбнулся я.

— Сделаем.

— Как думаешь, сможем ли мы перетянуть Делагарди на нашу сторону. Естественно, предложив ему… Круглую сумму?

Француз с голландцем вновь переглянулись. Интересно они так все время будут в гляделки играть, выбирать кому говорить. И как у них это вообще работает?

— Думаю. — Начал Франсуа. — Шведов мы не смутим. Хотя идея с тем, чтобы послать к Делагарди человека, интересная. Но… Но, Игорь Васильевич, там же шведов не много. Не все.

— Да, верно.

Припоминая исторические факты, в голове складывалось, что только половина и только пехота были именно шведскими. Кавалерия, рейтары — это французы. А еще есть германцы, австрияки, итальянцы, шотландцы вроде тоже присутствовали. Приличная такая сборная солянка. И если всем корпусом руководил именно Якоб, то шведами командовал Эверт Горн.

— Вроде бы они с почившим Скопиным дружны были. — Я почесал подбородок, задумался. Это же тоже можно как-то использовать. Все же личные контакты могли как-то замотивировать самого полководца на некие действия.

— Этого не знаю. — Франсуа пожал плечами.

— В общем ситуация следующая. Господа. Введу более подробно в курс дела. — Почему-то иностранцев товарищами называть, когда они вдвоем тут сидят предо мной как-то, казалось мне, нелогично. — Шуйский послал против нас войско. Это вы уже знаете, слухами весь лагерь полон. Пять тысяч, это наемники Делагарди, десять, сборная солянка… — Черт, знают ли они, что это такое, судя по удивленным лицам, произнесенное без перевода на французский слово вызвало у них удивление.

— Суп?

— Десять, это сборные силы русской рати. — Поправился я. — Семь тысяч конных по типу того, с чем вы начинали работать под Воронежем. Думаю, из них тысяча, может две, весьма хороши и кое-как обучены. И три тысячи пехоты, из которых одна, хорошие стрелки — московские стрельцы. И еще десять, вчерашние крестьяне.

— Зачем посылать воевать крестьян. — Опешил Вильям.

— Мой друг, ты не поверишь. Те бойцы, которые сейчас в Туле с падре Серафимом. Те, о которых ты отзывался лучше всего в моменте обучения, еще недавно были такими же… — Он сбился. — Как это, по-вашему. Холоп?

Голландец был несколько удивлен.

— Русские, удивительный народ. Если показать им, как и что делать, то они свернут горы, мой друг. Поэтому я… Хоть и не получаю жалования за свою работу. — Француз картинно тяжело вздохнул. — Все больше ищу радостей от того, что остался в этой стране при нашем инфанте Игоре Васильевиче. Эти бойцы через пару лет обучения смогут бить и гнать, думаю, любое воинство.

— Да, люди Серафима были холопами. — Хмыкнул я. Лестно было слышать подобное от француза о своих соотечественниках. — Но у Шуйского все несколько иначе. Думаю, они нужны для… Как инженерные части. Осаждать Тулу, где мы стоим.

— Шуйский предвидел, что мы ее возьмем? — Франсуа подкрутил ус. — Он весьма прозорлив.

— Думаю, тут не все так просто. Но, не суть. Что мыслите по противодействию идущим на нас силам, учителя воинства моего?

Вновь переглянулись, но здесь француз слово взял, как тот, кто считал себя первым учителем и самым приближенным ко мне человеком.

— Инфант, десять тысяч таких, как твое войско было месяц назад, это посильная задача. Думаю, мы бы справились. Учитывая твой гений, который ты показал в бою с татарами. Уверен, удача была бы на нашей стороне. Как и Виктория. Все же опыта у твоих людей больше стало. Мы им многое передаем. Еще десять тысяч мужиков. Я не понимаю. Мне кажется, это только обуза. Они замедлят марш, создадут проблемы на стоянках. Их надо кормить, поить. Может в этом какой-то хитрый план? Игорь Васильевич? Может, это просто плохо обученная пехота?

— Сомневаюсь. — Проговорил я.

Сам тоже не очень понимал суть наличия огромной посошной рати в войске, но возможно Шуйский думал, что чем больше народу, тем лучше. Или убрать из Москвы толпы голодного, опасного люда — как вариант. Но в реальности вряд ли эти десять тысяч стали бы хоть какой-то веской силой в ходе боевого взаимодействия.

Копать и строить.

А в случае боя — разбегаться быстро и решительно.

Единственный вариант, как уже не раз озвучивалось — инженерные войска. Человек с лопатой и топором, который делает то, что не будет делать боярин. Только вот мы же не шляхтичи с крылатой гусарией. И дворяне, и казаки, и стрельцы — да все русские воины привыкли воевать от земли. Врываться в нее, прикрываться гуляй-городом и бить из-за него.

Пассивная тактика, но иной у нас нет. Коней мало, латной конницы считай, вообще нет.

— А что Делагарди? — Спросил я, выходя из раздумий и смотря на этих двоих. — Его пять тысяч тоже в воинстве. Поэтому и расспрашиваю про него.

— Вот здесь сложно. Эту карту чем бить, пока не знаю. В открытом бою, шансы… — Франсуа пожевал губами. — Шансы, конечно, есть. Но… Они же не идиоты, они же будут как-то отвечать на наши действия.

М-да, твои бы мысли в головы тех, кто в реальной истории под Клушино потерял войско. И Делагарди не помог со своими наемниками. Но там Жолкевский гусарские хоругви вел. Элиту. Мои люди до такого пока не дотягивают.

— Есть мысль. Даже не одна. Первое. Сам Делагарди, вроде как, со Скопиным дружен был. А у меня есть человек, который точно знает, кто отравил его. — Лица иноземцев вытянулись.

— Шуйские?

— Дело в том, что нет. — Я-то этими сведениями ни с кем ранее не делился. Сам Артемия допрашивал, а вот теперь постепенно приходилось делиться этими сведениями.

— Тогда как нам это поможет?

Я думал.

Пока что образ Делагарди в моей голове складывался не очень хорошо. Многое, да почти все, из исторических источников. Лет двадцать пять — тридцать, но уже опытный полководец. Уровень горячности неясен. Использует голландскую тактику. По крайней мере, его силы будут воевать именно так.

Русский лагерь?

Да черт знает, как они себя поведут. Под Клушино идея-то была одна, а здесь? Тоже поручат Делагарди раздолбить меня в соло. А что я тогда смогу противопоставить бравым и опытным наемникам?

— В общем так. Вы думайте, а ко мне голландца своего пришли. Письмо состряпаем и пошлем твоего человека к Якобу лично. Как старого товарища.

— Хорошо. — Лицо Вильяма выражало скепсис.

Мы поговорили еще немного. Я запросил отчет о подготовке, мнение о возможностях воинства. В целом все звучало вполне неплохо, но понятно было, что работать еще и работать с людьми. Если воронежские худо-бедно как-то уже вняли науке новой. Остальные только-только начали ее усваивать.

А до отточенности действий всем было далеко.

Очень хорошо помогала новая организация сотен. Большее число младших офицеров, музыканты, прапорщики. Вновь влившиеся войска Ляпунова и Трубецкого приняли ее не так спокойно, как защитники южных рубежей. Это и понятно. Там в Поле все были более или менее равны. Чинов великих и местнических книг особо не было. Да, какое-то взаимодействие в плане иерархии имелось, но оно почти всегда подкреплялось и навыками.

Казаки также легко реорганизовались.

А вот дворяне северской стороны и рязанцы перетащили старые взаимоотношения и в новый строй. Пока что без мест не обойтись. Что будет, когда в войско еще больше бояр и их подданных вольется? Скорее всего, все еще тяжелее будет. Как пояснить малолетнему боярчику, князьку, что он не годный вояка и лучше бы ему учиться. Десятком командовать в лучшем случае. А вот простой дворянин и сотник. Потому что опытный и прожженный, прошедший уже не один поход.

А по местам — иначе должно быть.

Не просто будет, это уж точно. Но если я так организованной своей армией разобью и Делагарди и Шуйского, то этот факт сыграет важную роль в переустройстве воинства.

Пока говорили, явился Филко. Поклонился, тоже сел, слушал с отстраненным выражением лица. Языка-то он не понимал. Но мы закончили довольно быстро. Франсуа и Вильям двинулись исполнять мои указания.

— Хотел видеть, господарь. — Поднялся, когда иноземцы вышли, вновь поклонился. — Пришел пред очи твои.

Что же за повальное чинопочитание-то.

— Скажи, как думаешь, пушки четыре, а лучше восемь сможем на конях перевести?

— Так это, господарь, мы же к Жуку возили. — Он улыбнулся.

— Да, но там преимущественно затинные пищали на лошадях были. А нужно пушек штук восемь.

— Думаю сможем. Понятно, что пару тяжелых, что только не телеге везем, нет. — Он пожал плечами. — Но есть и легкие. И тюфяки.

Точно.

— Вот что-то типа тюфяков нам и надо. Организуй, сколько сможешь и припасов к ним выстрелов на десять для каждой. Половину легких пушек, половину тюфяков. Думаю, если двенадцать, шестнадцать сможем — отлично.

— Да это считай, почти все, что у нас есть. — Он хмыкнул. — Мы же немного пушек брали с собой, господарь.

— Хорошо. Надо, чтобы без телег они на конях были.

Он глянул на меня, потом в землю уставился, вновь глаза поднял.

— Чего хотел? — Понял я признак того, что поговорить человек хочет.

— Опасно идем, господарь. — Он уставился в столешницу, буравил ее взглядом. — Немцы, опасный противник.

— Сдюжим. Под Воронежем смогли, под Ельцом, здесь тоже. И с ними совладаем. Сделай только, что велено.

— Сделаю, господарь. — Поднялся, вздохнул, добавил. — Ты не подумай, мы же за тебя. Мы все тут как один. Только… Просто так-то помереть не хочется, впустую. Когда вон она, Москва-то. Рукой подать.

— Помирать не надо. Жить надо. — Ответил я. — А чтобы до Москвы дойти, войско вражье разбить.

Он поклонился, вышел. А я остался один на один со своими мыслями.

Решение опасное, но без него никак. Ладно! Утро вечера мудренее.

Глава 15

Вечер прошел в делах рутинных.

Один из Голландцев с письмом и наставлениями умчался на север.

Вернулись дозоры с докладом. Ничего необычного, все в пределах ожидаемого. Ну и, что сильно отличало местность до Тулы и после нее — так это население. За Упой оно было. Хутора, деревеньки. Да люди, что жили там, выглядели, по словам дозорных, изможденными, угнетенными Смутой и невероятно бедными, но они были. Разбегались, прятались, старались не попадаться на глаза служилым людям, но эта территория жила в отличие от всего того, что я видел по пути.

Дальние разъезды, отправленные к бродам и Серпухову, еще не вернулись. По плану завтра к вечеру должны были обернуться, но встретим мы их уже в процессе того, как сами двинемся на север.

Из интересного по докладам — сил противника и иных военных отрядов нет.

Перед самым закатом явился Григорий. Усталый, наряженный и на взводе.

— Господарь, с докладом к тебе.

Махнул рукой, пригласил сесть. Сам уже отужинал, ему предложил.

— Да, спасибо, господарь, не откажусь.

— Ванька, давай все, что есть в печи, все на стол мечи.

Слуга забегал, засуетился, а собрат мой говорить пока начал.

— Как я понял, завтра мы к Серпухову идем, без обоза, так?

— Да.

— Рисковое дело. — Насупился он. — Но, зная тебя, господарь, вверяю себя в руки твои.

Чудно, от него я ждал больше всего критики, а оказалось иначе.

— Туляки после чудесного обретения иконы чуть ли не каждый идти с нами хотел, но пришлось нам с Серафимом и Яковом, он, кстати, тоже скоро будет… — Перевел дух, продолжил. — Пришлось отговаривать. Укомплектовали мы две сотни. Больше это город вообще без защиты оставлять, а здесь мало ли что.

— Хорошо.

— По снаряжению. В арсеналах найдено много всего. Доспехи я все изъял. Аркебузы и пистолеты тоже нашлись. Много. Сотен пять наших конных перевооружили уже. Многое решили оставить для местных ополченцев. Чтобы было чем, в случае чего, город оборонить. Но, самое лучшее забрали.

— Отлично. — Я улыбнулся ему.

— Я верю, что у тебя есть план и… — Он осмотрел то, что притащил ему в качестве ужина Ванька. — И мы одолеем Шуйского.

Погладил бородку свою жиденькую, взялся за ложку и начал наворачивать.

А я погрузился в раздумья.

Можно было, конечно, развернуть войска, дойти до Калуги, затем двинуться к Смоленску и дать бой там Жигмонту и его ляхам. Но, это выглядело очень странным действом. Поэтому то, что я придумал по противодействию войску Шуйского, нравилось мне все больше.

Распрощался с Григорием, принял еще несколько сотников и дозорных, чтобы выдать более точные указания по завтрашнему делу. Все же непростое оно нам всем предстояло. Рисковое и требующее приличных усилий.

Затем банька и добрый сон. Лег пораньше, потому что вставать нужно ни свет ни заря.

Воинство мое выдвигалось. Солнце только-только показало первые свои лучи из-за лесов на востоке, а полки уже втягивались в Тулу и форсировали Упу по ее мостам.

Войско двинулось без обоза. У каждого бойца только запас еды на трое суток, очень скромный, порох, пули, что для боя надо и походное снаряжение. Коннице было чуть проще, но на нее нагрузили дозоры. Они умчались вперед, как только войско подниматься стало. Никто перед нами, основными моими силами, не должен был послать Шуйскому весть о том, что идем мы. А значит — полный контроль всех дорог, троп и чего угодно на пути к Серпухову.

Конный, который может принести весь, пройти не должен. А для этого несколько сотен я отправил вперед, широким фронтом, отрядами по несколько человек, следить за всем.

Сам шел с лучшей полутысячей. Блестели доспехи, люди выглядели собранными. Над нами реяло гордое знамя Ивана Грозного.

Как переправились через реку, ушли в авангард.

План был в том, что конница как можно быстрее, но, сохраняя коней, идет вперед. Быстрым маршем выходит к бродам, нависает над ними к ночи, но не переправляется. То есть такой легкий контроль из удаленного присутствия. Лагеря основных разбиваем скорее два. Все от скорости пехоты зависит. Если выдерживает она скорый марш в семьдесят километров, то вместе стоим. Но, шансов на это было мало.

Все же пешком идти это километра три в час. Даже с учетом того, что сейчас лето и продолжительность светового дня часов шестнадцать, нужно заложить час на обеденный привал и час на постановку лагеря. Выходит, где-то сорок пять километров. Если поднажать сильнее, ускориться, пятьдесят.

Но это очень сильный надрыв. Крепкое усилие.

А конница может быстрее. Вот ей броды и контролировать.

Ну а как выйдем к переправе уже ясно будет — где Шуйский со своей армией и как действовать. Изгоном Серпухов брать, что вполне возможно. И я рассматривал такой вариант событий. Город мне нужен, там люди, которые могут приоткрыть завесу тайны на происходящее. Что за Рюриковна, там ли она, или везут только. Это раз. Второе — Серпухов, это все же крепость. И если силы Шуйского хотели штурмом брать Тулу, а поймут, что я уже так близко, то… Может и паника начаться.

Психологическое давление — мой сильный козырь.

Опять же — основной план в ином.

План измотать войско на марше. Попытаться хотя бы это сделать. Их много, очень. Большая доля посошной рати негодная к прямому бою и очень уязвимая для засад. Конница хоть и не сильно, но уступает моей. Преимущество, пехота. Немецкие наемники и шведы опытнее и лучше моих бойцов. Превосходят их в выучке.

Но… Это же тоже можно использовать.

Не просто так я пушки в поход с собой брал. Была у меня мыслишка использовать более позднее новаторство, которое не ожидал противник. Каре с артиллерией внутри. Но, это как последний довод в бою.

А до встречного, полевого боя. По-хорошему — ударами конных сотен с разных сторон растащить, измотать противника. Показать ему, что мы лидируем в маневренной войне и мы навязываем ему бой.

Ну и диверсии.

Все стоило начать с ночного налета на лагерь.

Но для всех этих действий мне, а в большей степени моим людям нужно было совершить немыслимое. Менее чем за сорок часов пройти семьдесят с небольшим километров от Тулы до бродов, переправиться и там уже, на иной стороне Оки понять — что мы делаем дальше.

А пока — дойти.

Дозоры умчались на север. Авангард шел как передовой отряд. Телохранители мои и Яков со своей сотней окружали меня. Остальная полутысяча двигалась тоже рядом, достаточно плотной, походной колонной.

Пехота все больше отставала, но на то, что она сможет держать сопоставимую скорость я и не рассчитывал. Благо — мы могли идти чуть более прямо, чем обычно ехал обоз. Проходимость пешего и конного ощутимо выше, чем у колесного транспорта. Поэтому там, где было возможно — срезали углы, протаптывая по факту новую дорогу.

Что до обоза — он также должен был выдвинуться вслед за основными силами. В последнюю очередь. Идти под малой охраной — две сотни я там оставил в надежде, что окрест каких-то еще крупных формирований нет. Мы же, идя на север, зачищали и прикрывали его от каких-то вражеских сил.

Диверсанты и те, кто по лесам прятался и мог напасть?

Разведка была как раз на то, чтобы предотвратить наличие подобных частей, если они вообще будут. Мог ли Серпухов вывести в поле какие-то части? Да, в целом мог. Но мне казалось ввиду того, что основные силы собраны в Москве, вряд ли там, в городе несколько меньшем, чем Тула, которую мы уже прошли, будут какие-то значимые контингенты.

Да и сидеть они должны в ожидании основного воинства.

Шли быстро, но коней берегли. Все же загонять животных — дело последнее.

Пейзаж окрест становился все более характерным для лесной зоны. Дорога шла между деревьев. Полей было прилично, но многие выглядели заброшенными. Сев прошел, но на них вместо уже должных стебельков хлеба росла обычная трава. Народ, который мы встречали, старался убраться подобру — поздорову. Избы, которые преимущественно группировались по пять-семь, формируя небольшое поместье, пустовали.

Коней, коров, свиней и какой-то иной живности не было.

Беден был русский крестьянин начала семнадцатого века. Да и то, что было лет десять назад, на изломе веков уже проели, забили или разбойники угнали. Так что, даже если и было чего — уже нет.

Лошадей в армию всех. Пахали на себе, а что делать.

Возвращающиеся дозоры докладывали, что все спокойно. Местные не могли себе позволить коня. А дворяне, что худо-бедно как-то что-то могли, уже находились в Москве или где-то еще. Воевали. Управление местным населением происходило постольку- поскольку. Вся страна воевала, а крестьянин выживал как мог.

Все это, как Смуте конец поставлен будет, придется поднимать, восстанавливать.

Чтобы государство стало сильным и смогло заявить о себе на мировой, а в данном случае, европейской политической арене, нужны реформы. Сложное, долгое дело, адская работа.

Пока ехали, раздумывал я, как быстро подойдут ко мне всякие послы, гонцы от власть имущих московских группировок, замерших в ожидании у трона. Кто первым решится, кто людей пошлет и что предложат. По идее к вечеру этого дня уже должны были. Они не так шустры, как тот гонец, не щадящий себя и лошадей, что принес весть об идущем на нас войске.

Но уверен, явят себя.

Когда солнце подошло к зениту, примчался один из дозорных, которых я еще вчера поутру отсылал в самый дальний дозор к Серпухову и бродам. Этот от города шел. Привели его ко мне, запыленного и усталого, но вполне довольного собой.

Привстал он на стременах, поклонился.

— Говори, служилый человек, что там?

— Несся я к Оке, окрест особо не смотрел. Но и так понятно, что народу тут поболе будет, господарь, чем в Поле. — Он перевел дух, продолжал. — У Серпухова, как я понял, наблюдая издали, суета. Пару местных, на этой стороне реки Оки удалось поймать, порасспрашивать. А то далеко-то, видно очень плохо все. А народ-то очень трусоватый стал. И это ясное дело. Кто с оружием, тот и прав. Смута всех запугала до ужаса. — Он губы облизнул. Жарко было, душно, пить хотелось, это точно. — Шуйского Дмитрия, брата Василия там ждут, в Серпухове. Идет он из Москвы.

Он уставился на меня, понимал, что мы идем ему навстречу и будет бой. Где?

— Когда ждут?

— Дня через три вроде бы. Он с большим обозом идет. С пушкарским нарядом. С посошной ратью. На нас идут, стало быть. — Он кашлянул.

— Три дня, выходит. Хорошо. Еще что?

— Так это, у Серпухова же строительство затеяно. Кремль там новый хотят возводить. Камней много, людей. Вот мыслю, может посошная рать, это не по наши души, а туда, чтобы город укреплять.

— Что за стройка? — Я не очень понимал, о чем речь.

— Кремль каменный, как я понял. Взамен деревянного, но… То ли встало оно все с походом, то ли… В общем, хаос там какой-то. Народу много, лагерь целый. Но стройка не идет. Может, Шуйского ждут, воеводу. А так, издали то, как понять, что на уме. Далеко очень, увидеть-то никак. Я больше по расспросам. — Он замялся малость. — Собратья, что за Оку ходили, вернутся, больше расскажут.

Я отпустил гонца. Новости были хорошими. Время у меня есть. Не торопился брат царя к нам навстречу. Уверен, даже не думал он о том, что мы можем на него всей силой своей пойти. Чувствовал себя в полной безопасности и неспешно продвигался на юг.

Скорее всего, побив нас, думал он, что развернется от Тулы и на Калугу двинется.

Думалось мне, что план у верховных думных чинов, возле трона засевших, был такой. Я, больше страх создаю, а по факту и нет за мной ничего. Татары — то ушли, с кем я сюда пришел-то, под Тулу? Что там, пару городов пограничных поднял? Ну две тысячи, от силы.

То, что Ляпунов и Трубецкой ко мне подошли, а насколько эта информация уже была известна в Москве? Мы же быстро двигались, быстро действовали.

Да, от князя многие ушли, утекли. Но… вовсе не друзья они были засевшим в столице служилым людям. Совсем нет. А Прокопий Петрович так вообще неясно, как шел и двигался. Что сообщалось о Рязанском воеводе в Москву, какие сведения? Ну привел он несколько тысяч, а договорился или нет — неясно же. Нет понимания у Шуйских вместе мы все или порознь.

Уверен, питают они надежды, что я здесь с парой тысяч казаков в лучшем случае буду. А воинство столь большое, да с орудиями, потому что могу и в Туле сесть. Мало ли. Города нынче не стойкие. Отвернутся и что? Отдельно потом пушки тащить.

А после краткого боя, который может и не случиться по мыслям Шуйских, пойдут они на Смоленск. Почему не случится бой? Да увидит воинство мое всю силу, что привели под стены и сдастся. Меня выдаст.

Уверен — именно поэтому взяты проломные пищали и посошная рать. Страху нагнать числом и мощью.

Погладил я бороду, почесал затылок.

М-да. Сам себя обманул сидящий в столице на троне человек. Хотел как лучше, а вышло ну так себе.

Мы двигались дальше. Дозоры возвращались и вновь уходили вперед, на север.

Наконец-то вернулись те, дальние, что уже за Оку переходили. Были очень удивлены, что мы здесь, а не в Туле. Доложили, что разъезды там есть и охраняется переправа. Примерно, как у Ельца все организовано. Только Серпуховских там нет. Стоит казацкий отряд человек вроде бы в полсотни. Мои с ним никак не сталкивались, на рожон не полезли. Обошли. Добыли лодку, переправились. Посмотрели, поглядели.

Близко подплывать не стали.

Подтверждалась информация от первого разведчика, что в Серпухове идет строительство. Нагнано прилично мужиков, делают крепость. Кремль. Камня белого много из него и ваяют. Поэтому в крепости, да и посаде полный раздрай. Жизнь, привычная у местных, смешалась с идущей вокруг стройкой.

Что-то разбирают, что-то строят. Но спешат, торопятся.

И про войско, что через три дня только подойдет, у нескольких местных узнали. Ну а потом ушли. Погоня была небольшая. Человек пять серпуховских их приметили, думали догнать, но мои ушли.

