Джеффри Д. Редигер

Исцеленные

Вселяющие надежду истории необъяснимого выздоровления

Я посвящаю эту книгу Рейчел Энн Дональдс, неиссякаемому и чудодейственному источнику ярких красок в моей жизни, а также тем, чьи истории еще не были услышаны

CURED

The Life-Changing Science of Spontaneous Healing by JEFFREY REDIGER, M.D.

Copyright © 2020 by Jeffrey Rediger. All rights reserved.

© Красильникова А.Ю., перевод на русский язык, 2023

© Гусарев К.С., художественное оформление, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Введение

Распаковка черного ящика медицинских чудес

Есть два способа быть обманутым. Один из них – верить в то, что не является истиной. Другой – отказываться верить в то, что ей является.

Серен Кьеркегор

В 2008 году будущее Клэр Хейзер представлялось очень предсказуемым. К 63 годам она приспособилась к ритму своей жизни, со всеми ее взлетами и падениями. План, который она набросала себе на ближайшие годы, воплощался именно так, как она задумывала. Дети давно стали самостоятельными, внуки росли здоровыми и счастливыми, и дела у Клэр с мужем шли хорошо. Большую часть своей жизни они прожили в Портленде, штат Орегон, наслаждаясь мягкими дождями, видами ярко-зеленых парков и зданий из красного кирпича. Все это время Клэр выполняла задачи администратора в сфере здравоохранения, сидя за столом над кипой бумаг, под светом флуоресцентной лампы.

Клэр и ее муж обожали Портленд, но мечтали провести остаток жизни на Гавайях, для чего годами строили планы и откладывали деньги на переезд. Однако в какой-то момент все, что казалось Клэр стабильным, пошатнулось. Тревожные и в то же время несвязанные симптомы – нарастающая тошнота и колющая боль, расползающаяся по животу, – заставили ее обратиться к врачу. Обеспокоенный доктор порекомендовал Клэр записаться на компьютерную томографию. Лежа под томографом, закинув руки за голову и стараясь спокойно дышать, миссис Хейзер надеялась, что аппарат не обнаружит ничего опасного в ее теле. Тем не менее сканирование показало небольшое образование в поджелудочной железе, около двух сантиметров в диаметре. Биопсия разрушила последние надежды на положительный исход – опухоль была злокачественной. Это был рак. Диагноз Клэр – «панкреатическая аденокарцинома». Неизлечимая форма рака поджелудочной железы.

Слово «рак» в нашей культуре обросло многочисленными страхами и воспринимается как гораздо более опасное заболевание, чем любое другое. Однако истина заключается в том, что виды рака отличаются друг от друга в возможности излечения и вероятности наступления ремиссии.

Рак необязательно смертелен, а люди, имеющие злокачественную опухоль, часто умирают по независящим от нее причинам. Некоторые виды рака прогрессируют медленно, но неумолимо; другие со временем усиливаются, а затем на несколько лет отступают. Многие формы смертельны, если не предпринимать каких-либо действий по борьбе с ними, но при этом поддаются лечению – хирургическому вмешательству, химиотерапии или лучевой терапии. Определенные виды рака могут даже пройти самостоятельно! Однако есть и те, что не поддаются лечению, и единственная поддержка, которую может получить такой пациент, – это паллиативная помощь, заключающаяся в ослаблении одного из симптомов. Впрочем, существуют формы заболевания, которые развиваются на пересечении этих категорий и имеют различные степени тяжести.

К сожалению, панкреатическая аденокарцинома – самая стремительно развивающаяся разновидность рака, в большинстве случаев приводящая к мучительному летальному исходу. Ежегодно этот неутешительный диагноз слышат 45 000 человек в Соединенных Штатах, и вдвое больше – в Европе. Большинство пациентов умирает, не прожив и года после постановки диагноза. Это четвертая по частоте причина смерти от рака как у мужчин, так и у женщин, и, судя по прогнозам, вскоре она поднимется до третьего места.

Другими словами, аденокарцинома поджелудочной железы – это смертный приговор. Вопрос не в том, умрете ли вы от этой болезни, а в том, как скоро это случится. Почему же этот вид рака так часто ведет к летальному исходу? Причина в том, что на ранних стадиях заболевание не имеет выраженной симптоматики. Рак прогрессирует тихо, незаметно. К тому моменту, как начинают появляться первые признаки – потеря аппетита, веса, боль в спине, а также слабое пожелтение кожи и глазных яблок, – болезнь становится непобедимой. На этом этапе рак дает метастазы в другие органы. Лечение может длиться до конца жизни, но подавляющее число больных раком поджелудочной железы (96 %) умирают в течение пяти лет. Жизнь многих прерывается даже быстрее: оценка выживаемости после постановки диагноза составляет от трех до шести месяцев, с учетом активного лечения. По этим меркам Клэр повезло – врачи пообещали ей целый год жизни.

Будущее, которое она рисовала в своих мечтах, – сад, Гавайи, спокойная и счастливая старость в компании супруга – рухнуло в одночасье. Рак пронесся как ураган, разрушив все ее надежды.

Клэр пришлось прождать целых две недели, чтобы встретиться с хирургом после обследований. Ее семья и друзья были в ужасе, когда услышали, что ждать встречи с врачом придется так долго, ведь речь шла о самом быстро прогрессирующем виде рака. Разве не нужно было вырезать опухоль как можно скорее, не теряя драгоценного времени? Каково Клэр было жить с мыслью, что все эти дни болезнь внутри нее прогрессирует и, возможно, распространяется, поражая другие органы? Однако Клэр была рада этой передышке. Ей нужно было вновь почувствовать почву под ногами. После постановки диагноза все вокруг казалось ей причудливым сном. У ее жизни вдруг появилась конечная точка, как будто поезд, до этого мирно следующий по железнодорожному пути, был готов сорваться в пропасть с резкого обрыва. Это казалось нереальным. К тому же Клэр не покидало ощущение, что врачи относятся к ней как к коробке, содержание которой нужно внимательно проверить и рассмотреть, а затем передать коллеге. Словно она застряла в какой-то машине, в конвейере, безжалостно перемещающем ее с одной станции на другую, и все было предопределено и неизбежно.

Оказавшись дома, Клэр с головой погрузилась в изучение своей болезни. Она поглощала одну книгу за другой, изучала статьи, сайты, выискивая хоть искорку надежды – то, что врачи могли упустить из виду. Однако многочисленные статьи и форумы не пестрили чудесными историями исцеления, подводя Клэр к выводу, уже озвученному доктором: больные этим видом рака не выживают.

Единственным шансом на выздоровление была хирургическая процедура, называемая операцией Уиппла, которая предполагает удаление не только части пораженной поджелудочной железы, но и желчного пузыря, участков кишечника (двенадцатиперстной и тощей кишки), а также, возможно, части желудка и селезенки. У этой операции отмечаются серьезные побочные эффекты и осложнения. В конце концов, поджелудочная железа выполняет важную функцию регуляции уровня сахара в крови, а процедура предполагает удаление части этого органа. Ферменты поджелудочной железы особенно важны, и сокращение их выработки – а это частое следствие операции Уиппла – может вызвать сильную боль. После хирургического вмешательства пациент, вероятно, испытает не только боль из-за сокращения количества ферментов, но и задержку жидкости в организме, спазмы в желудке, а также мучительное газообразование. Именно поэтому в долгосрочной перспективе Клэр мог поджидать диабет, анемия и проблемы с пищеварением, приводящие к слабости и усталости, наряду с дефицитом витаминов и минералов.

Не в силах уснуть, Клэр подолгу ворочалась в кровати и записывала вопросы, которые планировала задать на встрече с хирургом.

Является ли операция Уиппла единственным из возможных методов лечения? Какова вероятность развития диабета или паралича желудка после проведения этой процедуры? Смогу ли я когда-нибудь нормально питаться? Буду ли испытывать боль? И если буду, то как долго? Сколько времени займет реабилитация? Пройдет ли когда-нибудь усталость, о которой я снова и снова читаю в книгах и статьях? Сколько раз за свою карьеру вы проводили эту процедуру? Как часто операция Уиппла проводится в этой больнице? Каковы были результаты этих операций?

Результаты, как признался хирург на встрече, были неутешительными. Клэр ценила его честность и прямолинейность, ведь она сама попросила его быть откровенным. Врач рассказал, что при величине опухоли в два сантиметра аденокарцинома поддается резекции, а это значит, что ее можно оперировать методом Уиппла. Это было единственным шансом Клэр на выздоровление, хоть процедура и являлась рискованной, долгой, несовершенной и давала сомнительные результаты. Врач достал свой хирургический атлас и открыл раздел, описывающий методологии Уиппла – настоящую энциклопедию различных подходов, позволяющих собрать все воедино после того, как вас разобрали на части.

– Видите, сколько существует вариантов проведения операции? Вы понимаете, что это означает? – хирург внимательно посмотрел на Клэр. – Это значит, что простого способа решить эту проблему не существует.

Врач рассказал ей, что операция может длиться до восьми часов. Он также добавил, что если у Клэр есть склонность к инфаркту или инсульту, то они наверняка случатся на операционном столе. Статистические данные разнились – согласно некоторым источникам, шанс умереть во время удаления аденокарциномы был равен всего 2 %, в то время как авторы других статей утверждали о его близости к 15 %. Хирург заверил Клэр, что даже в случае успешной операции шансов прожить долгую жизнь и вовсе нет – у Клэр будет в лучшем случае лет пять, и это с пятипроцентной вероятностью. Большинство людей с этой формой рака умирали в течение обозначенного периода вне зависимости от того, проводили им операцию Уиппла или нет.

Онколог вмешался, заметив, что шанс прожить еще лет пять все же равен 20 %, и врачи принялись спорить.

– Послушайте, – наконец сказал хирург, – некоторые врачи будут пытаться продать вам эту процедуру, но мне не нужны ваши деньги, и доказывать вам мне нечего. Я провел достаточное количество таких операций, чтобы знать все их достоинства и недостатки. Выбор за вами.

Клэр понимала, что он действительно хочет вылечить ее. Ведь он пытался донести до нее правду, лишенную прикрас.

Дома Клэр просмотрела множество видео на YouTube, в которых люди, перенесшие операцию Уиппла, корчились от боли, описывая ужасающие побочные эффекты этой процедуры. Она исследовала статистику выживаемости. Клэр плакала, молилась и спрашивала себя:

– Сколько боли я смогу вынести? Какую боль я готова вытерпеть сейчас, чтобы жить дальше? Со сколькими ограничениями сумею жить? Откажусь ли от походов в горы?

Взвесив все за и против, Клэр решила отказаться от операции. Она не хотела провести остаток жизни в поисках неуловимого, маловероятного исцеления, сидя в кабинетах врачей или ожидая встречи с ними.

– Пусть все идет своим чередом, – сказала она. – Я решила, что буду жить счастливо и с энтузиазмом, сколько бы мне ни осталось.

В 2013 году, спустя пять лет после постановки диагноза и знакомства с мрачными прогнозами, Клэр была госпитализирована с заболеванием, которое, хоть и не имело отношения к раку, требовало проведения компьютерной томографии брюшной полости.

Впервые с тех пор, как Клэр узнала о своей болезни, она могла видеть, насколько та прогрессировала. Находясь в ожидании неизбежной смерти, Клэр так сосредоточилась на жизни, что не замечала, как проходили недели, месяцы и годы. Хотя врачи и не ставили перед собой цели исследовать состояние поджелудочной железы, та сама собой появилась на экранах их приборов. Орган оказался полностью здоровым. Там, где раньше была опухоль, от нее не осталось и следа.

Сбитые с толку врачи провели проверку поставленного ранее диагноза и даже отыскали результаты биопсии, так как были убеждены во врачебной ошибке. Однако диагноз был поставлен верно. Без лечения и операций аденокарцинома поджелудочной железы – самая смертоносная разновидность рака – просто исчезла.

Как это могло произойти? Этого не понимал никто, включая Клэр. Доктора знали, что их пациентка не прибегала ни к одному из способов лечения – операции, химиотерапии или лучевой терапии. В разговоре Клэр призналась, что все же внесла в жизнь определенные изменения, однако ни одно из них врачей не заинтересовало. Они сказали, что ее опыт «не имеет никакой медицинской ценности». Это было то самое чудо, которое случается с одним пациентом из миллиона. Простое везение.

В медицине это называется случаями спонтанной ремиссии. Выздоровление такого плана все еще является для медицины черным ящиком, содержание которого наука так и не сумела изучить.

«Спонтанный» означает «беспричинный», но правда заключается в том, что истинную причину никто и никогда не искал. За всю историю медицины мы почти не использовали инструменты этой строгой науки для исследования чудесных случаев выздоровления от неизлечимых болезней. Здравый смысл подсказывает, что именно эти случаи и следовало бы изучать, ведь тогда люди, возможно, наткнулись бы на более действенные, хоть и менее очевидные, пути к исцелению.

К сожалению, случаи спонтанной ремиссии остаются неисследованной областью медицины. Мы называем их случайностями и исключениями, веря рассказам о том, что они необъяснимы, однако я не склонен использовать подобную терминологию.

Мы можем сказать, что в своих сферах Серена Уильямс и Майкл Джордан – исключительные личности, но в то же время они являются и яркими примерами возможных человеческих способностей. Изучив их приемы и техники, мы сможем понять, как улучшить свои собственные.

В 1968 году на Олимпийских играх в Мехико американский прыгун в длину Боб Бимон пробежал по дорожке и, оттолкнувшись от земли, взмыл в воздух. На записи с соревнования кажется, что он летит, как птица, и лишь в последний момент вытягивает ноги, чтобы приземлиться. Спортсмен побил существующий рекорд более чем на два фута (1 фут = 0,3048 м), шокировав толпу и фактически досрочно завершив соревнование. Свидетели его прыжка в один голос утверждали, что это было невероятно. Кроме того, его результаты были за пределами возможностей измерительного оборудования. Позднее выступление Боба назвали «Скачком столетия».

Спортсмены и ученые тут же бросились выяснять, как он это сделал. На исследования ушло 23 года. И все же, когда подобное случается в области здравоохранения – когда кому-то ставят смертельный диагноз, а человек внезапно выздоравливает, – мы как будто испытываем неловкость. Эти замечательные случаи воспринимаются скорее как угрозы системе, нежели источники вдохновения для нее, а потому остаются неисследованными. Просто загадка. Чудо. Случайность. Исключение. Мы любим развешивать ярлыки, но не объяснять причину явлений.

На протяжении всей истории человечества мы по-разному смотрели на то, откуда берутся болезни и недуги. До недавнего времени – примерно до XIX века – представители большинства культур думали о болезнях как о чем-то, что приходит из потустороннего мира: как о Божьей воле, наказании или проклятии злого духа. Например, если бы вы жили в Древнем Египте, вы носили бы амулет, защищающий от болезней, и смазывали бы порезы и царапины медом (который, к слову, является природным антибиотиком). Если бы вы были больны, врач мог назначить вам вызывание рвоты – теория состояла в том, что, поскольку тело полно проходов, болезнь могла указывать на закупорку, которую следует немедленно устранить. Если бы вам случилось родиться в Древней Греции, вы бы верили, что человеческое тело состоит из элементов, которые должны находиться в равновесии. Болезнь тогда была признаком нарушения баланса, который надлежало немедленно восстановить, а потому больные посещали древнегреческие асклепионы – храмы исцеления, где достигали катарсиса (очищения), а также получали терапию сном. Медицинская помощь тогда представляла собой смесь физических и духовных процедур под бдительным оком Асклепия – бога исцеления.

И хотя практика медицины во многих древних культурах в значительной степени опиралась на магию, религию, суеверия, астрологию и кровопускание, ученые в то время все-таки совершали важные открытия. Они углубляли знания по анатомии, теории болезней и здоровья. Путем наблюдений, проб и ошибок разрабатывались методы лечения травм и болезней, часто с помощью лекарственных растений, ставших предшественниками современных фармацевтических препаратов. Однако истинное происхождение самой болезни продолжало ускользать от врачей/врачевателей. Откуда она взялась? Почему выбрала именно этого человека, а не другого? Ученые все чаще замечали, что многие болезни возникали из-за грязной воды и сточных вод, и что поддержание личной гигиены, чистоты городов и источников воды было важным аспектом безопасности, хотя в то время люди и не понимали, почему именно.

В 36 году до н. э. римский ученый Марк Теренций Варрон опубликовал свой первый труд по сельскому хозяйству – практическое руководство для земледельцев. В разделе с правилами содержания домашнего скота он предостерегал от разведения животных вблизи болот, ссылаясь на теорию о том, что «некоторые мелкие животные, незаметные человеческому глазу, размножаются там и переносятся воздухом, после чего проникают в тело человека через рот и нос и вызывают болезни, от которых сложно вылечиться». Предположение интересное, но доказать его в то время не представлялось возможным.

Только в 1546 году вышла в свет книга итальянского врача Джироламо Фракасторо, которая называлась «О контагии, контагиозных болезнях и лечении». В ней детально описывалась теория о том, как крошечные, быстро размножающиеся болезнетворные «семена» – то есть микроорганизмы – передаются от человека к человеку при прикосновении или посредством воздуха. Научное сообщество тепло приняло эту теорию, но доказательств, подтверждающих концепцию ученого, все еще не было. В конечном итоге теория отошла на второй план, а после и вовсе была забыта. И лишь в 1860-х годах французский химик Луи Пастер, придумавший процесс уничтожения патогенов, который до сих пор носит его имя – пастеризацию, окончательно доказал теорию о микробах. В дополнение к тому, что это был огромный шаг для медицины в целом, его открытие сформировало в людях отношение к здоровью и болезням, основанное на принципе избавления от патогенов. Возможно ли, что мы настолько сосредоточились на этой миссии, что стали упускать другие способы восстановления здоровья?

Врачей учат игнорировать личную жизнь человека, чтобы проникнуть в глубинные признаки и симптомы болезни, которые присутствуют у людей с конкретным заболеванием. Фокус на патологии ограничил наш взгляд, из-за чего мы обращаем внимание на то, чего не хватает, вместо того, чтобы видеть и принимать во внимание все правильное, наполняющее жизнь человека. Это приводит к тому, что мы совершаем смертельные ошибки на пути к исцелению.

Мы лечим саму болезнь вместо того, чтобы лечить человека, упускаем историю его жизни, которая изобилует подсказками и откровениями о том, как лучше всего направить его к выздоровлению. Мы зацикливаемся на симптомах, а не на причинах их происхождения, назначая лекарства, которые маскируют проявления болезни, вместо того чтобы проводить длительную и глубокую работу по укреплению иммунитета и жизненной силы. Мы настаиваем на сортировке болезней по типу их отношения к изменениям в сознании или в теле, но не стараемся понять взаимосвязь недугов, которую можно обнаружить в большинстве случаев.

Наконец, мы отбрасываем в сторону все истории о чудесных выздоровлениях, которые не вписываются в нашу парадигму «один симптом – одно лекарство». Основываясь на собственном опыте, я готов утверждать, что большинство людей, работающих в сфере медицины, наблюдали случаи необъяснимого исцеления. Мы не знаем, что о них думать, поскольку они не вписываются в нашу картину мира, а потому откладываем их в долгий ящик, пока совсем о них не позабудем. Если мы и возвращаемся к ним, то лишь поздно ночью или за чашкой кофе на сестринском посту, но всегда очень тихо, лишь в мыслях. Мы не знаем, как объяснить такие случаи, избегаем их огласки, опасаясь насмешек коллег, и не доносим их до пациентов, даже если они страдают той же болезнью. Не хотим давать ложную надежду.

Впервые я столкнулся с подобным случаем 17 лет назад, едва окончив ординатуру и только-только начав карьеру психиатра. В то время я согласился на две должности – в больнице МакЛина (McLean Hospital) и в Гарвардской медицинской школе, а также открыл небольшую частную практику. Давление было невероятным. Я чувствовал, что просто обязан проявить себя и как врач, и как профессор.

Я встретил Никки, медсестру из отделения онкологии в Масс Дженерал[1], когда она пришла на совместный прием со своим взрослым сыном. Ей диагностировали рак поджелудочной железы, и она искала поддержки, чтобы справиться с этой новостью.

Вскоре после этого она сообщила, что берет бессрочный отпуск. Ее здоровье ухудшилось до такой степени, что она больше не могла работать. Никки была измучена и неумолимо худела. Она запланировала поездку в Бразилию, в крошечный городок под названием Абадиания, чтобы навестить местного целителя, так как перепробовала все, что могла предложить ей западная медицина, и решила, что терять ей нечего.

Через две недели после ее отъезда в моем офисе раздался телефонный звонок. Это была Никки, она звонила из Бразилии.

– Вы просто обязаны сюда приехать, – сказала она, – кажется, я выздоравливаю. И я вижу то, во что сложно поверить.

Она рассказывала мне историю за историей. То, что произошло с людьми, о которых она говорила, было больше похоже на старые добрые сказки о том, как парализованные начинали ходить, а слепые обретали зрение. Одна женщина, больная раком молочной железы, почувствовала, как из ее груди вышло «черное облако», как только целитель до нее дотронулся, и опухоль тут же уменьшилась. Никки писала мне из Бразилии в течение нескольких месяцев, но я отказывался туда ехать – работа в больнице и ведение занятий отнимали все мое время. Впрочем, основная причина была в недоверии к рассказанным ею историям. Я списывал исцеление тех людей на временные улучшения, а также на неточные или ошибочные диагнозы.

Когда Никки вернулась, я с удивлением обнаружил, что она не только выглядела здоровее, но и на самом деле чувствовала себя лучше. Она наслаждалась жизнью, снова ела стейки (ее любимое блюдо) и салаты. Время, проведенное в Бразилии, придало ей сил. Она сказала, что вновь почувствовала себя способной как дарить, так и получать любовь. Проблемы с контролем ситуации, которые мучили ее прежде, решились, и она чувствовала себя энергичной и радостной. Качество ее жизни резко возросло по сравнению с тем, каким оно было на момент отъезда. Но, к сожалению, ее история закончилась не так, как у Клэр. Честно говоря, так заканчивается большинство подобных историй. У Никки случился рецидив, и менее чем через год она все же скончалась от рака. Перед смертью она снова призвала меня расследовать то, что случилось с ней и продолжает происходить там, в Бразилии.

Я читал в научных журналах, что истинные случаи спонтанной ремиссии очень редки и встречаются примерно в одном случае на 100 000. Эти цифры повторялись снова и снова во многих статьях, и от них всегда веяло неоспоримой истиной. Я решил отследить, откуда были взяты эти данные. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что они были попросту выдуманы, а затем, принятые за правду, перепечатывались из статьи в статью.

Когда я погрузился в собственное исследование как современных, так и исторических примеров спонтанного исцеления, я был потрясен тем, что обнаружил. За последнее столетие количество и частота сообщений о таких ремиссиях постепенно увеличивались, как правило, с резким всплеском после значительных конференций, книг или появления громких историй в средствах массовой информации. В начале 1990-х годов Институт ноэтических наук начал собирать воедино все случаи спонтанной ремиссии, когда-либо описанные в медицинской литературе. В базе данных «Спонтанная ремиссия: аннотированная библиография» [1], выпущенной им в 1993 году, было задокументировано более 3500 ссылок в 800 журналах. Однако официально опубликованные статьи оказались верхушкой айсберга. Во время первого выступления, в котором я затронул тему спонтанной ремиссии и того, что мы, как врачи, можем из нее извлечь, я задал вопрос коллегам: многие ли из них были свидетелями истории выздоровления, которая казалось невозможной с медицинской точки зрения. Зал тут же запестрил поднятыми руками. Когда я спросил, сколько людей описали эти случаи и опубликовали свои наблюдения, стало ясно, что этого не сделал почти никто.

Дело не в том, что спонтанные ремиссии – редкое явление, а в том, что культура осуждения мешает нам увидеть ее истинные масштабы.

Сколько было случаев, которые так и не были опубликованы врачами из-за страха перед насмешками коллег? Занимая должность директора больницы МакЛин, одного из старейших и наиболее уважаемых психиатрических учреждений, я остро это чувствовал. Я не решался публиковать свои наблюдения или искать поддержки в медицинском мире, и все же каждый день видел, как случаи спонтанной ремиссии возникают у моих пациентов, будь то в медицинских, психиатрических учреждениях или в отделениях неотложной помощи. Каждый день я встречался с пациентами с самыми распространенными, но смертельно опасными заболеваниями: раком, диабетом, болезнями сердца, аутоиммунными заболеваниями и заболеваниями легких – главными убийцами западного мира. К тому же все более известным становился тот факт, что эти болезни возникают из-за определенного образа жизни. Я начинал верить, что, если бы мои пациенты могли применить часть стратегий, используемых в случаях спонтанного выздоровления, общее состояние здоровья резко улучшилось бы не только для пациентов, но и для общества в целом. И все же давление, призывавшее меня не отрицать догмы моей профессии, было слишком сильным, чтобы от него избавиться.