Больше ничего особо интересного пока что не происходило. Монотонная тряска в седле, которая утомляла. Но пехоте, что прилично так отстала, было еще тяжелее. Им же пешком идти да тащить на себе много всяких припасов. Зато наступаем. А русский солдат он движение вперед к цели обозначенной любит. Без этого страдает и дух боевой теряет.

Вечерело.

Скоро уже лагерем становиться.

Дозоры сообщили, что до реки, до бродов верст десять. В целом, посильное расстояние, чтобы пройти часть его, встать лагерем и выслать крупные разведывательные отряды туда. Ночью посмотреть, что да как на бродах.

Люди и кони устали. Нелегко дался нам этот рывок. Пехота прилично отстала, верст на пятнадцать. Но мы скоро уже станем лагерем, а они еще немного пройдут перед отбоем. Ну и получится, что нам до Оки останется где-то с пять, а им может быть около двадцати.

Это было невероятно, но мы сделали это.

Да, завтра уже повторить такое будет невозможно, усталость сильно ударит по моим людям. Но рывок, который стал началом реализации моего плана и без которого ничего бы не получилось, удался.

Дозоры разошлись во все стороны. Костяк моего конного войска уменьшился вполовину, потому что очень и очень многие силы находились окрест. Все устали, но людям приходилось заботиться об измотанных животных. Бойцы чистили их, приводили в порядок, кормили запасенным овсом, поили в водах неизвестной маленькой речушки близь которой мы стали.

Настроение мое, несмотря на приличную усталость, было на подъеме.

Еще бы — первая победа. Пока что, правда, над временем, но уже важная и значимая.

Никаких шатров у нас не было. Ночлег предполагался у костров под открытым небом. До Серпухова здесь рукой подать, но вряд ли они увидят наши дымы. А вот от бродов — возможно, все возможно. Но, пускай боятся. Дело уже сделано. Шуйский, даже если узнает, что мы форсировали утром броды, уже предпринять вряд ли что-то сможет.

Бросок кавалерии вперед?

Пойдет ли на такое осторожный и не очень-то удачливый полководец.

Обдумывая весь день, к чему готовиться, на что надеяться и как действовать против предводителей моих противников, я все больше склонялся к тому, что они, как было при Клушино и несколько раз до этого, займут пассивную тактику. Будут выжидать, и даже выйдя мы в поле друг против друга, ударной силой воинства идущего из Москвы, станут наемники. Не поместная конница, а рейтары и пехота.

Этому можно пробовать противостоять.

Мыслишки появились.

Но, пока что нужно отдохнуть. Тренко, Яков, который на удивление после посещения доктора в Туле кашлял несколько меньше, Григорий, Ляпунов, Трубецкой явились ко мне всеми. Было еще несколько сотников, но всех остальных я живо отослал в свои части, получив краткий отчет.

В общих чертах все и так понятно — устали все. Тяжело. А завтра нам предстояло перейти реку и выйти быстрым броском к Серпухову. Город возьмем, а дальше по плану.

Расселись мои старшие офицеры и близкие собратья. Что-то типа военного совета получилось. Все утомленные, но пришли ко мне, как к воеводе, как к царю на поклон, выходит, перед сном доложиться и при мне может и почивать. Кто их знает-то.

Лица понурые, сил много на переход ушло.

— Ну что, собратья? — Всмотрелся я в них.

И здесь к костру подбежал вестовой.

— Господарь, гонцов перехватили. Трое, говорят, что к тебе идут. С севера, от Москвы.

— О как. Ну давай, послушаем.

Глава 16

Темнело быстро.

Разведенный костер отбрасывал подергивающиеся тени всех собравшихся вокруг него. Расселись мы по-простому, походному на поваленные бревна. Вокруг лагерь готовился к отбою. Утомленные люди делали последние приготовления. Грелась вода для заваривания отваров. Кашу никто не варил, обходились сухарями и вяленым мясом, но все же хотелось чего-то теплого перед сном. Переход выдался очень тяжелым. Это бы помогло восстановить силы.

— Прокопий Петрович, Дмитрий Тимофеевич, чтобы гостя не смущать сразу, прошу… — Сделал краткую паузу. — Отойдите в тень, пусть сюрприз для человека будет. Что вместе мы.

Двое воевод переглянулись, плечами пожали, послушались. Уверен, им было о чем поговорить и подумать.

Оставшиеся сидели молча. Самые близкие собратья мои. Ждали. Я дал несколько распоряжений. Потребовал о готовности к решительным действиям в случае подачи сигнала. Люди Якова кивали.

Когда закончил приготовления, завел обычную беседу, чтобы не выглядело для пришедших, что мы в тишине ждем их. Ситуация должна выглядеть обыденно.

— Как твой кашель, Яков?

— Лучше, господарь, лучше. — Он после фразы даже не зашелся привычными хрипами. — Твоими стараниями. Лекарь выдал трав. Сказал отваривать пить поутру и в обед. От них приступы сильные, но потом лучше.

— Хорошо, рад, что на поправку пошел.

Он перекрестился, наклонил голову.

В этот момент дозорные привели к нам троих.

Один, явно главный, бородатый, крепкий такой достаточно кинематографичный по своему образу человек. Эдакий боярин, видавший виды и бывавший в деле ратном. Одет богато, хотя и по-дорожному. Кафтан перепоясан ремнем с позолоченным набором. На перевязи сабля с красивой резной, витиеватой рукоятью на польский манер с цепью — карабела. Шапка песцовая, на затылок сдвинута, сапоги пропыленные.

Летом в жару в шапке — то еще удовольствие, но статус. Непростой гость пришел. Со значением.

Сопровождали его двое массивных, боевитых парней сильно попроще. Рожи кирпичом, усищи, борода, смотрят по сторонам недобро. Эдакие телохранители — головорезы. Мои, думаю с ними бы совладали, но если в троице своей охраны я видел душу, даже в татарине Абдулле, то в этих… Скажи главный убить — уверен, могли и себя не пощадить, кинуться. Преданные до мозга костей, цепные псы.

— Здрав будь, Игорь Васильевич. — Поклонился главный.

Вида он был прилично растерянного. Чувствовалось, что находился не в своей тарелке. И я понимал почему. Скорее всего, шли они к Туле или даже к Дедилову и надеялись именно там со мной говорить. А здесь разъезд внезапный. Доставили, привели.

Конечно, за время пути от момента встречи с дозором в голове этого человека должен был родиться план, но сам факт выбил человека с вестью из колеи.

— Здравствуй, боярин. — Проговорил после короткой паузы. — Кто ты, не признал я тебя, назовись, сделай милость.

— Князь, Долгоруков, Владимир Тимофеевич, московский дворянин, стольник. — чуть наклонил он голову.

Я радушно, как мог, улыбнулся ему.

Думал про себя — какая-то московская важная птица. Стольник, это значит при царе бывающий часто, обслуживающий его стол. При Шуйском выходит.

— Отпусти своих парней. Устали с дороги. Пусть отдохнут, а мы тут поговорим пока.

Указал ему на место подле себя по правую руку.

— Мы в походе, собратья без мест. Поговорим, чтобы гостя слышать лучше было. — Произнес, подчеркивая, что усаживаю человека не по старшинству его звания и какой-то иерархии, а больше для удобства.

Это вызвало на его лице раздражение. Не вышло эмоции скрыть. Ведь предо мной сидела, в его понимании чернь. Простые какие-то, не родовитые людишки.

Двое подчиненных приехавшему бойцов буравили меня взглядом. Некомфортно им было. Перехватили, привели в лагерь — уже минус. Как телохранители, они точно понимали, что отовсюду для сопровождаемой ими персоны грозит опасность. Хотя, вышибалы эти вряд ли смогли бы сберечь от опытного убийцы. Выглядели медлительными и неповоротливыми, хотя, может обманчиво — как и Пантелей.

Долгоруков повернулся к ним, шепнул что-то.

Они чуть расслабились, отступили в тень. Но далеко не отошли, разместились метрах в десяти у деревца. В разговоры с суетящимися окрест моими бойцами не вступали. Слились, казалось, с местностью. Но я изредка бросал на них взгляды.

Посланец двинулся ко мне, обходя справа.

Моих людей он, казалось, и не заметил. Вот она какая местническая система на Руси того времени. Князь и видный политический деятель достоин, чтобы с ним говорить, а остальные, даже с учетом, что подле меня сидят — считай никто.

Ничего, исправим. Удалось же тишайшему Федору Алексеевичу их сжечь и побороть всю эту ситуацию, устаревшую и не дающую развиваться стране.

И я смогу.

Прошел человек, сел, взглянул на меня изучающе, а я на него.

— Игорь Васильевич… Данилов же? Так? — Он по-лисьи улыбнулся льстиво и достаточно подобострастно. — Батюшку твоего помню, у Мстиславских с ним говорил. Дело было. Да и по делам пару раз пересекались. Видный был человек. Отважный. А вот с тобой, сыном, упущение, лично-то и не познакомился. — Вздохнул картинно. — Москва-то она только с виду большая, а так. Все всех, ну или почти всех, знают. Вот и я тебя, господарь… Хоть и через батюшку.

Он сделал паузу.

Мы смотрели друг на друга, и чувствовал я, что под маской подобострастия, лести и попыток стать ко мне ближе, пышет этот человек ненавистью. Уверен, считает он себя выше по статусу, чем я. Но, вынужден говорить так, а не иначе. И это выбивает его из колеи.

— Со словами важными к тебе, с письмами. — Он скромно сложил руки перед собой, положил на колени. — И с подарками и советом, если позволишь мне старику сказать его.

Долгоруков, Владимир Тимофеевич. Кто же ты такой?

Черт!

Признаться это имя мне не говорило ничего. В семибоярщине он не состоял. Не упоминал его ранее никто из моих знакомых. Но, видимо, стоял за кем-то из видных людей — раз князь и стольник царя.

Неужто сам Шуйский послал?

Да ну, не может быть. Глупость. Или хитрость?

— Данилов я, это ты верно отметил. — Улыбнулся я ему радушно, довольно глупо. Состроил такую непритязательную простецкую гримасу. — Но, мы лично, как помнится, не знакомы. Но… Могу и ошибаться, память-то моя, короткая.

Специально проигнорировал его слова. Решил еще раз уточнить. И немного раздразнить.

— Не знакомы, господарь, все верно. Но о делах твоих наслышан я. Поэтому с дарами к тебе и словами.

Я смотрел на него с некоторым ожиданием. Мол — дары то где?

Тот сидел, сопел, ждал чего-то.

— Дары? — Видимо, без этого вопроса разговор дальше не пошел бы.

— Бойцы твои с конями не дали пройти. Все на них. — Он сделал грустную мину. — Там и каменья, прелестные, красавцы, и соболь, и аркебуза знатная.

Мое лицо выразило разочарование, наигранное, но уверен, он поверил. Провел я правой рукой по подбородку так, чтобы он перстень мой приметил, проговорил.

— Ну так, а что сказать-то хотел? Владимир Тимофеевич. — Попробовал как бы на вкус имя его.

Он нервничал, собирался с мыслями. Это прямо было видно. Не понимал он, сколько людей за мной, не мыслил, осознать не мог, как я здесь оказался. Уверен, для него столкновение со мной вблизи бродов через Оку стало шоком.

Да, человек опытный из него вышел, но речь и письма заготовленные, а он их, скорее всего вез, шли вразрез с ситуацией. Судя по всему.

— Говори, не томи, устали мы здесь все. Ночь заходит.

— Я, Игорь Васильевич, говорить пришел к тебе от самого патриарха. — Склонил он голову, перекрестился, давая понять, насколько благолепно относится к этому человеку. — В Москве люди смущены твоим явлением. Боятся православные…

Чего же? Разве я лицом ужасен или… Татар за собой веду?

С одной стороны, специально дурость сморозил. С другой закинул первую удочку. Увидел, что в глазах пришедшего отразились мои слова о степняках некоторым раздражением. Знал он, не мог не знать, что Шуйский их на Русь позвал.

— Вижу воинство твое христолюбивое. — Проговорил Долгоруков в ответ, медленно растягивая слова. — Но, слухи-то по Москве разные ходят. Боятся православные, что прогневали господа и ты, как кара его на их головы.

— Может, и так. — Улыбнулся я. — Может боятся. Мне то откуда знать.

Мои собратья следили за ним, поглядывали на меня. В глазах неприязнь стояла. Не нравился он им и с каждым словом все больше.

— Игорь Васильевич. — Он вздохнул. — Я, лишь слова патриарха Гермогена передаю. Просил он меня, очень просил. А просьбу такого человека любой православный выполнить должен. Вот я и здесь.

— Так что просил-то? Говори прямо, устали мы здесь все. А ты все тянешь.

Не гневайся, господарь. Просил отступиться.

— Оступиться? Упасть в смысле? — Я вновь сыграл дурачка. Ждал реакции, и она тут же последовала.

— Господарь. — Он улыбнулся добро так, играл хорошо, но я знал, что может быть перед отправлением он и не говорил ни с каким Гермогеном. Либо проверял меня, либо от Шуйского прямым ходом. Сбить с пути, направить в выгодное сидящему на троне русло. — Знаю я, что задумал ты неладное. В то время, когда…

— Когда отравитель и убийца на троне сидит, ты же это хотел сказать? — Я улыбнулся глупой улыбкой, смотрел в глаза.

Владимир Тимофеевич явно опешил от резкого различия слов и выражения моего лица. Но, сделал вид, что не понял. Продолжил.

— Патриарх, а я лишь мудростью его с тобой делюсь, он взывает к разуму твоему и душе, господарь. Считает, что умен ты, несмотря на возраст. — Заговорил, видимо, подготовленной речью посланец. — Просит он смириться, покаяться, отступиться. Стране нашей, отчизне, Родине внешний враг угрожает. Ляхи проклятые у Смоленска стоят. Разбойники, тати, душегубы и обманщики разные к разорению ее ведут. Ляпунов в Рязани воду мутит. — При упоминании моего воеводы я с трудом сдержал чувства. Постарался сделать вид, что внимательно слушаю. Не знали, получается в Москве, что вместе мы теперь все. Или конкретно этот посланец не обладал самыми последними новостями.

А Долгоруков продолжал:

— Человек, Дмитрием зовущийся, в Калуге сидит. Прихвостни этих воров и изменников рыскают окрест, жгут, убивают, грабят. — Вздохнул. — Просил патриарх передать, что воля его в том, чтобы православные люди русские убивать друг друга перестали и вместе против врага внешнего пошли.

Я смотрел на него, меняясь в лице.

— Не страшно тебе?

Он взглянул, плечами пожал.

— Страшно. За Родину, за отчизну. — Врал и не краснел. — Ясно было, что послал его может и сам Гермоген, но не без давления со стороны Шуйского. С призывом отступиться. И тогда амнистия мне будет. А войска все мои должны, конечно же, а как иначе, подчиниться единой рати и идти на Смоленск. А там и травануть или убить проще будет.

Только вот рать-то уже на меня идет.

— Это хорошо, что не страшно. Не грозит тебе смерть за речи такие. Пока. — Улыбнулся миролюбиво. — Я человек добрый. За просьбы лживые не караю.

Он вмиг напрягся.

— Поиграли, Долгоруков и хватит. — Я уставился на него зло, говорил холодно и решительно. — Шуйский тебя послал, мир со мной просить? Или кто? Бояре, что за Гермогеном стоят? Говори.

— Господарь, я…

— Убить не убью, но порезать-то можно. — Оскалился по-волчьи. — Ты же понимаешь, к чему призываешь меня?

— То не я, господарь, то патриарх. — Он голову склонил. — Я его волю изрекаю. А коли посечь решишь меня, так тому и быть. Я здесь волю господа излагаю

Собратья мои загалдели. Слишком он уж высоко себя ставил. Господь сам устами говорит, через него.

Хитро. И думает он, что поверю ему.

А вообще, странная ситуация, а на что он рассчитывал? Что приедет, прикроется патриархом и я возьму и вспять все войско поверну? Дурость какая-то. Да, думаю, здесь-то он меня встретить не рассчитывал, думал в Туле говорить. Но даже там, а какой смысл пытаться убедить меня отступиться? В чем смысл.

— Владимир Тимофеевич. — Смотрел на него пронизывающе. — Ты вроде человек разумный, видавший жизнь. Так что же ты такую чушь несешь? А? Деньги где? Или что ты мне взамен того, что откажусь, предложить намерен? Говори.

Он дернулся, мои собратья загалдели.

— Дмитрий Тимофеевич, Прокопий Петрович, вам слово!

Из теней за моей спиной услышал я, как эти двое явились. Замерли, уставились на новоявленного нам князя.

— Ну здравствуй, Владимир Тимофеевич. — Угрюмо произнес Трубецкой.

Ляпунов просто стоял и смотрел на пришедшего.

— Я… Я…

— Ты что, думал, что нас здесь пара тысяч? — Проговорил я, начиная показывать злость и полнейшее неудовольствие. — Думал мы у Дедилова сидим и боимся того, что Шуйский против нас войска ведет? — Начал давить его. — Отступись, говоришь, прикрываешься патриархом. Письма где? Дары? Золото, которым купить меня решил? Ты к кому пришел, а… Пес смердящий! — Я поднялся, ткнул ему перстень под нос.

Второй рукой сигнал подал людям Якова, чтобы готовились хватать его охранников, которые в темноте заволновались. Все же здесь у нашего костра разговор принимал явно не тот оборот, на который рассчитывалось.

— Я… Я… — Его начало трясти.

Первый раз не огрызнулся, значит, все. Потек он, сломался, испугался.

Когда человека собакой называют, он либо за оружие хватается, кулаки сжимает, либо ведет себя так, как называют его — хвост поджимает. И несмотря на то, что предо мной сидел бывавший вроде бы в бою средних лет мужчина, князь, стольник — не выдержал он.

Слишком много всего вокруг выбивало его из колеи. Смущало мысли и действия.

— Давай, говори, собака шелудивая. Кто послал тебя? — Сплюнул ему под ноги. — Видишь же, и Ляпунов, и Трубецкой со мной. И людей сколько здесь важных. Все мы на Москву идем и государя твоего, упыря, убийцу и отравителя скинем. Постригу его лично и в монастырь отправлю, чтобы грех искупил. А ты давай, пес, на колени!

Глаза его полезли на лоб.

— Братцы! — Видимо, это было словом к началу действий его защитников.

Только на что надеялся, их же двое.

Сам он дернулся, схватился за кинжал, но я, застывший над ним, резко врезал ногой в плечо. Повалил. Он отлетел назад от удара, застонал. Двоих его бойцов, которые было подскочили, тут же окружили мои люди. Немного шума и все уже уложены и скручены.

Попытка сопротивления закончилась, не начавшись.

На лицах своих собратьев я видел довольство. Не по нраву им было то, что какой-то человек пришел говорить со мной без уважения.

— Дмитрий Тимофеевич. — Обратился я к князю. — Будь добр, поясни, что это за птица к нам прилетела? Кто это такой? И почему решил так говорить. Неужто от самого Гермогена? И мог ли патриарх свою волю сам говорить? Ведь, он человек хоть и сильный духом, но все же сидящий на троне Шуйский может на него и надавить.

— Господарь. — Он поднялся, вытянулся. Проявление мной резкой жестокости вывело его из задумчивости. — Долгоруков, Владимир Тимофеевич. Князь это, стольник, воевода, московский дворянин, как и сам он сказал тебе. Приближен Шуйским. Они с Шереметевым, Фёдором Ивановичем, боярином видным, близкие люди еще.

— Так, Владимир Тимофеевич. — Уставился я на связанного и посаженного на место, но уже с заведенными руками за спину человека. — А теперь по существу. Кто тебя послал?

— А… Чернь… — Прошипел наконец-то пришедший в себя боярин. — Холоп.

— Либо ты говоришь, как подобает и, по делу… Либо я тебе ухо отрежу. А потом нос. — Я спокойно достал бебут из-за пояса, подвел впритык к лицу, чуть надрезал щеку, пустил каплю крови.

Смотрел глаза в глаза не мигая. Взгляд сделал холодный, совершенно безжизненный. Запугивал.

Он зашипел, дернулся, но смирился.

— Хорошо, хорошо. Я и вправду от Гермогена. Патриарх просил… Просил передать, что мир Руси нужен.

— И ты поехал? Ты что, идиот? Или тебе жизнь не дорога?

Он заскрипел зубами. Молчал.

— Яд привез или мушкет испорченный, или что?

Он дернулся, проговорил.

— Мушкет.

— Вот. Это первое дело. Что еще?

Он глаза опустил, молчал.

— Говори, еще что? — Клинок лег ему на ухо, уперся сверху в кожу. Резать я не собирался, но он то этого не знал. Уверен, страшно ему было, прилично.

— Шуйский. Шуйский поручил тебя с Димитрием, цариком и вором стравить. Вызнать, как ты татар отвадил и серебро где! Плату предложить, титул, чин. Если за нас встанешь.

— И ты думал, что живым уйдешь? После того как сказал, чтобы я вспять уходил?

— Царь и патриарх все грехи прощают. Коли оружие сложите! — Выкрикнул он громко, хоть и срываясь, пуская петуха. — На ляхов вместе пойдем.

Я рассмеялся от души.

— У меня к тебе встречное предложение, Долгоруков. Давай вот, послушай и сам мне скажи. — Смотрел на него с кривой усмешкой. — Что Василий сделал бы, если ты к нему пришел бы и сказал то же самое, что сейчас мне. Отступись.

— Он царь. — Прошипел Владимир Тимофеевич

— Такой же, как и ты и Ляпунов, и Трубецкой. — Усмехнулся я. — Он не потомок Рюрика. Ивану Великому он не родич. Он никто. И Собор его не избирал.

Пленник прошипел.

— Что предлагал, это я услышал. А где деньги? Ты же не думал, что я, да кто угодно, будет тебя слушать просто так.

— Мы дары привезли. — Он качнул головой. — А деньги. Из казны, десять тысяч. Серебром и золотом. Только чтобы на Калугу пошел, а оттуда на ляхов и прощение полное.

— Придется тебе у нас пока посидеть, мил человек. — Улыбнулся я ему.

Тратить силы мне не хотелось, но придется выделить сопровождение и отослать этого боярина в Тулу. Посидит, подумает, а как в Москву войду, решу что с ним делать-то.

— Увести! — Приказал я. — Вещи, дары и прочее, вместе с ним. В обоз, пусть Григорий Неуступыч там решит, что делать со всем этим.

Собратья, а также Ляпунов и Трубецкой смотрели на меня с удивлением и одобрением.

— Ну а что? — Улыбнулся я. — Пришел, какую-то чушь нес. Получил свое.

Все они закивали.

— Отбой. Завтра будет тяжелый день.

Глава 17

Собратья мои стали расходиться.

Задержался Прокопий Петрович и глядя на него — Трубецкой. Тренко, смотря на все это, как третий воевода крупных сил и мой заместитель в какой-то мере, тоже остался.

— Жестко ты с князем, господарь. — Покачал головой Ляпунов. — Московские бояре к такому непривычные. Он аж опешил, когда ты его псом…

— Так, он меня за дурака какого-то держал. Прокопий Петрович, ну серьезно. Прикрылся патриархом. Про деньги только потом говорить начал. — Я улыбнулся. — Вроде бы купить меня хочет, а чушь несет. Я бы помягче был, если бы он сразу и по делу. Просто бы пленил и до Москвы посидел бы он в обозе со своими мордоворотами.

Старик погладил бороду посмотрел на меня очень серьезно.

— Молодость твоя многих смущает. Я вот сам, как гляну, вроде бы юный человек, а если в глаза смотреть… — Он головой покачал. — Мудрость поколений. И меня, старика, обошел. Может, слухи об Иване великом. — Он на шепот перешел. — Правда?

Перекрестился.

И ты туда же, в эту мистику всю.

— Может. — Ответил я холодно с кривой усмешкой. Добавил быстро. — Здесь я, что думаю, Прокопий Петрович. Правда в том, что коли много людей во что поверит, то это правдой стать может. Как ни крути. Вы вот, воеводы мои, понимаете, если он обо мне так думал, так речь строил, значит и в Москве, сам Шуйский мыслит так же.

— Зачем тогда пушки и рать посошная? — Задумчиво произнес Трубецкой.