В детстве я жил на маленькой семейной ферме в сельской местности Индианы, окруженной широкими полями кукурузы и сои, под огромным куполом неба Среднего Запада. Я рос в семье амишей. Мои родители вышли из этого сообщества, когда мне было около двух лет, но мы продолжали жить по его принципам: разводили скот, выращивали пищу, включая мясо и пшеницу, а мама шила всю нашу одежду. Телевидение, радио, большинство современных удобств и развлечений считались злом, которого следовало бояться и избегать. Для меня это был изолированный, трудный мир. Я вырвался из него сразу, как только смог, уехав в колледж в Уитоне, штат Чикаго. После этого на полгода поехал в Принстон, поступил на медицинский факультет университета Индианы, а затем и в ординатуру в Гарварде. До сих пор помню, как мир, казалось, открылся передо мной – дверь, которая всегда была заперта, широко распахнулась, а за ней обнаружились ветвистые коридоры возможностей. После поступления в университет у меня возникло много вопросов, и я без устали искал на них ответы, стараясь примирить фундаменталистские убеждения моего детства с новыми знаниями и опытом. Однако в Принстоне я не получил ответов, а лишь обзавелся новыми вопросами. Тем не менее от своего профессора я узнал, что сами вопросы не менее важны, чем ответы на них.

– Цель, – говорил он мне, – не в том, чтобы прийти к одному точному ответу, а в том, чтобы улучшить качество ваших вопросов, ведь именно оно определяет качество полученных ответов.

Вопрос – это путеводная звезда. Если верно его сформулировать, он поможет двигаться в правильном направлении.

Когда я поступил в медицинскую школу, здешняя философия оказалась настолько другой, что это было похоже на жесткий удар хлыстом. До сих пор помню, где конкретно находился, когда осознал, что культура медицинского мира была совсем не такой, как я надеялся или ожидал. Я стоял в только что опустевшей аудитории и задавал профессору дополнительный вопрос на тему сегодняшней лекции.

– Просто запоминай материал, – ответил мне профессор, – не задавай вопросов.

Это была фраза, которую мне повторяли снова и снова на протяжении всей моей учебы в медицинской школе: «Не задавай вопросов». Не задавай вопросов? Конечно, студентам-медикам необходимо изучать материал – требуется огромное количество времени и усилий, чтобы создать базу знаний, необходимую для того, чтобы стать врачом. Но для меня эти слова были неприятным отголоском той философии, в которой я был воспитан: догмы не должны подвергаться сомнению.

Запоминание и отсутствие свободы задавать вопросы вынуждают врачей не делать попыток что-либо изменить. В конечном итоге мы становимся соучастниками системы, которая, хоть и дает некоторые заслуживающие доверия знания, но изо дня в день подводит пациентов, упуская многие способы лечения. За 20 лет работы в медицинской системе я повидал немало упущенных возможностей, которые могли быть шансом изменить чью-то жизнь. Пришло время пересмотреть эту ситуацию. Я настолько осмелел, что уже не боялся задавать вопросы и следовать за ними туда, куда их могла привести современная наука, – а затем продвинуться немного дальше.

Не существует клинических испытаний о спонтанных ремиссиях и двойных слепых исследований, которые являлись бы золотым стандартом мира медицины. В настоящее время нет способа контролировать условия, при которых может наступить спонтанная ремиссия, и было бы неэтично проверять какие-либо теории на неизлечимо больных пациентах.

Для исследования этого явления мы должны быть антропологами, детективами и врачами, которые копаются в личных счетах, медицинских записях и доступных в настоящее время научных данных, чтобы собрать воедино кусочки этой головоломки. Данная книга – моя попытка проделать эту работу.

С 2003 года я беру интервью у выживших после диагностирования неизлечимых болезней и изучаю их медицинские карты. Увиденное убедило меня в том, что неожиданное исчезновение болезни реально. Я съездил в лечебные центры Бразилии. Тысячи людей стекаются туда с верой в то, что их можно исцелить, – и гораздо чаще, чем мог бы подумать среднестатистический медик, их надежды оправдываются. Я следил за так называемым целителем в самом сердце Америки и наблюдал, как самочувствие моих пациентов неожиданным образом улучшалось. Все это время я боролся с сомнениями и, даже продвинувшись так далеко, все еще от них не избавился.

Эта книга не является аргументом в пользу прекращения приема лекарств или отказа от медицинского вмешательства. Фармакопея и медицинские технологии действительно необходимы и часто спасают жизни. Как покажут истории, представленные здесь, существует много эпизодов спонтанной ремиссии, которые происходили в сочетании с усилиями преданных делу врачей, работающих на вершине своей специализации. Чудесные случаи исцеления говорят нам о том, что традиционных вмешательств не всегда достаточно, и что они не содержат всех ответов на вопросы о выздоровлении.

В ходе исследований и практики с пациентами я понял, что мы должны изучать проблему глубже, выходя за пределы длительного лечения симптомов и добираясь до истинных корней болезни. Важно лечить симптомы в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной необходимо устранить первопричину болезни, обнаружить которую чаще всего сложнее, чем кажется. Спонтанное исцеление предлагает нам редкую возможность взглянуть на эту тайну. Мы несем ответственность за изучение таких случаев и извлекаем из них все что можем, чтобы затем применить эти знания в тактиках лечения хронических и неизлечимых заболеваний – с помощью как инструментов современной медицины, так и мудрости загадочных выздоровлений.

Эта книга идет по следам моего исследовательского путешествия по феномену спонтанной ремиссии, который я изучаю вот уже более 17 лет. В первой части мы начнем с того, с чего начинал я сам, – с рассмотрения «строительных блоков» здоровья. В случаях спонтанной ремиссии что-то радикально меняет ожидаемое течение болезни, а потому логично начать с иммунной системы, первой и наиболее важной линии защиты организма от инфекций и болезней, а также факторов, которые на нее влияют: диеты, образа жизни и уровня стресса. Снова и снова я наблюдал, как выжившие после диагностирования неизлечимых болезней вносили изменения в эти области (которые часто игнорируются при обычной медицинской помощи), а потому стоило более глубоко погрузиться в эту тему. Это привело меня не только к удивительным открытиям о том, насколько чудодейственными могут быть эти изменения, но и к дальнейшему изучению тонкостей связи разума и тела, а также тайн человеческого сердца.

Я не был удивлен, обнаружив, что связь между разумом и телом обладает огромным потенциалом. Когда дело доходит до радикального исцеления, даже традиционная медицина признает, что уровень стресса и образ мыслей могут повлиять на наше физическое здоровье. Но что меня действительно удивило, так это глубина обозначенной связи – она оказалась гораздо более основополагающей, чем то, к чему меня когда-либо готовила медицинская школа. Во второй части книги я расскажу вам, насколько радикальное исцеление взаимосвязано с мыслями, убеждениями и даже с самым фундаментальным, часто неисследованным чувством самого себя, своей самости. Я поймал себя на том, что задаюсь вопросом: «Может ли моя личность каким-то образом определять мою способность к исцелению?» Ответ оказался одновременно и откровенен, и сложен.

На протяжении всей книги я буду подробно описывать людей, исцелившихся от неизлечимых заболеваний и решившихся открыть мне свои медицинские карты и жизни. Я попытался передать всю уникальность этих историй, потому что верю, что секреты спонтанного исцеления раскрываются не только в сходстве между ними, но и в различиях. Как однажды сказал известный психолог Карл Роджерс: «То, что считается наиболее индивидуальным, и есть самое универсальное».

Эти случаи учат нас тому, что мы должны создать в теле и разуме среду, которая станет почвой для исцеления. В конце концов, тело хочет исцелиться, и создание условий для этого требует гораздо большего, чем то, чему нас учат. Моя цель – рассказать вам, как организовать этот процесс, а также познакомить вас с расследованием подобных случаев и с новаторской наукой о разуме. То, к чему в конечном итоге привели меня исследования, стало основой новой модели медицины, построенной на «четырех столпах» здоровья: иммунной системе, питании, здоровой реакции на стресс и сформированной личности.

Эта область исследований находится в стадии развития, и у меня нет четкого алгоритма действий для выздоровления. Однако я нашел некоторые предварительные ответы и сформулировал множество важных вопросов. Они помогли мне пройти долгий путь к пониманию причин, по которым могут происходить эти медицинские «чудеса».

Мы часто используем слово «чудо», чтобы описать то, что не можем объяснить, но даже у них есть причины – мы просто в них еще не разобрались. Иногда мы избегаем даже попыток рационализировать их, почему-то полагая, что поиск реального механизма, стоящего за «чудом», каким-то образом сделает его менее значимым и удивительным. Но для меня понимание внутренней работы таких событий не делает их менее увлекательными. Открыть крышку, заглянуть внутрь и увидеть механизм ранее необъяснимого явления, запутанного, как шестеренки часов, кажется мне еще более поразительным.

Давным-давно я дал себе обещание, что не буду писать, если у меня не будет чего-то, что абсолютно необходимо озвучить. Философ XIX века Серен Обье Кьеркегор пронзительно писал о том, что значит жить как личность в водовороте современной жизни. В отличие от других писателей он стремился не быть очередным громким голосом из толпы на общественной площади – напротив, он старался спрятать что-то, скрыть известную истину, чтобы читатель мог сам найти нужную ему правду.

Я надеюсь, что эта книга делает то же самое, и считаю, что об этом важно говорить именно сейчас. Рассказанные в книге истории показывают, что есть вещи, которые мы знаем о здоровье и счастье, и есть то, что мы о них забыли. Единственный способ восстановить это знание – устранить шум как внутри, так и снаружи, и вернуться к чему-то более базовому, первобытному и истинному – к тому тусклому, но неугасимому свету знания, который горит в каждом из нас.

В ближайшие десятилетия знаний по этой теме станет в разы больше, но исследования, которыми мы располагаем сейчас, и потенциал, который они открывают для миллионов людей, уже достаточно важны, чтобы делиться ими с широкой аудиторией. Я надеюсь, что эта книга укажет четкий путь к выздоровлению тем, кто борется с хроническими или неизлечимыми болезнями, их близким, а также тем, кто просто хочет жить, сохраняя как можно больше здоровья и жизненных сил.

Современная медицина обычно сообщает вам о текущем положении дел и о том, как жить с этим дальше, при этом лишая вас свободы выбора. Независимо от того, диагностирован ли вам диабет, болезнь сердца, депрессия, рак, аутоиммунное заболевание или что-то еще, вы не получаете надежду или инструменты, необходимые для настоящего выздоровления. Нам нужно поместить эту экстраординарную практику на операционный стол, чтобы мы могли препарировать ее и извлечь из нее знания. Ведь только так мы сможем открыть все возможности для чудесного исцеления и сделать их доступными для всех.

Клэр Хейзер сейчас живет на Гавайях, как и планировала до постановки диагноза.

– Когда я узнала о болезни, я не могла и мечтать, что сумею выздороветь, – призналась она, – но всему свое время.

Она и ее супруг живут на Оаху со своей дочерью и зятем. Вечера Клэр проводит на веранде с натянутой крышей, такой же, какую можно встретить в любом доме на Гавайях. Она наслаждается видом, который открывается из ее жилища: огнями Гонолулу и небом, меняющимся в зависимости от погоды. Недавно по острову прошел ураган, угрожающий нанести большой ущерб, в том числе их дому, но он оказался совсем не таким сильным, как ожидали метеорологи. Я подумал о том, что однажды и рак, подобно грозному явлению природы, планировал разрушить мир семьи Хейзер.

– Нас немного продуло, но сейчас все в порядке, – сказала Клэр о недавнем шторме. – Нам повезло. Он прошел мимо.

Как всем сделать так, чтобы этот ураган прошел мимо нас? Ответ на этот вопрос непрост, но ведь и книга эта не для тех, кто ищет легких ответов. Она повествует о долгом пути к раскрытию тайн спонтанной ремиссии – и, возможно, сокрытых в них секретах прочного здоровья и жизненной силы. Когда я выполнял эту работу, каждая попытка найти ответ превращалась в новый вопрос. Мне приходилось напоминать себе, что цель состояла не в том, чтобы прийти к какому-то заключению, едва я наткнусь на случайный «ответ», а в том, чтобы улучшить качество и точность вопросов. И первый вопрос таков: «Что же на самом деле происходило там, в Бразилии?»

Часть первая

Невероятный иммунитет

Глава 1

Вперед, в невозможное

Я полагаю, что в процессе исследования природы нет более обманчивого заблуждения, чем то, что утверждает, будто бы некоторые природные явления просто невозможны.

Уильям Джеймс

Самой первой операцией, которую я провел самостоятельно, была ампутация ноги. Было два часа ночи, и я уже несколько часов находился в больнице. Меня вызвали в операционную и коротко проинформировали о пациенте – пожилом диабетике, который поступил с сильной болью в левой ноге. Когда медсестры осмотрели его, они обнаружили множественные гангренозные поражения тканей на голени и ступне. Такой запущенный, плохо контролируемый диабет, как у этого мужчины, может вызвать серьезные проблемы с притоком крови к конечностям. По прибытии мужчины в отделение неотложной помощи у него обнаружили обширные повреждения тканей и опасную инфекцию, из-за которой спасти ногу было уже невозможно.

Как и положено, в течение пяти минут я тщательно отмывал руки от кончиков пальцев до локтя. Подняв руки, я ждал, когда они высохнут, а затем направился в вестибюль, ведущий в операционную. Медсестра завернула меня в халат, надела мне на лицо маску и потянулась, чтобы надеть шапочку, но не смогла, так как я сильно превосходил ее в росте. Тогда она встала на цыпочки, а я немного присел, чтобы ей было удобнее, и мы оба рассмеялись. Я вдруг понял, как сильно нервничал. Я был всего лишь интерном, едва окончившим медицинскую школу, и вдруг – необходимость быть главным в операционной.

Однако как только я сделал первый надрез, все волнение тут же улетучилось. Когда скальпель легко скользнул по ноге, оставляя за собой глубокую тонкую линию, меня окутало своего рода медитативное спокойствие, ощущение полной сосредоточенности.

Не помню, сколько времени прошло, пока я делал надрез за надрезом, прижигая кровоточащие сосуды, чтобы сохранить оперируемое место чистым, но я никогда не забуду запах опаленной плоти и звук хирургической пилы, проходящей по большеберцовой кости. Этот звук напомнил мне цепные пилы, которые мы с отцом использовали на ферме, но те пилы издавали громкие, грубые звуки, в то время как хирургическая звучала тонко, даже нежно, хоть и гораздо более зловеще. Этот момент казался нереалистичным, и я никак не мог поверить, что стою в хирургическом халате и маске посреди операционной. Невероятно, что я вообще там оказался.

В подростковом возрасте я был очень тихим. Возможно, моя скромность отчасти объяснялась тем, что я рос в фундаменталистской семье и потому не чувствовал, что могу где-то еще прийтись ко двору. В старших классах меня окрестили «мистером Стесняшкой». К тому же я чувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что носил сшитую мамой одежду. Выходя из школьного автобуса и направляясь домой, я как будто переносился в прошлое. Телевидение и радио у нас были под запретом, и мир казался мне очень маленьким. Все взрослые, которых я тогда знал, работали на ферме, за редким исключением занимая должности «синих воротничков». Моя мать подрабатывала медсестрой в лютеранской больнице в Форт-Уэйнсе, а когда мне исполнилось 17, предложила мне устроиться туда санитаром. Я был высок и силен, ведь привык таскать тяжелые тюки сена, полные ведра воды или мешки с зерном, поэтому мне не составляло труда поднять взрослого мужчину, чтобы переложить его на каталку или пересадить в инвалидное кресло.

На этой работе я смог увидеть весь цикл человеческой жизни. Помимо выкатывания в креслах матерей с новорожденными в руках, выноса уток из-под больных и сбора постельного белья, я даже мыл полы, оттирая кровь с поверхностей после сложных процедур. Я видел, как больной раком ребенок теряет волосы, а через несколько месяцев выходит из больницы с легким пушком на голове, сжимая в маленьком кулачке связку воздушных шаров. Я помогал переворачивать пациентов во время перевязок. Я отвозил людей в морг, натягивая простыни на их лица.

Медсестер я знал ближе, чем врачей. Именно они всегда были рядом с больными, денно и нощно дежуря у их постелей. Они учили меня: объясняли, как брать кровь и прикреплять провода, чтобы провести ЭКГ.

– У тебя хорошо получается, – наперебой твердили мне медсестры, – тебе нужно стать врачом.

Идея, конечно, была потрясающей, и она упала в плодородную почву моего сознания, как семечко, которое позже взошло и стало прорастать. Но мне никогда не приходило в голову, что это может на самом деле случиться.

И вот теперь я здесь, оперирую так же, как и те хирурги, пациентов которых развозил по палатам. Я видел, как после окончания операции врачи снимали шапочки и маски и бросали их на пол.

Во время ампутации необходимо сохранить как можно больше мышц ниже края кости, чтобы сформировалась культя, которая в идеале сможет безболезненно войти в протез ноги. Накладывая швы длинной изогнутой иглой, я старался правильно сформировать конечность, которая сможет хорошо работать, хоть я и сомневался, что этот человек когда-нибудь встанет с инвалидного кресла и будет использовать протез. Операция прошла хорошо, но я очень переживал за этого мужчину. Да, он был пожилым и больным, и инсулина, который он принимал большую часть своей жизни, стало недостаточно для хорошего самочувствия, а тело начало отказывать, конечность за конечностью. Мне не давало покоя ощущение, что было что-то еще, что мы могли бы для него сделать на более ранних этапах болезни, до того, как он оказался на операционном столе. Возможно, был и другой путь.

Я занялся медициной, потому что думал, что смогу помогать людям. Я представлял, как помогаю пациентам зажить другой, лучшей, более здоровой жизнью. Но многое из того, что мы могли сделать как врачи, было бесполезно. Слишком поздно. Я наблюдал, как мои коллеги работают целые сутки напролет, перебегая от одного пациента к другому. Наши старания улучшить жизнь пациентов редко венчались успехом не потому, что мы мало работали или не слишком старались. Дело было в том, что мы рассматривали лишь небольшой кусочек истории болезни, при этом упуская из виду общую картину. Мы лечили симптомы, а не первопричину недуга. Каждый день я видел, как люди страдают и нуждаются в помощи.

Шли годы, а я все еще мысленно возвращался к тому первому пациенту, которого на операционный стол привел диабет – недуг, уничтоживший его здоровье. И я продолжал размышлять над тем, как случаи спонтанной ремиссии могли дать таким, как он, подсказки, которые помогли бы победить болезнь на ранних этапах. Именно поэтому в 2003 году я все-таки купил билет и отправился в Бразилию.

Препарируя «чудо»

Когда я сошел с трапа самолета и оказался в столице Бразилии, я вдохнул теплый и спокойный воздух: конец марта в южном полушарии – это конец лета. Солнце, казалось, прогревало до самых костей, и холод оставленной позади бостонской зимы начал отступать. В конце концов, отправиться в путешествие было неплохой идеей. Но меня все еще терзали сомнения.

Когда я принял решение проверить сообщения о «чудесных» выздоровлениях в целительных центрах Бразилии, я понятия не имел, во что ввязываюсь. Я думал, что пробуду там недельку, изучу все бумаги и найду ответы на вопросы, что не давали мне покоя, даже если они не будут иметь под собой никакого научного обоснования. Теперь мне стыдно в этом признаться, но я был почти уверен, что не сумею найти чего-либо вразумительного. Я был убежден, что стоит мне лишь заглянуть за ширму «чудесных исцелений», как тут же вскроются подлог, обман и шарлатанство. Быстрая поездка, чистая совесть – и я вернусь домой к своей обычной жизни и работе, не мучаясь вопросом о реальности спонтанных выздоровлений.

В течение года до меня то и дело доходили слухи о том, как в Бразилии люди продолжают исцеляться от неизлечимых болезней. Начавшись с истории Никки, количество подобных упоминаний стало расти как снежный ком. Со всей страны поступали звонки от людей, которые отчаянно хотели поделиться со мной историей своего выздоровления. Оказалось, что, когда я отказался вникать в историю Никки, она попросила всех своих друзей в Бразилии связаться со мной, чтобы слухи поскорее распространились, подтолкнув меня к исследованию этого чудесного феномена. Некоторые истории и впрямь были неправдоподобными, но люди, поведавшие их, были невероятны открыты. Кто-то из них отправлял мне письма на электронную почту, прикладывая рентгеновские снимки, результаты томографий и медицинские карты с невнятными пометками врачей.

Порой доказательств случившегося выздоровления было мало, чтобы говорить о спонтанной ремиссии, или же меня смущал изначальный диагноз. Отдельные случаи выглядели многообещающими, но временные рамки были слишком короткими – это могли быть и временные ремиссии, краткие передышки, которые в конечном итоге все равно приведут к летальному исходу.

Некоторые люди так свято верили в грядущее исцеление, что едва замечали прогрессирующую болезнь. От таких историй мое сердце сжималось. Я понимал их надежды на лучшее – они так сильно желали выздороветь, что убедили себя в том, что чудо уже случилось. Когда люди звонили и писали мне, я внимал их историям, но ничего не предпринимал. Мои административные, медицинские и педагогические обязанности тяжким грузом лежали на сердце, не давая отвлечься ни на минуту. У меня не было времени пускаться в этакую погоню за подлинностью фактов, разыскивая свидетельства трудно поддающегося объяснения феномена, который почти наверняка исчезнет, как мираж, едва появившись на горизонте.

– У тебя есть образование и правильный угол зрения, – настаивала Никки, ссылаясь на сочетание моей медицинской подготовки и ученой степени в области теологии.

Она будто чувствовала, что именно у меня есть уникальный шанс исследовать феномен спонтанного исцеления с открытым разумом. Рассказываемые мне истории становились все более убедительными – опухоли таяли, как кубики льда на солнце, парализованные вдруг начинали ходить, а неизлечимо больные люди радовались жизни спустя годы после постановки диагноза, хотя никто из врачей не давал им ни единого шанса на поправку. Однако у меня по-прежнему не было ни одного доказательства, и я переживал, что, сорвавшись исследовать это явление, поставлю на кон всю свою карьеру и репутацию. Вероятность, что я не найду никаких фактических доказательств, подтверждающих хотя бы одну из этих историй, была велика.

Но имел ли я право продолжать поворачиваться спиной к тому, что могло оказаться новой областью для полноценных исследований? А случаями некоторых из обратившихся ко мне людей было и вовсе сложно пренебречь – они имели доказательства не только верно поставленного диагноза, но и наступления ремиссии. Просматривая медицинские карты, я изо всех сил пытался найти этому здравое объяснение. А вдруг и правда в мире происходит что-то, что современная медицина не в силах заметить?

Как только я понял, насколько неполными были данные о частоте случаев спонтанного исцеления, я ускорил свои исследования. Ночь за ночью, едва закончив вечерний обход, я садился за компьютер и начинал выискивать подходящие прецеденты, по крупицам собирая данные из медицинских баз, а затем шел по следу этих статей, выясняя, кем и когда они были опубликованы. Количество информации повергло меня в шок.

Случаи спонтанной ремиссии неизлечимых болезней были повсюду, однако их было сложно идентифицировать как таковые. В ходе описания истории заболевания, ее развития и вариантов лечения данные ситуации, как правило, не упоминались, поскольку считались исключениями, а когда все данные собирались воедино и обобщались, подобные случаи, больше похожие на погрешность или случайность, и вовсе исчезали в массе усредненных значений – медицина их очень любит. Однако, сделав акцент на поиске случаев спонтанной ремиссии, я стал находить их повсюду, как будто все это время они были у нас под носом, но никто не обращал на них внимания.

Давным-давно, когда я решил навсегда покончить с уединенной сельской жизнью и получить высшее образование, я поклялся, что буду всегда следовать за истиной.

Иногда наука уводит тебя в неожиданные области, особенно если исследуемое тобой не считается с общепринятой точкой зрения. И все же пришло время задавать вопросы, которые медицина доселе перед собой не ставила.

Почему же происходят случаи спонтанной ремиссии? Даже если расследование привело бы к опровержению всех услышанных мною историй, я был обязан озвучить этот вопрос. Из головы никак не выходили слова моего наставника в Принстоне: «Качество вопроса определяет качество ответа». Как мы можем прийти к каким бы то ни было ответам, если даже не задали нужных вопросов?

Поездка на такси до аэропорта, откуда я собирался отправиться в свое первое путешествие в один из «духовных» центров исцеления, заняла около полутора часов. Когда мы выехали за пределы города Бразилиа, взору открылись бескрайние зеленые холмы. Я старался отвлечься на красоту вокруг, но голова все равно была занята сомнениями. Что, если все это – ошибка? Я должен был избавиться от предубеждений и следовать за истиной, не думая о том, куда она меня приведет.

Центры были спрятаны в маленьких городках в сельской местности Бразилии. Эти места мне, какой глубокой духовностью обладает бразильский народ. Его культура значительно отличалась от той, в какой я вырос. Система верований местных обитателей допускала, что целитель действительно может общаться с духами или энергиями другой природы из невидимого нам мира, который в конечном итоге оказывался гораздо более реальным и важным, ведь мир физический, по их мнению – лишь слабая тень того глубокого, истинного мира. В их вероучениях такие невыразимые понятия, как любовь и душа, считаются чрезвычайно могущественными силами в контексте исцеления. По их мнению, болезнь начинается в душе, и когда внутренний мир обретает баланс, физическое тело подстраивается под изменившуюся реальность.