— Точно не скажу. — Не знал я ответа, но предполагал. — Думаю, страху нагнать. Вынудить сдаться. Он же как говорил, все прощаю, только за меня будь. Нужны Шуйскому люди, чтобы ляхов одолеть, боится он их. Думаю, татары по вашу душу же шли, Дмитрий Тимофеевич. Только побил я их, вспять повернул. Вместо них сам на Москву иду. Вот и пытаются они, кто при Шуйском, со мной договориться. — Кривую мину состроил, продолжил. — А от Тулы на Калугу двинуть можно, там… Ваш бывший лагерь вроде же. Вас запугать, значит, вынудить сдать Матвея Веревкина. Всех простить, объединить, а потом и на Смоленск.

— Толково. — Покачал головой Ляпунов. — Василий действует, медленно, но надежно.

— Это он думает так. — Я усмехнулся. — что взамен-то? В чем смысл объединения под его властью? Какие предложения? Денег у него уже и нет. Наемникам все роздал. Сила сквозь пальцы утекает. Воеводу славного, Скопина, со свету как-то умудрились сжить.

Смотрел на них, думал, знают ли они, догадывается, как так со Скопиным то вышло, или нет. Выходило, судя по лицам, что только на слухи они опираются во мнении своем.

Продолжал.

— Он же, вы сами слышали. Даже не в курсе, что ты, Прокопий Петрович здесь и что сын Веревкин уже не Димитрий. Не понимает, воинство его все, что осталось вместе с князем тоже с нами. А значит, что?

— Не ждет он нас. — Холодно произнес доселе молчавший Тренко.

— Верно. Всем отдыхать. Завтра утром идем на броды. — Добавил, чуть помолчав. — Живет прошлым. А так на войне нельзя. Надо будущее формировать. До утра, сотоварищи. Спать надо. День сложный был, завтра такой же ждет нас.

Распрощались.

Остался на этот раз один Тренко Чернов, помялся.

— Говори, не тяни. Что беспокоит.

— Господарь. Тут все больше подле тебя люди-то… Со значением. А я то, что, я-то там, в Воронеже да. Вроде бы первый среди детей боярских. Ополчение под Воронежем, кто близ него стоит, на мне. Сотник простой. Не князь, не боярин, титула нет никакого. — Он плечами пожал. — В книгах местнических я где-то с родом своим далеко от всех этих… От князей-то московских, а с ними… Вроде как и наравне выходит.

Слушал я его и думал, а вот и наглядный пример того, что изменения происходят в стране. Приличные такие. И на их волне можно сделать многое. Начать то, что Федор Михалыч начал и Петр Великий сотворил.

Уравнять всех служилых в правах. И по делам, а не по роду ценить и уважать.

— Собрат мой. Смута показала, что вся страна наша, богом хранимая не так уж и крепко слажена, как хотелось бы. Верно?

— Выходит. — Пожал он плечами. — Я же, Игорь Васильевич, человек простой. Сотней могу. Ну тысячей может. А больше. Все эти разговоры. Смотрю на тебя, диву даюсь. Взял и князя ногой сегодня истоптал. Видано ли, собакой назвал.

— Если враг он, так чего не топтать-то.

— Так боярин же, стольник. — Лицо Тренко выражало сомнения.

— А ты в бою разбирать будешь, кто против тебя станет? — Я ухмыльнулся устало. Начинал хотеть спать после долгого и сложного перехода

— То в бою. Пуля и пика для всех едина. Кого поймает и кого на себя насадит. Ты, Тренко Чернов, славный воин. Послужишь еще и мне и Руси нашей. А за все эти места ты не думай. Мыслю я, что именно из-за них, из-за того что родовитые никак поделить не могут кто кого выше, вся Смута-то и началась. — Я понизил голос. — Думаю, прогневали они делами своими бога. Вот и покосил он племя боярское.

Тренко вздохнул.

— Ну а мы-то, да холопы. Сколько померло-то.

— Тоже верно. Но, удел наш такой. — Понизил голос. — Думаю я, что места эти и книги с ними, как Собор Земский учредим, как Царя выберем. Первым делом. Все это сжечь надо будет.

Глаза его на лоб полезли.

— А как же тогда, господарь?

— Просто. Кто страну защищал себя не щадя. Кто шведов, ляхов и татар с ее земли гнал. Кто всех татей и разбойников хватал и несмотря на творящийся хаос порядок наводил. Те и дальше стоять во главе страны должны. — Смотрел на него пристально. — Правит царь. А за ним стоят те, кто не о своем кармане и благе думает, а о том, как бы Родине жилось лучше. Кто за нее жизни отдает.

Тренко головой покачал.

— Звучит это… — Он поверить не мог в слова мои, никак. — Звучит непривычно.

— А ты сам подумай. Кто лучше воюет, боярин, что по месту в первой тысяче, или вон вчерашние холопы, крестьяне, что у Серафима. Которых Француз делу научил?

— Сложно.

— Пока что может и боярин. — Я улыбнулся. — А через два года эти бывшие холопы, если их дальше учить да объяснить, ради чего они воют, этого боярина на части порвут легко.

— А ради чего им-то?

— Ради страны, ради потомков, которые в ней жить будут. Ради того, чтобы враг сюда нос свой длинный не совал. Чтобы дети не голодали и благоденствие было. — Решил добавить еще и религиозных, важных для этой эпохи стимулов. — Чтобы православие наше среди иных вер выделялось. И никто не смел святыни поругать. А каждый человек наш, русский, христолюбивый в душе и сердце держал гордость за отчизну.

— Мудрено. — Но в глазах этого человека я начал видеть понимание и растущую вслед за ним силу. — Но, понимать начинаю, господарь. Сложно будет, но… — Он перекрестился, поклонился мне в землю. — Ты, господарь, сдюжишь. С божией помощью. Верю тебе. А что до меня. — Сделал паузу, добавил. — Что скажешь, то я и сделаю.

— Спасибо.

Распрощались мы с ним.

Остался я только со своими телохранителями. Сотня Якова ночевала тут же рядом. Все они охраняли меня и самых близких ко мне людей. Их сотник, мой собрат, считай становился постепенно четвертым охранником. То, что Ваньки не было, не радовало. Он и с едой всегда поможет и заботу проявит, но поход — дело такое. Человек он не военный в седле бы умаялся вкрай.

Даже я, вроде бы человек опытный, ощущал признаки усталости.

Лег, в сон провалился.

Утро встретило нас росой. Солнце вставало над лесом, и лучи его сквозь кроны деревьев пробивались, будили бойцов. Люди просыпались, поднимались, стряхивали дрему. Усталость, конечно, не ушла полностью. Переход давал о себе знать, но еще немного и мы будем в Серпухове. А там… Там дадим жару идущему на нас Шуйскому.

Подготовим ему такой прием, к которому он точно не готов.

Он-то нас, судя по сказанному Долгоруковым, думал где-то под Дедиловым бить, пугать, на свою сторону заманивать. А вышло-то иначе.

По моим прикидкам на сборы ушло где-то с полчаса.

Выдвинулись, колонной пошли к бродам авангардом из лучших сил.

И здесь приметил я, что несется нам навстречу человек. Гонец с севера. Знакомый. Чудной брат атамана Чершенского, Василий. Видел я его на смотрах, все же сотником он был. Но как-то чудаковатость свою он больше не проявлял, сидел молча. Может, в сотне своей и творил всякое, то не ведаю.

— К господарю я. — Лихая улыбка играла на лице казака.

Люди Якова пропустили его.

Поднялся в стременах, поклонился.

— Господарь, броды наши! Острог взят.

— Лихо. — Удивился я такой прыти. Думал, часа только через два к нему лучшей ратью выйдем и там думать будем, что делать.

Река Ока все же не узкая. Ее пересечь незаметно днем невозможно. А с той стороны же может быть противодействие. На месте думал разбираться, но бойцы — молодцы справились сами.

— О, там дело-то чудное. — Поравнялся со мной, начал рассказывать. — Мы же с сотней дозором-то шли. Поздним вечером к Сенькиному броду вышли. Думал я с Сенькой этим говорить, а его что-то и нет. — Хохотнул Василий. — Ну и ночью как раз к самим бродам-то и подошли, в темноте. Там и стали, как ты приказывал.

Верно, план был в том, чтобы дозоры давили своим присутствием на переправу, блокировали ее. Перешли на другой берег, по возможности ушли дальше, перекрывая дороги и проезды. Не давая возможности гонцам сообщать что-либо. Перехватывать всех.

Но брать укрепление я приказа-то не давал. Как-то думал, что утром это сделаем.

— И что, Василий?

— Так что. Купаться я пошел. Шел, шел и вышел к острогу этому. Крепость-то так себе. По типу, что у Жука была. Не шибко больше. На холмике между реками, значит, прямо. Ну и со мной моих людей малость. Но храбрые, отряд верный. А они там сидят, как курочки на насесте. Трясутся все. Часть спит, часть боится нос показать и дальше вытянутой руки своей не видит. Ну, стало быть… Мы к ним, говорим, что из Серпухова, от Шуйского, разъезд. Ох обрадовались-то они. Заговорили…

— Заговорили?

— Ну да, зубы заговорили мы им, господарь. — Он рассмеялся. — Пока болтали, судили да рядили, обсуждали всякое непотребство мои через стену раз, два и там. Ну и все. Шум гам, стрельба. Сдались они.

— Молодцы.

— Рады стараться! — Он привстал на стременах, поклонился. — Только…

— Чего?

— Допросил я их главного. — Он шепотом заговорил, словно затаился. Отвык я признаться, от манеры общения такой. — Говорит, что боится, как бы из-за реки черти не полезли. Мертвецы да упыри.

— Это мы, стало быть? — Я глянул на него.

— А я ему. Друг, так это мы и есть. — Василий рассмеялся звонко. — Что, говорю, пахнет от меня умруном, али как? Если говорить дурь будешь какую, то от тебя запахнет. — Вновь в голос заржал. Остановился, серьезно взглянул на меня, добавил — После этого того полусотника чуть не вывернуло наизнанку. Со страху.

М-да, слухи о нашем приближении распространялись быстро. Только вроде бы мы у Дедилова еще стоим для Шуйского. А серпуховчане трясутся и боятся уже. Что дезинформация и слухи делают с людьми, бог ты мой.

— Что про Серпухов сказал? — Мне было это более интересно, чем факт взятия острога. Так-то молодцы, изгоном захватили, но нам предстояло дело большее. Город взять.

— Сказал, что там кремль строят. Старый частично разобрали. Каменьев навезли. Укрепляются, значит. Холопы работают, только мы-то, господарь, все равно все это дело возьмем. Что из камней, что из дерева. Так?

— Так. — Ответил я напряженно. — А еще чего сказал?

Есть целый боярин какой-то знатный. Ооо. Шапка лисья, шуба дорогая. — Цыкнул зубом, посмотрел на меня косо, с прищуром. — Шуйского ждет или еще кого и люди с ним. В монастыре они, как бишь там… — Он начал сильно нос тереть, громко чихнул. — Точно! Введенский Владычный монастырь. Что на другой стороне реки… Реки Нары, господарь.

— Боярин. — Сердце мое забилось быстрее. — Не Лыков-Оболенский случайно?

— М-м-м-м! — Промычал словно корова, громко, протяжно Василий. — Похоже, похоже, господарь. Бояр-то я всех по именам и не припомню… Слишком их много на земле Русской стало. — Прищурился вновь, глянул на меня глазом одним. Тише говорить начал. — И… Вроде бы поезд с ним свадебный. Только…

— Чего только, Василий?

— Чудно. Думаю. Монастырь мужской, а поезд свадебный вроде бы как с девкой какой-то. Как так, не пойму. Чего девкам в монастыре мужском делать-то? Да и сватать к кому? Не тебе ли?

Он расплылся в довольной улыбке, добавил.

— Коли так, мы эту девку вмиг тебе добудем, только прикажи.

Ох, добытчики. С острогом вы, конечно, молодцы, но вот стены каменного монастыря штурмовать, здесь надо головой хорошенько подумать. Да и та ли это девушка, про которую я думал, или все же слухи какие-то. Васька-то меня ни разу не обманывал. За его показной дуростью скрывался очень толковый ум. Понимал он очень и очень многое в этой жизни.

Недаром добавил про то — не мне ли она предназначена. Слушал, может что-то сопоставлял, прикидывал и строил сам картины.

Толковый казак, только ну совсем чудной.

— Не знаю. — Я улыбнулся ему. — Может, обманул тебя тот, кто сказал это. Полусотник же?

— Да нет. Не мог. С чего. — Задумался Васька в небо уставился. — Трясся он, боялся. Может… Может сам не знал толком, вот и сплел, чтобы я ему оплеух-то не раздал. Раз! Два!

Громко хлопнул в ладоши.

— А в Серпухове, говоришь кремль строят, может монастырь надежнее?

— Может, не видел пока стен его. Но могут и каменные быть. Тогда не просто будет. — Лицо его стало грустным, но тут же изменилось и отразилось веселой ухмылкой. Добавил тихо. — Но ночью-то мы, раз и внутрь. Влезем. Верное дело. Как в острог, так и туда.

Опасно так на рожон лезть. Рюриковну и убить могут, чтобы мне не досталась. Мало ли что там, да как. И какие мысли у этого Лыкова-Оболенского в голове.

Осторожно надо, но резко.

Задумался я. Монастырь, конечно, несколько усложнял ситуацию. Выходило, что сам город стоит по одну сторону реки Нара и мы к нему без проблем выйдем. А вот святыня… Переправа через реку, скорее всего, там какая-то есть, но даже быстрый ее штурм не обеспечит скорый прорыв к монастырю и захват его.

Скорее всего, поднимут там тревогу.

А может… Может, Оболенский этот, который Лыков, решит со мной в игры поиграть и дипломатию? Поглядим.

— Спасибо, Василий, молодец.

Тот ухмыльнулся, только в ответ, выкрикнул.

— Рад стараться!

Отпустил его, начал приказы раздавать, чтобы дозорные близко к Серпухову не подходили, чтобы уходили на север, смотреть что там с воинством Шуйского и Делагарди, далеко ли. Действовать наказал максимально скрытно, себя не выдавать. Деревенских не пугать, холопов не бить и вообще — делать так, что как будто нет нас здесь.

А у меня созрел план действий. Решительный и отважный.

Авангард, моя верная полутысяча по приказу выдвинулась вперед, пошла, набирая маршевый темп к бродам.

Солнце уже полностью показалось из-за горизонта, светило нам справа, освещало путь. Мы шли лесной дорогой, стройными колоннами. За нами двигалась вся остальная конная рать. Пехота, как ей и положено было и по плану рассчитывалось — отставала. Все же люди не могли держать такой же темп, как кони. Но и это было нормальным и верным. План был построен с учетом этого отставания.

Наконец-то вышли на простор. Разошелся лес в стороны и открылась нам Ока. Широченная, словами не описать. Дух захватывает от красоты нерукотворной. Такой простор, такая сила, мощь, природа родная. Как же хорошо.

Именно в этом месте несколько маленьких островков имелось прямо на нашему пути. И вода чистая чистая, на солнце блестит.

Сенькин Брод.

Повел я людей вперед. Первым вошел в воду, вниз глянул — дно видать. Диво дивное.

Голову поднял, на другой стороне уже нас встречали. Люди Чершенского, что взяли острог, махали руками. За укрепленными постройками виднелась еще одна речушка, впадающая в широкую Оку. Лопасня.

Место знаковое.

По легендам здесь Донской переходил Оку, идя к Куликову полю. Войско свое перевел. И Давлет Гирей тоже бывал здесь, только в иную сторону, когда двигался — уже на Москву. Правда, не дошел татарский хан. Под Молодями остановили его русские рати и наголову разбили.

Ширина реки, чистота ее и мощь завораживали.

Кони волновались. Все же большие объемы воды пугали их.

Но мы шли вперед. Лошади затормозили где-то к середине, но в целом здесь даже людям было возможно перейти пешком. Конечно, с обозами будет сложнее. Разгружать придется, перетаскивать на себе, а потом и телеги перекатывать как-то. Почти что вплавь.

Приметил я на той стороне лодки, захваченные у острога моими бойцами.

Уверен, сдюжит и обоз с переправой. А вот как через Оку хотел Шуйский с пушками переправляться мне было сложно представить. Плоты только рубить большие. Все же проломные пищали это тебе не шутка. В ней веса больше тонны, а то и две, может, три. Чтобы утянуть такую, несколько пар лошадей потребно и дорога более или менее ровная. Такую преграду как эта река, форсировать войско, вышедшее из Москвы, будет сутки, если не больше.

Все же они не мобильный отряд.

Но нам это только в плюс. Уверен, полководцы понимают это и особо-то не торопятся. У них нет преимущества маневра, как у меня. Надежда только на сильный ударный кулак и ужас, который вызывает это, казалось бы, двадцатипятитысячное воинство.

Дальше путь наш шел либо на запад по берегу реки Оки, прямо к Серпухову, либо в обход. Надвигаясь на город с севера.

Основные силы я направил на север. Оставил здесь малый гарнизон, к пехотной части гонцов направил, чтобы приказы передали.

А сам свою полутысячу и еще две сотни всадников Чершенского — старого строя, развернул к городу.

Серпухов казался слишком лакомым куском, чтобы обходить его не взяв, и там было то, что хотел я понять. Рюриковна и хранящий ее Лыков-Оболенский.

Авангард двинулся на запад.

* * *

✅ Громкая новинка от Рафаэля Дамирова в жанре ФЭНТЕЗИ!

✅ Трибуны забиты до отказа. Имперцы ждут, что «северный дикарь» умрёт под их рев. Мне уже назначили смерть. Так думали они. Но всё пошло иначе, когда «варвар» вышел на арену.

✅ ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/513716/4850252

Глава 18

Солнце, что постепенно поднималось над лесом, грело наши спины.

Мы шли вблизи берега реки Оки.

Лучшая полутысяча моих бойцов. Самые приближенные, опытные, хорошо снаряженные воины. Две сотни кованой рати. Да, это конечно не крылатая гусария, но даже такого русская земля давно не видела. А если собрать вообще всех, кто был в моем теперешнем десятитысячном воинстве, то глядишь и пять сотен доспешных выйдет, а с тегиляями, может и неполная тысяча.

А еще триста человек с аркебузами и пистолетами. Считай — рейтары.

Страшная сила, если так подумать.

Две сотни Чершенского на их фоне смотрелись довольно слабо. Но я знал, что эти люди тоже опытны, и взял их, потому что, скорее всего, часть из нас двинется быстрым ударом на монастырь, а часть пойдет на сам город. Для спешного форсирования притока Оки — реки Нары, потребуются более легковооруженные люди.

Обе точки нужно брать сразу.

Шли плотно, колоннами.

Отряды Чершенского как раз отлично выполняли роль боевого охранения основной силы. Уходили вперед, возвращались, докладывали. Я им поручил поймать какого-то местного, чтобы выведать о месте пересечения Нары близ монастыря. Так-то вроде она речка небольшая, но… Черт знает, лучше проработать такой момент и не снижать темпа.

Подготовиться загодя — лучшая стратегия.

По левую руку могучей силой река несла свои воды на восток. Почти непреодолимой преградой стояла она долгие годы на пути вражеских орд, идущих со степей, с юга. Несколько бродов — те самые места, где враг мог пересечь ее. А остальное — себе дороже лезть дальше.

А по правую руку густой, малохоженый лес. Да, он все же отличался от того, что раскинулся недалеко от Тулы, где нам все с той же полутысячей удалось захватить Лжедмитрия. Здесь он выглядел менее сказочным, но все таким же местами густым, мрачным и пугающим.

Не зря в таких лесах терялись во время Смуты целые польско-литовские отряды.

Зайдешь, заведет леший и конец.

По моим прикидкам до Серпухова нам было идти больше, чем полдня. Тем темпом, который сейчас держали. А он был не так утомителен, как вчерашний. Самое важное случилось. Броды наши. Армия Шуйского с ее проломными пищалями и огромной посошной ратью идет медленно. Движется по своей земле в полной уверенности своей безопасности.

Наше большое преимущество — внезапность.

Противник не знает, что мы уже близко. Не ожидает такого. Уверен, факт того, что взята Тула будет для него шоком. Если, конечно, будет воспринят как правда, а не сказки. И то, что нас не две, а десять тысяч — тоже. Испугается брат сидящего на троне Василия, заволнуется. Ведь план был запугать нас и вынудить перейти на сторону Шуйского. Но нет — так работать я не буду. Не тот это царь, который нужен стране.

Земский Собор нам нужен. Вот что!

Пару раз я видел небольшие хутора. Лодки какие-то, что прятались в камышах и людей на воде. Они, видя нас, в панике начинали грести на противоположный берег. Протекай река на запад, уверен, постарались бы предупредить Серпухов. Но, грести против течения, это значит постоянно идти вместе с нами наравне, а то и отставать. Все же конь может идти быстрее лодки, выгребающей против полноводной реки.

А это шанс — что человека пристрелят. Лучше укрыться, спрятаться. Жизнь свою схоронить.

К тому же мы не татары.

Шли под царским знаменем, что Пантелей развевал над моей головой. А для простых крестьян местных это что-то должно было, да и значить.

Пересекли пару небольших речушек, впадающих в Оку. Больше ручьев. Кони их без труда перешли, даже не сбавляя темпа.

Когда солнце уже двинулось за зенит, лес стал отступать к северу. Чувствовалось, что вот-вот и выйдем мы на простор, и будет где-то час, может чуть больше до Серпухова и реки Нара, за которой был монастырь. Идти придется по открытой местности. Увидят нас, скорее всего, и из города и из места святого.

И что?

Никто же не знает, что мы здесь. А значит будут полагать, что какой-то отряд от Шуйского. От бродов идет.

— Пантелей, знамя пока сверни. — Проговорил я.

Тот повиновался беспрекословно.

Прошли совсем немного, колонна остановилась вблизи небольшого приречного поселка. Там работал отряд, человек из десяти казаков. Прошерстили все в поисках языка. Мы ждали.

Удача улыбнулась.

Через минут пять пара вестовых притащили ко мне озирающегося и невероятно испуганного мужичка. На нем были потертая, безразмерная рубаха и порты неопределенного серого цвета, а также жилетка на меху, подпоясанная веревкой. Босой, лаптей даже не имелось. Либо потерял, пока удирал и прятался.

Смотрел он совершенно ошалело. Уверен, что в мыслях было — как бы удрать отсюда побыстрее, и чтобы его в покое оставили и не сотворили ничего.

Пал к копытам коня, начал что-то причитать.

Зверь мой даже как-то переступил, смутился, сделал шаг в сторону, всхрапнул.

— Поднимись. — Проговорил я спокойно, вкладывая добрые нотки.

Но человек продолжал лежать и кланяться. Понятно, страшно ему до одури сейчас. Какие-то вооруженные люди, нашли, вытащили, привели сюда, и кто-то сейчас важный с ним говорит. А вокруг него люди в бронях и с пищалями. Видано ли такое. Точно царское воинство, никак иначе.

Из самой Москвы. Откуда же иначе-то?

— Поднимись, никто тебя не обидит здесь. Мы за землю Русскую стоим, а не против.

С колен он не встал, но голову немного приподнял, чтобы хоть как-то осмотреться и понять, где он.

— Местный?

— Да, да, конечно, люди служилые, местный я. Давно здесь живу. И отец мой жил, и дед.

По сторонам глянул резко, точно думал, как сбежать. Но видел сколько вокруг бойцов, понимал, не удастся. Побьют или того хуже, жизни лишат.

— Далеко до Серпухова, до реки Нара?

— Так нет, пешком ну близко уже. Совсем близко.

— Как через Нару перейти, знаешь?

Он дернулся, вновь, уже более явно посмотрел налево, направо.

— Мы тебя отпустим, когда проведешь.

— Нет. — Его трясло. — Нет, не скажу!

Он петуха аж пустил, так горло его сопротивлялось говорить эти слова.

— Ты чего же, человек, удумал-то? — Перемены в нем удивили меня.

Бойцы, что стояли вокруг тоже как-то напряглись. Вначале удивление в их глазах появилось, а потом злость стала нарастать. Видано ли какой-то холоп воле войска христолюбивого противится. Господарю, воеводе перечить смеет.