Люди приезжали к целителям, даже если для этого приходилось продавать все свое имущество. Центр, в который направлялся я, назывался «Дом Инасио де Лойолы» и располагался в Абадиании. Это место отличалось от себе подобных тем, что привлекало людей не только со всей страны – со всего света. Истории именно его «пациентов» повествовали о чудесных исцелениях, и как минимум несколько из них встретились мне во время поиска данных о спонтанных ремиссиях. К тому же это было то самое место, которое Никки убедила меня исследовать.

Едва прибыв, я внимательно осмотрел центральную виллу, окруженную зелеными холмами. Всюду были места для медитации, а открытые сады полнились извилистыми дорожками и скамейками, стоящими в тени раскидистых розовых деревьев. Разумеется, один лишь приезд в столь отдаленный уголок, где все так сильно отличается от привычной будничной жизни, мог провести полную перезагрузку разума и тела, а значит, и поспособствовать нахождению сил для борьбы с определенными болезнями или состояниями (как психическими, так и физическими). Даже я сразу почувствовал, как успокаиваюсь, а тревоги, которые я вез с собой из Бостона, испаряются под теплыми лучами солнца и уносятся прочь с легким бризом Абадиании. Разумеется, отпуск в мои планы не входил – так я не смог бы разобраться, что же помогает местным целителям прогонять смертельные болезни.

Когда я впервые встретился с Хуаном Тейшейру де Фариа, также известным как Иоанн Божий – целителем, которому так много посетителей приписывали свои выздоровления, – он сидел в большом кресле на краю целого моря медитирующих. У него были темные редеющие волосы, очки и полностью белое одеяние. Люди перед ним выстроились в длинную очередь: в коротком разговоре они сообщали ему свой диагноз, а он озвучивал им рецепт исцеления и велел возвращаться к медитации, после чего все начиналось сначала. Я пожал ему руку, понимая, что, хоть некоторые люди и считают его творцом чудес, другие называют его мошенником (впрочем, позже я услышал и более грубые обвинения).

У меня тоже была причина скептически относиться к Фариа. До меня дошли слухи, что он проводил так называемую «духовную хирургию», и что, хотя сами сеансы были совершенно бесплатными, как и ежедневный обед, который подавали на вилле, главным источником дохода этого центра были продажи запатентованной смеси трав. Каждый раз, когда люди приписывают «чудесные» исцеления действиям конкретного человека или определенному месту, у меня в голове поднимается красный флаг. Сотни лет назад люди заявляли о целительных свойствах святой воды из Лурдского грота, находящегося во Франции, но прибывшая на место комиссия так и не смогла связать с ней описанные улучшения. Впрочем, будь я членом той комиссии, я бы уделил больше внимания не источнику воды, а людям, которые излечились от недугов. Поэтому по прибытии в Абадианию меня в первую очередь заинтересовало сообщество людей, ведь именно они представляли собой ту уникальную выборку, в которой концентрация случаев спонтанной ремиссии превышала все ожидания.

Я решил, что буду исследовать лишь те случаи выздоровления, которые имеют неопровержимые медицинские доказательства, свидетельствующие что произошло нечто необъяснимое.

Первым человеком, с которым мне довелось побеседовать, был Хуан – энергичный пожилой мужчина лет 80, который каждый год приезжал в центр со своей семьей. Он был фермером, выращивающим сою, из другой части сельской Бразилии, и его мозолистые, потемневшие от солнца руки свидетельствовали о многолетней работе на открытом воздухе. Десятилетиями ранее с помощью биопсии у него была диагностирована мультиформная глиобластома – смертельно опасный и быстро распространяющийся тип рака головного мозга. Это не тот тип рака, при котором люди выживают, так как, согласно статистике, в течение пяти лет после постановки диагноза в живых остаются лишь от 2 % до 5 % пациентов. От мультиформной глиобластомы нет лекарства, лечение является паллиативным, нацеленным на обеспечение комфорта пациента и, по возможности, продление его жизни. Тем не менее Хуан сидел передо мной, пышущий невероятным для своего возраста здоровьем и излучающий тихое, медитативное спокойствие. Я спросил его, чем он объясняет свое чудесное выздоровление.

В ответ Хуан лишь развел руками. Кто знает? Он рассказал, что после постановки диагноза он стал приезжать в Францисканский восстановительный центр (The Casa) и с тех пор ездит сюда каждый год, чтобы посидеть в энергетической комнате и помедитировать. Он сравнил это с ежегодной настройкой, своего рода заменой масла.

– Вы меняли что-либо в своей жизни после того, как вам поставили диагноз? – спросил я.

Он задумался, а затем отрицательно покачал головой. Хуан не знал, что сказать.

Однако его жена, все это время сидевшая рядом и слушавшая наш разговор, вдруг расплакалась. Мы оба повернулись к ней.

– Все изменилось, – сказала она. Женщина призналась, что до того, как Хуану поставили страшный диагноз, он редко проводил время с детьми и с ней. Он был на работе, в запое или еще где-либо – в любом месте, кроме дома. Их отношения были напряженными и полными ссор. Ей казалось, что он подобен лодке, которую уносит все дальше и дальше в море. Однако когда Хуану поставили диагноз и смерть внезапно оказалась за его спиной, его жизненные приоритеты полностью изменились. Однажды утром он будто проснулся другим человеком.

– Он вернулся домой, к нам, – улыбнулась она, – теперь наша связь стала гораздо прочнее.

Снова и снова, от встречи к встрече, от опрошенных людей я слышал одно и то же – все изменилось. Люди, отправившиеся в Абадианию, не просто приезжали за чудом. Они вносили фундаментальные изменения в свои жизни и отношение к миру, а некоторые и вовсе менялись до неузнаваемости.

Они уходили с работы и разводились, воскрешали забытые мечты, бросаясь за ними в погоню, меняли систему приоритетов. Они прибывали в Францисканский восстановительный центр (the Casa) в надежде найти руководство, с помощью которого смогли бы углубиться в вере, допускающей чудесное исцеление. Порой так и происходило. Я изучал снимки МРТ, на которых были запечатлены смертоносные, неоперабельные опухоли, сравнивая их со снимками, на которых те уменьшались или и вовсе исчезали. Я пытался осмыслить то, чему стал свидетелем, но понимал, что все куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Перед поездкой я просмотрел всевозможные материалы об этом центре. Несколько источников, подтвержденных The Casa, заявляли, что рейтинг выздоровления составлял от 90 % до 95 %. 95! Если это было правдой, цифры ошеломляли. Источники ссылались на исследования, проведенные в Бразилии, которые, предположительно, подтверждали эту статистику. Я смог найти лишь несколько исследований по этой теме, однако языковой барьер – работы не были переведены с португальского на английский – заметно усложнял выяснение деталей.

Из той информации, которую мне удалось собрать за неделю усердного расследования – опроса пациентов, просмотра записей и медицинских баз данных – мне стало ясно, что уровень исцеления не был даже близок к 95 %. Многим людям действительно становилось лучше после посещения The Casa, и на первый взгляд это могло показаться настоящей ремиссией, однако после избавления от ярлыка «чудо», приклеившегося к этим историям, на поверхность начали выходить настоящие факты.

Как я и полагал, у некоторых пациентов действительно наблюдался резкий регресс симптомов, однако чаще всего следом случался рецидив. Некоторые люди выздоравливали, применяя в том числе общепринятые методы лечения, и, хотя они и настаивали на том, что центр в Абадиании был истинным катализатором их выздоровления, в этом вопросе нельзя не учитывать влияние препаратов.

Другим действительно становилось лучше, и качество их жизни заметно повышалось. Было приятно слышать, насколько лучше стала их жизнь с тех пор, как болезнь ослабила хватку, и все же я не мог рассматривать эти случаи как исключительно спонтанные исцеления.

В последней, самой душераздирающей категории пациентов были те, кто горячо верил, что они уже исцелились, в то время как медицинские показатели указывали на обратное. Они двигались вперед при помощи веры, как самолет, способный некоторое время лететь без двигателя, но проблема сохранялась – недуг не уходил, несмотря на желание пациента избавиться от него и навсегда забыть о мучениях, – и достаточно скоро самолет начинал терпеть крушение.

Было трудно сообщать людям, что я не мог воспользоваться их рассказами, ведь это были истории человеческих жизней, полные сложностей и противоречий, и они исходили от реальных людей, сидящих передо мной и желающих верить, что им становится лучше. Слушать, как кто-то описывает, каково это – ощущать, как изнуряющая болезнь вымывается из тела, – не шло ни в какое сравнение с чтением данных опухолевой нагрузки пациента или снимка МРТ с обезличенным изображением чьего-то туловища.

Поначалу было трудно определить, что реально, а что – мираж. Иногда я следовал за многообещающими зацепками, которые ни к чему не приводили, а в других случаях возвращался к историям, которые поначалу посчитал слишком надуманными, но позже убедился в их достоверности благодаря найденной медицинской документации.

По мере того как я делал заметки и сверял данные из рассказов и медицинских карт, все чаще всплывали определенные случаи. Это были неопровержимые, задокументированные диагнозы, за которыми спустя недели, месяцы, а иногда и годы, следовали документально подтвержденные свидетельства наступления ремиссии, обычно регистрируемые сбитыми с толку врачами и медсестрами. Из мрака стали появляться реальные случаи спонтанного исцеления – яркие, как бриллианты.

Мэтью, у которого при проведении биопсии был диагностирован агрессивный тип опухоли головного мозга, поехал в Бразилию на несколько недель, но в итоге задержался на несколько месяцев и влюбился. Его опухоль исчезла, оставив на месте себя лишь небольшой шрам – это было невозможным результатом. Джен, у которой была терминальная стадия волчанки и приближающаяся полиорганная недостаточность, а также вероятность не пережить поездку к целителю даже в сопровождении врача, теперь сидела передо мной, здоровая и сияющая. Линн, утверждающая, что исцелилась от рака молочной железы. Сэм, описывающий, как избавился от опухоли позвоночника.

Они продолжали всплывать один за другим – невероятные и даже невозможные случаи выздоровления. Конечно, это были не те 95 %, о которых говорилось ранее, но и их было значительно больше, чем современная медицина могла объяснить. Этого было более чем достаточно, чтобы убедить меня, что здесь действительно что-то происходит. Люди, приехав в Бразилию, добивались беспрецедентного выздоровления, и ни мое медицинское образование, ни мои богословские изыскания не позволили бы мне списать это на таинственное «чудо». Мы все время находимся в процессе преодоления необъяснимого, превращения чудесного в рациональное и понятное. Как врачи, мы постоянно назначаем лекарства и пользуемся ими, даже если не знаем наверняка, как и почему они действуют. Многие технологии, которые мы сегодня считаем само собой разумеющимися, – сотовые телефоны, радио, телевидение и так далее – в прошлом тоже считались бы чудесами. Представьте, каково было бы человеку, живущему в 1600-х годах, посмотреть на небо и увидеть, как над головой с ревом пролетает огромный реактивный самолет – кусок металла весом в 500 тонн, летящий по воздуху. Это невозможно. Тем не менее в наши дни мы знаем принцип Бернулли и можем создавать самолеты, которые летают безопасно и регулярно. Вероятно, справедливо будет сказать, что, учитывая ход истории, сегодняшние чудеса завтра станут новой «нормой».

Неделя в Бразилии закончилась так же быстро, как и началась. Я перекинул сумку с документами и записями за плечо и, направляясь к такси, в последний раз оглянулся на здание центра The Casa. Курица лениво перебегала передо мной дорогу в поисках кукурузы. Осел с трудом тащил повозку с худощавым возницей. Я покидал мир, которого не понимал, и возвращался в мир, который, как мне теперь казалось, понимал еще хуже. Я уезжал, не найдя ответов, но в то же время обзаведясь множеством новых вопросов. Это была совершенно другая культура, с другими представлениями о природе здоровья и исцеления, а также о взаимоотношениях между разумом и телом. Я стоял на пороге какой-то тайны. С одной стороны, она притягивала меня, с другой – я боялся того, что мог обнаружить.

В самолете по пути домой я снова пролистывал свои записи, пытаясь структурировать все, что я увидел и услышал. То, что происходило там, было реальным, и я был в этом более чем уверен, но до понимания полной картины мне все еще не хватало многих важных кусочков пазла.

Ничто из того, что я раскопал в Бразилии, не убедило меня, что дело было только в целителе. На самом деле совсем наоборот. Ходили слухи, что Иоанн Божий приглашал женщин на частные сеансы, которые часто приводили к сексуальным контактам, а иногда – к изнасилованиям. И хотя на тот момент я не мог подтвердить эти данные, они были достаточно тревожными, и я принял решение не рекомендовать Францисканский восстановительный центр для посещения, к тому же мои пациенты часто бывали особенно уязвимы. Когда на меня вышли телевизионные журналисты с вопросами о центре, я отказал им в беседе, поскольку не хотел поощрять поездки туда. Я не хотел допускать даже малейшего шанса, что люди в конечном итоге могут пострадать после посещения The Casa.

Также я решил все же не отворачиваться от интригующих случаев, которые были свидетельством реальности спонтанных исцелений. Вместо этого я собирался более четко сосредоточиться на сдвигах и изменениях, внесенных самими людьми, в надежде обнаружить то, что привело их к выздоровлению. Я не верил, что неожиданные исцеления имеют отношение к целителю или врачу, за исключением той роли, которую лекари потенциально могут сыграть в активизации чего-то, что уже существует внутри каждого из нас. Но те обвинения, которые звучали в адрес Иоанна Божьего, лишь укрепили мою мысль о том, что люди, которые занимаются целительными практиками, могут быть опасны, поэтому как можно скорее нужно было раскрыть истинные факторы, связанные с исцелением, чтобы люди могли самостоятельно распознать их в себе и воспользоваться ими без сторонней помощи.

Я не хочу умалять влияние, которое великий целитель или грамотный врач может оказать на человека – связь между целителем и пациентом может быть глубокой и даже стать неотъемлемой частью процесса выздоровления. Однако, размышляя о том, что я узнал в процессе отбора реальных случаев спонтанной ремиссии, я понял, что все происходящее не было вызвано чем-то внешним. Это были не таблетки, лекарства, операции или чудесные руки целителя, какой бы заманчивой ни была в эти простые и, казалось бы, очевидные решения. Что-то происходило внутри этих людей, и именно это сделало их выздоровление возможным.

Ключ к разгадке, похороненный в истории

Несколько месяцев спустя, готовясь к презентации и копаясь в старых записях и учебниках, я нашел историю, которую смутно помнил со времен медицинской школы. Я натыкался на нее несколько раз, но то были лишь краткие упоминания – параграф в учебнике по патологии или комментарий в лекции профессора. Эта история всегда была сноской к основному повествованию, и на ней никто не останавливался подробно, но на этот раз, держа в голове вопросы о спонтанном исцелении, я решил уделить ей чуть больше внимания.

История началась осенью 1890 года, когда к Уильяму Коули, молодому хирургу из Нью-Йоркской мемориальной больницы, пришла новая пациентка. Девушку звали Бесси Дэшил, она поступила в отделение с незаживающей раной на руке, которая беспокоила ее уже несколько недель. В смотровой Бесси рассказала Коули, что во время летних каникул она отправилась в путешествие, и в поезде ее руку зажало между двумя трясущимися сиденьями. Возникшие в результате травмы отек и боль поначалу не сильно беспокоили, но симптомы сохранялись, и со временем Бесси становилось хуже. Коули провел биопсию места повреждения, будучи полностью уверенным, что дело в инфекции, однако в итоге обнаружил очень редкую и агрессивную форму костного рака – саркому.

В то время единственным выходом для Бесси была ампутация. Ей ввели небольшую дозу сладко пахнущего хлороформа, и Коули удалил ей руку чуть ниже локтя.

К сожалению, было уже слишком поздно – рак распространился выше. Состояние Бесси не улучшалось, и несколько недель спустя Коули обнаружил в ее правой груди мягкий узелок размером с миндаль. Уже на следующий день он увеличился вдвое, а в левой груди появилось еще два узелка. Саркомы быстро распространялись по телу, набухая под кожей сначала до размера мячей для гольфа, а затем становясь похожими на грейпфрут. В брюшной полости Коули даже обнаружил опухоль «размером с голову ребенка». Всего через несколько месяцев после постановки диагноза, в январе 1891 года, Бесси Дэшил умерла в возрасте 18 лет.

Эта история, хоть в ней и рассказывается о редкой форме рака, не является чем-то примечательным для конца XIX века и вряд ли стоила упоминания в учебниках истории медицины. Однако Коули был так опустошен потерей молодой пациентки, к тому же в результате столь мучительной болезни, что никак не мог ее забыть. Вместо того чтобы переключиться на других больных, он принялся изучать упоминания саркомы, чтобы в дальнейшем не повторить своей ошибки. Он просматривал имеющиеся больничные записи до тех пор, пока не наткнулся на случай, идентичный случаю Бесси с одним лишь отличием: тот пациент выжил.

Чем же отличались эти истории? У выжившего пациента, немца по имени Штейн, в первые дни после проведенной операции развилась опасно высокая температура. Инфекция – вероятно, рожистое воспаление кожи – чуть не убила его. Тем не менее его иммунная система смогла отбиться от рожистых бактерий, и температура начала спадать, а затем, как ни странно, начали уменьшаться и опухоли. К тому времени, как он выздоровел от рожистого воспаления, его саркома исчезла без следа. Врачи выписали его, сбитые с толку – кроме как чудом этот случай они назвать не могли.

Сопоставив данные с другими случаями, Коули обнаружил еще больше свидетельств неожиданного выздоровления пациентов с раком после лихорадки, возникшей из-за инфекции вследствие перенесенной операции по удалению опухоли. Он заметил, что и другие пионеры медицины, такие как Луи Пастер, сообщали о подобных результатах при рожистых воспалениях, и начал подозревать, что послеоперационные инфекции в некоторых случаях действительно помогали пациентам излечиться от рака.

Коули предположил, что инфекции вызывают мощный иммунный ответ, который не только избавляет организм от вторгшихся в него бактерий, но и стимулирует иммунную систему атаковать раковые клетки.

Коули немедленно проверил свою теорию на пациенте, которому не помог ни один из известных методов лечения онкологии, непосредственно введя ему живые бактерии стрептококка. Мужчине с опухолью размером с куриное яйцо, мешающей ему говорить и глотать, прогнозировали лишь несколько недель жизни. После инъекции бактерий у него поднялась температура, и ему стало невыразимо плохо, но после победы над инфекцией и он, и Коули обнаружили, что опухоль исчезла. Мужчина выжил и вернулся домой, полностью вылечившись от рака.

Последствия были поразительными – каким-то образом естественные процессы борьбы организма с инфекцией разрушали также и раковые опухоли, разжижая и вымывая их, как будто тех никогда и не было.

Перечитывая историю доктора Коули и Бесси Дэшил, я был поражен дальновидным характером его открытий. Коули, которого теперь называют «отцом иммунотерапии», раскрыл кое-что важное о силе иммунной системы человека – потенциальную возможность «включить» ее для борьбы с неизлечимой болезнью. Далее он разработал смесь мертвых бактерий, которую начал использовать для лечения рака, – она была более безопасной в использовании, поскольку с меньшей вероятностью доводила пациентов до предсмертного состояния. И все же людям было трудно принять идею введения в организм «плохих» бактерий.

Коули был новатором, опередившим свое время. В то время как он стремился спровоцировать сильный иммунный ответ, который побудил бы организм делать то, что должно – вымывать мутировавшие раковые клетки – дух времени двигался в направлении подавления иммунного ответа. В то время медицина находилась на ранней стадии раскрытия истинной силы лекарств, и фокус общества сместился в сторону новых иммунодепрессантов и жаропонижающих средств – лекарств, предназначенных для подавления иммунной системы, лихорадки и, следовательно, уничтожения раковых клеток. Лучевая терапия также в конечном итоге стала частью нового набора инструментов. Побочным эффектом этих методов лечения был тот факт, что они также убивали и здоровые клетки. Но они спасали жизни, и потому мы приняли практику подавления иммунной системы для лечения болезней, вместо того чтобы стимулировать ее. Работа Коули была выброшена на свалку истории – его идеи были верны, но он пытался донести их до мира в неподходящее время.

Методы лечения, подавляющие иммунитет, много лет помогали людям возвращаться к полной жизни, и я не мог не задаться вопросом: «Где бы мы были сегодня, если бы придерживались уроков, извлеченных из наработок Коули?». Наша иммунная система может стать тем самым секретным оружием в борьбе с неизлечимыми заболеваниями, о котором все мечтают.

Извлекая урок из прошлого

Совершая обходы и готовясь к выступлениям, я продолжал смотреть на вещи сквозь призму спонтанного исцеления – откуда оно взялось и как его можно воспроизвести. Старые, забытые уроки из медицинской школы, такие как исследования Коули, всплывали на поверхность моего сознания, как яблоки из воды; комментарии пациентов, которые выздоравливали, демонстрируя превосходные результаты лечения, переплетались с тем, что я слышал от выживших в Бразилии.

Я ожидал, что в поездке полностью опровергну утверждения о происходящих там чудесных исцелениях, вычеркну это из своего списка и, наконец, продолжу жить дальше. Однако вместо этого я нашел новую страсть. Я знал, что происходит нечто удивительное, и не мог избавиться от ощущения, что оно коренится, по крайней мере в какой-то степени, в недавних научных открытиях об иммунной системе и различных факторах, которые на нее влияют.

Мы все знаем, что иммунитет – самый мощный актив в борьбе с простудой и другими вирусами.

– Что-то я совсем расклеился, – говорим мы своим друзьям и коллегам, сморкаясь или чихая.

Мы понимаем и принимаем, что при простуде брешь в иммунной системе впускает вирус, который мог бы и отскочить от нашей брони, но ее ослабил плохой сон или стресс, испытываемый на работе или дома. Когда речь заходит о раке, болезнях сердца, диабете или других хронических и неизлечимых заболеваниях, которыми страдают многие из нас, мы, однако, не склонны думать, что наши тела и иммунная система могут работать на нас или против нас. Мы тут же обращаемся за помощью, часто прибегая к разного рода вмешательствам, направленным на лечение тяжелых симптомов, вместо того чтобы обратиться внутрь и искать первопричину. Возможно, она кроется в том, что иммунная система вышла из строя из-за хронического воспаления – не только перестала быть такой эффективной, какой должна быть, но и принялась создавать свои собственные проблемы и болезни. Хотя у нас и есть блестящая в некоторых отношениях медицинская система, она часто лечит пациентов, предоставляя лекарства, которые в лучшем случае помогают справиться с болезнью. К несчастью, мы не изучаем здоровье и тех, кто нашел иные способы исцеления.

Эксперимент Коули показал, что лихорадка может перезагрузить иммунную систему человека так, чтобы та могла «распознать» и атаковать раковые клетки, которым ранее позволяла процветать, – это работает почти как перезапуск компьютера для перезагрузки жесткого диска. За время учебы в медицинской школе и многолетней практики в психиатрии я убедился, что все, что мы вводим в наш организм – от продуктов питания и токсинов до мыслей и чувств – может изменить иммунную функцию на базовом уровне. Пища влияет на то, как работает иммунная система, так как в клетки организма через нее поступают – или не поступают – необходимые микроэлементы. Наше непосредственное окружение тоже на это влияет: недавнее исследование, проведенное в Стэнфордском университете, показало, что окружающий мир, от утробы матери до дома детства и места, где вы живете и работаете сегодня, формирует и определяет вашу иммунную функцию даже больше, чем гены. Фактически 90 % хронических заболеваний вызваны не геномом, а факторами из окружающей среды, способными провоцировать развитие болезней. То, как мы справляемся со стрессом, также имеет значение. Мы давно знаем, что хронический стресс подавляет иммунную функцию, и новаторские работы в области психонейроиммунологии, а теперь и позитивного здоровья, которые раскрывают сложную связь между мозгом и иммунной системой, доказывают, что положительные эмоции и счастье буквально делают нас здоровее, повышая защитную функцию организма.

В Бразилии или любой другой стране люди время от времени избавлялись от неизлечимых болезней без медицинского вмешательства или вкупе с ним, но с учетом того, что результаты лечения значительно превосходили прогнозируемые. Какой-то существенный, невидимый сдвиг наблюдался среди самых разных групп людей и их заболеваний, что позволяло иммунной системе набираться сил и противостоять недугам. Но как именно это происходило? Был ли этот феномен тем, на чем мне стоило сосредоточиться? Был ли Иоанн Божий «чудесным целителем», а заявления, сделанные его Домом, – законными, не было важно, ведь если явление спонтанной ремиссии и правда существовало, пусть даже в очень редких случаях, наука должна была его исследовать. Для этого мне предстояло избавиться от всех отвлекающих факторов: ложных историй, пренебрежительного отношения медицинского сообщества и моего страха оказаться предметом насмешек.