Я спрыгнул с коня. Удивила меня стойкость этого пленника. Вроде бы рохля полная, какой-то трясущийся мужик, а как через реку перейти, говорить не хочет.

— И жизнь свою не пощадишь ради этого? — Спросил, встав прямо над ним.

Руку поднял, чтобы никто в наш разговор влезать не смел, и вообще помолчали пока что.

Человек внезапно собрался, видно это было, что все силы свои последние в кулак сжал. Глаза поднял на меня. Перекрестился трясущейся рукой.

— Не ведаю, кто ты, боярин. Но в монастырь, в место святое, людям окружным дороги нет. Не иуда я. Не продам людей святых. Введенский Владычний монастырь, святыня наша. Там люди божие. А мне… — Он вздохнул, дернулся. — А мне, может, там… — Глаза к небу поднял, простонал последнее в страхе невероятном. — Там за это воздастся.

Я улыбнулся. Стойкость этого человека вызвала у меня уважение. Но, пройти мне нужно, а значит, придется прибегнуть к некоей хитрости. Молча показал печатку на пальце. Подвел под самые очи его.

Человек уставился, глаза его полезли на лоб.

— Государь… — Простонал он и пал ниц, вжался в землю. Зарыдал.

Слышал я что-то неразборчивое.

— Не признал, дурак я, прости. Прости меня! — Ревел он с минуту. Люди мои ошалело смотрели то на него, то на меня.

— Встань, не гневаюсь я. Что не признал, то бывает.

Наконец-то он поднял вновь голову. Слезы из глаз текли, лицо чумазое, но собранное.

— Прости дурака. Прости, государь. Я все, все покажу. Коли надо. Заждались мы. Сколько же воинов, сколько татей, то туда, то сюда. Я уже и седой стал весь. И детишки подросли уже. А Смуте этой конца нет. А тут… — Он шмыгнул носом. — Дождался. Свершилось.

Он руки у груди собрал.

— Свершилось. — Смотрел на меня, словно на ангела с небес снизошедшего. — Все покажу. Туда же господарыню недавно привезли. Гудит весь град. Смотрины будут, свадьба.

— За кого замуж то? — Улыбнулся я.

— Знакомо за кого. — Он чуть брови насупил. — За тебя, господарь.

Вот как.

Бойцы, что подле нас стояли опешили. Теперь пришел их черед удивляться. Смотрели на меня, переводили взгляд на этого человека. Ну а я то что? Это не мои слова, что невеста, жена будущая меня здесь заждалась.

— На коне-то сможешь? — Проговорил спокойно, не отвлекаясь на все эти взоры.

— Я если надо, я все. — Он опять пал ниц. — Все смогу.

— Дайте ему коня. — Приказал.

Бойцы мои подчинились. Отошли, переговариваясь тихо, ухмыляясь.

Сам же пока Якова подозвал, чтобы приказы выдать. Тот глядел на ситуацию удивленно, но слова не сказал никакого, ни за, ни против. Лицо выражало какое-то легкое напряжение. Видно было, что мыслей в голове прибавилось у человека.

— Собрат мой. — Смотрел на него снизу вверх, поскольку сам то я спешился, а он конным был.

— Да господарь. — Он мигом с коня слетел. Поклонился.

— Две бронные сотни тебе даю и две с аркебузами. — Смотрел в глаза, чтобы соблазна у него не возникло спрашивать про то, что к делу ратному не относится. — Бери и веди в Серпухов. Крепость там только строится. Думаю, лихой удар и боя даже не будет. Сами сдадутся. Знамя только тебе с Пантелеем передам. Для пущей верности. На подходе раскроете и явите всему городу, кто пришел ко двору.

— Да, господарь, кха… — Все же кашель не до конца прошел, но чувствовалось, что лучше служилому человеку.

Повторил установку на тему знамени.

— Развернешь только на подступах. Если стрелять будут, плотно в бой не навязывайся, отходи. Людей не теряй. Мы их к вечеру всеми, тогда, как конница вернется с севера, и возьмем. — Я улыбнулся. — Но думаю. Сдадутся без боя. Уверен.

— Также мыслю, господарь. А ты что?

— А я в монастырь. — Улыбнулся в ответ.

На лице его замер немой вопрос. Казалось, неужто мне важна эта святыня, зачем, в чем смысл? Знать хотел. Или вправду там какие-то смотрины невест? Но почему тогда меня это привлекает?

— Думаю, собрат мой. — Я тише говорить стал. — Боярин этот, Лыков-Оболенский, правая рука Мстиславского, что меня к вам на верную смерть послал.

— Вот как. — Перекрестился Яков. — Только… — Усмехнулся сразу же. — Смерть твоя верная вот во что вылилась. Во спасение для всех нас и для Руси всей, если бог даст. В конец Смуты и Собор Земский, что собирать идем.

— Если бог даст. — Повторил я его слова. Тоже перекрестился.

Часто это я делать стал. Такими темпами и религиозными веяниями, столь характерными для века семнадцатого, проникнусь. А как еще, если столько чудес вокруг. Кому скажи, там в конце двадцатого, начале двадцать первого века — точно уж не поверят.

Хлопнул Якова по плечу.

— Действуй резко, дерзко, но, если что, лучше людей сохрани. Люди сейчас самое ценное, что у нас есть и за этот Серпухов их терять не стоит.

— Понял тебя, кха… — Помотал головой. — Понял, господарь. — Улыбнулся. — А лекарство-то, травка эта, действует, хоть и не совсем. Кха.

— Рад, что на поправку пошел.

— Спасибо, что приказ отдал. Сам бы я, так и ходил бы.

Мы распрощались, оба взлетели в седла и двинулись вперед.

Провожатый вел нас на восток.

Прошло еще полчаса примерно. Огибали мы приречное озеро, видимо, старицу какую-то, прилично так заболоченную с нашей стороны. Простора становилось все больше. Холмы, рощицы небольшие, а лес густой отступил. Впереди стало видно поросшее деревьями русло реки Нара. Легко оно как-то выделялось среди лугов и полей. А на севере уже возделанные земли виднелись. Золотилась там рожь. Хлеб рос.

А за ними, на самом горизонте, на возвышенности стоял город Серпухов. И даже отсюда было как-то видно, что там белокаменное что-то. Помимо деревянных, привычных уже строений.

— Удачи, господарь!

Яков пяток коню дал, и четыре сотни отборных бойцов понеслись вслед за ним.

— Пантелей. Ты с ними на север идешь. — Махнул рукой. — За Якова головой отвечаешь и за знамя.

— А ты как же? Господарь? — Опешил он. — Я же тебя храню, и знамя при тебе всегда.

— Знамя там важнее. Вечером встретимся. Либо мы к вам, либо вы к нам отойдете.

— Твой приказ, закон. — Он замедлил своего скакуна, тоже свернул, перестроился в уходящую на север колонну.

— Осторожен будь! — Выкрикнул ему.

— И ты, господарь!

Мужичонка, в седле трясущийся неказисто, страдающий явно от этого, вел нас на запад. Еще полчаса по моим прикидкам и подошли мы к реке.

Двигались не скрываясь. Можно было, конечно, пытаться прикрываться оврагами, идти скрытно. Но три сотни воинов — это все же немалое число. А тратить время на все эти действия мне казалось излишним. Лучше быстро и напоказ подойти. Глядишь, за своих посчитают. Все же ждут здесь Шуйского и его воинство.

Шли бы мы ночью или ранним утром, еще куда ни шло. Можно было бы пробовать какую-то скрытную тактику.

А сейчас, при свете дня, да в поле нас и прячущихся могли легко заметить. Лучше действовать быстро, резко и решительно. Пускай думают, что мы свои. Может от того же Шуйского отряд или от Мстиславского. Кого там Лыков-Оболенский сидит и ждет?

Проводник провел нас чуть севернее, выглядывал, высматривал.

Наконец-то замахал рукой у приметной ивы, что наклонилась прямо к воде.

— Здесь, здесь.

До монастыря было уже рукой подать. На той стороне Нары, реки достаточно узкой, виднелись уже и сам монастырь белокаменный и окружающие его всяческие хозяйственные постройки.

Вблизи воды стояла пара знакомых мне с виду строений. Это же бани! Прямо как у Воронежа, там, где как раз я с Серафимом-то познакомился. Правда, здесь они поменьше были. Людей видно не было. Видимо те, кто здесь работал, посчитали за лучшее отправиться в сам монастырь и скрыться там от вооруженных людей.

Ударил набат.

Звук колокольного звона разнесся над окрестностью, поднял с крон деревьев целую ораву птиц. Взметнулись они в небо. До края слуха моего также донесся колокольный звон, которым отвечал на удары монастырского колокола Серпухов.

Там тоже начало что-то твориться.

— Встречают нас. — Хохотнул Богдан, что шел рядом. — Встречают, господарь.

— А как иначе-то. — Улыбнулся я в ответ.

Замерли над бродом.

Колонна стала перебираться, не спеша с толком с расстановкой.

Первые бойцы легкой конницы Чершенского вошли в воду. Здесь действительно оказалось не глубоко и форсирование реки пошло быстро. Всадники выбирались на тот берег. Пошли приказы, крики, шум. Бойцы перестраивались, формировали десятки и уносились дальше за реку, к монастырю. Огибая его с юга и с севера.

Отдельный разъезд направился прямо к Серпухову по той стороне Нары.

Все же патрульная служба налажена была отлично.

— Вперед! — Выкрикнул я. И повел вторую сотню вооруженных огнестрельным оружием конников.

Конь мой верный вспенил копытами воду. Сапоги чуть замочил и вот — уже на другом берегу. Абдулла и Богдан тут как тут. Рядом стоят, кони их фыркают, волнуются, чувствуют, что до ратного дела дойти могут. А им же запах крови и пороха-то не очень любим. Да и звуки выстрелов — дело не доброе.

Здесь берег выглядел обжитым.

Еще бы — раз бани есть, то и воду берут из Нары, да и так, купаются, стирают. Мостки от переправы есть слева и справа.

Примерно в полукилометре за изгибом реки, где мы ее и форсировали, возвышался храм святой. Отсюда видны были купола и белые постройки. Не дерево, которого я видел ох как много, а более прочный, долговечный материал. Чем ближе я к столице, тем такого больше встречается. На юге вообще ничего из камня не строилось, а здесь уже и монастырь, и некоторые здания, Тула и сам Тульский Кремль.

Это положительно говорило о благосостоянии людей.

Осмотрелся. Вокруг, здесь у реки и чуть выше по течению было несколько лачуг. А чуть ниже — южнее, ближе к самой Оке — тоже поселение с мостками и десятками лодок. Довольно крупное. Наверное, служащие монастыря чуть вынесли свои дома за его каменную стену.

Двинулись мы вперед.

Вышли из-под сени деревьев, и оказалось, что поле здесь и слева и справа хлебом полное. Колосится. Только людей особо нет. Несколько, видел я впереди, в сторону монастыря убегали, далеко уже прилично так.

Звук набата продолжал разноситься над окружающей территорией.

— Идем!

Глава 19

Конная сотня вышла на простор за рекой Нарой.

За спинами нашими была Ока, широченная, могучая река, а перед глазами раскрывались земли монастырские. Здесь и бани имелись, и пара небольших поселений чуть выше и чуть ниже по течению реки, что мы шустро форсировали. Поля, засеянные и колосящиеся. Чуть дальше огороды и даже сад.

А на холме над всей этой красотой возвышался Введенский Владычний монастырь. Ворот видно не было, скорее всего, располагались они с противоположной стороны.

Третий отряд, легкие всадники Чершенского, снаряженные по старому образцу, еще переправлялся.

А мы шли к белокаменным стенам. Народу вокруг не было. Колокола монастыря били набат. От Серпухова, что располагался севернее и возвышался своими башнями над окрестностями, тоже слышались звуки звона колоколов.

Я несся на лошади вперед и думал, что выкинет этот боярин. Лыков-Оболенский, человек неизвестный, как поведет себя неведомо. Не решит ли он девку эту жизни лишить?

Черт их поймет, интриганов проклятых.

Однако, чем ближе мы подходили к монастырю, а время-то шло на секунды, ведь от излучины реки и брода до него было каких-то полкилометра, тем больше я понимал — странное творится.

Вышедшие на этот берег первые казаки изучали окрестности, но как только, насколько я это понимал, замечали происходящее на стороне, где должны быть ворота, замирали. Что-то происходит там, весьма интересное. Что-то такое, что заставляет опытных бойцов с Дона останавливаться и смотреть во все глаза.

Мы обогнули белокаменные стены по низу холма. Я отдал приказ как можно меньше наносить вреда. Не топтать поля и огороды. Идти аккуратно, вести коней по дорогам и тропам.

И действительно, взору моему открылась странная картина.

Люди не прятались внутрь, а собирались у ворот.

Внезапно толпа начала расходиться в стороны. Монахи кланялись и пропускали кого-то через себя. Получается — навстречу нам.

Вперед через сгрудившуюся массу человек эдак в сорок, может, до полусотни, вышел крепкого вида высокий мужчина. Лет преклонных, с сединой в волосах. Одет он был в черное одеяние с отсвечивающими в лучах солнца золочеными, а может, и золотыми, кто знает, пуговицами. Голова его была не покрыта. На груди висел массивный крест, отделанный тоже золотом и, как мне казалось даже камнями какими-то. Лицом человек был суров и несколько напоминал мне Серафима. Этакий боевой монах, чем обычный служка, книжник или, наоборот, пузатенький, приближенный к боярской элите священнослужитель. Крепкий, статный, но уже прошедший пик своей жизни.

Этот вызывал одним своим видом уважение.

В руках он держал кропило и кадило. А за спиной его приметил я еще двух дюжих мужиков, в серых, безликих одеждах, держащих массивный, проморенный, темный крест. Который они, как только вышедший вперед монах замер, подняли над ним, как знамя.

Эта парочка сильно напоминала мне тех двух мордоворотов, что с Долгоруковым Владимиром Тимофеевичем я пленил и в обоз отправил.

За ними следовал третий, дородный, пузатенький такой служитель культа. Вся четверка выдвинулась чуть вперед, эдаким ромбом.

Собравшаяся за спинами их толпа монахов тут же затянула какую-то молитву.

Черт возьми, что за представление? Ничего себе прием? Но, этот святой отец не похож на боярина. Хотя он на него то как раз больше и похож, только в одеждах и со всем этим церковным имуществом. Вряд ли мирской человек семнадцатого века посмел бы переодеться и взять все это в руки, не будь он сам служителем церкви.

— Как встречают. — Поразился Богдан. — А этот, что самый первый, ух… Богато.

Абдулла присвистнул аж. Чуть расслабился. Я же глянул на них двоих.

— Ухо востро, собратья. Чудно это все. Поговорим, поглядим, что да как. — Задумался на миг. Обратился к воинству своему. — Собратья, в колонну!

Конница моя останавливалась, люди замирали на местах, осматривались. Быстро сотня перестроилась из более широкого строя в походный. Отметил, что прогресс в маневре довольно сильный, это радовало.

— За мной. — Проговорил спустя несколько секунд.

Мы конными взошли на холм.

Приближались к этой группе людей, замершей у входа. Я осматривал стены, башни, но нигде не дымилось ничего. Вроде бы опасности нет и не готовятся по нам дать залп, заманив таким чудным действом. По крайней мере из пушки.

Остановились мы метрах в десяти от гудящей группы людей.

Я слетел с коня, махнул Богдану, он последовал моему примеру.

— Абдулла, смотри по сторонам. — Обратился следом к собратьям остальным, гарцевавшим в нескольких метрах поодаль. — Пятеро со мной. Остальным ждать. И в оба смотреть.

Пара секунд и у нас сформировался отряд для встречи со святыми людьми из монастыря.

Двинулся я вперед, через несколько шагов замер, перекрестился, поклонился так, несильно, больше головой кивнул. Сложно. Черт знает, что и как я делать должен, при встрече такой. Может это некий официальный прием, а я человек-то простой, светский и во всех этих этикетах и устоях действий того времени не очень-то разбирающийся.

Как говорится — «Я старый солдат и не знаю слов…» На этот раз все же не любви, а больше слов и действий всего этого традиционного христианского приветствия.

Все встречающие, кроме держащих крест и стоящего главного, пали на колени.

Они начали кланяться и креститься, повторять.

— Храни господь тебя, государь. Храни, господь!

Признаться, я опешил. Вроде бы никто, как я мыслил, не должен был знать, что я уже на этой стороне реки Ока. А здесь — встречают, сложно ждали.

— Храни тебя господь, Господарь. — Поклонился, руководитель всего этого действа. Не сильно, так больше для приветствия, а не раболепно.

Я замер, задумался.

А он был хорош. Прямо богатый, видно, что крепкий, суровый, опытный человек. Чувствовалась за ним какая-то сила. Откуда в этом монастыре настоятелю такому взяться? Или сослали из Москвы? А может, приехал меня встречать?

Не простой он. И золото, и каменья — все говорило, что какой-то влиятельный священник.

А может… Сам патриарх? Хотя, если задуматься, варианта два — Гермоген и Филарет. Но первому, если память мне не изменяет сейчас около восьмидесяти лет, а этот… Хоть и в летах, но не настолько он старо выглядит. А Романов? Может, и он.

Только вот чего ему здесь делать?

Лыков-Оболенский его родич. Зять. Приехал поговорить, встретить, а здесь я нарисовался? Но тогда, где этот самый боярин со всей своей братией и главное Рюриковной? Эти меня встречают, а те пока деру дают? Но мои люди окрест не видели никого. Отходящего конного отряда не встретили. Если бы обнаружился такой — уже бы погоня шла.

Может дать приказ и разогнать всю эту вакханалию к чертям собачьим.

Пауза затянулась. Стоящий против все больше нервничал, хотя старался вида не подавать, но я-то опытный, понимаю все. Подавив желание сотворить что-то нехорошее, я все же заговорил, пытаясь быть тактичным.

— И ты здравствуй, человек святой. — Смотрел на него. — Чего же ты, отец, так встречаешь меня? Словно…

Как-то даже слово не подобралось.

— А как еще, коли сам господарь к нам пожаловал. — Врал и не краснел.

Видел я, что вся эта импровизация собрана вот здесь и сейчас. Не ждал он меня увидеть, совсем. Когда в набат ударили, доложили ему и подорвался. Чувствовалось это по движениям, по глазам, по манере речи.

Сильный он был, таиться пытался, но не получалось.

Я решил идти прямо и давить на больные темы сразу.

— Шуйского не боишься, батюшка?

Он вздохнул, уставился на меня хмуро.

— Вижу, не ищешь ты окольных путей… — Вспоминал имя мое, но нашелся быстро. — Игорь Васильевич, говоришь как есть. Значит, силу за собой чувствуешь.

А ты все юлишь. Хотя, прожил-то ты в лагере Лжедмитрия не один год. Там попробуй иначе, могут и убить. Окружение в Тушинском лагере было-то еще. От князей и бояр вполне солидных до полнейших упырей и головорезов безбашенных.

— Чувствую, батюшка. — Проговорил я спокойно. — Коли не было бы силы, не стоял бы здесь перед тобой. И люди мои не стояли бы сейчас подле монастыря, и в Серпухове их еще не было бы. И войско к Москве мое не шло бы.

Улыбнулся. Ведь понимал, это его раздражает. Выбивает из колеи.

Выглядел он растерянно и все более напряженно. Все меньше это мог скрывать. Все же чувствовал я, чем больше смотрел на него, что мое явление оказалось грандиозным сюрпризом.

— Так что, батюшка, молчишь? Шуйского не боишься? Брат его и швед Делагарди, опытный воевода, сюда идут. — Прищурил глаза. — Медленно, но идут.

— Идут.

Он вздохнул, передал кадило с кропилом одному из замерших за спиной людей. Полному, видимо, реально местному отцу настоятелю, игумену. Тот с поклоном принял, чуть отступил, на шаг. На меня он вообще смотреть боялся.

Казалось, что вот-вот и вывернет этого толстяка от испуга. Будто упыря видел и с ним рядом стоял. А я вроде живой из плоти и крови, вполне себе человек.

Посмотрел на него, оскалился. Тот глаза сразу потупил вниз, еще маленький шажок в сторону сделал.

Эх, не чета этот человек тем двум старцам из Задонска. Да и Серафиму моему не чета. А вот этот, что меня встречает — все же предположу, что Романов — этот да. Фигура. Хоть и поставлен в сложное положение, выкручивается.

Интересно, а чего он в стенах-то не заперся.

— Идут. — Повторил он, спустя паузу. Повернулся ко мне. — Коли сразу о делах говорить решил, господарь, может, за стены пройдем?

— А не стоит ли там сотня стрельцов, батюшка? Не ждет ли меня. — Я криво улыбнулся.

Люди мои, что за спиной замерли, напряглись.

Священник дернулся, посмотрел на меня холодно, тоже изучал, в своей манере. Чувствовалось в нем некое врожденное умение предугадывать, понимать, просчитывать. Точно не простой он человек, скорее всего, не настоятель.

Рискну!

— Откуда у меня, человека с саном оружные люди то? — Проговорил он, как мог более спокойно.

— Из Москвы. Я же не знаю, кто ты. Догадываюсь только, что Федор Никитич Романов.

— Признал, значит. — Он мотнул головой. — Богатым не буду.

Я отметил, что догадка моя верная оказалась. Отлично. Вот и встретились.

— Ты лучше скажи, а где зять твой? Борис Михайлович Лыков-Оболенский?

Глаза на миг опустил, вину чувствует, но почти сразу вернул. Сила в этом человеке все же была. Конечно, не учился он, как я всему этому. Технике разговоров и допросов. Но даже люди этого времени многое умели и на опыте, некоторые сильными дипломатами были и хитрыми. А с учетом того, что нравы в это время были жесткими — приходилось им выкручиваться из приличного количества проблем.

Тяжело вздохнул встретивший меня бывший патриарх воровского, тушинского лагеря. Чуть осунулся даже.

— Знаешь все, господарь. Недаром столько говорят о тебе. Вся Москва гудит. Мудр ты не по годам. Вот и слава такая, что сам Иван великий, а не юноша идет.

— Так что? Где он, где девушка, которую он вез сюда, где все люди эти?

Я знал многое, и это вызывало у него все большее удивление и даже некий ужас, признаки которого я отмечал.

— Утек. — Чудно, но он даже глаза опустил. — И ее увез с собой и письма, и врача.

— Так. — Проговорил я хмуро.

— Ей-богу, Игорь Васильевич, давай внутрь. — Не выдержал Филарет, сорвался. — Коли о делах говорить будем, то лучше в помещении, без лишних ушей. О таком важном и при всем народе-то.

— Да мне уши лишние как-то больше нравятся. — Смотрел я на него как настоящий волк на добычу. Чувствовал, что сила за мной и правда. — При них спокойней.

Что ты мне здесь и сейчас противопоставить-то можешь?

Брат Шуйского далеко. Войска у тебя здесь нет. Хитрость твоя и мудрость — здесь не поспорю, есть они. Но, сейчас-то я диктую условия, а не ты.

— Не доверяешь. — Проговорил он медленно и тихо, чтобы слышали только те, кто вокруг стоял. — Это верно. Это правильно… Скопин. — Он вздохнул тяжело. — Доверился…

У меня возникло сложно поборимое чувство дать ему в зубы и заставить здесь и сейчас выложить все, что знал. Чисто человеческая злость и ярость накатили. Но сдержался. Все же — он человек церковный, в сане. Да еще и бывший, хоть и воровской, но патриарх. При куче монахов бить такого, да при своих бойцах — негоже. Не за что.

Правда, Скопин же действительно доверился не тем людям. Богатырь пал от яда, а не на поле боя. Хорош в бою, плох в интригах оказался.

Да как пал. Я же по письмам знал, что это не Шуйский его отравил, а Мстиславский и его люди.

— Прикажи своим монахам расходиться по делам. Чего стоять-то. — Хмыкнул, глянул на него с прищуром. — Ну и пойдем… Поговорим.

Он лицо хмурил.