Я начал исследование спонтанных ремиссий отчасти для того, чтобы начать задавать более точные вопросы, и потому первый из них звучал следующим образом: «Почему, когда кто-то приходит в больницу с хроническим или неизлечимым заболеванием, иммунная функция – не первое, на что врач обращает внимание?»

Глава 2

Прирожденные убийцы

В науке важно не столько получать новые факты, сколько открывать новые способы мышления о них.

Сэр Уильям Генри Брэгг

Медицина сегодня похожа на длинную вереницу машин скорой помощи, припаркованных у подножия высокого утеса. Там, наверху, люди сходят с края скалы и стремительно падают вниз. Машины скорой помощи забирают покалеченные тела и увозят их в больницу, где новейшие технологии и современные лекарства приводят пациентов в порядок настолько, насколько это возможно. И все они очень стараются, выполняя свою работу! Однако единственный способ на самом деле помогать людям – это иметь ограждения у обрыва, которые представляют собой методы поддержки людей в развитии важных привычек и правил здоровой жизни, начиная с иммунной системы и заканчивая тем, чтобы они с самого начала не падали в пропасть. [1]

Люди и их истории, описанные в этой книге, станут свидетельством невиданных доселе достижений в области здравоохранения и доказательством того, что все мы можем использовать те же методы, что использовали и они. Эти трансдиагностические подходы, применимые к широкому спектру заболеваний и удерживающие некоторых людей на вершине утеса в виде некоего ограждения, также могут послужить и лестницей – для тех, кто уже упал.

При более внимательном отношении к определенным факторам те из нас, кто находится внизу, возможно, смогут применить их, чтобы пройти часть пути наверх – или даже, учитывая «чудесные» случаи спонтанного исцеления, добраться до вершины.

Тем не менее оставаться на пике может быть трудно, пока вы не поймете, что для этого требуется. К тому же, если вы один из тех, кого подвело отсутствие ограждений, вернуться туда может быть еще сложнее. Чтобы получить представление о том, с чего начать, давайте познакомимся с областью, называемой иммунотерапией.

В этой быстро развивающейся сфере врачи и исследователи пытаются выйти за пределы того, что мы знаем и понимаем о естественной защите человеческого организма от болезней. Иммунотерапия, по сути, означает манипулирование иммунными клетками пациента для борьбы с заболеванием (как правило, раковым). Джедд Волчок, онколог и ведущий специалист в области иммунотерапии в передовом Мемориальном онкологическом центре Слоуна-Кеттеринга, сказал, что спонтанные ремиссии «являются либо божественным вмешательством, либо следствием работы иммунной системы». [2]

Что же представляет собой иммунная система? Обычно мы задумываемся о ней лишь в моменты, когда она нас подводит. Из-за того, что она так важна для выживания, сложно даже вообразить, как она устроена. Иммунная система может казаться чем-то абстрактным – своего рода невидимым щитом, который, как мы надеемся, будет безустанно нас защищать. На деле иммунитет – механизм вполне реальный и осязаемый. Наряду с нервной, его система – одна из сложнейших в человеческом организме. Она состоит из органов, тканей и клеток, которые образуют сложную и многофункциональную сеть защиты по всему телу. В некотором смысле ее работа начинается с кожи, слюны и слизистых оболочек внутри носовых ходов, которые останавливают, задерживают и нейтрализуют многие патогенные микроорганизмы еще до того, как они попадут в организм. Дальнейшие процессы происходят гораздо глубже – в костном мозге, где зарождаются белые кровяные тельца: умные, обученные, быстрые и безжалостные солдаты иммунной армии, которые выслеживают и уничтожают все – от вторгающихся патогенов до размножающихся раковых клеток. Иначе говоря, иммунитет функционирует пошагово.

Каждую секунду, бодрствуете вы или спите, иммунная система неустанно трудится, защищая вас от внешних захватчиков и внутренних проблем. Подобно первоклассной системе охранной сигнализации, она всегда работает в фоновом режиме – запускает внутреннюю диагностику, сканирует организм на наличие проблем, исправляет ошибки и разрушает вирусы. Даже сейчас, когда вы читаете эту книгу, ваша иммунная система напряженно работает. Каждый вдох проверяется на наличие в нем захватчиков, а ночью, пока вы спите, увеличивается выработка определенных белков, которые помогают иммунитету выявлять и уничтожать вредные патогены и чужеродные клетки. Когда иммунитет должным образом подкреплен необходимым ему физическим и эмоциональным питанием, он крайне изобретателен в способах выстраивания защиты. Он способен разрабатывать уникальные решения, адаптированные к каждой конкретной ситуации. Однако, не получая необходимых ему материалов, иммунитет работает вяло.

Чтобы поддерживать высокий уровень защиты, в костном мозге постоянно производятся новые лейкоциты. Оттуда они направляются в вилочковую железу – небольшой орган, спрятанный за грудиной, где растут и созревают, готовясь к бою, прежде чем рассредоточиться по кровотоку. Они перемещаются по телу даже быстрее, чем кровь, что удивительно, ведь клетка эритроцита совершает полный цикл прохода по телу примерно за минуту.

Множество типов белых кровяных телец, каждый со своей специфической задачей, спешат к месту пореза, проникновения инфекции или другого нарушения в барьере или к месту внутренней чрезвычайной ситуации, например когда ячейка-изгой мутирует в нечто опасное. [3]

Многие симптомы, которые мы считаем «плохими» и которые привыкли устранять лекарствами, на деле являются важной частью борьбы иммунной системы с патогенами. Возьмем, к примеру, покраснение и припухлость, появляющиеся вокруг пореза или царапины. Покраснение вызвано тем, что вены и капилляры расширяются, позволяя клеткам иммунной системы, борющимся с инфекцией, как можно быстрее прибыть на место, подобно тому, как машины в пробке смещаются в стороны, чтобы пропустить скорую помощь. Достигнув цели, клетки объединяются в команды – одни отвечают за очистку, другие – за восстановление, а третьи – за рост и развитие новой ткани. Кроме того, возникает отек, поскольку клетки в этот момент усердно выполняют свою работу. До тех пор, пока они успешно предотвращают возникновение инфекции, этот тип воспаления является нормальной и здоровой реакцией, которая необходима для устранения опасности.

Но лучший пример иммунного ответа, который мы часто трактуем неправильно, – лихорадка.

Когда температура поднимается, мы, как правило, сразу же пытаемся найти способ избавиться от нее. До недавнего времени в медицине стандартной практикой была рекомендация контролировать лихорадку с помощью безрецептурных лекарств, называемых жаропонижающими. Однако теперь все чаще появляются теории о том, что лихорадка помогает иммунной системе – по крайней мере, до тех пор, пока температура тела не становится опасно высокой.

В 2011 году группа исследователей из отделения иммунологии в Институте рака им. Розуэлла Парка, в Буффало, штат Нью-Йорк, решила продолжить исследование данного явления. Они заметили, что в природе животные, у которых развивалась лихорадка, не пытались облегчить ее охлаждением, вместо этого перемещаясь в более теплое место.

Зачем они это делали?

На группе мышей, поделенной пополам, был проведен эксперимент. В первой группе подопытных лихорадка поддерживалась, и у них отметилась более значительная выработка Т-клеток, борющихся с патогенами, нежели в группе, где от повышенной температуры мышей спасали путем охлаждения. Кроме того, более высокая температура, по-видимому, помогала клеткам иммунной системы работать быстрее и с большей точностью. По сути, Т-клетки справлялись достаточно эффективно, но, когда что-то выходило за рамки их проверок и сканирований, тепло было тем самым фактором, который помогал раскрыть их сверхспособности и запустить работу на полную мощность.

Лихорадка, какой бы неприятной она ни была, является одним из многих хитроумных инструментов иммунной системы. Она помогает организму вырабатывать дополнительные защитные клетки, чтобы быстрее избавиться от, например, простуды или гриппа. Это исследование напоминает об открытии Коули, сделанном более 100 лет назад: высокая температура каким-то образом связана с исчезновением раковых опухолей. Когда иммунная система включала тепло, чтобы активизироваться для победы над инфекцией, неожиданным побочным эффектом была и усиленная, более эффективная борьба с раком. Таким образом, когда мы принимаем лекарства для подавления лихорадки, мы можем нарушать и работу иммунной системы, изо всех сил ведущей нас к выздоровлению. Конечно, каким бы блестящим ни был иммунитет человека, он не всегда работает идеально. Иногда что-то идет не по плану. Испытывая недостаток в должном физическом и эмоциональном питании, иммунная система может запутаться и, как следствие, слишком остро отреагировать на незначительный патоген или сфокусироваться на ошибочной цели. Аллергии, например, – это как раз чрезмерная реакция на то, что на самом деле не представляет угрозы. У некоторых людей она выражается в головной боли и насморке из-за пыльцы, у других – в анафилактическом шоке из-за безобидной крупинки арахиса. Реакции разные – одна вызывает лишь неудобство, другая – опасную для жизни ситуацию, но механизм всегда один и тот же. Это сбой в иммунной системе, ошибка в программировании, которую, однажды записанную в коде организма, трудно искоренить.

Только в Соединенных Штатах 50 млн человек страдают от той или иной формы аллергии, и по большей части все, что мы делаем, – лечим симптомы. И хотя некоторые исследования начинают указывать на то, что обработанные пищевые продукты и химические вещества могут играть определенную роль в этих реакциях, мы все еще не до конца понимаем, почему вообще возникает этот распространенный иммунный сбой и как его устранить.

При аутоиммунных заболеваниях иммунитет страдает сильнее всего – ваше собственное тело восстает против вас, нападая на то, что когда-то поклялось защищать. Иммунитет помечает клетки, ткани или органы как «чужеродные» и атакует их. Примером такого процесса является диабет 1-го типа: иммунная система разрушает клетки поджелудочной железы, лишая организм возможности вырабатывать инсулин, необходимый ему для метаболизма сахаров и выживания в целом. К тому же некоторые аутоиммунные заболевания, в том числе и диабет 1-го типа, присутствуют в организме с раннего возраста, закодированные в ДНК страдающего ими человека. Впрочем, это касается не всех болезней данного типа – многие появляются гораздо позже и часто не имеют сильного генетического компонента, но, как только они возникают и начинают прогрессировать, большинство из них уже считаются неизлечимыми. Основные усилия врачей направляются на то, чтобы обеспечить человека средствами, помогающими жить с болезнью и управлять ею, не пытаясь понять, как ее вылечить.

Некоторые люди, о которых я расскажу в первом разделе книги, полностью излечились от таких аутоиммунных заболеваний, как диабет второго типа, волчанка и анкилозирующий спондилоартрит (разрушительная и быстро прогрессирующая форма артрита, которая «замораживает» кости позвоночника и таза). Во всех описанных случаях люди нашли способ перезагрузить свою иммунную систему – стереть «плохие» программы, которые заставляли ее атаковать собственные клетки и ткани, и полностью восстановить нормальную, здоровую иммунную функцию.

Разработка вашего секретного оружия

Как люди дошли до этой перезагрузки, и что изначально вызывает возникновение аутоиммунных расстройств? В некоторых случаях мы подозреваем, что триггеры, вероятно, связаны с окружающей средой и питанием. Несколько десятилетий назад аутоиммунные расстройства упоминались лишь изредка, но по мере того, как использование химикатов в сельском хозяйстве стало стремительно расти, увеличивалось и количество случаев возникновения аутоиммунных заболеваний. Сегодня они являются одной из ведущих причин смерти женщин молодого и среднего возраста. [4] Есть доказательства того, что все – от токсинов в окружающей среде до одноразовой инфекции и длительного износа организма вследствие хронического стресса – может спровоцировать аутоиммунное расстройство. Даже беременность! Проводя исследование среди женщин в Дании, ученые обнаружили, что у женщин, прошедших через роды, аутоиммунные заболевания всех типов развивались заметно чаще, чем у тех, кто еще не являлся матерью. К тому моменту они уже знали, что во время беременности клетки плода смешиваются с кровотоком матери и оседают по всему телу – даже десятилетия спустя клетки плода можно найти в мозговой ткани женщины или в ее костном мозге. Исследователи предположили, что когда организм пытается освободиться и извлечь эти клетки, а затем атаковать их, процесс замыкается в цикле нападения на себя.

Существует множество неизвестных факторов, связанных с такими аутоиммунными заболеваниями, как диабет, ревматоидный артрит, волчанка и многие другие. Факторы, их вызывающие, сугубо индивидуальны, но сводятся к тому, что иммунная система сходит с рельсов, будто какой-то камень неожиданно возник на железнодорожных путях. Был ли этот камень генной последовательностью, с которой вы родились, токсином, попавшим в ваш организм, или долгожданной беременностью, цель лечения одинакова – вернуть поезд на рельсы вместо того, чтобы продолжать вручную вращать его колеса, нанося еще больше вреда здоровью.

Было бы невероятно, если бы иммунная система никогда не сбивалась с пути и оставалась в идеальном рабочем состоянии, как хорошо смазанный механизм. Даже самые лучшие машины нуждаются в своевременном техническом обслуживании. Как мы можем ожидать, что иммунная система продолжит функционировать на пике своих возможностей, а здоровые клетки будут правильно реагировать на описанные выше инструкции, если мы не следим за ними так же тщательно, как за автомобилями?

Я знаю, что в моей жизни были долгие периоды, когда я уделял своему телу меньше внимания, чем машине, в содержании которой ни на шаг не отступал от рекомендаций специалистов. И это даже забавно, ведь ее в конечном счете можно заменить, а тело – нет.

Итак, как нам поддерживать иммунную систему на высоком уровне работоспособности или, если она в настоящее время истощена, восстановить ее функцию? Как мы можем избежать триггеров, которые провоцируют аутоиммунные расстройства? И как нажать кнопку перезагрузки иммунитета, если уже страдаем от одного из подобных заболеваний?

Одним из секретных орудий иммунной системы, встроенных в наш организм, является клетка, которая называется «естественный киллер». Это один из множества типов белых кровяных телец, которые производятся в костном мозге и запрограммированы на выполнение очень специфической работы. Другие типы белых кровяных телец – вспомогательные; они помечают проблемные клетки, подлежащие удалению, и клетки памяти, которые запоминают вирусы и бактерии, чтобы организм мог более эффективно бороться с ними при следующей встрече. Что касается естественных киллеров, представьте, что они – Джеймс Бонд вашей иммунной системы. Это специально обученный шпион, секретный агент, охотник за головами главных злодеев. Этот тип клеток играет важную роль в уничтожении опухолей и инфицированных клеток, а также в отслеживании, поглощении и вымывании их из организма. Естественные киллеры относятся к тем типам белых кровяных телец, которые получают суперсилу от лихорадки и, несомненно, являются частью команды, ответственной за уничтожение опухолей в экспериментах Коули. Конечно, мы не можем просто бегать по улице, пытаясь подхватить инфекцию, вызывающую опасно высокую температуру, в надежде, что это подтолкнет наш иммунитет к действию. Но мы, безусловно, можем извлечь уроки из эксперимента Коули, который доказал, что на эффективность работы иммунитета можно повлиять.

Спустя 75 лет после того, как Уильям Коули попытался спасти Бесси Дэшил, другой молодой хирург взял в руки скальпель и приготовился к рутинной операции по удалению желчного пузыря. Его пациента вряд ли можно было назвать приверженцем здорового образа жизни: пожилой мужчина, который был алкоголиком сколько себя помнил, знаменитым благодаря способности выпивать несколько литров бурбона в неделю. Во время одной из первых встреч с врачом он рассказал, что несколько лет назад у него был диагностирован неизлечимый рак желудка с метастазами в печень, но, по-видимому, позже он просто «исчез». [5]

Доктор Стивен Розенберг ему не поверил.

«Уж конечно», – подумал он.

Розенберг точно знал, что упомянутая форма рака желудка неизлечима, а потому его пациент, должно быть, заблуждался. Однако отыскав оригинал истории болезни, он был потрясен: старик говорил правду. На момент постановки диагноза врачи удалили опухоль, чтобы выиграть мужчине немного времени и сделать его жизнь более комфортной, но рак уже распространился, и в печени сформировалось множество злокачественных образований. Болезнь была неизлечимой; смерть – всего лишь вопрос времени. Врачи полагали, что он умрет в течение нескольких месяцев.

То, что этот человек лежал на операционном столе доктора Розенберга 12 лет спустя, было невозможно. Стивен не мог свыкнуться с мыслью, что этот человек все еще жив, и не был уверен, что именно он обнаружит, когда начнет удалять желчный пузырь.

Он сделал боковой разрез чуть ниже грудной клетки, следуя изгибу нижнего ребра. Чтобы добраться до желчного пузыря – грушевидного органа, который выделяет желчь и помогает пищеварению, – нужно залезть под печень, укрывающую его, как одеяло. Прежде чем доктор Розенберг приступил к холецистэктомии, он поддался любопытству и пальпировал печень. К настоящему времени она должна была быть полностью пронизана опухолями, ведь 12-ю годами ранее обследование зафиксировало плотные, твердые как камень комки, однако ничего подобного врач не обнаружил.

«Неплохо для алкоголика, – подумал врач, – что же он пьет»?

Сбитый с толку, доктор Розенберг завершил операцию и зашил пациента. Лежащий перед ним человек, казавшийся обычным во всех отношениях, на деле пережил нечто экстраординарное.

Вопросы не давали покоя молодому хирургу еще несколько дней. Человек, который, как ожидалось, умрет в течение нескольких месяцев от одной из самых смертельных и опасных форм рака, наблюдал, как его организм сам справляется с болезнью, будто та была не страшнее простуды. И никто даже не догадывался о том, что происходит.

Почувствовав себя лучше, пациент просто не вернулся в больницу, и на это никто не обратил внимания – все, вероятно, предположили, что он отправился за медицинской помощью в другое место или умер. В больнице, где его лечили, он остался не более чем именем на бумаге. Тем временем мужчина продолжил жить, счастливый и здоровый, хоть и сам не знал, в чем причина его исцеления. Для доктора Розенберга это было поразительным открытием, «тайной необычайно огромных размеров» [6], будто он нашел месторождение нефти, когда копал колодец на заднем дворе. Наверняка из этого случая можно было извлечь нечто полезное, что-то такое, что могло бы помочь другим.

Предполагая, что механизм был биологическим – нечто уникальное для физиологии пациента – он попытался ввести кровь этого человека другому больному с раком желудка. Однако в его крови не было ничего, что можно было бы перенести простым переливанием, и другой пациент в итоге скончался. Доктор Розенберг понял, что к исчезновению опухолей привело не что-то чудесное, таящееся в крови выздоровевшего пациента. Это было нечто другое, некий рычаг, который каким-то образом изменил режим работу иммунной системы, заставив ее самостоятельно уничтожать раковые клетки. И если это было так, то это значило, что процесс мог повториться. Необходимо было выяснить механизм управления иммунной системой, чтобы применить это знание на других людях и помочь им исцелиться.

Как и в случае с Коули и Бесси Дэшил, исчезнувший рак желудка вдохновил Стивена Розенберга посвятить жизнь поиску лучшего понимания иммунной системы человека и того, как ее врожденные навыки и способности можно использовать для борьбы с самыми смертоносными заболеваниями. Сегодня он руководит отделением иммунологии опухолей в Национальном институте рака и является пионером нового направления – иммунотерапии рака – которое фокусируется на использовании иммунитета человека для борьбы с болезнью. Последние четыре десятилетия Розенберг один за другим раскрывал секреты иммунитета, подобно археологу, медленно откапывающему древние останки, кость за костью, все ближе и ближе подходя к формированию общей картины.

Стивен Розенберг так и не выяснил, что вызвало тот случай спонтанной ремиссии в 1968 году, когда он только начинал свою карьеру в медицине; исчезнувший рак желудка того старика так и остался для него загадкой. Как и во многих других случаях спонтанной ремиссии, это произошло словно в темноте, когда никто этого не видел. Расследование эпизодов спонтанного исцеления часто напоминает детективную историю – попытку собрать воедино что, как и когда могло произойти, учитывая неполный набор улик.

Сегодня подобные случаи – это «чудеса», но завтра мы оглянемся и увидим их как ступеньки на длинной, крутой лестнице, ведущей к долгожданному знанию. Сейчас мы находим все новые и новые способы получить доступ к иммунной системе, похожие на взлом программного обеспечения для исправления некорректного кода, но, полагаю, от истины все еще далеки.

Хотя мы пока не можем использовать иммунотерапию для борьбы со всеми видами рака или неизлечимыми заболеваниями, прогресс, достигнутый Розенбергом и другими иммунологами, был выдающимся. Он выяснил, как извлекать определенные клетки, «обучать» их лучше выполнять свою работу, а затем выпускать обратно в организм, чтобы те брались за дело с новой силой. Совсем недавно он и его команда разработали новый вид терапии под названием «ингибиторы контрольных точек». Они смогли реактивировать клетки иммунной системы, которые были отключены растущей опухолью – один из многих приемов рака для проскальзывания мимо системы иммунитета по обнаружению угроз.

Эти невероятные достижения спасли жизни многих людей с определенными видами рака, но иммунотерапия в ее нынешнем состоянии подходит не для всех пациентов и заболеваний. Этот вид лечения все еще работает только в определенных ситуациях.

Успехи в области иммунотерапии говорят нам о том, что сила, позволяющая преодолеть неизлечимую болезнь, может быть заключена внутри каждого из нас. Иммунотерапия – это высокотехничный, точный способ нацелиться на конкретные клетки иммунной системы и заставить их работать против рака. И хотя вы не можете самостоятельно практиковать иммунотерапию дома, вы можете вступить в коммуникацию со своей иммунной системой, возможно, даже – как и многие из тех, кто пережил спонтанное исцеление, – до такой степени, чтобы изменить ее функционирование, преломив ход болезни.

Открытие линий связи: как наладить коммуникацию со своей иммунной системой

Почему естественные киллеры иногда уничтожают мутирующие раковые клетки, а в других случаях как будто вовсе не замечают их? При каких условиях они работают на нас, выслеживая патогены и вирусных захватчиков? И что должно случиться, чтобы они принялись атаковать наши собственные ткани и биологические системы?

В 1950-х годах один молодой студент семинарии вошел в историю спонтанного исцеления, став первым человеком, который заболел серьезной болезнью, а затем пережил поразительное выздоровление – и все это под пристальным наблюдением множества врачей. [7]

Дэниэл начал проходить терапию, когда ему было чуть за 20. Многое терзало его изнутри. Воспитанный в строгой религиозной семье, он боролся с глубоко укоренившимся чувством вины, связанным со всем, что касалось секса и прочих грехов. У него были огромные трудности с социализацией. Врач описывал его как «мятежного, испуганного, жесткого и встревоженного». Он не знал, что хочет сделать со своей жизнью, и это мучило его. В разговоре со своим психотерапевтом Дэниэл упомянул, что студенческие годы он не может назвать никак иначе, кроме как «кошмаром наяву». Вопреки ожиданиям, после колледжа все стало только хуже. Он всегда думал, что станет пастором, но не чувствовал себя достойным этой профессии, пусть и считал ее своим призванием, а потому отказался быть рукоположенным в сан священнослужителя. Дэниэл встретил женщину, с которой, как он думал, мог бы построить отношения, но это оказалось непросто – он держал ее на расстоянии, в то же время контролируя каждый ее шаг. Терапия перестала помогать. Совершенно потерянный, он как будто сам заточил себя в невидимую тюрьму, полную гнева, вины и стыда.

В январе 1959 года, когда ему было 26 лет, Дэниэл заметил уплотнение в своем левом яичке. Ему поставили диагноз – эмбрионально-клеточная карцинома яичек. Врачи попытались одолеть опухоль, в короткие сроки проведя операцию по ее удалению. Поначалу они надеялись, что все прошло хорошо, и прогноз был положительным. Однако после операции Дэниэл впал в еще более глубокую депрессию. Он чувствовал, что болезнь была наказанием, посланным ему Богом за грехи, и его переполняло беспокойство по поводу медицинских счетов, которые он оплачивал все с бóльшим трудом. Через четыре месяца после операции врачи обнаружили, что рак снова расцвел, распространившись по лимфатической системе и другим органам: опухоли увеличились в осевых и шейных лимфатических узлах, из-за чего Дэниэлу было трудно держать голову, а также появились в легких. Биопсия узла подтвердила, что это была та же эмбрионально-клеточная карцинома.

Прогноз был настолько плохим, насколько это возможно: шансы прожить хотя бы год близились к нулю. Когда Дэниэл попросил врачей честно назвать отведенный ему срок, они ответили, что это вопрос лишь нескольких недель.

Психотерапевт поинтересовался:

– Что бы вы хотели успеть сделать до того, как покинете этот мир?

И Дэниэл без малейшего колебания ответил:

– Я хочу принять духовный сан и жениться. [8]

Перед лицом разрушительной болезни его желания и мечты казались жестким контрастом реальности. Когда смерть возникла на горизонте, молодой человек испытал чувство полного покоя и ясности, которых никогда прежде не было. Немедленно были приняты меры к его рукоположению, а его семья принялась планировать свадьбу. Несмотря ни на что, они с Констанс были счастливы. Несколько недель спустя, 13 июля, они поженились. Дэниэл в свадебном костюме был больше похож на привидение, чем на жениха, и кому-то даже показалось, что он не протянет и до конца церемонии. Но, как ни странно, опухоли на его шее к тому моменту заметно уменьшились. Дэниэл и его невеста восприняли это как кратковременную отсрочку, своего рода послабление перед тем, как рак окончательно убьет его.