Ощущал, что я сдерживаю агрессию по отношению к нему. И теперь уже сам жалел, пожалуй, что пригласил меня на разговор в более узком кругу. Думаю даже жалел, что встречать меня вышел, а не в стенах отсиживаться решил.

Но здесь сыграла, видимо, карта того, что молод я. Думал увидит, обыграет. А даже на стадии притирки понял — у меня не проскочишь.

Пару секунд раздумывал, повернулся вновь к троице, замершей за спиной.

— Игумен, спасибо тебе. Господарь видишь, говорить хочет. Мы обедню вашу займем.

— Все что нужно, владыка, все что нужно.

Ничего себе, как он к нему обращается, он же не патриарх.

На лице Романова я увидел недоброе выражение, ему тоже не нравилось такое. Видимо, он, как это и было указано в исторических источниках, себя патриархом не считал до смерти Гермогена. Лишь потом принял этот сан.

Это я ему в жирный плюс поставил. Чужой сан не присваивает — ценю.

Пузатый человек, сжимавший кропило, и кадило, поклонился глубоко, низко, отскочил от троих, повернулся к собравшимся монахам. Начал приказы им раздавать, требовать, чтобы вернулись они к своей привычной работе.

— Идем, господарь. И люди твои пускай проходят. Сколько вас?

— Момент. А то мои тут потопчут все. Негоже.

Я повернулся к замершей коннице. Выдал приказ, по которому сотня с аркебузами должна была двигаться со мной внутрь стен, еще одна окрест быть, территорию осмотреть. Только без вредительства. Подчеркнул, чтобы не портили ничего. А третью с самим Чершенским отправил к мосту через Нару у Серпухова. Вдруг Якову помощь какая потребуется. Или отсечь каких-то беглецов потребуется.

Наказал, чтобы как Яков там все с городом решит, ко мне вестового прислали.

Отдельно поблагодарил захваченного человека. Он с нашей сотней добрался до монастыря, спешился при виде святыни, стоял в стороне от бойцов, молился, смотря на белокаменные стены. Вида он был совершенно ошарашенного. Крестился и приговаривал, повторял из раза в раз «Отче наш».

Подошел лично. Сунул руку в сумку поясную, у меня там какие-то монеты были. Выбрал серебряную и протянул.

— На, тебе за службу. Спасибо.

Он рухнул на колени, поклонился в землю.

— Господарь, да я… Да я же для тебя… Для милости, не за серебро. Не за деньгу.

— Если служить хочешь, пешие воины к вечеру в Серпухов подойдут. Приходи. Серафим там у них главный, скажи к нему. — Человек верный, почему бы не позвать. Хоть и возраст преклонный, но может и толк какой будет.

Он икнул, слезы потекли из глаз.

— Стар я, чтобы служилым стать. Ох стар, господарь. Силы не те. Я сына, если примешь. Сына пришлю, господарь. — Он волновался, нервничал из глаз слезы лились. — Хоть в посошную рать, хоть куда. Лишь бы при тебе.

Понимал я, что для сына, возможно, сейчас билет в лучшую жизнь выбивается. Возможность выслужиться, стать более значимым человеком. В Средние века с социальными лифтами совсем туго было, а вот во времена смут и революций — они активизируются.

И если человек толковый, чего бы не взять.

— Присылай. Сына приму.

Повернулся на каблуках, вернулся к ждущему вместе с двумя мордоворотами в одеждах священников Филарету. Видно было, что тот малость успокоился. Хотя пот выступал на его лбу. Может быть, оттого, что солнце сильно припекало, а одежд на нем было много. Но могла же быть и иная причина.

— Вот теперь можно.

Он кивнул, и мы двинулись внутрь монастыря. Рядом шли Богдан и Абдулла. Они не отходили от меня ни на шаг. Как и приказал смотрели по сторонам. Бойцы из сотни спешивались с коней, крестились и также заходили на территорию через ворота. Размещались здесь на постой. Мало ли сколько ожидание следующего приказа продлится.

То, что внутри меня сразу удивило, так это трое повешенных. Прямо за воротами и справа.

Я замер на миг, уставился.

Висели они явно недавно. Может, сутки или даже меньше. Присутствовали на них следы порки и жесточайшего избиения. То есть их вначале наказали, а потом только предали смерти.

— Это что? — Холодно обратился я к идущему рядом Филарету

— А это, господарь, те самые, что позволили зятю моему утечь. — Он перекрестился. — Предали. Осудил я их. Зло. А там бог рассудит прав был или нет. Но волю-то мою они не исполнили.

Покачал я головой. Жесток Романов был. Но правда ли это? Может какая-то уловка. Мало ли кого и за что здесь могли убить и повесить.

Прошли через двор.

Еще несколько минут назад молящиеся и встречающие меня коленопреклоненно монахи работали. Кто-то таскал воду из колодца, кто-то занимался лошадьми, стоящими в стойлах. Внутри имелось несколько деревянных строений, а по центру возвышался собор и пристроенная к нему более высокая часовня.

Филарет вел меня в трапезную.

Глава 20

Мы вошли в одну из боковых неприглядных с виду дверей.

В каменном здании, несмотря на летнюю жару и яркое солнце снаружи, оказалось сумрачно и холодно. Глаза не сразу привыкли. Пара узких коридоров словно в бункере и я оказался в достаточно просторном помещении. Окон здесь как таковых не было. Бойницы и световые каналы под потолком. Все, что нужно для тусклого освещения.

Глаза привыкли быстро.

Архитектура того времени и вечный полумрак уже стали для меня обыденностью. Сохранение тепла и защитная функция любого сооружения важнее банального комфорта. А свет? Читают единицы, ложку до рта донести и так можно. А дела делать — на улице или под навесами, или на худой конец в темноте.

Таковы устои жизни эпохи Смуты.

Один длинный стол, собранный из нескольких, поставленных стык в стык. Лавки подле него слева и справа. У изголовья оказался установлен совсем недавно срубленный высокий табурет или стул… Спинка то у него была, но выглядела достаточно топорно, неказисто, но надежно.

Чувствовалась рука, внесшая свои коррективы в жизнь монастыря. Смотрелся этот предмет инородно.

Но окружение меня не так интересовало, как человек, с которым предстояло говорить.

Филарет Романов — отец, как сложилось в привычной мне истории, будущего царя Московского царства, Руси, России. Основоположника новой династии. Да еще и в ближайшее время, со смертью Гермогена — патриарх. Человек сложной, если не сказать страшной и тяжелой судьбы. Через многое он прошел. Борьба за власть, опала, ссылка, постриг в монахи. Падение престижа семьи. Смута, Тушинский лагерь, служение патриархом воровскому царику.

Что дальше?

Возвращение в Москву.

Если брать историю, то посольство к полякам и плен. Выбирали его сына другие люди. Не без родственников, конечно, но все же не он сам. А когда вернулся, то да — включился полностью в правление, но не надолго. Все же годы его были большими.

И вот этот человек, вместо исторически верного посольства к полякам под Смоленск после Клушино шествует и садится с одной стороны стола. Хотя «трон» во главе, уверен, сделан именно для него.

Двое мордоворотов занимают места за его спиной.

Я разместился напротив, Богдан и Абдулла замерли позади.

Метиться на тот самый табурет, недавно сбитый и установленный у изголовья, как я думал изначально не пожелал. Прикинул, что подчеркнет это тот факт, что царем то я себя не считаю. Цель у меня иная — Земский Собор.

Поиграем пока на таких условиях.

— Ну что, Федор Никитич, поговорим.

— Поговорим, Игорь Васильевич. — Покачал он головой. — Вырос ты. Я твоего отца знал, давно правда виделись. Еще до… — На лице его тенью злобное выражение пролетело. — До…

Зашел издалека. Словно старший товарищ, такой образ мне показать хотел и то, что встретил меня этим чудным явлением. Хотел произвести благостное мнение. Зарекомендовать себя.

Но, так и не договорил, на меня смотрел пристально.

— Федор Никитич, дела прошлые. Мы же о настоящем. — Я тоже буравил его взглядом.

— Молодость. Все торопитесь. А ведь корень всего, он в старине лежит. — Покачал головой Филарет. — В следовании традиции.

Как ловко вворачивает. Традиция, старина. Значит менять то и не нужно ничего. Как так вышло тогда, что вы — бояре, Годунова на Лжедмитрия сменили, а его в свою очередь на Шуйского, а теперь и этого на следующего менять хотите. Что-то не припомню я в русской истории до Смуты традиции крупных дворцовых переворотов и посадок на трон кого не попадя.

Сами вы новые веяния привнесли, вот и расхлебываете.

Прищурился, проговорил:

— Так мы сюда же говорить пришли о том, куда делся зять твой. Борис Михайлович Лыков-Оболенский. Чтобы не при людях. А, с глазу на глаз. Знаю я, что дело у него было. И что деву он сюда привез с целью… — Я улыбнулся криво, зло. — С целью весьма странной.

— А что странного то? Свадебный поезд, насколько знаю, готовился. — Улыбнулся как-то расслабленно Романов. Неужто думал, что не знаю я.

— Федор Никитич, ты человек умудренный, а говоришь со мной, как с мальчишкой малым. — Продолжал сверлить его взглядом. — Я же все понимаю и знаю. Я от Мстиславского в Воронеж ехал. Смерть мне там уготована была. Но там озарение пришло и понял многое, а потом… Ух потом все больше и больше разбирать стал, как клубочек из ниток. И вас, бояр, что у трона стоят, понимать начал. В вашей всей этой боярской политике.

— В нас… — Филарет вздохнул. — Вот тут ты ошибаешься. Нет никаких нас.

Тут он был прав. Не было единства среди «кремлевских башен». Разброд и шатание, вот и Смута.

— А что же есть? — Интересно, что скажет, на чем его подловить можно будет.

— Есть люди. — Он ухмыльнулся. — Кто-то богобоязненный, кто-то нет. У каждого свои желания, свои стремления, своя правда. Ты же знаешь, я в Тушино был. Не по своей воле. Ох я там насмотрелся на всех этих, людей… Понял… Да, у каждого правда своя и все больше ее, у кого силы больше.

Эка загибает.

— Знаю я, что род твой весь предан был, считай, забвению. — Я пожал плечами. — Знаю, что на Годунова ты за это в обиде. Ну а теперь, выходит, на Шуйского. Что властью не поделился, когда взял ее.

Он уставился на меня. Покачал головой.

— А знаешь, Игорь Васильевич, почему я тебя встречать вышел?

Вот, молодец, перешел от пространных слов к толковым речам. Тоже вокруг да около, но уже по существу. Сейчас раскрутим.

— Думаю, перепутал. — Соврал я. Скорее всего, все же понимал он, кого встречает и сделал выбор по объективным причинам. Между тем, чем запереться и осаду держать и говорить. Только каким, лучше пускай сам скажет.

— Нет. Хотя… Не ждал я тебя здесь, это правда. Признаюсь, удивил ты меня, Игорь Васильевич. Думал, еще в Дедилове ты с отрядами своими. За Оку не сунешься, за Тулу. А ты предо мной сидишь. — Хмыкнул. — А я уже думал, как этого зятька то искать. Где силы изыскивать. А тут раз… И ты.

— Я. — Хмыкнул в ответ. Ждал, чего дальше говорить будет.

— А вышел я, потому что вижу силу в тебе. Ты пойми. — Он взгляд не опускал, продолжал смотреть прямо на меня. Мощь в нем чувствовалась большая, опыт, лишения, утраты закалили этого и без того могучего человека. — Пойми. Василий, что в Москве, он же кто?

— Кто?

Романов головой покачал. Не хотел он сам видимо все это говорить, но получалось так, что я направлял и приходилось ему постепенно раскрываться.

— Открыл я тебе, потому что не вижу больше царя иного. — Отчеканил Филарет.

Вот загнул, льстишь, но ведь обманываешь. Вижу, что юлишь.

— Что-то не верится. А как же Дмитрий? Василий? Жигмонт и сын его или этот… Шведский король и его родня? Или может из наших кого выберут. — Смотрел на него и наблюдал за реакцией, когда фамилии называл. — Князья, бояре думные, родовитые. Капля крови Рюрика же в каждом найдется, если посмотреть хорошо.

Он хмыкнул, покачал головой.

— В погоню идти не торопишься, значит.

— Зятя твоего ловить? Так ты скажи, куда ушел, а я уж решу.

Что-то все эти хождения вокруг да около стали меня все больше злить.

— Шуйский держится только на силе. — Проговорил Романов. — Войско за него, что Скопиным собрано и шведы. Были еще татары, только… — Он хмыкнул. — Вместо них ты к Серпухову пришел. Но… — Головой качнул. — Я вот думаю, что может оно и лучше так?

— Уверен лучше. Мы же с тобой знаем, вдвоем. — Я глаза прищурил. — Что не только Шуйский хотел здесь татар видеть. Но и…

— Докопался значит. — Он вздохнул. — Умен ты.

— Докопался. А ты, стало быть, в деле.

Я не ставил вопроса, констатировал факт.

— Куда мне. Я в плену сидел. Так вышло, вот. Отбили, выбрался и как понял, что к чему… — Он опять вздохнул. — Хочешь верь, хочешь нет, Игорь Васильевич, за голову схватился. До чего дошло то. Смута эта, поперек горла.

Наконец-то отвел взгляд. Но вот смирился или хитрил, специально так показал — вопрос.

— Допустим, поверю.

— Видано ли, русский царь татар на Русь позвал и шведов.

— Иван Великий такого не одобрил бы. — Проговорил я холодно.

Он дернулся, как ужаленный. Уставился на меня испуганным взглядом.

— И это знаешь, откуда?

О, а вот здесь что-то интересное. О чем ты, гражданин Филарет — вот сейчас, а? Давай, Игорь! Качай!

— Знаю, только вот от тебя услышать хочу. — Не дал ему слова лишнего вставить, задуматься о фразе, прочитать меня. — Я же здесь, Федор Никитич, по душу зятя твоего, а его нет.

— Да на кой ляд она тебе? — Рассмеялся он сухо. — Коли знаешь все. А я-то, уже думал, сейчас в погоню за ним пустишься… Там же все вилами на воде писано, бумаги, свидетели, кому все это надо сейчас. Вон бабка повивальная, еле жива сидит…

Бабка! О, в монастыре то мужском. Сидит! С ней я уж точно поговорю, хотя… Если так подумать — найди любую повитуху, заплати ей и она скажет все что угодно. Даже если найти ту самую, что при царе была при Федоре Ивановиче. Это сколько лет то было назад.

Романов после паузы продолжал.

— Ты пойми, Игорь Васильевич, в Смуту то… Вон, народ русский… — Он уставился на меня злым взглядом. — Тушинскому вору поверил. Какого-то мужика, подзаборного, на трон возвести хотел. Кто? Северцы, казаки, ляхи, бандиты и упыри настоящие.

— Так и есть. А с первым что?

— Первый, иное дело. Там и стать и мудрость. Баба его доконала. Мнишек. От нее все беды. А так, провел бы всех… Кланялась бы Русь Дмитрию и по сей день. — Он вздохнул. — Может и лучше было бы.

В теории, а кто знает? Крови то точно поменьше бы было. Только вот, а кто он? Может быть твой человечек, этот первый Лжедмитрий?

— Я же был там. В Тушино. — Продолжал Филарет, распаляясь. — Я бы некоторых… — Он перекрестился, вот не глядя бы, без покаяния и отпущения грехов… — Зубы его скрипели. — На кол бы. А часть в петлю. И его, тварь эту, что в Калуге сидит…

Я хохотнул. Не ведаешь ты и про Мнишек и про сына Веревкина.

— Так ты не знаешь?

Он дернулся, вернулся к своему собранному, напряженному, но вполне холодному состоянию.

— Что?

— Ты думаешь у меня две тысячи?

Он буравил меня взглядом. Лицо мое расплывалось в кривой усмешке.

— Сколько? — Прошептал он, отстранился, перекрестился. — Господь милосердный.

Вся эта доброжелательна маска спадала с его лица. Видел я, что хотел он запутать меня, заставить сделать то, что ему нужно. Лыкова-Оболенского схватить, и сюда доставить, вернуть. А потом уже войско Шуйского его бы отбило.

Может!

Да скорее всего, оно сюда и вышло именно за этой девушкой. Только вот пушки зачем?

— Сидишь ты тут, речи умные говоришь. Тайны приоткрываешь. — Я неспешно поднялся, навис над столом. Его мордовороты напряглись, но я не думал применять к нему силу, угрожать физической расправой. Задавить морально, запугать. Показать кто я и что. И тогда, глядишь, он мне сам правду выдаст и еще на мою сторону запросится. — Ты что думал, меня тут прикормить, придержать, пока Шуйский с Делагарди подойдет. Девку эту по лесам искать?

Он молчал, смотрел с растущим страхом.

— Думал я за Феодосией Федоровной помчусь, раз нет ее здесь? Думал, решу в ней вся сила?

— Ты знаешь все. — Он прошептал это, провел руками по лицу. — Невозможно, откуда.

Черт возьми, что же я такое должен знать? Что я царь? Рюрикович? Или что? Давай, колись уже, с какой стороны то к тебе зайти? Качай, Игорь! Качай!

— Где она⁈ — Гаркнул я словно на смотре. Казалось стены дрогнули.

Он дернулся, чуть с лавки не слетел.

В дверь тут же вбежало пятеро моих бойцов. Мордовороты готовились своего господина охранять, но у них даже оружия на виду не было. Хотя уверен я, что в подрясниках что-то спрятано.

— Где!

— Ушла. Говорю же. Ушла. — Ответил он нервно. — Не губи, Игорь Васильевич. Зять меня обманул. — Он тряхнул головой сокрушенно. — Провел, пес эдакий. Мстиславскому он служит, как собака шелудивая.

Перекрестился, в глазах этого пожилого человека я видел удивление и страх.

Я тем временем махнул рукой бойцам, чтобы тут остались, только сели неприметно. Лишнее давление моральное не помешает.

— Думал ее им продать. — Проговорил Романов. — Подороже. А оно, вон оно как.

— Мстиславский ее за кого замуж то теперь решил? А?

— За молодого ляха. — Скривился Романов. — За Владислава Сигизмундовича.

— Давно ушли?

— Утром.

— Куда?

— Да к нему, в обход рати Шуйского, лесами двинут. Уверен. В Фили. Там паук этот окопался, князь, боярин. — Цедил сквозь зубы. Иван Федорович Мстиславский.

— И что? Сговорился он уже с ляхами.

— Уверен. — Он голову опустил.

Я присвистнул.

Стоял, нависал над Филаретом, думал.

В реальной истории семибоярщина до такого не дошла. Видимо, случилось что-то с девчонкой. Воцарение татарского хана не прошло. Посекли ее скорее всего. Убили. Ну а в истории это даже никак и не отразилось.

Жалко девчонку. Ей жить да жить.

Только вот, сколько таких парней и девушек за Смуту эти упыри, что ее затеяли со свету свели? Не ее же одну. Земля целыми селами обезлюдела. Целыми поместьями.

Либо переиграл кто-то Лыкова-Оболенского и Мстиславского. Выдвинул более вескую кандидатуру. А может быть, просто свадьба не состоялась ввиду того, что Жигмонт сам на престол влезть захотел. Ему девушка была не нужна и даже мешала. Вот и убрали.

Какая-то Рюриковна. Зачем?

Он же силой оружия мог проблему решить, а и в целом — решил. Москву то ляхи заняли.

— Ясно. — Проговорил я холодно. Сел. — Догоним. Из-под земли достану, если жива еще.

— Господь с тобой. — Перекрестился Филарет. — А тебе то она зачем?

— Родная кровь. — Процедил я, идя ва-банк.

Романов уставился на меня, вновь перекрестился.

— А похож, похож ты на него… Такой же безумный взгляд.

Неужто приписываешь меня очередным сыном или внуком Ивана Великого? Но он тем временем продолжал тараторить.

— Откуда ты, откуда… Ведь только трое, хотя нет… Четверо, думаю, четверо. Но он то не мог. Мстиславский, я и зятек мой… Ну и отец то твой, как прознал, так и кончился. Нельзя знать ему было такое. Ох нельзя. А Лыков дурак… Ой дурак молодой. — Шарахнул кулаком по столу. — Запорол бы до смерти упыря этакого.

— Ладно, Федор Никитич, давай о делах. — Смотрел на него с волчьей ухмылкой. — Ты зачем тут Шуйского дожидаешься? Феодосию за него выдать? Так старый он. А детей нет.

Он мертвенным, каким-то совершенно пустым и потерянным голосом проговорил.

— Феодосию передать. — Встряхнулся, казалось, вновь вернулся в себя. — А теперь, тебя еще… Тебя.

— Думаешь силы хватит? Им? Со мной совладать?

Он оскалился. Но как-то уж очень хлипко, бессильно.

— Хватит. А мне то что? Я теперь все равно, человек церкви, а не власти. Твоя возьмет, при тебе буду. А его. Поглядим. — Он криво усмехнулся. — Поляков то Шуйский как бить будет? Говорили же ему, уйди. Молодым дорогу освободи. Скопин… Какой человек был.

Злость накатывала на меня все сильнее и сильнее. Да, вряд ли Романов был причастен непосредственно к отравлению, но про планы своего товарища и коллеги… Если так, конечно, весь этот боярский клубок интриганов можно называть — товарищами и коллегами. В общем — знал он, это точно, что отравить хотят Скопина. Сейчас вот признавался в этом.

— Войско за Шуйским. — Посмотрел он на меня внезапно зло. Собрался. — Не победить тебе. Думаешь отсидишься тут? Думаешь ляхи помогут?

Он начал понимать, что его хитрый, как казалось изначально ход провалился. Вроде бы попытка войти со мной в добрые отношения, поклониться, информацией откупиться, снарядить отряд на поиски Лыкова-Оболенского не принесли тех плодов. Все отчетливее он начинал осознавать, что не нужен мне.

Отлично, потому что довольно много я-то не знал. И нужно было качать.

— Думаешь? — ответил я улыбаясь.

— Их двадцать пять тысяч сюда идет. — Он рассмеялся, раскрыл свои карты, выложил все что у него было на стол. Лицо свое истинное показал — Двадцать пять. А у тебя что, две? Три?

— Ошибаешься. — Смотрел на него пренебрежительно. — Я же уже говорил тебе.

— Врешь. — Он прищурился. Говорил уже давно не как святой отец, а как прожженный политик. Или даже больше, как уверенный в своих силах делец.

— Матвея, сына Веревкина скоро тебе покажу, как приедет. Да и с Трубецким и с Ляпуновым свидишься со дня на день. — Видел, как глаза его ползут наверх. — А еще, если общество тебе такое интересно, с Мариной Мнишек.

Лицо его исказилось. Глаза расширились невероятно.

— Не может…

— Ты, прежде чем кого во лжи обвинять, подумай хорошенько. Подумай, почему я здесь, почему подле тебя и почему еще не начал тебя пытать и допрашивать с пристрастием. — Я улыбался как настоящий хищник, нависший над добычей. — Ты мне просто не интересен.

— Как…

— Феодосия была бы твоим козырем. Хоть каким-то, но ее нет. Зачем ты мне?

Он начал трясти головой.

— А ты? Ну придумай, почему ты мне можешь быть полезен.

Он уставился на меня зло, потерянно, испуганно. Этот комплекс чувств просто сводил его сейчас с ума. Думаю, такое он испытывал временами в Тушино, когда был зависим от окружения. Вроде бы и патриарх, но безвольный, подчиненный всем этим лихим людям, авантюристам, человек.

— Ты… Кто ты… Кто ты такой, черт возьми?

— Ты мне скажи. — Усмехнулся я. — А еще скажи, Филарет Романов, зачем ты мне нужен?

— Сколько? — Он смотрел на меня, совершенно ошарашенный.

— Что, сколько? Давай, удиви меня скажи то, чего я не знаю, а я подумаю. Ведь в Сибири тоже монастыри есть и там таких опытных богословов, как ты, ой как не хватает. Мы же сейчас не за меня, а за род твой, за тех, кто остался торгуемся. Я человек не гневливый, не злопамятный. Да и вижу… — Я действительно понимал, что он из всех этих, собравшихся у трона, пожалуй человек нужный и толковый, которого можно использовать. Держать в ежовых рукавицах, не без этого. Но с толком применять. — Вижу я, что натерпелся ты в жизни этой, за власть сражаясь. И сын твой, уверен, человек достойный. Послужить может.