Однако через несколько дней после церемонии опухоли и вовсе исчезли. Неделю спустя, 20 июля, врачи, не на шутку заинтересовавшиеся этими изменениями, назначили внеплановый рентген. Поразительно, но снимки показали не только полное исчезновение видимых опухолей в лимфатической системе, но и то, что легочные метастазы в грудной полости, казалось, тоже неуклонно уменьшались. Они не могли придумать никакого объяснения; единственное лечение, которому он подвергся с тех пор, как обнаружилось наличие рака, было паллиативным. 31 июля повторный рентген показал, что метастазы исчезли. Темные пятна на снимке как будто просто стерли.

Несколько дней спустя Дэниэл был рукоположен в сан священника, а 8 августа 1959 года ему сообщили, что рак полностью отступил. В его теле не было обнаружено никаких признаков болезни. Он был совершенно здоров.

Тот факт, что психологические факторы этого случая были известны и записаны в мельчайших деталях, делает его окном в невероятную связь между разумом и иммунной системой. Это единственный известный зарегистрированный случай спонтанной ремиссии, когда пациент проходил терапию и находился под наблюдением психиатра до болезни, а также в период начала, развития и поразительного регресса заболевания. Взлеты и падения агрессивной формы рака, поразившего Дэниэла, полностью соответствовали его психологическому состоянию буквально на каждом шагу, поднимая множество важных вопросов. Что же такого было в лике смерти, что подтолкнуло его к жизни? Учитывая все изменения, как с медицинской, так и с психологической точки зрения, могло ли это быть объяснено смертью его ложного «я» и рождением истинного? Было ли это связано с преодолением страха, мешающего принять жизнь и ее истинную цель? Возможно ли, что ключом к освобождению от болезни стало осознание того, что ты любишь и любим?

Давайте на секунду обратимся к нашей нервной системе – сложной сети нервных клеток, которая извивается и искрится по всему телу. У нас есть миллиарды нервных окончаний, или нейронов, которые помогают нам во всем – от поднятия пальца до ощущения интенсивной эмоциональной реакции. Клетки нервной системы непрерывно посылают сообщения в разные части тела, проносясь со скоростью электрического разряда.

Теперь мы знаем, что иммунная и нервная системы на самом деле тесно переплетены. Это не отдельные системы, работающие независимо, а взаимосвязанные сети, которые могут обмениваться информацией и «разговаривать» друг с другом.

Прежде всего, нервная система напрямую подключается к вилочковой железе – это одна из «электростанций» иммунной системы, которая запускает в ваше тело белые кровяные тельца. Исследователи теперь знают, что на клетках иммунной системы действительно присутствуют нейрорецепторы. Считалось, что нейрорецепторы ограничены лишь связью мозга и нервной системы, пока Кэндис Перт, которую часто называют «матерью психонейроиммунологии», не обнаружила наличие рецепторов нейромедиаторов и нейропептидов на стенках клеток как в иммунной системе, так и в мозге.

Так что же представляют собой нейрорецепторы на самом деле? По сути, они являются передатчиком информации от одной клетки к другой. Это похоже на включение определенной радиочастоты для связи с кем-то по рации. Постоянно перемещающиеся по телу клетки иммунной системы включают этот самый радиоканал. Они находятся на связи с нервной системой, а это означает, что все происходящее в вашем сознании передается непосредственно в иммунную систему. Случаи, подобные ситуации с Дэниелом, показывают, что иммунитет восприимчив к эмоциям, и эта коммуникация иногда приводит к неожиданным результатам. [9]

Углубившись в подробности дела Дэниэла, я обнаружил, что в дни его удивительного выздоровления он прошел сеанс регрессивного гипноза, благодаря которому вновь испытал глубокую и безусловную любовь своей прабабушки.

Позже Дэниэл приписал важную часть своего исцеления именно ее постоянному, непоколебимому чувству, которое он бесконечно ценил. Могло ли оно передаться в его иммунную систему, оживив что-то глубоко внутри? Будь то терапевтический сеанс, отношения, глубокая медитация или сфокусированные образы, любовь неизбежно затрагивает и исцеляет то, до чего не могут дотянуться никакие лекарства.

Стоит сказать, что на одной частоте работают не только ваша иммунная и нервная системы. У вас когда-нибудь было предчувствие? Вы когда-нибудь «чувствовали нутром», что вот-вот что-то произойдет? Что ж, это ощущение имело под собой вполне реальную почву.

Ваш кишечник (и вся пищеварительная система: пищевод, желудок, толстая и тонкая кишки) содержит более 100 млн нейронов – больше, чем в спинном мозге.

Серотонин, один из нейрохимикатов, который принимает участие в регуляции настроения, памяти, социального поведения, либидо и половых функций, а также аппетита, пищеварения и сна (который является одной из основных целей воздействия антидепрессантов) [10], в основном образуется в кишечнике; оказывается, что более 90 % серотонина в нашем организме синтезируется именно там. [11] Влияние кишечника на настроение, эмоции и даже мысли настолько значительно, что исследователи теперь считают его самостоятельным «мозгом».

Стоит отметить, что клетки работают не в одиночку – они объединяются с микробами, которые также называют микробиомом. [12]

Микробиом – это целая микроскопическая экосистема, которая живет и процветает внутри вашего тела. Она сложна, умна и влиятельна до такой степени, что вполне может определять вашу способность выздоравливать… или сдаваться болезни.

Что такое микробиом?

Говоря о микробиоме, мы, по сути, имеем в виду вас и те триллионы бактерий, которые обитают снаружи и внутри вашего тела. Большинство из них находится в кишечнике, но другие распространены по всему организму, являясь взаимосвязанной сетью, которая во многих отношениях функционирует как самостоятельный орган. Подавляющее большинство бактерий, живущих в каждом секторе вашего тела, являются полезными. Вы даете им своего рода кров, и они работают на вас, переваривая пищу, вырабатывая определенные витамины и нейрохимические вещества, необходимые организму, и даже препятствуя распространению «плохих» бактерий. Эти полезные микроорганизмы на самом деле составляют до 3 % массы вашего тела. И вы при этом оказываетесь в меньшинстве, ведь на каждую клетку в вашем теле приходится до 100 клеток бактерий. В свете вышесказанного назревает логичный вопрос: «Где заканчивается человек и начинаются его бактерии?» Ответить на него не так легко, как хотелось бы. Микробиом оказывает огромное влияние на наше здоровье и может сыграть большую роль в том, заболеем мы или нет, и если все же заболеем, то каков будет исход.

Микробиом каждого человека так же уникален, как отпечаток пальца, ведь он формируется еще при рождении, когда мы знакомимся с бактериями в родовых путях матери. Позже микробиом продолжает формироваться под влиянием окружающей среды – продуктов, которые мы ели, мест, которые мы посещали, видов работ, на которых мы трудились. Каждая новая среда, с которой мы сталкиваемся, дополняет наш постоянно меняющийся микробиом, в идеале делая его богаче и разнообразнее. Но есть одна вещь, которая может серьезно на него повлиять – антибиотики.

Антибиотики – очень важный шаг вперед в медицине и во многих случаях спасительное вмешательство – имеют набор побочных эффектов, и один из них заключается в том, что в процессе уничтожения «плохих» бактерий они также уничтожают и «хорошие», поддерживающие здоровую иммунную функцию.

На самом деле примерно 80 % клеток иммунной системы находится в кишечнике, и наука приводит все больше доказательств того, что разнообразный микробиом может сформировать иммунную систему, которая наиболее эффективна в борьбе как против внешних угроз (вирусы и инфекции), так и внутренних (мутирующие клетки, впоследствии превращающиеся в рак).

Итак, какую роль «хорошие» бактерии играют в формировании здоровой иммунной системы? 100 трлн бактерий, живущих в нашем теле, имеют свой собственный набор ДНК, который в совокупности является их «геномом». Мы приходим к осознанию того, что человеческий геном, запрограммированный на сопротивление определенным болезням (и способный научиться бороться с остальными) путем воздействия на них собственных резервов или вакцин, на самом деле не имеет достаточного «кода», чтобы защитить нас от всех существующих угроз. Представьте, что на жестком диске заканчивается место – он переполнен файлами и информацией. Мы полагаемся на геном микробиома (кишечного мозга), чтобы он сохранил для нас как можно больше информации о болезни и тактике борьбы с ней. Однако стоит принять слишком много антибиотиков, и вся эта память будет уничтожена. Все равно что устроить пожар в библиотеке.

Один курс антибиотиков может влиять на кишечные бактерии на срок до года. Конечно, эти препараты, как и другие иммуносупрессивные вмешательства вроде химиотерапии, иногда необходимы и даже спасают жизнь. Хитрость заключается в том, чтобы знать, как использовать их с умом. Вместо того чтобы заботиться о своем здоровье и снижать вероятность заболевания на первоначальном этапе, мы создали в медицине культуру, которая оперирует решениями более поздних проявлений болезни. Мы работаем с результатами разрушений, вместо того чтобы вмешаться и создать те самые лестницы и ограждения, о которых мы говорили в начале главы. Микробиом, по сути, является продолжением иммунной системы, и все же стандартный подход к лечению серьезных заболеваний обычно включает в себя его уничтожение в результате терапии. Если мы знаем, насколько важен микробиом для иммунной функции, то почему мы все еще лечим болезни, уничтожая хорошее вместе с плохим? Как мы дошли до этого?

Что вызывает болезнь – микроб или почва?

150 лет назад мы все еще верили в «спонтанное зарождение». Это была идея о том, что заболевание возникает внутри тела, появляясь из ниоткуда внутри клеток самого организма. Мы также думали, что болезнь – это моральное бедствие, побочный эффект бедности или неправильных поступков. Если вы больны, то, вероятно, причиной этого был грех и последовавшая за ним Божья кара. К тому времени, когда Луи Пастер приступил к опровержению самопроизвольного зарождения, многие его предшественники уже пытались это сделать. Одна такая попытка особенно выделяется среди других.

В начале 1800-х годов «родильная горячка», возникавшая у женщин через несколько дней после родов, унесла жизни примерно четверти всех новоиспеченных матерей. Предположения о причине и возможном лечении заболевания были разнообразными, но врачи не беспокоились о том, что могут заразиться, – концепция самопроизвольного зарождения недуга предполагала, что родильная горячка «самостоятельно возникает» в женских органах в первые дни после родов.

Австрийский хирург по имени Игнац Земмельвейс поставил это предположение под сомнение. Он управлял двумя родильными домами. В первой клинике показатели материнской смертности соответствовали средним показателям того времени – в XIX веке роды были гораздо более опасным делом, чем сейчас – и женщины там умирали из-за преэклампсии и других осложнений родовой деятельности, но показатели родильной горячки были чрезвычайно низкими. Во второй клинике дела обстояли иначе: ужасная репутация и высокая смертность молодых матерей от родильной горячки заставляли женщин настолько бояться этого места, что они падали на колени и умоляли отправить их в другую больницу. Некоторые отказывались идти настолько категорически, что рожали прямо на улице! Эти случаи происходили так часто, что их даже прозвали «уличными родами», и Земмельвейс изучал их, ожидая найти плачевные исходы. В конце концов, как можно сделать выбор в пользу родов на корточках в канаве вместо того, чтобы оказаться в больнице, где работают квалифицированные врачи и лучшие студенты-медики? То, что он обнаружил, потрясло его до глубины души: уровень смертности от родильной горячки в случае «уличных родов» был ничтожно мал.

Земмельвейс начал более внимательно присматриваться к различиям между двумя клиниками. В больнице с лучшими результатами работали акушерки, а в другой – студенты-медики, так что существовала вероятность, что они использовали разные стратегии. Например, акушерки заставляли женщин лежать на боку, в то время как студенты-медики заставляли их лежать на спине. Земмельвейс проинструктировал своих студентов-медиков, чтобы вместо этого женщины рожали на боку, но это не возымело никакого эффекта. Он пробежался по списку возможных различий, меняя то одно, то другое, но конечный результат был неизменен – никакого эффекта.

В конце концов, личная трагедия привела его к озарению. Один из хирургов, коллега и хороший друг Земмельвейса, уколол палец скальпелем во время вскрытия женщины, недавно умершей от родильной горячки. Через несколько дней он умер от той же болезни, которая ежегодно забирала тысячи жизней в родильных домах.

Земмельвейс был опустошен потерей друга, но она стала подсказкой, в которой он так нуждался: родильная горячка не возникала спонтанно, а передавалась пациентке от врача, который недавно проводил вскрытие и недостаточно тщательно вымыл руки. Существовал такой тип бактерий, которые врачи подхватывали во время вскрытия, и когда после этого они шли прямо к постели роженицы, не очистив руки должным образом, то передавали бактерии молодой матери, обрекая ту на мучительную смерть. В этом, как оказалось, и заключалась разница между двумя клиниками: акушерки в первой клинике не проводили вскрытия, в то время как в другой студенты-медики занимались этим постоянно. Они убивали своих пациентов, перенося микробы от трупов к живым людям.

Теперь мы знаем, что родильная горячка на самом деле была разновидностью сепсиса, штамма вирулентных бактерий стрептококка, которые, попав в организм, вызывают болезненную и летальную инфекцию. Решение состояло в том, чтобы убить бактерию до передачи новому носителю. Земмельвейс заставил студентов-медиков мыть руки в растворе хлорной извести после вскрытия и перед родами. Благодаря этому уровень смертности от родильной горячки сразу же резко упал с рекордно высокого уровня, близкого к 25 %, до 1–2 %.

Это был впечатляющий и неоспоримый успех, но медицинский мир не мог или не хотел принять, что болезни распространяются не так, как он привык считать. Предположение, что врачи переносят на руках опасные инфекции, было высмеяно и названо полной чушью. Мысль о том, что существуют крошечные невидимые «существа», покрывающие поверхности и летающие по воздуху, распространяя болезни, казалась абсурдной. А в то, что врачи все это время были ответственны за страдания и смерть своих пациентов, было просто невозможно поверить. Это могло стать для них настоящей анафемой, навсегда осквернив образ спасителей человечества.

– Все врачи – джентльмены, – сказал один известный врач из Филадельфии, – а руки джентльмена всегда должны быть чистыми.

Над Земмельвейсом издевались, ему угрожали, и, в конце концов, он оставил медицину. Поговаривали, что он стал останавливать беременных женщин на улице и призывать их «убедиться, что их врач моет руки». Признанный невменяемым, он был помещен в психиатрическую лечебницу, где и умер – вполне возможно, от того же самого штамма сепсиса, который когда-то убил так много его пациенток.

Между тем Луи Пастер, французский химик, также подозревал, что концепция «самопроизвольного зарождения» не соответствует действительности. Он заметил, что плесень, растущая на хлебе, перебродившее вино и скисшее молоко не просто портятся, а вызывают потенциально смертельные заболевания, когда люди употребляют их в пищу. Луи Пастер решил, что в воздухе есть что-то подобное, что вызывает все эти изменения, ведь он видел, как трое его детей один за другим умерли от брюшного тифа. Луи верил, что существуют микроорганизмы, которые окружают нас и загрязняют пищу, проникая в тело и вызывая болезни. Ему лишь нужно было доказать свою теорию. И в 1862 году, проведя эксперимент с колбой «с лебединой шеей», ему удалось это сделать.

Используя специальную колбу с длинным узким S-образным горлышком, он вскипятил богатый питательными веществами бульон, чтобы уничтожить в нем любые микроорганизмы. Затем он дал этому бульону настояться. Ничего не произошло – бульон остался прозрачным. Но когда он наклонил колбу, позволив жидкости стечь в лебединую шейку и собрать микробы, которые оседали в отверстии колбы вместе с пылью и другими микрочастицами, бульон стал мутным.

Благодаря этому эксперименту Пастер развенчал теорию «самопроизвольного зарождения» и доказал другую – теорию микробов – ту концепцию, за которую так упорно боролся Земмельвейс. Как и «спонтанная ремиссия», термин «спонтанная генерация» – некогда общепринятый факт медицины – оказался своего рода ящиком с двойным дном, таящим огромное количество спасительных знаний. В последующие годы целый каскад исследований и достижений помог доказать гипотезу Пастера: были разработаны более мощные микроскопы, которые могли визуализировать тех самых крошечных невидимых «существ». Существование микробов больше нельзя было отрицать.

Истории Игнаца Земмельвейса и Луи Пастера, как и история развития микробной теории, показывают нам не только то, с какой неохотой медицинское сообщество реагировало (и продолжает реагировать!) на новаторские подходы, но и то, какое глубокое влияние теория микробов оказала на систему здравоохранения. Открытие того, что микробы являлись причиной разрушительных инфекций и эпидемий, регулярно вспыхивающих во всем мире и убивающих миллионы людей, было революционным. Как только исследователи поняли, что бактерии и другие микроорганизмы распространяют болезни, они принялись за разработку стандартов общественного здравоохранения, а также лекарств и процессов стерилизации (таких, например, как пастеризация), которые помогли бы оградить людей от опасных микробов. Как результат, показатели смертности от тифа, брюшного тифа, холеры и туберкулеза резко упали, а болезни, передаваемые через пищу и воду, начали исчезать.

После изобретения первых антибиотиков в 1930-х годах жизнь кардинально изменилась – в конце концов, рожая, женщины могли рассчитывать, что увидят, как растут их дети.

Казалось, мы раскрыли секрет здоровья – убийство микробов.

Однако над собственной микробной теорией – противоположной разработанной Пастером – в то же время работал и его коллега Антуан Бешам. Эти двое сталкивались на протяжении всей карьеры: они неоднократно обвиняли друг друга в плагиате и воровстве, стремясь сделать собственные открытия. Их соперничество становилось еще более ожесточенным по мере того, как теория Пастера получила широкое признание и исследователи начали трудиться над разработкой химических агентов, которые помогали бы уничтожать бактерии, тем самым останавливая распространение инфекционных заболеваний.

Бешам счел подход Пастера, заключавшийся в «убийстве микробов любой ценой», довольно опасным. Он был одним из первых, кто решил вынести на обсуждение вопрос о том, что сейчас мы называем микробиомом. Антуан Бешам считал, что большинство микроорганизмов, которые живут внутри человеческого тела, на нем и вокруг него, являются полезными или даже симбиотическими. Вместо того чтобы придерживаться тактики выжженной земли, Бешам призвал врачей сосредоточиться на том, что он назвал «внутренней территорией» человеческого тела. Он утверждал, что, когда ткани здоровы, а не больны, и клетки получают все питательные вещества, необходимые им для оптимального функционирования, болезнетворные бактерии не могут закрепиться в организме. Бешам даже привел в пример кучу экскрементов, лежащую на земле и привлекающую рой мух, и задал вопрос: «Что же теперь, отмахиваться от каждой отдельной мухи по очереди, и так до бесконечности? Или проще убрать саму кучу?» Он утверждал, что создание основы здоровья и укрепление самодостаточной, сбалансированной иммунной системы важнее, чем уничтожение патогенов.

Его друг и коллега Клод Бернар согласился – внутренняя среда имеет первостепенное значение. В речи на эту тему перед группой студентов и врачей Бернар заявил: «Почва – это все, микроб – ничто». Затем он поднял стакан с водой, зараженной смертельно опасными бактериями холеры, и выпил его залпом.

Он не заболел, доказав, что, раз его иммунная «почва» была здоровой, она смогла отразить угрозу. [13] Бернар считал, что микробы не вызывают болезней – эта их способность лишь является симптомом поломки в самом организме. [14] Впрочем, демонстрация не возымела ожидаемого эффекта, и общество продолжило придерживаться теории Пастера, ведь предположение Бешама и Бернара возлагало на людей ответственность за свое здоровье, которое зависело только от последовательного ухода за «почвой» тела, а не от «волшебных пуль», которые могут уничтожить болезнь в одно мгновение.

Спор сводился к следующему: «Что важнее – почва или микроб?» Бешам и Бернар говорили, что почва. Пастер сказал «микроб» и, в конце концов, победил. «1:0» в матче «Машины скорой помощи» против «Безопасных ограждений».

От «серебряной пули» до «супербактерии»

Медицина в XX веке стремительно развивалась, и мы все больше зацикливались на одной задаче – уничтожении микробов. Появились антибиотики, и исчезли даже те инфекции, которые раньше безжалостно убивали миллионы людей. Появился инсулин, и внезапно выживание детей с диабетом 1-го типа стало возможным – перед ними открывалась дверь в полноценную жизнь. Это, должно быть, казалось чудом тем, кто наблюдал, как подход «уничтожь микроб» покончил со многими серийными убийцами своей эпохи – тифом, брюшным тифом, гонореей, сифилисом, туберкулезом, дифтерией и другими. Неудивительно, что последнее столетие мы потратили на поиски новых «серебряных пуль» – лекарств или других вмешательств, которые могли бы уничтожить болезнь одним выстрелом. Но, несмотря на достигнутый нами прогресс, мы не смогли вылечить некоторые серьезные заболевания, которые продолжают бросать вызов многим современным методам лечения.

В медицине все еще существует множество смертельно опасных слепых зон, которые мешают нам в достижении прогресса. Суть одного из главных «слепых пятен» в том, что мы продолжаем оперировать моделью патологии – зацикливаемся на борьбе с болезнью вместо того, чтобы укреплять здоровье и иммунитет.

Со времен Пастера мы разработали философию медицины, которая в первую очередь является наукой о болезнях, а не наукой о здоровье и жизненной силе. Мы застряли в режиме, для которого уничтожение микроба – решение, применяемое к любой проблеме. Есть такая пословица: «Если единственный инструмент, который у вас есть, – это молоток, вы со всем будете обращаться, как с гвоздем».

Вот уже несколько десятилетий мы назначаем пациентам антибиотики в чрезмерных количествах угрожающе растущими темпами. Пусть в наше время врачи и принимают во внимание губительные побочные эффекты этих препаратов, мы все еще не помогаем людям создавать здоровую внутреннюю среду. Кроме того, следствие приема антибиотиков уже дало о себе знать. Исследования выявили тесную связь между регулярным применением антибиотиков и раком молочной железы – для женщин, которые прошли несколько курсов антибиотиков в возрасте до 18 лет, риск заболеть увеличивался почти вдвое. Существует также и зависимость от принятой дозы: чем чаще они использовали антибиотики, тем выше был риск. Исследователи не уверены, как именно антибиотики способствуют развитию этого вида рака, но предполагают, что они ослабляют иммунную систему и влияют на ее способность естественным образом бороться с мутирующими раковыми клетками. Также возможно, что антибиотики уничтожают микробиом, влияя на способность организма переваривать и использовать питательные вещества, которые помогли бы бороться с раком на начальных стадиях развития. В любом случае ясно, что использование того, что мы считали «серебряными пулями» при первых признаках проблемы, дорого нам обходится. Хотя когда-то мы и думали, что в профилактическом использовании антибиотика «на всякий случай» нет никаких недостатков, оказалось, что мы глубоко ошибались.

Это лишь одно из разрушительных последствий погони за чудодейственными лекарствами/средствами. Дело в том, что вредные бактерии становятся все более устойчивыми к препаратам, которые были разработаны для их уничтожения. Они адаптируются и становятся сильнее. Сегодня, по оценкам CDC (Центра по контролю и профилактике заболеваний США), 23 000 человек ежегодно умирают из-за того, что назначаемые им препараты не действуют против бактерий, вызвавших то или иное заболевание. Еще 15 000 умирают от специфической бактериальной инфекции, называемой Clostridium difficile (C. diff), которая на самом деле может быть вызвана интенсивным применением антибиотиков. Когда антибиотики уничтожают микробиом, они также уничтожают и полезные бактерии. Соскоблив защитную броню микробиома, C. diff проникает внутрь и стремительно развивается.

Если все это по-прежнему звучит недостаточно зловеще, то вот вам новый факт: совсем недавно мы стали свидетелями появления первой полностью устойчивой к антибиотикам супербактерии. В начале 2017 года у женщины из Невады развилась инфекция, которая не реагировала ни на один из препаратов, каждый из которых был сильнее предыдущего. В Соединенных Штатах доступно 26 видов антибиотиков, и врачи перепробовали их все, однако женщина все равно умерла. Мы прошли полный круг: неизлечимые инфекции вернулись. К тому же, уверен, – в будущем мы будем наблюдать все больше и больше подобных случаев, ведь бактерии, с которыми мы сосуществуем, беспрерывно учатся уклоняться от наших «серебряных пуль». За столетие революционных достижений в медицине и технологиях мы прошли путь от «серебряной пули» до «супербактерии». Однако есть одна вещь, о которой в этом стремительном марше прогресса мы почему-то забыли, и это – невероятный потенциал иммунной системы человека.

– Если бы я мог прожить свою жизнь заново, – писал Рудольф Вирхов, ныне известный как отец патологии, – я бы посвятил ее доказательству того, что микробы лишь ищут свою естественную среду обитания – пораженные ткани, – а не являются самой причиной их поражения. Комары ведь тоже ищут застоявшуюся воду, но если вы не желаете их присутствия, то в ваших силах не допустить застоя воды в бассейне.

Представьте, какой могла бы быть медицина, если бы мы держали знания Пастера в одной руке, а знания Бешама в другой? Если бы мы приложили столько же усилий для укрепления здоровья и иммунитета, сколько прилагаем для борьбы с болезнями?

Подход Пастера заметно ускорял прогресс, но мы достигли предела его эффективности. Пришло время обратиться к теории Бешама.

Мы хотим, чтобы в нашей иммунной системе были клетки, которым обеспечено достаточное, «правильное» питание, которые быстры, умны, точны и готовы сражаться. Мы хотим, чтобы наша иммунная система была полностью укомплектована, а не бездействовала, посылая в бой изможденные войска, которые поражают неправильные цели. Мы хотим, чтобы наша иммунная система имела механизм круглосуточного наблюдения, способный отслеживать вирусы (в момент проникновения в организм) и клетки-изгои, которые могут мутировать в рак. Печальная правда заключается в том, что многие из нас живут с хронически изношенным иммунитетом, который добивают нездоровые отношения со стрессом и питанием. Нам не хватает бойцов, а система полна брешей и слабых мест. Это делает нас более уязвимыми не только к обычным простудам и гриппу, но, как мы увидим в дальнейшем, и к раку, болезням сердца, диабету и широкому спектру серьезных аутоиммунных заболеваний.

Спонтанные ремиссии показывают нам, что укрепить иммунную систему настолько, чтобы предотвратить развитие этих заболеваний или уменьшить нанесенный ими ущерб, вполне возможно. По мере появления новых исследований я продолжаю замечать, что действия, стимулирующие активность естественных киллеров, соотносятся с тем, что происходит с людьми непосредственно перед спонтанным исцелением. Определенные изменения в рационе питания – например, расширение и разнообразие рациона, – как оказалось, поддерживают активность естественных киллеров, а также снижают уровень стресса или помогают его снижать. Исследования также показывают, что прощение связано со всплеском выработки естественных киллеров.

Кажется, что все просто: стоит лишь подкорректировать питание, начать медитировать, и это вдохновит иммунитет на активную борьбу с болезнью. Но моя работа с исцелившимися пациентами научила меня тому, что ничего не происходит просто так. Не существует никаких «серебряных пуль» или быстрых решений. На самом деле в спонтанной ремиссии нет ничего спонтанного. Во многих случаях все было подготовлено задолго до того, как случилось «чудо».

Лучший способ восстановить разваливающуюся иммунологическую стену – это создать здоровье с нуля. Тело, если вы хотя бы попробуете ему не мешать, – это блестящий самокорректирующийся организм, который хочет стать лучше. Случаи спонтанной ремиссии, какими бы уникальными и индивидуальными они ни были, дают подсказки, как не мешать организму и дать ему все необходимое для создания и поддержания процветающей, умной иммунной системы.

Подготовка почвы для самопроизвольного исцеления

Когда Клэр Хейзер (с которой мы познакомились во введении) вышла из кабинета врача после отказа от процедуры Уиппла, она уже знала, что делать. Придя домой, она начала готовиться к смерти.

Для Клэр это значило встретиться лицом к лицу со страхом смерти, смириться с тем, что ее жизнь вот-вот оборвется, а также обратиться к семье и друзьям, окружив себя теми, кто ее поддерживает, и углубить отношения с ними. Она начала прощать людей, которые были в ее жизни. Отпустила все обиды, потому что не хотела тратить оставшееся ей время на ненависть, злобу, стресс или беспокойство. Вы не можете изменить мир или полностью избавиться от проблем и забот, но можете изменить отношение к ним. Именно это стало ее целью.

В самом начале, когда она не знала, сколько времени у нее осталось, Клэр сняла пляжный домик на побережье штата Орегон и позвала туда самых близких друзей. Они сделали для нее открытки, написали послания о том, что чувствуют к ней, и встали в круг, чтобы вручить их ей. Это было одним из самых трогательных событий в ее жизни.

– Но все это было не то чтобы очень всерьез, – говорит она сейчас. – Нам было так весело. Мы украшали капкейки – довольно эротично, насколько я помню, и просто смеялись над собой несколько дней подряд.

Когда Клэр вернулась домой в Портленд, любовь и поддержка ее друзей были подобны лодке, помогавшей ей плыть по волнам болезни. [15]

– Я даже не могу выразить, насколько это было важно, – признается она.

Та встреча подтолкнула ее найти в себе силы на изменения, которые, по ее мнению, она должна была внести, чтобы прожить остаток жизни с удовольствием. Поддержка помогала ей не свалиться в яму ненависти или обиды, задаваясь вопросом, почему же это случилось именно с ней, и «оставаться сосредоточенной на прекрасном». Каждый день Клэр делала дыхательную гимнастику, чтобы сохранять спокойствие и сосредоточенность – четыре секунды на вдох, четыре секунды пауза, четыре секунды на выдох.

Она меняла диету, постепенно, но планомерно переключаясь на продукты, которые улучшали ее самочувствие, и отказываясь от тех, что вызывали у нее усталость, дискомфорт или обострение симптомов синдрома раздраженного кишечника (СРК). Она заметила, что ее рацион становится более чистым и богатым растительной пищей. Клэр также исключила сахар, однако не стала отказываться от того, что любила больше всего, – от пиццы и кофе, – ведь это делало ее счастливой.

– Я просто пыталась жить хорошо, – объясняет она. – Я не пыталась спасти свою жизнь.

В течение нескольких месяцев ее состояние ухудшалось: больше истощения, боли, слабости и проблем с пищеварением. Затем все, казалось, пошло на убыль. Однажды Клэр поняла, что в последнее время чувствует себя немного лучше. Она ждала, что это будет лишь короткая передышка, но боли и дискомфорта с каждым днем становилось меньше. Дело было не в том, что она вернулась к прежней «себе», какой была до постановки диагноза, – болезнь стала своего рода огнем, через который она прошла и, оплавившись, изменила форму. Клэр чувствовала себя совершенно другой. У нее было абсолютно новое понимание того, кто она такая и что делает в этом мире.

Клэр не вернулась к врачу, чтобы выяснить, что происходит. Зачем снова беспокоиться? Собиралась ли она вернуться в те комнаты ожидания без окон, в которых поклялась не появляться, и потребовать объяснений, почему она еще не умерла?

По какой-то причине ей было предоставлено дополнительное время – время, в течение которого она чувствовала себя хорошо. Жизнь открыла перед ней двери, и она без раздумий в них вошла. А пять лет спустя, когда обследование, сделанное с другой целью, показало, что ее поджелудочная железа свободна от опухолей, она была так же шокирована, как и врачи.

Когда я впервые взял у Клэр интервью о таинственном исчезновении ее рака, старая вражда по поводу важности «почвы» вновь всколыхнулась. Клэр не знала, чем оправдать наступившую ремиссию; она просто понимала, что в какой-то момент между выходом из кабинета хирурга и возвращением в больницу спустя годы все исчезло. Глубокие изменения, которые Клэр внесла в свою жизнь, не были сделаны с намерением вылечить себя; она совершенно точно ожидала, что рак поджелудочной железы вскоре заберет ее жизнь. Она лишь пыталась прожить отведенный ей отрезок времени полноценно. Суть этих изменений была в противостоянии страху, мешавшему ей жить так, как хочется. Но, возможно, сыграло роль сочетание факторов – смена диеты и образа жизни, а также глубокие эмоциональные и духовные трансформации, – изменивших ее тело. Словно богатый питательными веществами компост добавили в бедную, бесплодную почву.

Спонтанная ремиссия наступает вследствие изменений, запускающих работу иммунной системы. В нескольких посещенных мной лечебных центрах Бразилии это явление случалось в разы чаще, чем в среднем по миру. Там происходило нечто, позволявшее этим глубоким, фундаментальным сдвигам активировать исцеление. Возможно, они представляли собой совокупность случаев того самого явления, которое происходит повсюду, незаметно, поглощенное статистикой и средними показателями. Например, в Абадиании люди ели продукты с высоким содержанием питательных веществ, упражнялись и медитировали, а также оставляли позади стрессы повседневной жизни. Они обращались внутрь себя и смотрели в лицо своим страхам, забытым мечтам, а также убеждениям о себе и мире, которые никогда раньше не подвергали сомнению. Они заново открывали себя, часто полностью перестраивая основу своей жизни, и верили, что исцеление возможно.

Где-то среди этих физических, умственных и духовных преобразований – которые испытали множество посетителей тех центров и других излечившихся, чьи истории я получал по электронной почте, – был спрятан код для спонтанного исцеления: точная комбинация цифр, которые нужно ввести вместе, чтобы открыть дверь к ремиссии. В то же время я подозревал, что это было случайным сочетанием факторов, которые выстроились в ряд, чтобы создать редкое, чудесное явление – своего рода «парад планет».

Все, что мы вкладываем в тело, влияет на нашу «почву». Продукты, которые едим. Токсины, которые просачиваются внутрь. Лекарства, которые принимаем. Бактерии, которые колонизируют наши тела. Даже мысли, чувства и убеждения о себе и окружающем мире влияют на «почву», которой является наша иммунная система.

Сила вашей команды естественных киллеров и других борющихся с болезнями клеток связана не только с питанием и физической активностью, но и с тем, как вы справляетесь со стрессом, отношениями, старыми травмами, во что верите, как видите и понимаете себя.

Согласно биографии Пастера, написанной его зятем, даже сам «отец микробной теории» отрекся от своих идей. Страдая от последствий инсульта, он знал, что его путь подходит к концу. Оглядываясь на свою жизнь и карьеру, Пастер пересмотрел свою позицию.

– Бернар был прав, – сказал он, имея в виду Клода Бернара, который пытался доказать свою теорию, выпив стакан с бактериями холеры. – Патоген – ничто, почва – это все.

Почва – это все

Большинство людей в центре исцеления в Абадиании верили, что их избавление от недугов было следствием божественного вмешательства.

Я не исключал возможности того, что глубокая вера этих людей в высшую силу могла сыграть в их выздоровлении большую роль; мы находимся только на ранних стадиях изучения влияния духовного опыта на физическое тело. Как психиатр, я понимал, что как сознание, так и подсознание могут влиять на работу организма, вплоть до мельчайших его клеток и того, как они функционируют. Но если что-то и происходило, то это происходило внутри индивида, в его биологических системах, и мы должны были это обнаружить.

Даже через годы после поездки я продолжал получать сообщения от людей, которые не совершали такого рода паломничества к целителю или духовному центру и которые, тем не менее, испытали тот же тип спонтанного выздоровления. В чем люди, пережившие исцеление в Бразилии, были схожи с людьми, испытавшими его в других местах? Я пытался найти точки соприкосновения, но не мог отыскать фундаментальную истину. Группа людей в Абадиании, один человек в Айове, множество случаев без соответствующей медицинской документации, подтверждающей постановку диагноза, исторический случай внезапной ремиссии, задокументированный сотни лет назад или в медицинском журнале два десятилетия назад, – среди этих историй действительно было несколько сходств, но также было и множество сбивающих с толку различий.

Чего я не смог найти, так это рандомизированных, двойных слепых контролируемых исследований – их попросту не проводили. Эксперименты, в которых ни участники, ни исследователи не знают, кто получает лечение, а кто – плацебо, являются золотым стандартом медицины и отлично подходят для оценки эффективности различных видов лечения. Однако спонтанную ремиссию нельзя проконтролировать таким образом. Точно так же, как мы не можем предсказать, кто станет следующим Стивом Джобсом или Илоном Маском, следующей Сереной Уильямс или следующим Томом Брэди, на ранней стадии исследования невозможно предсказать, кто станет тем самым человеком, выздоровевшим, несмотря на ничтожную вероятность. Пока что наука не в силах создавать или контролировать нечто подобное.

Спонтанные ремиссии наступают, когда никто за ними не наблюдает – часто даже сам пациент.

Они случаются, когда пациента перестают лечить из-за отсутствия надежд на улучшения, а затем отправляют домой лишь с оказанием паллиативной помощи. Случаются, когда люди смирились с тем, что будут жить с болезнью при максимально возможном качестве жизни или что смерть скоро их настигнет. Случаются, когда кто-то решает взять свое здоровье под контроль с мыслью: «Это моя жизнь, и мне за нее бороться». В конце концов, ремиссии случаются, когда люди совершают паломничества в центры альтернативного лечения, где большое внимание уделяется их духовному здоровью, но где нет врача, который мог бы задокументировать изменения в их физиологии.

Выздоровление, свидетелем которого я был в Бразилии, не было возможным. Происходящее там выходило за рамки моей веры до тех пор, пока эти самые рамки не лопнули. Я остро ощутил пропасть между культурами. Во-первых, культура Бразилии гораздо лучше воспринимала идею о том, что существуют силы разума и сердца, которые мы не до конца понимаем. Будучи «продуктом» западной культуры, мне было трудно принять эту концепцию, но и отказываться от нее казалось неправильным.

В 2004 году я решил снова посетить несколько лечебных центров в Южной Америке. Приехал тихо, не позвонив заранее. Во время первой поездки я был одновременно наблюдателем и наблюдаемым – я отправился с детективной миссией, чтобы провести расследование, покопаться в медицинских записях и поприсутствовать на операциях, но меня также снимали на видео, пока я исполнял роль «доктора». Было трудно понять, на что на самом деле похож опыт посещения этих центров, когда я представлял себя в качестве постороннего, врача-исследователя из Гарварда. На этот раз я хотел побыть гостем центра и испытать, каково быть частью этого сообщества в течение короткого времени. Я полагал, что это дало бы мне больше понимания и больше возможностей для собственной интерпретации.

Находясь там, я дал несколько интервью, но в основном старался быть незаметным и сливаться с местным обществом. В Абадиании я часто бывал в «комнатах присутствия» – нескольких помещениях в форме буквы U, где гости центра медитировали. Я почувствовал пульсацию энергии, которая пронеслась по толпе, как сердцебиение. Было что-то особенное в том, чтобы находиться среди людей, которые верили в чудеса. Я думал о том, насколько невероятно сильной должна быть вера в исцеление, раз они приезжают в это место со всего мира и безоговорочно следуют правилам этого сообщества. Я решил начать с рассмотрения основ и узнать, как жили люди, пока находились здесь, и чем это отличалось от их «нормальной» жизни.

Большинство посетителей Абадиании останавливаются в поузадах – небольших гостиницах, переоборудованных из домов местных жителей, которые работают как большие отели типа B&B («ночлег и завтрак»). Подаваемая там еда в основном не содержит мяса, и, хоть дело, возможно, и было в воспоминаниях о днях, прожитых на ферме, вскоре я полюбил бесконечное разнообразие потрясающих на вкус овощных блюд и красочных тропических фруктов. Рацион там богат питательными веществами, содержит мало рафинированных углеводов и рафинированного сахара и почти не включает в себя продукты животного происхождения. Акцент явно делается на натуральных, цельных продуктах, которые практически не подвергаются обработке. Вместо того чтобы собираться за коктейлями, люди встречаются в соковых барах под открытым небом и делятся историями за высокими бокалами с манго, папайей, маракуйей и гуавой, которые насыщают организм широким спектром питательных микроэлементов. Мне особенно понравились популярные чаши-асаи, которые многие считают суперпродуктом из-за предполагаемого высокого уровня антиоксидантов. Это та пища, которая считается исцеляющей, и люди, прибывшие в поисках чуда, зачастую отдают ей предпочтение. Даже для людей, придерживающихся сбалансированного питания, это было значительным сдвигом в привычках. Для меня это определенно сработало.

Многие люди приезжали ненадолго, оставаясь на неделю или две, как я, или даже на несколько дней. Впрочем, некоторые задерживались на более долгий срок – недели, месяцы или даже годы. Многие из них, глубоко вдохновленные этим местом и сообществом, и вовсе переезжали в Бразилию. Цены на недвижимость и арендная плата оказались низкими, а обменный курс весьма привлекательным.

Наблюдая, я отмечал, что погружение в сплоченное, основанное на вере сообщество, полное надежды и взаимной поддержки, способствовало также и изменениям в образе жизни – введению физических упражнений, интенсивных групповых медитаций и, разумеется, диеты.

Я не пытаюсь свести то, что произошло с людьми в Бразилии и других местах, к простой коррекции рациона, ведь она не объясняет стремительную ремиссию. Кроме того, подавляющее большинство исцелившихся говорят, что их выздоровление было связано не только с тем, что они ели.

Абадиания отличалась от других бразильских лечебных центров тем, что привлекала иностранных посетителей. Многие из тех, кто приезжал туда, немедленно и радикально меняли свой рацион благодаря погружению в новую, совершенно иную культуру питания. Один исследователь проанализировал 200 случаев спонтанной ремиссии и сообщил, что почти 88 % обследованных людей резко меняли стиль питания, часто переходя на вегетарианскую диету. [16] Мы не можем недооценивать важность того, как трансформировался образ жизни излечившихся людей, и внесение изменений в рацион – это отличная точка для старта.

Здравый смысл подсказывает, что перемены в пищевых привычках также могут привести к значительным изменениям в биохимии человека, создав среду, менее благоприятную для развития болезней. После многолетних бесед и исследований я пришел к убеждению, что, в зависимости от своей питательной ценности, пища может быть как лекарством, так и ядом. Разумеется, питание – не единственная преграда на пути к исцелению, но это не умаляет ее важности в формировании здорового образа жизни.

Один из непосредственных и эффективных способов изменить наш ландшафт – посмотреть на то, что мы в него вкладываем. Гиппократ, которого часто называют «отцом современной медицины», однажды сказал: «Все болезни начинаются в кишечнике». Возможно, здоровье тоже начинается там – точно так же, как жизнь может начаться с семечка, посаженного в почву.

Глава 3

Ешьте, чтобы исцеляться

Человек, принимающий лекарство, должен будет выздороветь дважды. Один раз от болезни и один раз от лекарства.

Уильям Ослер, доктор медицины

Представьте, что ваше тело – это сад. Большинство садоводов скажут, что для хорошего урожая вам нужно тщательно обрабатывать почву: перекапывать ее, проветривать, удобрять и увлажнять достаточным количеством влаги. Если вы действительно хотите добиться успеха, вам также нужно учитывать уровень рН, потребность в питательных веществах и полезных микроорганизмах, а иногда – проверять на наличие токсинов, таких, например, как свинец. Важно отметить, что сады отличаются друг от друга, а это значит, что разнятся и их потребности. Состав почвы меняется в зависимости от местоположения. Вмешательство, которое приносит пользу одному саду, может не подойти для соседнего. Кому-то нужно больше азота или фосфора, кому-то меньше. Некоторым нужен компост, чтобы изменить рН, другим для этого необходима известь.

А теперь подумайте о микробиоме, о котором мы говорили в предыдущей главе.

Микрофлора вашего кишечника – это буквально сад, живая микрокультура, которая может определять, как вы обрабатываете пищу и питательные вещества и реагируете на них. Она имеет огромную власть над вашим здоровьем.

У каждого из нас есть уникальный микробиом, и зависит он от того, из какой части света пришли наши предки, какие продукты мы и наши родители ели, и насколько хорошо мы подготовлены к здоровым отношениям со стрессом. Как мы знаем, долгое время микробиом недооценивали, но сейчас его исследованием занимается множество ученых, что способно изменить наш подход к здравоохранению и медицине. Некоторые исследователи полагают, что изучение и оздоровление микробиома может стать ключом к спасению от многих заболеваний.

Я вырос, ухаживая за посевами на ферме, и знаю, что хороший урожай не получить, если хаотично разбрасывать семена, надеясь на удачу. Тем не менее многие из нас, включая меня, в течение многих лет относятся к своим телам без особого внимания или уважения, как к мусорной яме, не заботясь о составе почвы и не делая ничего для ухода за ней. Мы наполняем организм мусором и надеемся, что ничего страшного не случится. И хотя иногда нам действительно везет, в большинстве случаев удача оказывается не на нашей стороне. Вот только, когда мы это осознаем, работы по восстановлению становится столько, что пройти путь к первоначальному здоровью становится почти невозможно.

Представьте, насколько большего успеха мы могли бы добиться, если бы заботились о микробиоме, относясь к телу с любовью и благодарностью и делая его как можно более здоровым. Меньшие усилия и впрямь кажутся саботажем против самих себя; наши тела – это наше главное транспортное средство, и они заслуживают должного уважения.

Каждый день нас буквально забрасывают противоречивыми сообщениями о том, что мы должны есть. То, что в одном исследовании называют здоровым, в другом клеймят как вредное или даже опасное. Из издательств массово выходят книги, основанные на очередном увлечении какой-то диетой, которая вскоре сменится другой. Пациенты постоянно спрашивают меня, что они должны и чего не должны есть, замечая, что поток информации сбивает их с толку: пищевая пирамида говорит об одном, диетологи и врачи о другом, а книга, которую вы только что купили, о чем-то совершенно новом. Когда обнаруживается, что отдельные питательные вещества полезны для здоровья – например, омега-3 – медицинские журналисты начинают кричать о чудесных эффектах грецких орехов. И когда известная актриса или спортсменка опубликует книгу о питании, любой врач сможет раскритиковать какой-то аспект описанного плана питания, но ни один из них не будет в состоянии понять или увидеть общую картину. Да, употребление грецких орехов полезно, но чрезмерная фиксация на предполагаемой полезности конкретных продуктов или питательных веществ мешает нам видеть лес за деревьями.

Исцеляющий план питания – это не подсчет калорий, употребление определенных групп продуктов или добавление и вычитание некоторых питательных веществ. Речь идет о том, чтобы выработать целостный, устойчивый подход к еде, который не связан с «модной» пищей или причудливыми диетами.

В книге «В защиту еды», выпущенной в 2008 году, Майкл Поллан изложил свою аргументацию уже в первых предложениях: «Ешьте пищу. Не слишком много. В основном растительного происхождения». Говоря «пищу», он имел в виду ту еду, которая пришлась бы по вкусу вашей бабушке – цельные продукты, которые достаточно натуральны, чтобы подгнивать при близости к концу срока годности, а не сохранять вид и вкусовые качества на протяжении года или десяти лет. В следующем абзаце он признал, что это и есть его послание, пошутив, что чтение остальной части книги не обязательно – все, что читателю действительно нужно услышать, чтобы улучшить свое здоровье и благополучие, – эти три фразы. Далее в книге содержится страстный призыв радикально изменить пищевые привычки и укоренившиеся представления о пище и здоровье.

Я помню, как читал эту книгу и был поражен простотой и правдивостью вступительного слова: «Ешьте пищу. Не слишком много. В основном растительного происхождения».

В то время у меня не было ни мотивации, ни средств, чтобы следовать рекомендациям Поллана. Проще было не задумываться об этом и делать то, что, казалось, делало большинство других людей. Брауни, пицца и печенье казались вездесущими – их можно было купить на постах медсестер, чтобы перекусить между встречами или в течение дня. То, что мы едим, наряду с большинством наших повседневных привычек и пристрастий, глубоко укоренилось в нас и формируется семьями, культурой, социальным положением и местом проживания. Часто необходимо нечто критичное – например, болезнь, – чтобы мы наконец проснулись и решили измениться. Возможно, уникальность лечебных центров в Бразилии заключается в том, что, когда вы едете туда, чтобы остаться на продолжительное время, изменение диеты практически не требует усилий; это встроено в общество и культуру.

Когда я вернулся из Бразилии и приступил к изнурительной работе, у меня едва хватало времени отойти, чтобы взять кусок холодной пиццы с поста медсестер, не говоря уже о том, чтобы готовить богатые питательными веществами целительные блюда. Однако раз уж я не ел «слишком много», то полагал, что у меня все в порядке. В медицинской школе нас учили, что развитый мир страдает скорее от переедания, чем от недоедания, хотя обратное утверждение также верно, ведь многое из того, что мы едим, лишено ценных питательных веществ. [1] Вносить изменения в одиночку трудно, да и фокус моего внимания сместился с питания на пациентов. Поэтому я продолжал мало думать о том, что ел, ведь это было не в приоритете. Мои пациенты – вот что было для меня важно. У меня была длинная очередь из тех, кто ожидал осмотра. Карьера стояла на первом месте. В медицинской профессии легко попасть в такую ситуацию: ты так занят заботой о других людях, что не успеваешь заботиться о себе. Сначала я едва ли это замечал, но мои показатели упорно ползли вверх – вес, холестерин, артериальное давление. Я обещал себе, что что-нибудь изменю, когда не буду так занят.

Шли месяцы, и я все чаще замечал, что после диагностирования серьезного заболевания люди меняют свой рацион. Когда я впервые общался с Клэр, она сказала, что начала с корректировки диеты, ведь однажды она прочла, что соль особенно вредна для пациентов с раком поджелудочной железы.

– Вы не поверите, как быстро я исключила соль из рациона, – написала она. – Страх – мощный мотиватор!