— Нет, не посмеешь. — Он уставился на меня. — Тебе не одолеть шведов.

— Я татар разбил. С Джанибеком Гераем договорился. Хочешь верь, хочешь нет. Как с тобой вот сидел и говорил. Только их орда была, а я один. — Усмехнулся. — Договорился, не заплатив и рубля. Так, подарками откупился, но не землями. Тулу взял за часа два. Елец за ночь. — Понизил голос так, чтобы слышали меня только мои телохранители, Романов и его парочка. — Войско, что сюда идет, уже наполовину мое. Там каждый второй знает, к Москве идет Царь Игорь Васильевич, чтобы всю боярскую сволочь. — Я кулак сжал, ему показал. — Вот так вот, в бараний рог согнуть.

Он посмотрел на меня, перекрестился, вздохнул тяжело.

— Не даром ты правнук Василия Великого. Ох не даром.

Повисла тишина.

Глава 21

Чувствовал я, что Богдан и Абдулла, а также те бойцы, что зашли в трапезную, когда здесь шум начался, буравят меня взглядами. Татарин то тогда, когда читал я еще в Воронеже письмо от его владыки, сына хана, не очень понимал суть написанного. Ему что-то сказали, он передал. Не вникал, смысл слов да, понимал, но откуда его Джанибек Герай это знал, сам не ведал.

А здесь — прямо слова из уст человека, к трону близкого и в заговорах принимавшего прямое участие. Во всей этой политической дрязге.

— Правнук. — Опробовал я это слово на вкус. — Василия Великого.

— Через сына его, Юрия Васильевича, внука Василия Юрьевича, отца твоего. — Смотрел Филарет на меня устало. Разговор наш и понимание Романова, что не он один тут в игры играет, утомили человека. — Знали об этом только мы трое. Еще отец Ивана Федоровича Мстиславского сыну открылся. А он мне, когда нужда заставила, ну а зятька-то я… Это я его в оборот взял. Нужный человек был, из рода влиятельного. Ну а, когда… — Он тяжело вздохнул. — Когда началось все это, когда мы за трон с Годуновым, с Борисом, будь он трижды проклят, сцепились…

В глазах я его видел все больше растущую усталость. Воспоминания тяготили Романова. Та жизнь, которой он лишился десять лет назад, давала о себе знать. Все же, судя по историческим источникам, которые я помнил, был он щеголем и чуть ли не первым женихом в Москве.

— Чего не сыграли-то? Не раскрылись? — Я смотрел на него пристально, пытался выглядеть холодным, но внутри клокотали эмоции.

Вот и раскрылось, вот и стало наконец-то ясно, о чем и татарский сын хана писал вскользь в своем том письме. Знал он! Уверен я, знал. Верил или нет — здесь не понятно, да и не важно. Но Мстиславский, судя по всему, в более личной, не попавшейся мне в руки переписке упоминал о том, что помимо Феодосии есть еще один наследник.

Выходит, наследник этот — я. Реципиент мой, мот, рохля и слабак.

Понятно, почему Мстиславский от того старого меня избавиться решил. За таким, конечно, кардиналами встать можно, управлять — не вопрос. И было бы оно так, если бы не Смутное время. Здесь фигура хоть мало-мальски достойная быть должна. Силой, волей, мудростью, смирением.

Прошлый я не отличался, судя по всему, ничем. Кутил, гулял, дурил и ничего не умел особо-то.

— Не сыграли. — Романов тяжело вздохнул, выводя меня из раздумий. — Опередил нас Годунов. Силен он тогда был, очень. Ничего сделать не смогли. Не успели, не собрались. Столько крови на улицах московских пролили, боже-боже…

Филарет поднял на меня утомленный взгляд.

— А теперь вон Шуйский нас переиграл и ты. — Вздохнул. — Думал я, говорил Мстиславскому, что Скопина надо продвигать. А он нет да нет. Свои хитрости, свои интриги. Уже и не прислушивался ко мне. Лагерь Тушинский многое поменял. Многое потерял я, Игорь. Ох, многое.

Встряхнулся, добавил уже чуть более собранно.

— Но, не привыкать мне. И в опале был. И в плену. И вот, подле тебя сижу, не ведаю, друг ты мой или враг.

— А это, как посмотреть. — Пристально глядел я на него, раздумывал.

Такого помощника иметь, дело верное, но очень сложное.

С одной стороны.

Всем хорош. Знает много, в интриги по самые уши влез, понимает все и про всех мнение имеет не выдуманное. На Шуйского обижен. На Мстиславского, судя по всему, тоже. К дележу «пирога» его не пустили. Убрали лет десять назад и его, и всю семью опале подвергли. Монах он, а значит, к власти царской отношения иметь особо-то и не может. Как советник, а не как претендент на престол. Ну и сын у него. Исторически сложившийся Русский Царь. А сейчас — в целом возможность давления на этого человека.

Работать можно и нужно.

Но с иной. Он же тот еще интриган и все же силу некую за собой в виде церкви православной и веры чувствует. Не просто с ним будет. Гнуть всегда будет свое и за троном плести всякое непотребное.

— Ладно, Игорь Васильевич. — В гляделки ему надоело играть первым, опустил взгляд, отступился. — Все битва решит. Вижу только так. Либо ты, либо летит оно все к чертям в тартарары и Шуйский остается на троне. Старик этот чертов. Переиграл… И тогда я уже и не знаю что. Детей у него нет, помрет и кого на престол? Опять Смута.

Не знал он еще исторических моментов. Не думал, что за два года Русь сама соберется и сделает то, что я намерен — Собор Земский и выборы. И посадят сына его. Но пока, до такого еще далеко. И в понимании Филарета — тоже. Не видит сына он на троне, ну никак.

— Поглядим, Федор Никитич. Думаю, от того кто верх возьмет, для тебя-то не изменится особо ничего.

— Кто знает. — Он посмотрел пристально на меня. — Людей у тебя сколько? И чем шведов бить будешь? Делагарди… С ним сила великая.

— Есть мыслишки. — Я улыбнулся. — Ты подумай, со мной ты или нет. Сейчас скажи, а то если после битвы, уже не так важно мне это будет. Сам понимаешь.

— Взгляд этот твой, как на него смотрю. — Покачал головой Романов. — С тобой я, Игорь Васильевич. Когда ворота открывал, не думал, но сам бог, видишь, руки мои направил.

Он поднял глаза к потолку, перекрестился, добавил.

— Часто провидение нас ведет.

— А коль со мной. Давай, поведай мне про интриги ваши. Как царю, государю своему все расскажи.

Он уставился на меня удивленно.

— Да что рассказывать-то. Ты и так знаешь, считай, все. И про Феодосию, и про татар, и про себя. Не удивлю я тебя ничем. — Вздохнул. — Верно говоришь, что не очень-то я нужен тебе.

— По порядку давай. Сколько людей с Оболенским ушло.

Разговор из настоящего сложного дипломатического боя перешел просто в высказывание мне той версии и той информации, которой владел Филарет.

После ответа на первый вопрос я сразу же распорядился одну из сотен своих, ту легкую, что окрест монастыря разведку вела, снарядить и послать вдогонку. Сомнительно, что поймают, но хоть разузнают, что да как. Куда ушли, как войско обошли.

Наказал ни при каких обстоятельствах к армии, идущей на нас с севера, не приближаться и, как только поймут люди, что сила эта близка, поиски бросать и возвращаться.

Посыльный кивнул и умчался. А я дальше слушал.

Получался настоящий исторический экскурс. Хоть и без фамилий и родов четких все это было мне сказано, выходило одно. Все бояре, что вокруг трона толпились — власти хотели и привилегий. Пример соседней Речи Посполитой заставлял их локти грызть. Иван-то Грозный жестко их прижал, и боялись они, что прижмет еще сильнее.

Уже тогда первые тяжелые преступления начались.

Царя травили, понемногу. Чтобы быстрее ушел.

Кто конкретно? Да все, видимо, по чуть-чуть. Это же больше поколения отцов и дедов тех людей, что сейчас у трона сидят. Поэтому не четко, а размыто говорил Филарет. Так получилось, что запасной вариант у Мстиславских зрел. Василий Юрьевич, что сокрыт был до времени. Как запасной вариант на случай пресечения царствующей династии. Были ли еще? Да кто знает. Несколько родов у трона сидело, и у каждого свои тайны были. Но видимо, к десятому году Смуты многое уже в лету кануло.

Но, после смерти Грозного, не срослось. Не рискнули, испугались.

Федор, сын Ивана на царство взошел.

Успокоились все. Более или менее благолепно и тихо зажилось. Человек-то царь был богобоязненный. Казалось бы, но за ним… Настоящий ужас для боярской власти поднялся. Годунов — никто и звать никак. А вылез, взошел и стал словно тень за спиной по своему разумению все делать, прикрываясь богобоязненностью и тихостью царя.

Испугались бояре.

Чем дальше, тем больше.

Думали, что коли не будет у царя наследников, не над кем будет Годунову стоять дядькой, регентом. Ну и травили и Федора, и царицу. Опять же понемногу. Царя меньше, женщину больше. Когда Годунов врачей призвал, из-за моря, чуть бунт не поднялся, и скандал был страшный.

А когда Феодосия родилась здоровой и крепкой…

Паника была. Но получилось, подменили ребенка на тощую и хворую. А девочку от рода Рюрикова сокрыли опять же до нужного часа. Хоть и девка, но все же по крови наследница. А значит, муж ее, так-то, наследовать может.

И все было хорошо, но Федор жил, несмотря на все яды, а Годунов силу копил. Все больше и больше. Все страшнее и страшнее становилось боярам.

И на престол взошел. Когда умер царь.

— А что до Дмитрия Углицкого? — Вмешался я в его монолог.

Остановил. Причем так получалось, что говорил Филарет, не таясь своих мордоворотов и людей моих. Хотя я обычных бойцов все же выдворил, оставил только телохранителей, Богдана и Абдуллу.

Раскрывал тушинский патриарх тайну за тайной. И на этот вопрос ответ у него имелся.

— О, здесь дело темное. Я вообще не понимаю, почему все так обернулось-то. — Он вздохнул, головой покачал. Скривился. — Судьба. Злодейка. Дмитрий же по всем канонам рожден в браке, который церковью не признан. Умер как-то, не пойми как. Годунову это, а зачем? Он же не дурак был. — Глянул на меня. — Вот кого-кого, а этого упыря я выгораживать не стану…

Чувствовалась чуть ли не животная ненависть у Филарета к Борису. Прямо до дрожи сводила она его с ума.

— Но человек этот, сущий демон. — Перекрестился Романов. — Он все предугадывал, просчитывал и… Да плевать он хотел на какого-то мальчишку. Не нужен он ему был и не важен. Ни живой, ни мертвый. Хотя мертвый даже вреден был. — Перевел дыхание, продолжил. — Кому из бояр? Да тоже. Но и вроде бы сам себя так ножом пырнуть. — Хмыкнул. — Это же постараться надо.

— Значит, не выжил? — Я улыбнулся.

Романов смотрел на меня с невеселой улыбкой.

— Нет.

— А откуда тогда этот, первый, что из Польши через Северщину пришел?

— О… Тут я тебе точно не скажу. Кого там у ляхов мой Гришка Отрепьев нашел и ко двору впоследствии вывел со своими дружками. Этого не знаю. Но уж точно никакого прямого отношения к мальчишке, умершему в Угличе, он не имеет.

— Ясно.

— Ну а дальше то что. — Голос Филарета становился все тяжелее. — Проиграл я Бориске. Думали то мы, что помрет Федор и мы здесь Царя изберем. По примеру ляхов, соседей. А нет, не вышло. Ну и… А потом. — Говорить об этому ему было вообще тяжело. — Из человека у трона стал я монахом. — Лицо исказилось на миг, но почти сразу собрался Романов, перекрестился. — За грехи мои оно все это. За дела. Предков и наши.

— Тушино тоже, думаешь, за грехи?

Он уставился на меня.

— Вот с тобой, Игорь Васильевич, хотя бы говорить нормально можно, а там… Каждый второй упырь, головорез, убийца. Это как девять кругов ада.

— А ты и с Данте Алигьери знаком. С его комедией? — Я поразился начитанности Филарета.

— Читал. — В его глазах я тоже видел удивление. — В молодости. Очень…

Промолчал, вновь перекрестился.

Мы поговорили еще и где-то через полчаса.

Я со своими людьми вышел во двор монастыря. Голова гудела от огромного потока информации. Очень и очень многое, о чем я догадывался, отталкиваясь от писем и читая еще в прошлой жизни исторические источники, подтверждалось словами этого человека.

Шел Филарет сзади, несколько постарев с виду, осмотрел двор монастырский, где моя сотня лучшая отдыхала.

— Ну что, Игорь Васильевич, пригожусь я тебе? Не погубишь? — Казалось, в его голосе какой-то скепсис был. Как будто все равно ему было на дальнейшую судьбу. Может быть, вывалил все мне и ослаб. То горело в нем все это. Тайны, интриги эти. Жил со всем в душе, боролся, обдумывал. А здесь — как на исповеди сказал и вроде бы очистился, а вроде бы и нет больше ничего, что на этом свете держит.

— Батюшка Филарет. — Повернулся я к нему, смотрел серьезно. — Гермоген-то стар совсем. А ты, вижу, человек толковый. В интригах и делах у трона разбираешься, и в церковных тоже поднаторел. Мне такой потребен будет. Как в Москву войдем, иди в помощники к старику патриарху, а как отойдет он, принимай дела. Порядок думаю, навести сможешь. Чтобы мы с католиками наравне в диспутах выступать могли. Обучение нужно организовать, познания подтянуть. Вера — это хорошо, но ее мудростью и познаниями подкреплять нужно.

Он смотрел на меня ошалело, не ожидал, видимо, такого.

— А что до сына твоего. — Я усмехнулся, исторические параллели не давали мне покоя. — Я же не сам на трон еду садиться, а Земский Собор собирать. Каждый в войске моем про это знает. Выдвигай его, как кандидата. Может, бояре-то подумают, и он им более потребен, чем я будет.

Он вообще обомлел, замер, не понимая, что происходит.

Не то чтобы я хотел уйти от ответственности, но, как и думал изначально — я все же больше воин, а не политик. А там, как получится. Но парень, Михаил Федорович, несмотря на молодые лета, все же царем стал и восстанавливал страну после Смуты, значит, есть в нем что-то. Какой-то стержень. Таких людей подле себя держать надо, а не отталкивать.

Если все же христолюбивое воинство и люди земли Русской и прочие города, где татар много и иных народов бескрайней моей Родины за меня станут, далеко убирать мальчишку не буду. Он же почти ровесник мне. Молодой, такому простор для изменений дай, вектор покажи и будет работать.

Филарет смотрел на меня ошарашенно. Дернулся, склонился в поклоне низком. К руке припал, перстень поцеловал с печаткой в виде единорога.

— Не верил я, Игорь Васильевич. До последнего не верил. Россказням всяким. Прости меня, старого дурака. Не верил в благодать твою. В силу твою. Опасался, смотря на тебя вот, сейчас. Боялся. Но… — Он поднялся, и я очень удивился, увидев в глазах застывшие слезы. — Ты… Ты… Только по-настоящему достойный от трона отказаться может. Собор Земский собрать. Ведь кровь-то твоя, не водица. По праву крови Русь твоя.

— Федор Никитич, батюшка Филарет. — Я заговорил тихо. — Мне трон не нужен. Мне страна нужна, сильная, могучая, чтобы люди в ней жили, пускай не как в раю, но… Хорошо жили, счастливо и благостно.

Он перекрестился, выглядел до невероятного удивленным. За свою жизнь не видел он, казалось, чего-то подобного. И сказанные мной, вроде бы простые слова, для него чудом настоящим стали.

— По коням! — Выкрикнул я. — Идем в Серпухов!

Сотня построилась быстро. Ровной колонной спустя минуты две-три мы выдвинулись за белокаменные стены. Абдулла и Богдан выглядели немного ошалело. Бойцы перешептывались за моей спиной.

Естественно. Сказанное Романовым о том, кто я такой уже разнеслось по всей сотне.

— Игорь Васильевич, господарь наш. — Проговорил немного неуверенно Богдан. Такого от этого лихого казака я никак не ожидал. — Как теперь обращаться к тебе? Как велишь?

— Не изменилось ничего, Богдан. — Улыбнулся ему. — Я слово дал, его сдержу. Мы Земский Собор собирать идем.

Навстречу к нам почти сразу примчался вестовой, доложил, что в Серпухове сопротивление подавлено. Была попытка закрепиться в доме воеводы и в паре башен, но людей там было мало. Они, поняв свое безвыходное положение, сложили оружие и сдались.

Добрались до моста, что через Нару перекинут был. Двинулись колонной.

Навстречу от города выехал сам Яков с небольшим отрядом. Поджидал он нас у подножья холма, улыбался и был весьма доволен собой. Встречал нас.

Окрест лодки стояли, люди своими делами занимались. Как будто и не было окрест смуты и не выглядели мы воинством, что в любой миг пожечь город может, а людей мечу придать. Поглядывали немного, косились.

Но работа спорилась.

Город за спиной моего верного собрата, сотника больше походил на какую-то незавершенную стройку. Левая часть — огороженная деревянными стенами, частично сожженными, но уже преимущественно восстановленными, имела несколько проходов снаружи из части правой. Никак пока что не перекрытых. Ну а правая в свою очередь оказалась загромождена какими-то лесами, огромным количеством бревен, старых, подгнивших, опаленных, явно от разобранной крепости и, что бросалось в глаза, камней.

Люди там сидели, не работали, поглядывали по сторонам.

— Ну как прошло, Яков Семенович?

Смотрел я на него, ждал полный отчет. Ведь он здесь у вестовых последние пару часов, пока я в монастыре был, выступал за главного.

Глава 22

Мост стучал под копытами коней моих бойцов.

Яков поравнялся со мной, повел лошадь вровень. Заговорил, довольный собой и сделанным делом.

— Отлично, господарь. Удачно все. Твою тактику перенимаем помаленьку. — Он глянул на моих бойцов, что за спиной шли. — Что-то они какие-то… Кха… Будто увидели… Случилось чего?

— Да так. — Улыбнулся я. — Слухами земля полнится. Ты, думаю, к этому привычен.

Он наморщил лоб, закашлялся, но вопросов задавать не стал. Кивнул, продолжил. Говорил, пока мы не спеша поднимались наверх по проторенной дороге на холм к стенам городского посада.

— Шли мы к городу и тут, набат, получается. Ну Пантелей знамя развернул, мы в боевой порядок перестроились. Красота. — Яков довольно улыбался. — Брони на солнце блестят, аркебузы тоже. Копыта дробь выбивают. Пыль столбом. Идем. А у них же тут стройка. Народу нагнали, они недоумевают, посмотреть на нас вышли. Рты раскрыли. Видано ли, кованая рать идет…

Перевел дыхание, продолжил.

— Такого-то уже лет двадцать не видел никто. Мы же не ляхи и не татары, это сразу видно. А тут, чтобы отряд считай весь, да в кольчугах и панцирях. Так-то страшно, но видно же, свои люди. А значит — бить не будут. Это же не какие-то тати да. Царское воинство! — Он прямо гаркнул, закашлялся, но быстро продолжил. — Кому еще в бронях идти. Как не отрядам самого… Вошли, получается. Местные служилые было за оружие взялись. А как обороняться-то? Кремль разобран, в посад ворота сняты. Кто самый непонятливый да шустрый в терем к воеводе засел, в паре башен закрылись. Ну мы с ними поговорили, пояснили, что да как. Кха… Сдались все.

— А воевода что? Кто?

— Тут сложно. Иван Семёнович Куракин, что здесь воеводой был весной, отбыл в Москву. Да и вообще, я тут… кха… Я тут с людьми поговорить успел. Куракин этот здесь особо-то и не появлялся последние месяцы, если не годы. Числился. Город-то сам маленький, но уж больно удобно стоит. Только когда для похода войско собирать надо было подле Серпухова, тогда приезжал. Кха… Для удара по царику Димитрию людей собирали, только тогда. А так тут… Местный сотник есть над стрельцами городовыми. Их тут полтораста человек примерно. Именно город охраняют. А дворяне да дети боярские все, как думаю, в войске, что на нас идет.

— Ясно.

Пока говорили, мы заехали внутрь города. Людей было много, видно было, что кремль строится. Стоят леса и подъемные механизмы. Идет плотная работа. Стены частично уже возведены были, но что-то доделывалось, правилось, работы завершены не были и до их финала, видимо, еще несколько месяцев, а может и год потратить нужно было.

Поэтому-то и народу было много пришлого, ремесленного.

— Ну и у них здесь за стройку главный есть еще. Как бишь его там… Семен Плотников. Точно.

Отлично, получается, еще и инженер имеется. Это замечательно.

— Яков, от войска какие известия?

— Господарь, конница ушла севернее, верстах в семи, может, десяти лагерем станет. Пехота к ночи должна здесь быть. Утомились люди. Отдых после таких маршей потребен большой. Мы им здесь уже готовим места для ночлега. И сговорились, что ужин будет. Чтобы бойцам самим не готовить. Город выставит нам провизию. Припасов-то много.

— Хорошо, собрат мой, хорошо.

Пока что все шло, как я и задумывал. База снабжения есть. Снаряжение, порох, припасы мы возьмем из Серпухова и… Даже заплатим, если будут вопросы. Обоз подойдет дня через два, может, три, смотря, как через Оку переправа пройдет. Все же там река широка и нелегко организовать массовый и крупный переход.

Но мы-то основным воинством уже готовы. А Шуйский в лучшем для него случае знает, что мы в Туле. Уверен, и это для него будет шоком. Факт, что такой крупный город, мощная крепость перешел под нас, нанесет по легитимности власти и ее уважению удар.

Эх, Некрас Булгаков, жив ли ты? Добрался ли, сделал то, что должно?

Мы добрались до терема воеводы. В целом архитектура не была уникальной. Все, примерно как везде, во всех городах, которые я брал и где бывал, попав в Смуту. Частокол, двор, какие-то постройки — единственное отличие в комплектации. А само здание управления — вход, коридор, приемный покой и спальни наверху. В остальном плюс-минус незначительные отличия по размерам.

Спешиться не успел.

Здесь меня ожидал пропыленный гонец. Видимо, примчался он в момент того, когда Яков отъезжал меня встречать. Подбежал, поклонился.

— Господарь, с севера я.

— Какие вести, сотоварищ мой. — Улыбнулся ему с коня.

Он еще глубже поклонился, покраснел от такого обращения. Непривычен был, что господарь его, простого служилого человека, так называет.

— Войско московское в сорока верстах примерно лагерем встанет к ночи.

Видимо, уже сейчас размещается, вечер-то уже и вот-вот солнце за горизонт заходить начнет.

— Так. — Я начал считать, выходило где-то по пятнадцать километров они выдавали в день.

От Москвы до Серпухова плюс-минус сотня. Четыре дня идут — шестьдесят прошли, осталось меньше половины. Еще три дня и они будут здесь. Шел бы я с обозом, успел бы впритык. Скорее всего, налетел бы как раз на их авангард у реки Оки на бродах. Столкнулся бы, и сеча была. А там кто верх возьмет — не ясно. В текущих реалиях есть время подготовиться.

А еще сделать несколько неприятных сюрпризов для идущих войск.

И здесь меня осенило.

Калуга же тоже на Оке стоит. И только после нее русло забирает на юг. Точнее течет Ока с юга и поворачивает у города на восток, а дальше к Серпухову примерно сотня километров. Получается, Василий и войско его решает две задачи. Водный путь, порой проще сухопутного, особенно в это нелегкое Смутное время. А если пушки проломные тащить и обозы. По воде — сподручнее.

Стало ясно, почему так много посошной рати идет. И артиллерия зачем.

Не против меня орудия. Против Воровского царика.

Вот как история-то повернулась моими руками. И в голове Василия сформировался гениальный, по его прикидкам план. Выходило, своим маневром Шуйский решил сразу нескольких зайцев убить.

Получается так.