Также она упомянула, что, хоть и отказалась от большинства обработанных и соленых продуктов, все же оставила те, которые ей действительно нравились, но в рамках строгой «противоопухолевой диеты» были запрещены. Я заметил, что к такому решению прибегали и другие: например, инструктор по пилатесу во Флориде с опасной лимфомой повысила качество питания, но сохранила ежевечерний бокал вина. Другой человек очень любил сыр и продолжал наслаждаться им, но в остальном отказался от рафинированных углеводов и продуктов животного происхождения. Один мужчина с раком желудка ел исключительно мясо и принимал при этом пищевые добавки. В течение 15 лет я видел, как многие люди невероятным образом выздоравливали, но их пищевые привычки, хоть и становились более здоровыми, не были идентичны. Иначе говоря, я не нашел единого решения, когда речь заходит о питании, хотя определенные тенденции все же обозначились.

Однажды мне написал молодой человек из Великобритании – Пабло Келли – чтобы рассказать об успехе, которого он добился в уменьшении мультиформной глиобластомы. Этот тип рака мозга не поддается лечению и всегда приводит к летальному исходу. Пятилетняя выживаемость – самый утешительный показатель смертоносности любого подобного заболевания – составляет ничтожные 2–5 %, а большинство людей умирают в течение шести месяцев. Тем не менее с опухолью Пабло происходило то, что считается невозможным, – она постепенно уменьшалась. Его врачи были сбиты с толку, и об этом случае уже написали в ряде британских изданий. Он сказал мне, что приписывает свой успех кетогенной диете, которой он строго придерживался – никаких поблажек и ни одного любимого продукта, который он оставил в своем рационе, как это сделала, например, Клэр. Кетогенная диета предполагает низкое содержание углеводов и высокое содержание жиров и побуждает организм входить в состояние кетоза, в котором он сжигает свои собственные жиры.

Обычно организм преобразует потребляемые углеводы в глюкозу, которая используется в качестве топлива для тела и мозга. Рак тоже к ней неравнодушен.

На самом деле врачи обычно обнаруживают рак, вводя в организм пациента меченную радиоактивным веществом глюкозу, а затем помещают обследуемого в сканер, чтобы увидеть, поглощает ли глюкозу какая-либо часть его тела охотнее, чем другие. Пабло изучил множество источников и решил попробовать «заморить рак голодом». Некоторые исследователи действительно считают, что кетогенная диета лишает раковые клетки питательных веществ, необходимых им для роста, но мы все еще не знаем долгосрочных последствий диеты с высоким содержанием жиров, ведь существуют большие различия между жирами высокого и низкого качества. Также строгие диеты считаются рискованными для больного человека, и придерживаться их следует только под наблюдением врача, внимательно отслеживая поступление необходимых витаминов и минералов в виде добавок. Пабло, однако, провел тщательное исследование и самоотверженно выполнил свой план, а также уделил внимание позитивному психологическому настрою. Несмотря ни на что, он жив и поправляется, а ведь врачи предполагали, что к этому времени он будет уже мертв.

Я также встретился с Джунипер Штейн, чей случай рассмотрю в следующей главе, – женщиной, которая вылечилась от прогрессирующей и неизлечимой формы артрита, называемой анкилозирующим спондилитом. Сидя в Центральном парке в Нью-Йорке, под шелест деревьев и отдаленный шум уличного движения, гибкая, энергичная женщина описала, как она и ее муж несколько лет назад поменяли рацион питания после постановки страшного диагноза. С тех пор они пришли к пониманию, что эти изменения помогли им восстановить здоровье микробиома.

Мирэй Баннелл, с которой я беседовал по телефону после просмотра результатов компьютерной томографии ее смертельно опасной метастатической меланомы, рассказала мне как об изменении рациона, так и об отношениях с едой в целом. Она рассматривала свой окончательный диагноз как «тревожный звоночек».

– Тело сказало мне: «Ты годами обращалась со мной как с дерьмом, пичкала меня кофеином и алкоголем, не спала, ела, как скаковая лошадь». Оно сказало: «С меня хватит».

Описывая трансформацию своей жизни, Мирэй сосредоточилась на процессе приема пищи.

– Я поняла, что мне нужно по-настоящему задумываться о том, что и как я ем, – сказала она. – Нужно было делать это как можно медленнее. Представлять, как питательные вещества распространяются по всему телу.

Одни люди говорили о том, как важно научиться есть с благодарностью, а другие – что вносить здоровые изменения из чувства страха бесполезно, даже разрушительно. В вопросе здорового питания важно не только то, как и почему мы едим, но и то, что конкретно мы употребляем.

Поначалу я не видел ничего общего в том, как люди меняли рацион, приближаясь к невероятному выздоровлению. Когда я смотрел на тех, у кого брал интервью или с кем переписывался в групповом чате, создавалось ощущение, что я листаю кулинарную книгу – вариантов разнообразных, всевозможных диет было не сосчитать. Было ли что-то, что их объединяло? Желая разобраться в причудах диет и их пользе для здоровья, чтобы узнать, известно ли о каких-либо случаях спонтанного исцеления, которые в основном или полностью зависели от диеты, я обратился к коллегам в области нутрициологии (науки о питании). Один из них написал в ответ: – «Ты должен поговорить с Томом Вудом».

Электронное письмо, изменившее жизнь

Том Вуд – человек очень скрупулезный. Когда я впервые связался с ним, тот ответил со своей рабочей почты – он руководит консалтинговой фирмой на Восточном побережье. Том выслал мне множество документов, повествующих о его многолетней борьбе с диабетом. Я смог увидеть колебания и общие тенденции уровня сахара в его крови на протяжении многих лет – документация была безупречна.

Том был не менее внимателен к деталям, уверен в себе и непринужденно обсуждал свое здоровье – как и большинство людей, с которыми я общался на протяжении многих лет, он привык думать и говорить о том, что, по его мнению, полезно, хоть и сомнительно с точки зрения современной медицинской системы. Его голос звучал устало, но тепло, ведь история его длинна, как и все подобные ей. Когда я попросил его рассказать мне обо всем, он глубоко вздохнул.

– Сколько у тебя времени? – спросил он, смеясь.

Том поинтересовался, с чего ему следует начать. Я ответил просто:

– С самого начала.

Всякий раз, когда я прошу людей начать с «начала», они, как правило, возвращаются не к тому моменту, когда были больны, когда им поставили диагноз или когда они были еще здоровы. Они всегда начинают со своего детства. Мне даже не нужно их об этом просить. Они интуитивно понимают, что истинные корни их историй находятся именно там. Независимо от того, как протекало заболевание, речь идет об истории в целом.

Том всегда считал себя здоровым человеком. Это осознание было с ним с тех самых пор, когда он был ребенком, выросшим в Итаке, штат Нью-Йорк, где в старших классах он был капитаном футбольной и теннисной команд. Его отец был директором по физическому воспитанию в Итакском колледже, а потому их семья вела активный образ жизни – ходила в походы, каталась на велосипедах, часто бывала на свежем воздухе. Он пронес любовь к физическим нагрузкам, привитую ему воспитанием, через года и вошел с ней во взрослую жизнь. После окончания колледжа в Корнелле Том нашел хорошо оплачиваемую офисную работу и переехал на другой конец штата. Вскоре после свадьбы у Вуда родился сын. В итоге Том возглавил собственную компанию, которая предлагала услуги по подбору персонала, найму и консультированию, и был на пути к счастливой и успешной жизни. Ранним утром он просыпался по будильнику, ехал в спортзал в промозглой темноте, когда рассвет едва начинал окрашивать небо в розовые оттенки, и играл в ракетбол перед работой. Также Том занимался тяжелой атлетикой и бегал. В обеденный перерыв он ездил в ресторан быстрого питания рядом с офисом и покупал там гамбургер, картошку фри и кока-колу.

Говорил он об этом с нотками печали:

– Никто на всем белом свете не ел в Бургер Кинге чаще, чем я.

Годы пронеслись, он был слишком занят на работе, и его сын, казалось, рос слишком быстро. Вес Тома начал увеличиваться. Боль в спине то уходила, то возвращалась снова. Он перепробовал несколько диет, в том числе белковую низкоуглеводную диету Аткинса – терял ровно столько, чтобы чувствовать себя немного бодрее, а затем тут же набирал килограммы обратно. У него не было очевидного лишнего веса, но он был тяжелее, чем раньше, из-за чего чувствовал свой возраст, и это очень на него давило.

Однажды в пятницу днем, возвращаясь домой со встречи в городе, Том понял, что с ним что-то не так. Весь день он чувствовал себя разбитым и не в духе, но предположил, что просто устал. Всю дорогу его грудь наполнялась болью. Казалось, что вокруг грудной клетки затянулась плотная лента, а левую руку начало покалывать. Распознав признаки сердечного приступа, он поехал в больницу, как только сошел с поезда.

– Они приняли меня сразу, – рассказывал он, – и надели на меня один из своих прекрасных больничных халатов. Включили ЭКГ. Я провел под ним несколько часов.

К 23:00 врачи обнаружили то, что, по их мнению, было источником проблемы: один из анализов крови выявил белок, который выделяется в кровоток при повреждении сердечной мышцы. Его содержание было высоким, примерно в четыре или пять раз выше нормального показателя. Да, все верно: сердечный приступ. Врачи заподозрили закупорку артерии и на утро понедельника назначили установку иглового катетера. Том был под местной анестезией, когда началась процедура, а потому наблюдал на экране, как катетер провели через бедренную артерию, и он, достигнув сердца, выпустил струю красителя в кровоток. Рентгеновское изображение отслеживало движение красителя по артериям, позволяя врачам видеть любые области сужения или закупорки. Основываясь на результатах анализов, врачи ожидали увидеть значительную закупорку сосуда, но результаты катетеризации были удивительными – закупорка составляла менее 5 %, что очень хорошо для человека его возраста.

Тома отвезли в его палату, но вскоре появилась медсестра, в руках которой были результаты анализов. Она была явно раздражена тем, что никто раньше не заметил того, на что она, к счастью, обратила внимание.

– Простите, – сказала она, – а вы что, не заметили, что уровень сахара в его крови перевалил за 300?

Повторный анализ крови выявил истинную причину недомогания – диабет 2-го типа. У Тома была инсулинорезистентность – это означает, что инсулин, гормон, который помогает транспортировать глюкозу из кровотока в клетки, где она используется для получения энергии, не справлялся с обязанностями. Инсулинорезистентность отличается от диабета 1-го типа, при котором клетки поджелудочной железы не способны вырабатывать достаточное количество инсулина для удовлетворения потребностей организма. В случае Тома, поскольку инсулин не выполнял свою работу, уровень сахара в крови неизбежно нарастал, что и привело к ряду серьезных изменений в структуре и функционировании его сердца. Диабет 2-го типа при отсутствии лечения приводит к сердечной недостаточности, повреждению почек, слепоте, инсульту и ампутациям. [2] 95 % новых случаев диабета приходится на 2-й тип, и это седьмая по значимости причина смерти каждый год. Центр по контролю и профилактике заболеваний США сообщает, что ошеломляющие 20 % расходов на здравоохранение в Соединенных Штатах приходится только на диабет. В день, когда Том Вуд сам поехал в отделение неотложной помощи с тем, что он принял за сердечный приступ, он стал одним из 422 млн человек во всем мире, которым был диагностирован диабет. [3] По оценкам экспертов, 80 млн американцев старше 20 лет больны преддиабетом, а каждый четвертый – диабетом, но многие из них даже не подозревают об этом. В последние десятилетия показатели стремительно растут не только в Соединенных Штатах и других развитых странах, но и во всем остальном мире. [4]

С практической точки зрения диабет 2-го типа считается неизлечимой, необратимой и прогрессирующей болезнью. Если его обнаружат на ранней стадии, кто-то из врачей будет рекомендовать изменения в диете, физические упражнения и потерю лишнего веса, чтобы замедлить или смягчить симптомы, но такие меры несвоевременны.

Становится слишком поздно. Кроме того, вопросов относительно того, что же такое «правильное питание», предостаточно не только у пациентов, но и у врачей и диетологов. Подход к этому заболеванию (наряду с большинством других распространенных хронических недугов) заключается в том, чтобы «полечить и отправить восвояси» – по сути, мы только ставим точный диагноз, назначаем и начинаем лечение, а затем сразу выписываем пациента домой.

Том обнаружил, что подход к лечению его болезни за последние 50 лет ничуть не изменился. У его матери был диагностирован диабет, когда он был ребенком, но она продолжала готовить привычные классические блюда, богатые углеводами и крахмалом. Однажды, будучи подростком, стоя на кухне, он заметил, как она приподняла край рубашки, чтобы сделать себе укол инсулина, и понял, что она делала это уже много лет подряд.

– Лечение мамы строилось на том, что прием инсулина приравнивался к производству своего собственного, – говорил он. – И к тому моменту, как мне поставили диагноз, ничего не изменилось.

Обеспечение инсулином людей с диабетом, начавшееся с 1922 года, в корне изменило медицину. В том году 14-летнему мальчику по имени Леонард Томпсон была введена первая в истории доза искусственного инсулина, изготовленного для лечения человека. Как диабетик 1-го типа в ту эпоху, он, скорее всего, был бы посажен на голодную диету и в лучшем случае прожил бы всего несколько месяцев. Однако вместо этого Леонард прожил еще 13 лет.

Открытие инсулина спасло миллионы жизней и сыграло роль в стимулировании поиска медициной «серебряных пуль», которые могли бы искоренить другие болезни. Впрочем, хоть медицина и развивается, учитывая успехи и неудачи устаревших подходов, зачастую такие лекарства, как инсулин, лечат симптомы, но не причины. В случае диабета 2-го типа резистентность к инсулину сохраняется, даже когда пациент получает необходимый препарат. Значительных изменений не произойдет, если не устранить первопричину; в лучшем случае человек так и будет топтаться на месте. При диабете заболевание часто прогрессирует, и поэтому человек продолжает сталкиваться с болезненными симптомами и осложнениями – повреждением многих органов, физической болью и резким ухудшением качества жизни. Если течение болезни у матери Тома было типичным, то, что она назвала бы «обычным старением», по факту могло быть следствием прогрессирования диабета или других заболеваний, развивающихся на его фоне.

Как и следовало ожидать, диабет Тома тоже не стоял на месте. Сначала ему назначили метформин – препарат, который пытается убедить ваш организм более эффективно использовать инсулин, – но, когда этот способ перестал работать, его перевели на регулярные инъекции инсулина, которые он ставил перед едой, перекусами и сном. В общей сложности он принимал примерно 45 единиц инсулина в день в течение следующего десятилетия. Проблема в том, что инсулин способствует увеличению веса, что опять-таки ухудшает резистентность и, следовательно, вызывает еще большее увеличение уровня сахара в крови. И так по спирали: вес Тома пополз вверх, он перестал тренироваться, а затем у него появились хронические боли в спине.

– Я не мог пройти и ста футов по торговому центру, – признался он. – Я был в очень плохой форме.

Теперь нам нужно понять одну вещь: Том был умным парнем. Он был выпускником Лиги Плюща и президентом компании, ценил активный образ жизни и располагал множеством ресурсов. Он гордился тем, что посещал не только лучших эндокринологов, но и лучших из тех, что лечили исключительно диабет. Он сказал, что за 15 или более лет он прошел в общей сложности от 20 до 25 врачей, в том числе 8 узкоспециализированных специалистов по диабету. Дисциплинированный и ориентированный на цифры по натуре, он был более строг, чем большинство диабетиков, в отношении контроля уровня сахара в крови в соответствии с данными ему указаниями. Но, несмотря на все это, показатели глюкозы зашкаливали – эффективность лекарств, которыми он накачивал свой организм в течение 15 лет, близилась к нулю. У него развилась катаракта на одном глазу, а ноги начали неметь – это называют диабетической невропатией. Том подвергался все большему риску сопутствующих заболеваний – болезней сердца, проблем с почками, повреждений глаз и даже рака.

Но вот наступили выходные после Дня благодарения 2014 года, и на почту Тома со свистом пришло электронное письмо. Взглянув на него, он сразу понял, что это была лишь очередная реклама, обещавшая изменить его жизнь. В сообщении говорилось, что если он зарегистрируется сегодня, то получит секреты их «специальной диеты», похудеет, перестанет принимать лекарства от диабета и поразит врачей нормальными показателями анализов – и это всего за месяц. Том потянулся было к кнопке «Удалить письмо», но решил еще раз перечитать предложение. Ему надоело быть больным. Он устал от постоянных уколов, хронической боли, лишнего веса и ощущения, что каждый день – это борьба. Он перечитал сообщение: «Измените диету – измените свою жизнь! Всего за 39,95 долларов!»

Прохождение программы занимало четыре недели, а организаторы обещали вернуть деньги, если по истечении этого срока у участника не исчезнет диабет и он не перестанет принимать лекарства.

«Черт с ним, – подумал Том, – что я теряю?»

Он ввел номер своей кредитной карты и скачал инструкции. В плане питания не было ни мяса, ни молочных продуктов. Список продуктов, которые он мог бы есть, – в основном овощи, фрукты и бобы – на первый взгляд казался длинным и полным вариантов, но Том был в растерянности. Некоторые из указанных продуктов он никогда не ел, а о некоторых и вовсе узнал впервые или не знал, как их готовить. В конце концов, программа стоила всего 40 долларов, поэтому он решил, что в течение месяца как-нибудь разберется.

Месяц спустя Том скинул десять фунтов. Он вдвое сократил прием лекарств от диабета, чувствовал себя более энергичным и легче держался на ногах. Однако он не полностью отказался от инсулина, как гарантировали организаторы. Все еще подозрительно относясь к программе и ее обещаниям, Том позвонил в компанию. Они вернули ему деньги.

Так или иначе, Том был впечатлен. Всего за четыре недели он отказался от половины своих лекарств и впервые за десятилетия сбросил вес, всего лишь скорректировав соотношение видов пищи, которые накладывал себе в тарелку. Как могли такие скромные изменения в диете и почти полное отсутствие физических упражнений так резко изменить его тело и уровень сахара в крови?

Заинтересовавшись, Том начал углубленно изучать диету и суть диабета, благодаря чему открыл для себя книгу «Покончим с диабетом», написанную доктором Джоэлом Фурманом. Впервые за многие годы он почувствовал прилив энергии и надежды, что сможет по-настоящему улучшить здоровье и изменить свою жизнь. Том приступил к программе, заручившись поддержкой своей жены, которая присоединилась к нему как в соблюдении диеты, так и в приготовлении пищи. Поначалу казалось, что придется многому научиться, но в некотором смысле это было намного проще, чем подсчет калорий, который рекомендуют многие врачи и Американская диабетическая ассоциация. Доктор Фурман фокусируется на том, чтобы потреблять пищу, богатую наибольшим процентом содержания витаминов, минералов и фитохимикатов, вместо того, чтобы считать калории или обращать внимание на группы продуктов. Существуют списки «продуктов без ограничений», которые можно есть в любое время, и они, как и все прочие, распределены по уровням в зависимости от их питательной ценности.

Что такое питательная ценность? По словам Фурмана (и, по сути, Всемирной организации здравоохранения), продукты с высоким содержанием питательных веществ богаты витаминами, минералами и фитохимическими веществами, но содержат мало калорий. В них мало сахара и рафинированных углеводов, соли, крахмала и вредных для здоровья жиров. В этот список входят фрукты и овощи, цельные злаки, орехи, бобовые, семена, а также небольшое количество рыбы и постного мяса, не содержащего химических добавок.

Доктор Фурман создал ANDI – Совокупный индекс плотности питательных веществ в продуктах, – чтобы помочь пациентам составить диету с высоким содержанием полезных веществ.

Индекс можно легко найти в интернете. Он представляет собой отличное наглядное пособие для тех, кто хочет понять концепцию плотности питательных веществ и построения диеты на ее основе. Трудно начинать, когда приходится анализировать каждый прием пищи, – возможно, вам придется часто ссылаться на ANDI и проделывать творческую работу по изучению новых рецептов и привычек. Но если приноровиться, эта привычка действительно становится второй натурой.

ANDI, вероятно, изменится по мере развития науки о фитохимикатах [5], но в нынешнем виде это лучший инструмент для контроля здоровья и исцеления. Уменьшите масштаб, и, по сути, план питания сведется к следующему: ешьте в основном овощи. Том не исключил из рациона макароны, хлеб, мясо и молочные продукты, но он резко сократил их потребление до менее чем 5 % от числа потребляемых калорий. По сути, он перевернул привычный рацион с ног на голову, сделав свежие фрукты и овощи основой личной пищевой пирамиды.

И это сработало. На момент написания этой книги Том уже почти три года как полностью избавился от диабета и не принимает лекарств. Он все еще придерживается антидиабетического плана питания доктора Фурмана и говорит, что «набивает себя» тем, что доктор Фурман называет «диетическим питанием» – его ежедневное меню составлено на основе вкусной пищи с высоким содержанием полезных веществ. В основном его меню состоит из бобов, зеленых овощей, орехов, семян и ягод – иначе говоря, тех же продуктов, что я ел в Бразилии.

– Я никогда не бываю голоден, – говорит Том. – И я бы ни за что не вернулся к своему прежнему рациону.

Но не ест ли он «запрещенку» хотя бы время от времени? Может, кусочек торта?

– Очень редко, почти никогда, – отвечает он. – У меня даже не возникает желания. Тяга к продуктам, которые я обычно ел, исчезла после первого месяца.

Многие люди, с которыми я общался, говорят, что их вкусовые рецепторы будто ожили после изменения диеты. Они обнаруживают, что новый образ жизни лишь казался им недосягаемым – как только они начинают следовать ему, преимущества настолько ощутимы, что ничто не может убедить их вернуться к прежнему рациону. Фрукты и овощи можно приготовить множеством способов, хотя большинство из нас поначалу и не понимает, как это сделать, и не осознает, что это не обязательно дорого и не отнимает много времени. В этом случае счастье точно не в невежестве. Даже есть вне дома – это прекрасно, если знать, какие продукты имеют питательную ценность, а какие нет.

Обратите внимание, как Том использует приведенный выше язык зависимости:

– У меня даже не возникает желания. Тяга к обжорству… исчезла.

Этот язык важен, и люди часто используют похожие выражения, когда оглядываются на прошлую жизнь. Они говорят, что испытывали пристрастие к муке и сахару, и именно эти привычки изначально затрудняют переход на пищу с более высокой питательной плотностью.

Нередко люди страдают от головных болей и других временных симптомов, поскольку организм проходит детоксикацию от накопленных за годы токсинов. Однако Том отмечает, что сейчас он здоровее, чем когда-либо. Если раньше он не мог пройти и 100 футов, не согнувшись пополам от боли, то теперь он каждый день проходит по три мили без особых усилий и дискомфорта. Сейчас ему за 70, он худощав, гибок, а от диабета не осталось и следа, хоть тот и разрушал его тело больше 15 лет.

Врач Тома, эндокринолог, была шокирована его прогрессом. Несколько лет назад она заставила его сдать лабораторные анализы, переживая, что он может безответственно относиться к своей болезни. Она вошла в смотровую, держа в руках его документы, посмотрела на свежий лабораторный отчет, затем на отчет за предыдущий год, когда он все еще принимал 45 единиц инсулина в день, и покачала головой.

– Я не помню точно, сколько пациентов у меня было за все время моей работы, – сказала она, – но за последние 20 лет я не видела ничего подобного.

Эта история оказалась мне очень близка. Как и Том, я всегда считал свою диету здоровой, если не учитывать ту дрянь, которую я иногда ел, будучи занятым на работе. По большей части я полагал, что ем достаточно правильную пищу, и не обращал внимания, как часто ел то, что просто оказывалось под рукой. К тому же я заметил, что другие люди делают то же самое. Как врач, я часто спрашиваю, чем люди питаются, и вижу, что лежит на их больничных подносах. Правда в том, что почти каждый из них думает, что питается здоровой пищей, хотя это совсем не так.

В детстве, проведенном на ферме в окружении амишей, мы ели исключительно ту еду, которая была приготовлена дома, никогда не покупая еду навынос или полуфабрикаты. Моя мама почти все блюда делала с нуля; она даже перемалывала пшеницу, выращенную на нашей ферме, чтобы сделать муку для выпечки хлеба, блинов и кексов. Мясо бывало на наших тарелках при каждом приеме пищи, часто по три раза в день, как и продукты, полные тяжелых углеводов, такие как хлеб и картофель. Я воспроизвел многие из этих моделей питания во взрослой жизни, а в колледже начал покупать чипсы, печенье и прочие снеки. Я все еще придерживался традиционного рациона, где продукты животного происхождения, такие как мясо и молочные продукты, составляли основу рациона. Они были базовыми и самыми необходимыми. Я считал, что без них пищевая пирамида рухнет. По иронии судьбы, именно медицинская школа больше, чем любое другое место, поощряла все самые ужасные привычки в еде: мы ели то, что было под рукой, что-то быстрое и максимально сытное, ели на бегу, – и чаще всего это был фастфуд, еда навынос или полуфабрикаты из пакетиков и коробочек. В медицинской школе приходится усваивать огромное количество информации. Расписание неумолимо, а вопросы питания редко рассматривались в рамках учебной программы. Даже когда у нас случались занятия на тему принятия пищи, мы едва ли могли соотнести то, что было написано в книге, с тем, как применять это на практике.