Раз. Доходит войско до Серпухова. Здесь начинается строительство лодок и плотов для того, чтобы проломные пищали к Калуге доставить. Добить Лжедмитрия. Два. Пока идет работа, основные силы бьют меня где-то на юге. Считай в Поле. Они же уверены были, когда из Москвы выходили, что Тулу я не возьму. Где мне? Моими-то, как думалось, скромными двумя тысячами город такой взять.

Вот и ратью всей своей навалятся на меня, задавят.

Или, если миссия Долгорукова удастся, то убедят в войско царское влиться, его частью стать.

Несмотря на то, как пойдет все, победа-то явно за Шуйским видится. В его мирке десять тысяч поместной конницы и пять тысяч наемников, что за Делагарди стоят, это мощь. А мои две, откуда большим то взяться — так, назубок.

Побьют и потом к Лжедмитрию. Сокрушат его силой орудий.

И три! Повернется вся эта мощь на Смоленск. От Калуги — оно сподручнее, пожалуй.

И получалось, что мои действия на юге Руси заставили изменить ход истории. Так, в привычных мне источниках, Шуйский надеялся, что татары нанесут войскам воровского царика ощутимое поражение. Только не случилось его. Клушино, скорее всего, помешало, и степняки, недолго думая повернули обратно в Крым. Благо пограбили, как это бывает, знатно. Полон увели большой.

Сейчас, в текущих реалиях, Шуйскому пришлось самому решать эту задачу. Разворачиваться. А к полякам идти чуть с опозданием.

Ну а что. В реальной истории Шеин довольно долго еще крепость защищал, удерживал и сковывал силы Жигимонта Вазы.

Все же имелось, видимо, у сидящей в Москве кодлы понимание того, что Смоленск отбивать надо, но не срочно. Не прямо чтобы — раз и все. А малыми победами решили все эти бояре повысить моральное состояние войска своего. К тому же после побед надо мной и Лжедмитрием надежда была, что часть сил предаст, переметнется в большое царское войско и вместе тогда уже и Ляхов бить можно.

А если еще и амнистию объявить — то разбегаться будет значительно меньше.

В целом — толковый план. Если так подумать.

Но, есть одно но. Как всегда, бывает с хорошим с виду планом. Ситуация поменялась. Сильно, кардинально. Просчитались засевшие в Москве люди. Что в Калуге сейчас, я не знаю. Но войска Лжедмитрия уже нет. А я, это не две тысячи бедных, голопузых казаков, как думали в столице. Нас десять тысяч — замотивированных бойцов, имеющих и доспешную конную рать, и всадников с аркебузами, и пехоту нового строя. Да, еще не выученную на отлично, но вполне понимающую, что и как делать.

И самое важное — мы не где-то в Поле у Дедилова. Мы здесь! Уже у Серпухова, а Шуйский об этом представления не имеет.

Уверен — идет, как по своей земле без лишнего охранения в походных порядках. Дозоры выставляет минимально. Сам себе могилу роет.

Я ухмыльнулся.

Гонец стоял, ждал. Вышел я из раздумий начал расспрашивать, в каких порядках идут. Что узнать удалось.

— Кто в авангарде, как идут?

— Разъезды доложили, что конница первой идет. Господарь. Мы, как и приказ был, ушли сразу. — Он говорил нервно, торопился. — Идут, как понимаю, довольно плотно. Разъездов почти нет. По своей земле идут, без дальнего охранения.

— Что там за дорога?

— Господарь… — Он замялся. — Ну, получше, чем в поле, но…

— Реки?

— Думаю… Думаю, господарь. Завтра войско к реке Лопасня подойдет. К вечеру как раз. Сегодня думаю они близ Молоди встанут.

— Молоди?

Это название отразилось в моей памяти. Славная молодецкая битва, как-то так не сильно отражавшаяся почему-то в отечественных учебниках. Настоящая и невероятно значимая победа там была одержана еще при Иване Великом. Весь цвет татарского войска полег там, на подступах к Москве. Разгром был настолько чудовищным, что после этого даже в Смутное время, в котором я волею судеб оказался, степнякам не удалось дойти до Москвы. Силы их были подточены. Восстановиться до конца и стать по-настоящему могучим противником, как это было раньше при Иване третьем и Василии, его сыне — им уже не удалось.

— Да, господарь. У меня там… — Он посмотрел на меня лихо и отважно. — Там дед погиб. Когда татар били. Батька рассказывал.

— Добро, сотоварищ, добро. Славная сеча была. А завтра, там какие поселки есть? Куда они выйдут?

— Есть, господарь. На берегу. Здесь же не Поле. Тут народу-то… много.

А вот это мне вселяло опасения. Народ же видел, что разъезды какие-то движутся. Мог и рассказать идущим с севера ратям. Но с иной стороны. Большой-то силы не было. А так — ну люди служилые, мало ли кто и откуда. Может, Серпуховские. Может, Тульские какие люди. По делам. Крестьянам, то на это отвлекаться особо дела то нет. Лишь бы их не трогали. А там — чьи люди… Да за Смуту здесь столько всякого оружного люда побывало.

— Ясно, спасибо боец. Отдыхай.

Задумался я, подбородок погладил. Река, значит. Лопасня! Отлично.

— Что задумался, господарь. — Подал голос Яков. — Что прикажешь?

— Малую часть здесь оставляем, чтобы пехоту дожидалась, остальных к основному войску. — Скомандовал я задумчиво. — Сотни, думаю, хватит и еще одну сотню, свою пока здесь.

— Сделаю. — Он насторожился. — Еще что-то?

— Карту бы.

Моя, что рисовалась еще в Воронеже хорошо помогала до Тулы, а вот дальше уже начинался ее край. Серпухова на ней вообще не было. А чтобы понимать, как воевать — уж очень мне понимание местности потребно.

— Семен Плотников, строитель, зодчий местный. — Яков тоже задумался. — Может, у него присутствует.

— Поехали. Поговорим.

Повернулись мы и тут я приметил Пантелея, он стоял близ своей лошади, смотрел на нас, ждал, видимо, когда освобожусь. Кивнул ему, рукой махнул.

— Ну как?

Улыбнулся, влез в седло. Конь под ним прямо как-то осунулся прилично. Все же такого богатыря на спине своей таскать — дело не простое. Для этого специальный конь нужен, богатырский. Ну ничего, как ляхов разобьем, глядишь и найдется для него тот, что раньше латного гусара возил. Привычный к большому весу.

— Волновался я за тебя, господарь. — Прогудел, подъехав, Пантелей. — Мы же втроем за тебя всегда, за жизнь твою.

Глянул на Богдана на Абдуллу, улыбнулся.

— А тут, без меня.

— Справились, собратья мои. Едем. Но, спасибо. Мы же с тобой через многое прошли. И впереди еще. Ох сколько всего, Пантелей.

Двинулись.

Оказалось, совсем недалеко. Терем воеводы находился в кремле, который как раз и строил зодчий. Нашли его под большим навесом. Все уже отдыхали, все же вечер, ночь скоро. А он с чертежами возился и подле него еще человек пять было и пара стрельцов охранения.

Завидели нас, напряглись.

— Семен Плотников, кто будет?

От бумаг оторвался худощавый, высокий, чуть горбатый мужчина. Глаза его были подслеповаты, это сразу бросалось в глаза из-за манеры щуриться. Одет обычно, без вычурности, чуть лучше, чем окружавшие его помощники.

Сделал несколько шагов навстречу ко мне, поклонился.

— Здрав будь, боярин.

— Господарь это, воевода… — Яков явно хотел что-то добавить еще, но промолчал.

— Ооо. — Прогудел мужчина и поклонился ощутимо ниже, рукой земли коснувшись. — Не гневись, господарь, человек я маленький, не признал тебя. Игорь… Игорь Васильевич, доброго здоровья, чем служить могу?

— Здравствуй, Семен. — Улыбнулся я ему, не выбираясь из седла. — Мне бы карту. Ты человек книжный, начитанный, думаю, может знаешь, где бы раздобыть ее.

— Города? — Он уточнил. — Это легко, это у нас есть.

— Нет, Семен. Дороги и окрестностей. Отсюда и до Москвы.

Он напрягся, насупился.

— Ммм… У меня такого нет, но… Господарь. Видел я в тереме у воеводы была.

— Спасибо. А ты, значит, зодчий.

— Все так, господарь. Зодчий я. — Он вновь поклонился. — Семен Плотников. По долгу своему строю, восстанавливаю крепость Серпуховскую. Чтобы белокаменная была на горе врагам и нам на благо.

— А камень откуда? — Меня интересовал этот момент постольку поскольку. Все же не часто здесь, пока я в этом времени был, встречалась мне каменная крепость.

— Да тут, господарь, недалеко каменоломня есть. По Оке чуть выше. Деревенька там, эээ. Как ее. Дракино. Вотчина монастырская. Вот оттуда.

— Интересно. — Махнул я рукой. — Карта в тереме, значит.

— Да, должна быть. Я когда воеводе докладывал, видел, господарь. — Он перекрестился. — Вот крест. Но, может, пропала.

— Поищем, спасибо.

На поиски карты ушло у меня не так много времени. Действительно припрятанной она оказалась в личных покоях воеводы, которые заперты были на ключ. На удивление имелся действительно замок и пришлось нам выламывать дверь, чтобы внутрь попасть. Комната была достаточно запыленной и явно не обжитой.

Прислуга, боясь сказать что-то не то, тряслась и терялась. Но удалось вытащить из разговора с ней, что действительно Иван Семёнович Куракин здесь бывал редко. А сотник стрелецкий, который его обязанности исполнял, ночевал не здесь. Да, приемный покой им использовался. Часть помещений для гостей важных служили, а вот персональная комната — пустовала.

Разложил я карту прямо на кровати. На удивление здесь она была. Много, где все же люди служилые предпочитали спать на сундуках и наваленных на них всяческих шкурах, кафтанах. Видимо, привычка отдыхать в походе сказывалась. А кровать, как мебель еще не на все сто процентов вошла даже в обиход высоких чинов служилого сословия.

Смотрел на карту и думал.

План все отчетливее зрел в моей голове.

Изначально мыслил я провернуть что-то похожее на Тевтобургский лес по отношению к войскам Дмитрия Шуйского и Делагарди. Охранение слабое, значит, можно засады устроить. Армию растерзать на части, бить по частям из засад. Но. Не давало мне покоя одно «но». Подготовке нельзя уделить неделю. И даже день.

Действовать нужно похоже, но иначе.

Как?

Засада, растянуть, разделить войска. Не дать действовать воедино. Измотать. Вселить ужас постоянными налетами и отскоками. Лишить сильной и быстрой кавалерии. А добить решительным генеральным сражением. Полностью на марше, уверен, уничтожить боеспособность войска не выйдет. Да и убивать людей русских, что за Шуйского стоят — мне не хотелось.

Диверсии и внезапные атаки, это не только и не столько потери, это создание чувства постоянной опасности.

Поместная конница и наши русские силы будут с каждым часом, с каждым мигом слабеть и становиться менее стойкими.

Что до сил наемного корпуса. Вот этих мне вообще жалко не было. Но, проблема в том, что с ними сражаться-то сложнее. Они идут в самом центре войска, формируя его сердце, прикрывая своей массой обоз. Бить по ним будет непросто и рискованно. А потери мне совсем не нужны. Поэтому…

Дворянскую конницу ввергнуть в панику и принудить к сдаче рейдами.

Наемный контингент разбить на голову.

Как говорится — ничего личного. К Делагарди, как к некоей персоне я испытывал вполне положительные эмоции. Опытный воин, уверен, достойный человек. Друг Скопина. Но, к его людям, иноземцам, врагам моей страны и моего народа — нет. Да, пришлось воевать вместе, но это только потому, что Шуйский пообещал территориальные уступки. А по факту — шведы никогда не были нашими друзьями. И им здесь, именно как воинскому контингенту смежного государства, делать нечего. Вариантов несколько: смерть, присяга или поспешное отступление с нашей территории.

Меня устраивало все три аврианта.

Свернув карту и не дождавшись пехоту, оставив ей приказы по обустройству в городе и подготовке к решающему сражению, я вместе с сотней Якова и телохранителями вечером выдвинулся в лагерь моей конницы.

Ночевать там, а поутру — рейд и удар. Войска Шуйского меня не ждут, и это их самая страшная ошибка.

* * *

Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.

Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!

https://author.today/reader/492721

Глава 23

Вечерело, солнце закатывалось за лес на западе.

Шли быстро, торопились, чтобы до темноты оказаться уже в лагере. Вестовые были отправлены вперед, чтобы предупредить о нашем приезде. Погода радовала, не облачка на небе, ясно, дождя не предвидится и ветер слабый. А это значит, что отдыхать мое воинство может вполне себе под открытым небом.

Добрались уже в сумерках.

Лагерь встретил привычной военной кутерьмой. Усталые люди и кони, костры, постовые, шум, гам, суета. Много нас было, очень много. По моим прикидкам больше половины армии — это конница. Тысяч шесть здесь. Еще три, лучшей пехоты подойдет, да уже должно было вставать на постой в Серпухове.

У них своя задача, у конных сил — своя.

Завтра нам предстоит тяжелая работа.

Встречали меня сотники, а также Тренко и Ляпунов. Князя Трубецкого, поскольку его основная сила была в пехоте, я с ней и отправил выходить к Серпухову и готовиться там к активному противодействию армии Шуйского. Но лучшие его сотни были при мне. Люди еще не очень хорошо сработались друг с другом, но понимали, что для общего дела надо действовать так, как приказываю я.

Авторитет мой с каждым днем только рос.

Это сильно помогало решать кадровые проблемы. Потому что на местнические порядки я местами плевал. Но поскольку войско росло быстро назначал тех, кого рекомендовали вышестоящие командиры. Бой покажет, кто надежнее.

Пока ехали я все отчетливее осознавал, к утру все воинство мое будет знать о разговоре с Романовым. О той части, где он меня правнуком Василия, отца Ивана Грозного обозвал. Сам Филарет, патриарх воровского лагеря, обозначил — кто я. Это многого стоит

Разместились.

Мой офицерский корпус собрался у костра. Прошел краткий военный совет. Времени тратить сейчас много смысла особо не было. Завтра его будет больше. Будет ожидание, тогда и выдам более четкие указания, осмотревшись на местности.

Поговорили мы быстро, приказы мои выслушали. Кивали. В целом — все понятно было. Рутинная, тяжелая военная работа.

Маневр, выход на позиции, засада, ожидание и действие — бой. Потом отход.

Все же послезавтра я не планировал разбить идущее из Москвы воинство. Нет, пятнадцать тысяч — сила большая. Одним ударом такое не сокрушить. Но вселить опасения, страх и трепет перед своими частями — вполне. Ну и помимо психологического эффекта еще и измотать войско.

Завтрашний день должен был стать подготовительным.

На месте осмотреться, встать так, чтобы засада сработала лучше всего, и чтобы отойти легко было из-под удара превосходящих сил противника.

Будем ждать. Поглядим, как Шуйский с Делагарди через Лопасню переправляться будут. Мы-то им и покажем много всего интересного. Бить то лучше, когда есть какие-то естественные помогающие факторы. Вот я их и нашел. Реку.

После краткого военного совета отпустил я всех, оставил только Тренко и Ляпунова.

— Собратья, важные сведения из первых рук донести хочу. — Улыбнулся им. — Под Серпуховом я с Филаретом Романовым говорил.

Воронежский полутысяцкий аж присвистнул от удивления. Ляпунов оказался более спокоен на проявление эмоций, но видно было — тоже удивлен.

— Жаль, Трубецкого нет. Он бы мне про этого человека побольше рассказал. Все же, в лагере тушинском он с ним, сколько времени-то провел.

— И что Романов, господарь? — Проговорил Ляпунов. — Что он под Серпуховом-то…

— Расскажу как есть. Но кратко…

Я поведал им о Феодосии, Лыкове-Оболенском, зяте Филарета, об интриге Шуйского и Мстиславского с татарами, которую я, мы пресекли еще под Воронежем. Остановился, видя, что они прилично так удивлены. Глаза на лоб полезли даже у опытного политика Прокопия Петровича, а Тренко так вообще выглядел ошарашенным, потерянным.

— То-то я смотрю, Яков и бойцы его какие-то… — Он шапку стащил, затылок почесал. — Дела.

— А еще. — Я голос понизил. — Чтобы опять же из первых рук. Романов сказал, что я… — Сделал паузу. — Я правнук Василия Великого. Через сына его, Юрия Васильевича, внука Василия Юрьевича, отца моего.

— Это… — Ляпунов не выдержал, засопел, сел. За грудь схватился.

— Господарь. — Тренко просто стоял растерянно и слушал.

— Люди из сотни Якова все это слышали. Не доверять Романову в этом вопросе, я причин не вижу. Но! — Повысил голос. — Это ничего не меняет. Родство, есть оно или нет, дальнее.

— Ты же, Рюрикович. — Прокопий Петрович уставился на меня снизу вверх. — Ты Царь наш.

— Погоди ты. — Я руку поднял. — Тут столько мистики всякой было, которую ты не видел и о которой только слухи может, знаешь, что слова Романова, только лишняя капля.

— Ничего себе капля. Филарет же, он…

— Кто?

— Да кто. Он же сам на престол метил, когда Федор Иванович умер и с Годуновым они. — Он вздохнул тяжело. — Они там люто схлестнулись. Кровь по улицам Московским лилась-то. Десять лет назад это все было.

— Все понимаю, собратья. Все. — Улыбнулся я им, как мог радушно. День был тяжелый, уже хотелось отправляться отдыхать. — Для нас это ничего не меняет. Первое. Рюрикович или нет, нужно вначале войско Шуйского разбить. А то если пуля меня возьмет…

— Так как мы тебя теперь в бой то пустим? Господарь. — Голос Тренко дрожал. — Нельзя тебе…

— Чего нельзя, так это царя перебивать. — Произнес холодно, добавил. — Не гневлив я, что есть то есть. Но что говорю, выслушать требую.

Тренко Чернов побледнел вначале, но потом как-то быстро покраснел, глаза опустил.

— Значит так. Первое, это победа. План есть, но мало ли что случиться может. Ратное дело по-разному повернуться может. А второе. Я слово дал. Слово боярина, воеводы, а теперь выходит и потомка Рюрика. Земский Собор будет. Царя выбирать будем.

— Так. — Ляпунов поклонился. — Игорь Васильевич, ты Царь. Зачем…

— Слово я дал. А мое слово крепко. — Отчеканил, как отрезал. — Выберет христолюбивое воинство меня, так тому и быть. Я, признаться, Прокопий Петрович, власти не очень-то хочу. — Хмыкнул, смотрел на них двоих ошарашенных. — Власть, это большая ответственность. За людей, за страну, за то, что потом будет, за будущее. А это знаешь, работа не простая. Я ее не боюсь, сами видите, не из пугливых я. Но если кто достойней будет…

Черт возьми, а кто?

— Кто? — Прокопий Петрович слова с языка снял, уставился на меня. — Нет, господарь, Царь батюшка, я все понимаю. Слово государево непреклонно, но… Игорь Васильевич, я тебя совсем немного знаю, смотрю и все отчетливее понимаю. А кто?

— Ну что, нет на Руси людей что ли? — Я улыбнулся, но все больше понимал. Прав он, черт возьми.

— Скопин был. Нет его. Кого еще звать-то? — Ляпунов понизил голос. — Ляха, что ли? Молодого, старого? Шведа? Татарина? Из своих выбирать? Кого?

— Романова молодого, например. — Я решил предложить кандидатуру из истории, которая мне известна была. Выбрали же его. На чем-то это избрание же логически строилось.

— Это Филарет тебе сказал? Просил? — На лице Ляпунова я увидел негодование и проступающую злость. Сопел старик как паровоз. — Мерзавец какой, хитрец.

— Не сокрушайся, Прокопий Петрович. — С трудом я смех сдержал. — Это мои слова.

— Господарь. Раз велишь так, ладно, смирюсь. — Он покачал головой. — Но про Романова молодого забудь.

— А что не так с ним?

— Так, вместо него отец править будет. Опять Смута. Раз среди своих, кого выбрали, опять недовольные найдутся. Да и, если правда все это про тебя. Ты Царь. — Он перекрестился. — Ей-богу, Царь.

— Так молодой, он на думу обопрется. — Продолжал я давить свои мысли о Романове. Не потому, что реально на него надеялся, а чтобы понять. Что в нем не устраивает Ляпунова. Туренко то стоял, молчал, он в этих всех интригах вообще не смыслил ничего.

— Дума… — Распалялся Ляпунов все сильнее. — Дума, сборище тех, кто Смуту сотворил. Игорь Васильевич, ты человек мудрый, не по годам. Невероятно разумный. Ну пойми, они же там. — Ну куда-то в сторону рукой махнул. — Они же только о себе. Я же вижу ты о людях, о стране печешься.

— А ты? — Я спросил резко, выводя его на эмоции.

— Я. — Он смешался. — Да такой же был. А потом… А что после нас-то будет, а? Старый я. Что детям оставлю, внукам? Смутой страну разоренную, где лях, швед, да степняк какой что угодно делать сможет. Нет! И в тебе, я вот каждый раз, как говорю, то же самое желание вижу. Поэтому я здесь. Старый, из последних сил, последним порывом сделать что-то хочу полезное. И мне. — Он уставился на Тренко, перевел глаза на меня. — И честь для меня тут быть. С простыми казаками, людьми с Поля. Теми, кто идет Земский Собор собирать и тебя на царство выбирать.

Он остановился, пыхтел сильно.

Разговор наш из простого моего изречения превратился в какое-то эмоциональное действо. Надо бы прекращать все это. Отдыхать и завтра в путь. Готовиться встречать московских гостей.

— Услышал тебя, Прокопий Петрович. — Улыбнулся ему. — Отдыхать пора.

Он низко поклонился, его примеру последовал Тренко. И вдвоем они ушли от костра. Каждый в свою сторону, к своим людям.

— Господарь. — Прогудел Пантелей. — Мы тут для тебя приготовили все. Пока ты говорил со всеми. Ужин и ночлег.

— Спасибо. — Повернулся к нему, увидел, что кланяется он. — Собратья. Мы в походе, а не у трона моего. Если сяду, тогда уже все эти ваши низкие поклоны отвешивайте. Пока время не тратьте.

Пантелей с Богданом переглянулись, выглядели они несколько удивленными.

— Дежурства и отдых.

Сел, перекусил быстро, лег отдыхать. Закутался в плащ, смотрел в небо. Дым от костров поднимался, но звезды оказались все же видны. Высоко-высоко, как только летом бывает. Красота. Давно я вот так не смотрел на них. В душе защемило. Этот свет далеких миров всегда манил нас, говорил что-то на неведомом языке, который лишь внутри, где-то в сердце или еще где отражается.

Боги, другая жизнь, иные миры. Черт знает, что там. Но людей всегда влекло небо. Пытались мы понять — что же там, наверху.

Вздохнул.

Может я поэтому и не стал на своей прошлой тяжелой работе бездушным автоматом, потому что умел переключаться. Смотреть на что-то по-настоящему красивое, радоваться. Лес, небо, звезды, облака, огонь костра. Может быть, поэтому мне, опытному, прожженному, но не лишенному того, что душой вроде бы зовется, второй шанс дан. И может быть, смысл его в том, чтобы не просто Смуте точку поставить, а еще и сделать что-то большее.

Куда больше-то?

Можно. Пока дышу, пока живу — сделать же могу. Для страны, для Родины. Царем стать? Оно же поможет, а я все никак не смирюсь. Войско же все за меня будет. Коли Шуйского одолею. Точно за меня встанет каждый.

Осталось дело за малым — победу одержать.

Я прикрыл веки и провалился в крепкий, глубокий сон без сновидений.

Утро выдалось светлым, росистым. Продрог я немного, проснулся, поднялся. Лагерь тоже пробуждался. Храпели лошади, дозорные несли свой караул. Люди подкидывали дрова в костры, начинали готовить. По приказу только завтра день у нас мог быть горячим, как выйдем на берег реки, никаких костров, ничего, что могло бы выдать наше местоположение. Уже сейчас передовые отряды мои контролировали тот самый брод, по которому войска Дмитрия Шуйского пойдут завтра. Сегодня они не дойдут до него. По моим расчетам остановятся они в нескольких верстах. Может, авангард выйдет к бродам, начнет их контролировать. Но тогда нам нужно будет чуть отойти с заготовленных позиций, затаиться, подстроиться под ситуацию.

Послезавтра, когда начнется переправа — мы нанесем свой первый удар.

Позавтракав, я собрался. Телохранители мои были тоже уже готовы. Взлетел в седло и во главе авангарда двинулся вперед к реке Лопасня. На месте нужно будет разобраться, что и где размещать.

Часа через два мне сообщили, что уже скоро будет река.

Дорога петляла мимо невысоких холмов, обходила их. То здесь, то там наблюдались признаки цивилизации и обжитости территории. Этот край все больше отличался от совершенно пустого Поля. Да, по обочинам дороги виднелись покосившиеся кресты и пятницы. Изредка попадались остовы перевернутых, сломанных, брошенных и разграбленных телег. Колес не было, осей тоже. Все ценное, даже такое, простецкое — снимали, уносили, использовали. Но места были более хожеными. Лес здесь кто-то вырубал. Дозорные все чаще сообщали о селах и хуторах. Небольших на пять — семь домов. Но все же это в несколько раз больше, чем южнее Оки.

Испуганный народ разбегался при виде нас, но он был. Не вымерла окончательно земля Русская за десять лет Смуты. Не сожжена была, не выведена под ноль, и от этого радость переполняла мое сердце и печаль тоже. Не будь Смуты — столько людей свет увидело бы, столько сделать можно было. Не устрой бояре всю эту заварушку за власть.

Все чаще встречались поля, где колосился хлеб. Кое-где стояли, конечно, бывшие, как это было видно, угодья заброшенными, невозделанными. Но все же растили здесь люди что-то. Жизнь теплилась в этом крае, и чем дальше на север мы уходили, тем больше я ощущал ее — жизнь русской глубинки.

Наконец-то мы вышли к реке.

Местность здесь была отличная для засады. Небольшие холмы и изгибы местности, поросшие не особо густым лесом. Есть где укрыться большому количеству всадников. Река петляет, изгибается. У переправы, которую видно было невооруженным взглядом, открытое пространство, приличное. Туда могло вместиться много народу.

Единственный минус — размещалась по обе стороны водной преграды деревенька. И на той стороне реки, и на этой по пять домиков со дворами и огородами. Ну и близ реки большое поле, уходившее на восток — то на левом берегу. А с нашей стороны, с правой — сады.

Зажиточными были местные. Скорее всего, какое-то поместье и его крестьяне. Небогатый дворянин вокруг себя до Смуты собрал, а здесь как навалилось это все. В разъездах годами. Вряд ли он сейчас где-то здесь.

— Что люди? — Обратился я к Якову, который подле меня ехал. — Мы же здесь уже второй день, дозорными я имею в виду.

— Узнать надо.

Надеясь на то, что бойцы мои ничего плохого с местными не сотворили, я начал с малым отрядом и телохранителями объезжать местность. Смотреть, прикидывать, как и что делать. Где располагать силы, как противодействовать московскому воинству. Получалось все больше мыслей и все как-то выглядело в первом приближении довольно хорошо.

Да, к сожалению, никаких земляных работ делать мы не можем. По крайней мере, на виду, но кое-что по этому поводу я все же придумал. Нужно будет сделать некоторые интересные приготовления, чтобы прикрыть отход моих сил.

Добрался до меня вестовой, доложился.

— Господарь. Местные в леске, наши их стерегут.

Уставился на него. Понимал, что иначе никак было. Прикинул, а что, если они видели Лыкова-Оболенского? От отряда, посланного мной его догонять, каких-то толковых вестей не было, и к вечеру я ждал, что вернутся они либо сюда в лагерь, поняв, где мы располагаемся, либо доберутся до Серпухова.

— Веди. — Проговорил я.

Мы понеслись по полю и добрались достаточно быстро.

Лагерь был удален от дороги где-то на полкилометра. Людей здесь было прилично. Деревня была крупной, на десять дворов человек шестьдесят с детьми. Мужиков только призывного возраста — раз, два да обчелся и то. Один хромой, второй без руки. И еще двое — более или менее, слишком молодой, и уже прилично старый. Остальные больше, чем пять десятков — это женщины разного возраста от мала до велика, старики и дети.

— Кто у вас тут за главного? — Я спешился, подошел.

Все тут же замерли, сжались. Казалось, хотели сделать вид, что нет их здесь, померли или что еще. Защитная реакция забитых и доведенных до полного отчаяния людей. Вспомнились мне женщины у Жука, да и Воронежские, что в тереме воеводы служили прислугой. Тут все то же самое, только еще хуже.

Шустро ко мне подбежал служилый человек. Один из тех, кто охранял их, сторожил. Вытянулся по струнке произнес.

— Господарь, вон тот, что пожилой, но не старый еще у них за главного. Архипом зовут.

Люди загудели, негромко, довольно тихо. Кланяться начали вначале как-то неуверенно, а потом прямо в пол, прогибаясь полностью.

— Господарь, господарь… — Тянулось над небольшим лагерем этих согнанных с земли людей.

— Архип. — Я двинулся к нему.

Человек с сединой в бороде и волосах, поклонился глубоко, начал было на колени опускаться.

— Отставить. — Проговорил я холодно. — Говорить будем.

— Так я, так мы, господарь, мы тоже, здеся то.

— Вам не грозит ничего. — Проговорил я сухо. — Как все поделаем, вас отпустят. Никому зла не причиним, жизни не лишим.

Здесь я задумался, а не сгорит ли деревня в процессе нашего с Шуйским и Делагарди противостояния. А вот тут — черт знает. Лишать крова этих несчастных, мне совершенно не хотелось. Но, бывает так, чтобы спасти жизни людей, нужно имуществом пожертвовать. Подумаем, поглядим.

— Вопрос у меня к тебе, Архип.

— Так я-то… Я-то, мы-то… — Он трясся, нервничал и потел от испуга.

— Видел ты вчера утром, может, к обеду ближе боярина, что из Серпухова несся, а с ним еще одного человека и девушку. — Я примерно описал их, как мне рассказывал Романов еще в монастыре.

* * *

Он всю жизнь спасал людей, повидав многое: Афган, Чечня, Спитак 1988 года. И погиб так же, спасая мать и новорождённого ребёнка.

…XI век, Древняя Русь. Усобица князей, кругом враги! Но теперь руки Врача принадлежат Воину.

Папа Римский умер, Вильгельм Завоеватель довоевался.

Кто следующий?

«Воин-Врач», вышел 7 том, на первые книги скидка!

https://author.today/reader/448643

Глава 24

Человек дрожал всем телом. Уверен, ему и просто со служилыми людьми разговаривать было боязно по понятным причинам, а здесь не просто сотник, а человек, которого зовут господарем.

— Да… — Закивал он. — Да, были такие.

— Давно?

— Так это, вчера чуть за полдень. Примчался, значит. Боярин дюже злой. Весь аж это, пятнами красными… — Говоривший икнул, дернулся. — Архипку взяли, это полесовой наш. Часто ходит. Тропы знает. И через лес с ним они двинули.

— Моим людям дорогу покажешь?

— Так это, конечно. Только это. Архипка-то знает ее. Уже далеко ушли. — Он глаза потупил. — Мы-то завсегда. Но не догнать их. Тут до тебя, господарь. — Он поклонился. — Еще отряд был, сотня. Они это. Они уже…

— Ясно. Они догнать могут?

— Не, думаю нет. Ну как. Этих-то с боярином двое. Дева красна и еще какой-то… Это… Немец.

— Немец?

— Ну в платье не нашем, с какими-то котомками чудными, господарь. Знамо, немец. Ну и Архипка-то дорогу хорошо знает. — Он перекрестился, побледнел, понял видимо, что его люди мне плохого сделали невольно. Пал на колени. — Прости, господарь, мы же не знали. Боярин дюже злой был. Ну и мы-то. Мы-то проводили.

— Встань. — Я махнул рукой.

Смысла гневаться не было. Люди Чершенского вдогонку уже идут. Надеюсь, сотник их догадается вернуться не всеми, а послать с десяток дальше по следам. Нам-то от сотни прок есть в грядущей битве, а вот от десятка, уже ощутимо меньше.

Хорошо бы толковый отряд продолжал преследование.

И опять же конечную точку назначения Фили — поместье родовое Мстиславских, я знал.

Идут они точно туда. Раз лесами, то в обход армии Шуйского. Почему? Скорее всего — именно Романов для Шуйского девушку эту добывал. В монастырь приехал, зятя пленил. До наших с ним разговоров. А Лыков-Оболенский от Мстиславского не отступился. На воинство ему натыкаться не хочется уж совсем. Его же там схватят, вопросы задавать начнут.

Ну а Мстиславский его ждет. Заговор в Москве готовит. Владиславу Жигмонтовичу девушку эту сосватает. И в целом — план-то неплох.

Встанет за троном малолетнего ляха и править будет. Что же власть всем боярам глаза так затмевает то.

Вздохнул я, задумался еще сильнее.

Что в реальной истории было? Почему это не всплыло? Да татары, скорее всего, поняв крах партии Шуйского назад повернули и девчонку либо в полон взяли, и потерялась она среди тысяч других несчастных. Либо убили.

Я головой покачал.

Ладно, дел иных — гора. Как и говорил Филарет — а зачем она мне? Невинное дитя спасти от тяжкой участи. Защитить трон от очередной интриги. Да. Но когда на носу решающая битва с превосходящим по силам врагом — надо решать проблемы в порядке их значимости.

— Спасибо. — Глянул я на стоящего на коленях и крестящегося человека.

Пока сам раздумывал, он все также кланялся и не думал подниматься. Страх стоял в его глазах. Бубнил что-то под нос себе.

— Встань. Все хорошо будет. — Улыбнулся я ему, как мог по-доброму. — Никто вас не тронет. Я Игорь Васильевич Данилов, и слово мое крепкое.

Он уставился на меня, проговорил как-то неловко.

— Игорь… Игорь Васильевич. — Замер, рот раскрываться начал. — Царь…

Бухнулся в ноги мне.

Признаться, я такого не ожидал. Молва людская шла быстрее, чем мое воинство. Гонцы, что от Воронежа умчались, еще когда я войско там собирал и сюда добрались. Или это уже через вторые-третьи руки информация.

Дела чудные.

Разговаривать с этим впавшим в некоторое раболепное состояние запуганным человеком смысла уже не было. Я узнал все, что хотел. И даже больше. Имя мое и слава моя известны уже и за Окой. А не только в Поле и в самой Москве — куда гонцы, уверен добрались и рассказали всякое.

Интересно слухи распространяются.

Дел было много, время терять некогда.

Принялся разгребать. Выбрал места для установки основного лагеря. Объехал всю округу и по этой стороне реки Лопасни, и по другой. Посмотрел, изучил, прикинул. Поговорил с дозорными, которые возвращались с севера. Еще раз худо-бедно пообщался с местными. Это было непросто, потому что крестьяне при виде меня падали ниц и вытащить из них что-то адекватное было сложно. Слишком запуганные были люди и видели во мне чуть ли не господа бога, который может спасет их от всей этой напасти.

А может, и покарает. Царь, как никак. Ему все можно.

Все вставало на свои места, и набросок плана обрастал подробностями.

Ближе к вечеру собрал офицерский совет. Стали обсуждать, допиливать последние моменты нашей засады и шлифовать шероховатости, подгоняя под реальные возможности и местность.

Важно нанести удар и потерять как можно меньше, нанеся должный урон.

Для этого силы разделили мы, разместились по обе стороны реки. Подготовили направления главных ударов и места отхода.

План был такой: ударить, ввести в панику, нанести потери не столько живой силе, сколько боеспособности и отойти быстро. Прикрыть отход самых тяжелых и лучших сил более легкими частями, имеющими снаряжение старого образца.

Отход вторых был проще все же, чем выводить из-под удара бронированные сотни средней моей кавалерии. Тяжелыми моих доспешных язык называть не поворачивался. Уступали мы все же сильно польской гусарии.

Но, здесь ее не было. Наш противник — дворянская конница. Авангард войска Шуйского. Против него мои люди словно молот.

Отбой сегодня был рано. Кони и люди отдыхали. Нужно набраться сил после спешного марша и подготовки. Завтра примерно до полудня к реке должна выйти московская рать Шуйского. И тогда начнется ратное дело. А пока без костров, чтобы дымами не обозначить свое присутствие, воинство затаилось и отдыхало.

Почти шесть тысяч человек должно завтра пойти в бой и совершить задуманное.

Я разместился в расположении уже ставшей мне родной сотни Якова. Привалился к дереву, отдыхал, поглядывая на звезды. Сон сразу не шел. Слушал, о чем бойцы говоря. Размышлял о будущем.

Так, постепенно сморило меня.

Верст семь севернее реки Лопасня. Лагерь войск Дмитрия Шуйского и Якоба Делагарди.

В шатре было жарко. Слишком жарко, но почему-то холопы его хозяина продолжали топить жаровню. Подкидывали туда дрова.

Люди — преимущественно сотники приходили и уходили. Кланялись, лебезили, докладывали.

Дмитрий сидел на импровизированном троне и слушал их с какой-то бестолковой, бессмысленной гримасой на лице. Грузный, крупный человек. Богато даже слишком пышно одетый для военного похода. Уже в летах, степенный, думный боярин.

Брат Царя. Шутки ли.

Выше него только сам Василий и… Небо. Как думал он сам.

С каждым днем этот поход, этот человек и это русское войско все больше злили Якоба. И на то была настоящая гора причин. Первая и самая беспокоящая. Его собрат по оружию, и… Швед не боялся этого слова, его близкий друг — Михаил Васильевич Скопин-Шуйский умер. Сам факт этого события уже запустил в его голове необратимые сомнения в том, что с этими людьми можно иметь дело. А чем больше он наблюдал за русским полководцем, за воеводой, ставленным царем над армией его почившего сотоварища, тем больше впадал в уныние.

Этот полный, потеющий, скользкий человек хорош был для кремлевских покоев, переговоров, политики, дипломатии, думного сидения и разговоров. Да для чего угодно, но. Но! Дьявол! Не для войны.

Неспешный, вальяжный, очень похожий в своих манерах на самого царя Василия.

Решения принимал невероятно медленно. Даже двигался еле-еле.

Сейчас он восседал на троне и испытывал невероятное удовольствие от этого. Оттого, что отдавал какие-то приказы. Руководил людьми. Это было видно невооруженным взглядом и раздражало.

Якоб злился, холодно, нервно, день ото дня все больше.

Понимал, что изменить ничего не получится. Не он здесь главный. Он лишь карающая длань, а мозг — к сожалению, вот этот вот… Воевода Дмитрий.

Делагарди устал говорить, что войско идет медленно. О том, что надо бы разделиться, бросить вперед конницу и быстрым маршем дойти до Тулы. Разобраться там с одним самозванцем, а потом вернуться и уже от Серпухова частично по воде, частично по суше дойти до Калуги и добить там второго.

Но, дьявол! Этот русский не слушал.

Его тяготил поход, это было видно. Он не был воином. Но он упивался своей властью над людьми. Слушать никого не хотел и не думал даже.

Они шли, медленно преодолевая эти невероятные, бесконечные просторы Руси. Дикой страны, полной лесов, рек и болот. И чем дальше они уходили на юг, тем менее обжитой была местность. Эдак через неделю они просто через степь и лес пойдут, не имея никаких людей окрест.

Что за чудо чудное.

И все это — владения Царя Василия. Чем тут править? Чем владеть? Деревьями? Кустами? Якоб поморщился. В голове всплыли неприятные воспоминания.

Вчера произошли невероятные события.

От этого Игоря, которым Делагарди все больше впечатлялся, примчался человек. Юнец, конный и оружный. Его тут же схватили. Поговорить с людьми, к которым он ехал, как выяснилось на допросе, он не успел. Рязанец — Некрас Булгаков был слишком молод и наивен.

Он спокойно рассказал, что войска Игоря Васильевича Данилова взяли Тулу. За два часа. За два! Крупную, мощную крепость! Как такое возможно? А еще, что войско у него не две тысячи казаков, как думал русский царь, а десять тысяч опытных воинов. Больше половины — это конница, есть артиллерия и, диво, доспешные сотни.

А еще сказал, что сам господь ведет его на север. Что идут они Земский Собор собирать и всем миром избирать царя, сильного и достойного. Конечно же, первым кандидатом парень видел самого Игоря. Кого еще-то? Не этих же всех стариков бояр.

И все войско христолюбивое, что идет с ним, в едином порыве на сторону его станет. И любую преграду сметет, потому что с Игорем Васильевичем — сам бог. И что чудеса в походе случались и что Дева Мария, и все ее пресвятые угодники хранят этого Игоря и рать его сокрушит все и вся.

Мальчишку пытали.

Делагарди не любил такого. Он был воином, а не палачом. Да, видел он чертовски много за свой не такой уж и длинный век. Но, чтобы мучить и выбивать важные сведения, задавая из раза в раз один и тот же вопрос — безумие.

Дмитрий Шуйский не поверил Булгакову.

Палачи требовали, чтобы он сказал правду, а тот, подвергаемый мукам, смеялся им в лицо и говорил из раза в раз одно и то же. Что истинный Царь идет с юга и всем людям, что не поклонятся ему. Конец. Что татар он бил, повернул назад огромное многотысячное войско. Сам, лично ездил к ним, говорил с ханом. Вернулся живым.

Один против татарской армии — бред, но другие слова мальчишки заставляли задуматься, что этого Игоря хранит по меньшей мере сама Дева Мария. А может быть и Иисус Христос, и сам Господь Бог.

Делагарди дернулся, ноги немного затекли, пришлось поменять позу.

Это вывело из раздумий. Он осмотрелся.

Ничего не изменилось. Все тот же шатер. На троне Дмитрий. Невероятная жарища. Люди входящие, кланяющиеся, несущие какой-то бред, не имеющий отношения к текущей военной ситуации, уходящие с довольными лицами.

Они здесь, в походе делили места возле трона. Откровенно льстили, говорили всякое потребное, но совершенно лживое.

Делагарди знал, что разъездов нет. Нет разведки.

Он говорил об этом с Шуйским, но тот лишь улыбнулся ему и сказал — чтобы наемники делали свое дело и не лезли в руководство армии. И это все. Все, дьявол!

Те сотни, которые должны были осуществлять дозор, игнорировали это требование. Они не работали, не служили. Люди просто не отъезжали дальше основного войска, чем на полверсты.

Полверсты! Да это же ничто!

Якоб, подавив накативший приступ ярости, вновь впал в раздумья.

Днем к нему привели одного знакомца. Голландца. Он был более разумен и опытен, чем несчастный рязанец. Пробрался мимо дозоров, обошел их и выдал себя за одного из наемников самого Делагарди, когда у русских возникли вопросы. Естественно, всех его людей никто из них в лицо не знал. Поэтому пропустили.

Парень передал Делагарди интереснейшее письмо.

Они выпили хорошего вина, поговорили. Якоб прочел написанное.

Этот Игорь Васильевич не убеждал Понтуса перейти на его сторону, а просто делился своим видением ситуации. Он писал на французском о том, что на самом деле случилось со Скопиным-Шуйским. Писал о ситуации в его армии. Что он ждет Шуйского и его, Якоба, в Туле и будет бить их, с божией помощью, если того потребует ситуация. Писал, что их далеко не две тысячи, а больше и что коли Делагарди захочет увидеться с ним и поговорить один на один о своем друге Скопине — то будет ждать его. Он не называл шведа врагом, но и не был с ним добр. Видно было, что он уважал мастерство Якоба, но ввиду того, что им предстояло сражение по разные стороны, такое обращение выглядело странным. Особенно для русских, которые недолюбливали друг друга.

Это наемникам плевать за кого воевать, лишь бы деньги платили. А на Руси — иначе. Здесь люди сражаются за других людей, за трон и за идеи.

Якоб вздохнул, вновь завозился. Сидеть в этом шатре ему осточертело. Он лучше бы пошел к своим и поговорил бы еще с этим голландцем, который остался при нем.

Невероятный человек, этот Игорь. Не боялся он, что наемник прикончит его, что будет воевать против. И правильно, ведь дела у Делагарди до жизни этого самозванца не было. Он делал свою работу.

Хотя. Чем ближе был Серпухов и Тула, тем больше Якоб задавался вопросом — а самозванец ли он?

Та молва, что шла об этом Игоре, заставляла усомниться во мнении Шуйского. Русская часть войска, что шла сражаться с Игорем пока что тихо, но вполне активно обсуждала — а не настоящий ли он царь. Больше всего говорили об этом люди с южных территорий. Они верили слухам, распространявшимся с Поля.

Понтуса вновь вырвали из раздумий.

Явился тысяцкий от рязанской поместной конницы. Вошел, и здесь сразу же повисло некоторое напряжение. Человек был зол и напряжен.

— Воевода. — Склонился он в поклоне. — Я с просьбой к тебе.

— Ты, ко мне. — Грузный Дмитрий дернулся, взгляд его мутных глаз уставился на вошедшего.

— Некраса Булгакова выдать нам просим. Всей рязанской ратью. — Он вновь поклонился. — Отец его, достойный человек. Род его…

Воевода неспешно поднял руку.

— Некрас, это тот…

— Да, воевода, это человек, что от Поля к нам пришел, от того Игоря, но…

— Его повесят утром. — Небрежно бросил Шуйский.

И Делагарди, в целом, был рад такому исходу, потому что парню крепко досталось. Палачи при этом воеводе были знатные. Лучше уж смерть, чем продолжение расспросов.

— Воевода, Дмитрий Иванович. — Вновь поклонился тысяцкий. — Мы же всем полком, мы же…

— Ты еще здесь. — Голос сидящего на троне повысился. — Я все сказал.

— Воевода…

— Или мне отца этого изменника сюда позвать, и его людей пригласить? — Медленно и небрежно проговорил Шуйский. — Пошел прочь.

Якоб видел, как заиграли желваки на лице рязанца, и он понимал этого человека. Но, дело военное, раз воевода сказал, нужно подчиняться. Тысяцкий было дернулся, но остановился, смирился, поклонился раболепно…

Хотя Делагарди мог поклясться, что в этом человеке бушует злоба.

— Да, воевода, прощения прошу, что отвлек и с ерундой такой тебя потревожил.

Не поворачиваясь и кланяясь, он вышел из шатра.

Злость, раздражение и даже ненависть, вот что видел швед в русском войске. Все эти люди все меньше понимали, почему должны служить Шуйским. Все больше этот поход показывал начавшийся еще в Москве со смертью Скопина разлад. Одни пытались добыть для себя местечко поближе к трону, но надежды на них-то особо не было. Стойкость таких льстецов всегда была для Якоба под вопросом. Вторые, более крепкие, казалось бы, и надежные, все чаще выражали свой протест.

Даже отсутствие разъездов — это же его проявление.

Если так дальше пойдет, то от Серпухова к Туле народ начнет постепенно разбегаться. Расходиться по своим поместьям. А этого допустить нельзя. Нужно разбить ляхов. Чертового, проклятущего Сигизмунда, засевшего в Смоленске.

Именно эту цель преследовал швед. Именно поэтому его послал сюда король.

Да, земельные уступки, деньги его наемникам, но по большей части — разгром Сигизмунда Вазы.

Делагарди дернулся, поднялся.

— Воевода. Дозволь, я к своим пойду. — Русский его был очень хорош, и швед гордился тем, что говорил почти без акцента.

Шуйский лишь рукой махнул.

Я проснулся.

Легкое возбуждение и предчувствие сегодняшних невероятно важных дел давило, не давало лишних минут отдыха.

Поднялся, потянулся. Погода стояла отличная. Сегодня отличный день для славной драки. Полдня и войска Шуйского начнут переправу. Но мы к этому уже готовы.

Время шло, дозоры докладывали о приближении воинства.

От автора

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в шестом томе — https://author.today/reader/515969/4873651

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного. Развязка все ближе, как и Москва и Земский! Собор!

Приятного чтения!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Патриот. Смута. Том 7

Content

Евгений Колдаев
Патриот. Смута. Том 7

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

От автора

Nota bene