Мы с сокурсниками сидели в классе, заучивая химические и нейрохимические уравнения, которые требовали высчитывания определенных витаминов и минералов, необходимых для завершения ключевых химических реакций в организме и мозге, но затем профессор беспечно говорил, что в западных культурах люди и без того получают достаточно питательных веществ, и мы двигались дальше. Мы вставали, выходили на улицу и тут же съедали пиццу с чипсами, иногда покупая то же самое на ужин, посреди ночи или в перерывах между учебными занятиями. В тестах мы ставили галочки напротив правильных ответов на вопросы о том, как отсутствие или присутствие определенных питательных веществ в кровотоке может повлиять на способность мозга вырабатывать нейромедиаторы, такие как серотонин, дофамин или ацетилхолин. И все же сейчас, когда кто-то приходит в кабинет врача с проблемой, большинству из нас и в голову не приходит спросить: «А чем вы питаетесь?» Вполне логично, что если вы будете заправлять свой автомобиль неправильным видом топлива, рано или поздно у него возникнут проблемы. Чем же отличаются от такого автомобиля наши разум и тело? С ними происходит все то же самое. После поездки в Бразилию, после множества услышанных там историй исцеления я начал понимать, что мне также необходимо внести некоторые серьезные изменения, прежде чем я обнаружу, что борюсь с одной или даже несколькими из тех болезней, которые наблюдал у посетителей лечебных центров. Я знал, что мне придется разработать индивидуальный план питания, как это сделали Том, Клэр, Джунипер и многие другие люди. Клэр, в частности, подчеркнула, насколько этот план должен быть индивидуален. В своем замечательном блоге «Жизнь с раком поджелудочной железы», где она рассказывает о пути к выздоровлению, Клэр опубликовала историю о том, как делилась подробностями изменения пищевых привычек на ранних этапах ведения блога. Вскоре после того, как она запустила блог в попытке достучаться до людей, живущих с похожими проблемами, ей написала женщина, попросившая более подробную информацию о диете Клэр. Она помогла ей, я уверен, сделав это совершенно безвозмездно – Клэр самый щедрый и открытый человек, какого только можно найти. Женщина ответила, что купила все продукты, перечисленные Клэр, и будет следовать ее плану. Некоторое время спустя она умерла.

С тех пор Клэр взяла за правило не делиться своим особым меню.

– Очевидно, то, что сработало для меня, не сработало для нее, – пишет она. – Я верю, что для улучшения здоровья каждый из нас нуждается в разных средствах. Я не считаю, что существует нечто, что подойдет всем без исключения. [6]

В блоге Клэр все же делится тем, что исключила из рациона рафинированную муку и сахар, а также обработанные пищевые продукты и добавки (пищевые красители, консерванты и т. д.), но при этом оставила органическое мясо и молочные продукты в умеренном количестве. Ее главное правило: «Есть свежее и сезонное».

Конечно, в историях о ремиссии, которые я собирал, были некоторые общие истины, но не конкретные правила. Повторяющиеся отголоски звучали так: «ешьте свежее», «ешьте растения», «ешьте цельные продукты и не потребляйте рафинированный сахар, муку или что-либо обработанное и искусственное». Это согласуется с исследованиями, в которых говорится, что раковые клетки, точно так же, как бактерии и грибы, лучше всего растут на своей любимой пище – рафинированном сахаре в кровотоке – и что химические вещества и добавки, присутствующие в обработанных пищевых продуктах, могут сыграть разрушительную роль, позволив раку и другим заболеваниям закрепиться в теле.

Исследование на мышах, проведенное в Университете штата Джорджия [7], выявило тревожную корреляцию между эмульгаторами (распространенной добавкой) и раком. Эмульгаторы, такие как карбоксиметилцеллюлоза, полисорбат-80 и многие другие, повсеместно присутствуют в обработанных пищевых продуктах – от майонеза до мороженого. Их часто добавляют в бакалейные продукты, чтобы продлить срок годности и «улучшить вкус», как любят говорить специалисты в пищевой промышленности. Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов устанавливает ограничения на содержание эмульгаторов в продукте, но многие компании обходят это правило, используя разные типы этих веществ, каждый из которых представляет собой отдельное химическое соединение. Технически это допустимо, но это увеличивает количество потенциальных химических разрушительных веществ, потребляемых человеком. Попав в организм, эмульгаторы, содержащиеся в обработанном хлебе, мясе, заправках для салатов и соусах, рассеиваются по пищеварительному тракту и нарушают баланс микробиома – этой деликатной, процветающей экосистемы в кишечнике.

Исследование Университета штата Джорджия и многие другие предполагают, что, нарушая микробиом и вызывая хроническое воспаление, эмульгаторы могут способствовать увеличению веса, а также развитию воспалительных заболеваний, аутоиммунных расстройств и даже рака.

Трудно представить, как крошечный, микроскопический химический элемент в пищевом продукте может приводить к столь серьезным последствиям. Однако когда я думаю о том, как часто употреблял такие продукты – при каждом приеме пищи (вместе с салатом, картофелем и курицей гриль), – этот факт уже не выглядит таким удивительным. Все равно что крошечный камешек, который проскальзывает в ботинок и натирает пятку до крови. И это лишь одна из многих химических добавок, с которыми вы можете столкнуться в продукте, который берете с полки в местном магазине.

Рекомендации по планированию диеты на основе свежих, зеленых, цельных продуктов могут послужить фундаментом для индивидуального рациона, который будет насыщать организм, в то же время превратив еду в ежедневное лекарство. Стоит отметить, что в конечном итоге разработанная диета будет противоречить большинству общепринятых правил.

Уроки страны, устойчивой к раку

Примерно в то время, когда Том Вуд заканчивал Корнельский университет, собираясь начать карьеру и не подозревая о том, как его диета может изменить функцию его клеток, в отделение наук о питании в том же университете пришел новый профессор. Т. Колин Кэмпбелл преподавал и исследовал вопросы питания и биохимии в Технологическом институте Вирджинии в течение предыдущих десяти лет, где и заинтересовался связью между питанием и болезнями. В то время об этом не говорили, но растущее количество свидетельств убедило Кэмпбелла в том, что это слишком малоизученная тема. К тому же он работал над проблемой детского недоедания на Филиппинах, что в свое время изменило ход его карьеры.

Находясь там, он почти случайно обнаружил связь между потреблением животного белка и риском возникновения рака. Борясь с последствиями разрушительной эпидемии недоедания, он выяснил, что филиппинские дети умирают от рака печени с пугающей частотой и скоростью. Обычно рак печени возникает гораздо позже, во взрослом возрасте, но на Филиппинах возраст больных часто не достигал и десяти лет. Первоначально Кэмпбелл и его коллеги связывали это явление с повсеместным использованием арахисового масла: в нем мог содержаться афлатоксин, высокотоксичный канцероген, вырабатываемый типом грибов, которые при определенных условиях растут на арахисе. Афлатоксин, по словам Кэмпбелла, является «самым мощным из известных канцерогенов, поражающих печень». [8]

Казалось, это объясняло проблему, но была одна сбивающая с толку деталь: дети, у которых развился данный вид рака, жили в самых богатых районах, в то время как дети из более бедных семей, казалось, избегали этого заболевания, хотя обе группы регулярно употребляли зараженные арахисовые продукты.

Кэмпбелл, наконец, смог осознать одно важное отличие в образе жизни: более состоятельные семьи придерживались диеты, богатой мясом и молочными продуктами, что являлось аналогом западного рациона, а люди с низким достатком такой возможности не имели. Это наводило на мысль о связи между потреблением животного белка и развитием раковых заболеваний, во что Кэмпбелл был не готов поверить. Он руководствовался давним убеждением научного сообщества в том, что именно дефицит белка открывает двери для рака и других недугов. Затем Кэмпбелл случайно наткнулся на исследование из Индии, опубликованное в малоизвестном медицинском журнале, в ходе которого две группы лабораторных крыс подверглись воздействию афлатоксина, чтобы предрасположить их к развитию рака печени.

Одной группе сформировали диету с высоким содержанием казеина – природного белка, содержащегося в молоке млекопитающих, – а другой снизили его потребление до минимума. В итоге у каждого животного в первой группе развился рак или предраковые поражения, в то время как во второй не заболел никто.

– Разница была поразительной, – пишет Кэмпбелл об эксперименте, который изменил ход его карьеры, – 100 % против 0 %. [9]

И все же ученого не удалось убедить до конца. Возможно, исследователи каким-то образом перемешали эти две группы? Вернувшись домой, он тщательно провел свою собственную версию этого исследования и получил идентичные результаты. [10]

После этого Кэмпбелл сосредоточил свое внимание на связи между рационом и болезнями. В 1980 году старший научный сотрудник китайского центра по борьбе с болезнями доктор Цзюньши Чен посетил его офис в Корнелле, чтобы обсудить возможность проведения небольшого исследования, призванного выявить связь между минералом под названием «селен» и риском раковых поражений. Однако в процессе обсуждения планируемый эксперимент перерос в нечто большее.

Китай в то время был уникальным местом и идеально подходил для исследований. Во-первых, это была огромная страна. В том десятилетии численность населения достигала примерно 1,2 млрд человек, что составляло треть от общего числа жителей земного шара. Во-вторых, в Китае очень низкая географическая мобильность – 97 % населения родились в том же округе, где проживают в настоящее время. С точки зрения исследований, это был рай: огромное, однородное население, почти целиком живущее там, где родилось, что существенно ограничивает возможные переменные. В-третьих, производство и потребление продуктов питания были заметно локализованы. В отличие от таких мест, как Соединенные Штаты или другие западные страны, где товары быстро перевозились, а еда выглядела почти одинаково в любом месте от одного побережья до другого, еда в Китае была очень своеобразной и определялась географией. Это стечение обстоятельств побудило Бану Парпиа, главного координатора проекта, назвать Китай середины 1980-х годов «огромной человеческой лабораторией». [11]

Существовал еще один фактор, который превращал Китай в потенциальную сокровищницу информации о происхождении болезней. Примерно пятью годами ранее, когда премьер-министр Китая Чжоу Эньлай умирал от рака, он инициировал масштабное общенациональное обследование при участии 880 млн человек – 98 % населения – для сбора данных о смертности от 12 различных видов рака. Позже это назвали самым амбициозным биомедицинским исследовательским проектом, когда-либо осуществленным. Он привел к созданию атласа с цветовой кодировкой, показывающего, где определенные виды рака были наиболее заметны. Исследование выявило, что в округах с самым высоким уровнем заболеваемости показатели были более чем в 100 раз выше, чем в округах с низким уровнем распространения, в то время как интенсивная политика, огромное количество исследований и общественный интерес в Соединенных Штатах вызваны лишь небольшими различиями в показателях заболеваемости между различными районами страны. Такие значительные различия не могли быть объяснены генетикой.

Этнически Китай в то время был очень однородным – 87 % населения, участвовавшего в исследовании, принадлежали к одной этнической группе. Это означало, что причиной возникновения рака были не гены, а окружающая среда. Болезнь не была судьбой – мы могли ее контролировать.

Это и был ландшафт, на который Т. Колин Кэмпбелл, Цзюньши Чен и их команда исследователей вошли в 1983 году. Два десятилетия спустя они собрали уникальную информацию о смертности от более чем 40 разного рода заболеваний, начиная от различных видов рака и заканчивая болезнями сердца и инфекциями. Исследователи собрали данные по 367 переменным и сравнили их между собой. Также команда изучила анализы крови и другие показатели 6500 взрослых, взяла образцы мочи с учетом всего, что семьи ели в течение трех дней, и проанализировала образцы продуктов питания с рынков по всей стране.

Когда проект завершился, ученые обнаружили более 8000 статистически значимых ассоциаций между переменными образа жизни, питания и возникающими заболеваниями. Они смогли провести исследование, которое не имело аналогов ни по размеру, ни по качеству, ни по полноте или уникальности. Газета The New York Times окрестила его как «Гран-при эпидемиологии». Оно, без сомнения, доказало, что западная диета, которой в настоящее время придерживаются в большинстве уголков земного шара, является болезнетворной и создает почву для самых смертоносных болезней в мире. Помните, что это исследование проводилось в округах, где люди были генетически схожи и представители разных поколений жили и ели одинаково каждый день. Ученые сравнили показатели смертности с учетом гастрономических предпочтений разных округов и сделали вывод, что люди, живущие в районах с высоким потреблением продуктов животного происхождения, умирали от типичных западных заболеваний, таких как болезни сердца, диабет и ряд видов рака, чаще по сравнению с теми, где предпочтение отдавали растительной пище.

Однако исследование также доказало, что отдельные питательные вещества имеют меньшее значение, чем диета в целом. Употребление небольшого количества молочных продуктов или мяса время от времени, по-видимому, не увеличивало риск заболевания у китайского населения, но они действительно ели лишь очень небольшое количество этих продуктов – например, всего несколько унций свинины для придания супу аромата или одну столовую ложку йогурта в качестве основы для соуса. С другой стороны, простое добавление «хорошего» питательного вещества в рацион не давало никаких преимуществ для предотвращения заболеваний. Иными словами, исследователи пришли к выводу, что прием добавок с рыбьим жиром или витаминов не поможет укрепить здоровье и предотвратить болезни, если основу диеты составляют рафинированные углеводы, животные белки или переработанные пищевые продукты.

В конце концов, мы ведь не едим отдельные элементы! Вопреки редукционистскому, но популярному мнению о том, что некоторые питательные вещества предотвращают или излечивают определенные заболевания, Кэмпбелл и его коллеги-исследователи пришли к выводу, что сложное взаимодействие различных веществ в пище имеет большое значение.

Что важно для здоровья и выздоровления, так это общий план питания, а не потребление блюд из привычного рациона, а затем – прием витаминов в дополнение к нему. Выходит, целое больше, чем сумма частей. И для большинства из нас это означает радикальное изменение пищевых привычек.

Сам Кэмпбелл к концу исследования стал веганом и остается им по сей день, хотя и не использует это слово для самоидентификации. Ему не нравится идеологический багаж, который несет с собой этот термин, и он хочет, чтобы фокус внимания оставался на жизнеобеспечивающих преимуществах растительной диеты. С философской точки зрения его нынешние убеждения диаметрально противоположны тем, с какими он начинал свою карьеру.

– Я вырос на молочной ферме. Я доил коров! – сказал он интервьюеру из The New York Times вскоре после того, как бывший президент Соединенных Штатов Билл Клинтон сообщил, что с помощью книги Кэмпбелла вылечил болезнь сердца. – Начало моей карьеры было полностью сосредоточено на белке. Белок, белок, только белок.

Однако все перевернулось на 180 градусов – его диета, убеждения в отношении здоровья, карьера – все изменилось после проекта «Корнелл-Китай-Оксфорд».

Он написал книгу об этом проекте под названием «Китайское исследование», которую опубликовал в относительно малоизвестном издательстве в Техасе в 2005 году. Никто не ожидал, что книга, проповедующая революционную пользу употребления растений для здоровья, произведет такой фурор, но к настоящему времени продано более одного млн экземпляров, что сделало ее бестселлером и одной из самых продаваемых книг по питанию всех времен. И все же, несмотря на успех книги и положительное отношение к самому проекту в научном сообществе, мы поразительно медленно интегрируем эти знания в систему здравоохранения. Мне известна лишь небольшая группа врачей и медицинских работников, которые употребляют здоровую пищу или учат других делать то же самое. Также удивительно, что это крупнейшее из когда-либо завершенных исследований в области здоровья и питания, по-видимому, неизвестно большинству докторов и медсестер.

Почему же нас тянет к вредным продуктам? Почему нас привлекают все те виды пищи, которые, как показало исследование в Китае, являются вредными? Мы построили целую культуру питания вокруг потребления продуктов, которые подпитывают болезни, снижают качество наших жизней (в лучшем случае) и ведут к ее преждевременному концу. Чем больше я узнавал о спонтанном исцелении, тем больше признаков указывало на врожденный интеллект тела и его способность к исцелению. Но если наши тела и иммунная система такие умные, почему бы нам не стремиться к продуктам, которые делают нас здоровее?

Неужели наши тела умнее нас?

Короткий ответ таков: они действительно умнее. Но чтобы понять, как организм реагирует на питание и привыкает к вредной еде, нам нужно вернуться в прошлое. В очень далекое прошлое.

Как люди мы запрограммированы испытывать тягу к чему-то и действовать в соответствии с ней. Обычно объектом желания являются продукты с высоким содержанием жира, сахара или соли – веществ, которые были слишком редки, когда мы только зарождались как вид, – так как они воздействуют на центры удовольствия в мозге. Когда вы поддаетесь страстному желанию, впиваясь в плитку шоколада или хрустящий ломтик бекона, центр вознаграждения в вашем мозгу сходит с ума, выбрасывая дофамин в кровь, как игровой автомат, выбрасывающий монетки. Эффект наступает моментально.

Сахар – одно из пищевых пристрастий, от которого труднее всего избавиться (и если наука о спонтанном исцелении может что-то сказать по этому поводу, так это то, что сахар – первый в списке на исключение из рациона). Сахар задействует проводники удовольствия так же, как это делают другие мощные стимуляторы. Секс действует похожим образом.

Нам нравятся вещества, которые высвобождают дофамин, независимо от того, полезны они для нас или нет, и мы вынуждены охотиться за ними снова и снова.

Итак, если многие из веществ, которые активируют переключатель удовольствия, вредны для нас, в чем же тогда их польза? Почему мы так устроены?

Для наших ранних предков то, где они находили свою следующую еду – и из чего она состояла, – часто было вопросом жизни и смерти. С эволюционной точки зрения высококалорийная пища – жирная, сладкая – была недоступна. Таких продуктов было мало, они находились далеко друг от друга, а добывались с трудом. Продукты с высоким содержанием белка, такие как мясо, помогли нашим предкам развить необходимую мышечную массу, а сахар, помимо быстрого прилива энергии (которая, кстати, так же быстро сгорает), на самом деле обладает вторичной функцией, которая была особенно полезна нашим худосочным предкам: он помогает организму накапливать жир. В мире дефицита нужно иметь возможность сжигать свой собственный жир в качестве топлива. Сахар, будь он в форме глюкозы или фруктозы, активизирует процессы в организме, которые помогают вам накапливать и откладывать жир на потом. Употребите его в пищу, и вы увеличите свои шансы на выживание. Тест, который давали детям, чтобы определить, предпочитают ли они сладкое или соленое, показал, что те, кто предпочитал сладкое, спустя годы оказывались более высокими. У наших предков, которые искали сахар и боролись за него, вероятно, было больше шансов передать свои гены, чтобы мы однажды могли стать нами.

Итак, поскольку продукты с высоким содержанием сахара и жира были связаны с выживанием, наши тела вознаграждали нас за их употребление, выбрасывая порцию дофамина, который подчеркивал, как здорово их есть. Эти виды продуктов оказывают на нас физическое, умственное и эмоциональное воздействие. Они успокаивают. Даже малейший привкус сахара может дать нам заряд энергии – люди, которые лишь попробовали сладкое вещество, показали лучшие результаты в тестах на память и остроту зрения. Дети настолько привязаны к сахару, что, согласно исследованиям, он может использоваться как натуральное обезболивающее – в больницах его даже давали младенцам перед обрезанием.

Тяга к еде естественна. Она внесла огромный вклад в наше выживание как вида. Но когда проводник удовольствия подключается слишком часто и прилив дофамина становится привычкой, а цикл стимуляции-вознаграждения повторяется снова и снова, – тяга может быстро превратиться в зависимость, особенно когда вещества, которых раньше было мало, теперь в изобилии. К тому же чистый сахар стал доступным лишь относительно недавно. [12]

Технологии наводнили наш мир, принеся с собой популярность таких продуктов питания, за которые наши предки, возможно, умерли бы. И все же по мере того, как мир совершенствовался, наше биологическое программирование не менялось. Как любит выражаться доктор Питер Диамандис, соучредитель Университета сингулярности: «У людей не было ни одного обновления программного обеспечения за последние 200 000 лет».

Наши тела и умы не очень хорошо приспособлены для жизни в современном мире. То, что мы называем голодом, часто является зависимостью и может быть сродни жажде и ломке.

Исследователи обнаружили, что сахар может вызывать большее привыкание, чем никотин или даже кокаин, а это значит, что его действие подобно наркотическому опьянению и мало чем отличается по эффекту от рекреационного наркотика. [13] Конечно, люди говорили мне – и, исходя из личного опыта, я с ними согласен, – что истинный голод, который человек испытывает после перехода на цельные, натуральные продукты, ощущается по-другому и в меньшей степени ассоциируется с тягой или пристрастием. Тело, которое получает необходимое ему питание, просто не испытывает таких ощущений.

Мы не можем перенестись в эпоху палеолита, чтобы поесть там и исцелиться. У нас совсем другие потребности.

Нам нужно придумать, как получить то, в чем мы нуждаемся здесь и сейчас, даже находясь в окружении продуктов, которые совсем не являются полезными для организма.

Выписываем себе (пищевой) рецепт

Для Пабло Келли (с которым мы познакомились в начале этой главы) все началось с того, что он принял за инсульт, который вывел его из строя во время прогулки по проселочной дороге. В итоге это привело его к составлению диеты, радикально отличающейся от его привычного рациона.

Стройный, темноволосый 25-летний Пабло всегда был здоров. Это был обычный день: он только что закончил кое-какую работу в саду, убрал садовые инструменты, отряхнул грязь с колен и отправился на встречу со своей девушкой – у них были планы. Пока он шел, он испытал очень странное ощущение – его левая нога внезапно стала тяжелой и стала волочиться за ним. Он попытался протянуть руку и дотронуться до ноги, но и рука его не слушалась. Вся левая сторона его тела полностью онемела.

Врач осмотрел его и предположил, что это была сильная мигрень – простое совпадение, случайность. Но затем это случилось еще раз, на работе, а потом еще раз, когда он собирался на свадьбу сестры, завязывая галстук: у него отвисла челюсть, а рука онемела.

МРТ показала опухоль размером с мяч для гольфа, как будто застрявший в его височной доле, области мозга, которая помогает вам обрабатывать увиденное и услышанное, а также играет решающую роль в способности говорить и формировании личности. Это также часть коры головного мозга – по сути, магнитофон, который превращает ощущения в конкретные воспоминания, записывая их. Биопсия диагностировала мультиформную глиобластому IV стадии. Опухоль была неоперабельной, но ему предложили химиотерапию и лучевую терапию. Не для того, чтобы вылечить его, конечно, а чтобы продлить ему жизнь – с учетом лечения ему обещали еще год. Специфический тип мультиформной глиобластомы, называемый анапластической астроцитомой, мог означать, что ему оставалось жить и того меньше – всего несколько месяцев.

В кабинете лучевой терапии ему подстригли бороду, уложили на стол и накрыли лицо теплой простыней – она была легкой, сделанной из сетки. Пока она остывала, превращаясь в твердую маску, команда врачей Пабло готовилась к первому раунду лучевой терапии. При этой форме лечения врачи намечают место опухоли и направляют на него радиационный луч, чтобы убить раковые клетки. Как и все методы, этот имеет свой набор побочных эффектов, которые пациенты должны сопоставлять с преимуществами, когда принимают решение о терапии.

Лежа на жесткой подвижной кровати и ожидая, пока будет готов аппарат, Пабло прокрутил в голове все мысли и вопросы, которые у него возникли касательно курса лечения. У него были сомнения по поводу проведения химиотерапии и лучевой терапии. Если бы был шанс, что это спасет ему жизнь, он бы не колебался, но ведь речи об этом не шло. Врачи говорили лишь о недолгом продлении жизни. Конечно, он хотел пожить подольше, ведь было так много вещей, которые он хотел сделать – в том числе когда-нибудь стать отцом. Он и его девушка говорили об этом, но подразумевали, что это случится через какое-то время. Однако времени не осталось, и Пабло казалось, что он стоит на краю обрыва. Будущее, находящееся по другую сторону этой пропасти, теперь было недостижимо. Туда не было пути. Разговоры и мысли прыгали у него в голове, как мячики для пинг-понга, а после изучения побочных эффектов предлагаемой терапии Пабло забеспокоился еще больше.

– Как это повлияет на меня? – расспрашивал он специалистов своей лечебной бригады. – Мне будет лучше или только хуже?

Казалось, ни у кого не было четкого ответа. Пабло также изучал диету и потенциальное влияние, которое она может оказать на развитие различных видов рака. Он читал о Патриции Дейли, которая вылечилась от рака глаза с помощью кетогенной диеты, и ему стало любопытно. Может быть, стоило попробовать? В исследованиях утверждалось, что рацион с высоким содержанием жиров может истощать опухолевые клетки, уменьшать воспаление и отек вокруг больного места. Но когда он спрашивал, врачи отмахивались от этой идеи, советуя, напротив, не переходить на кетогенную диету.

– Она не имеет никакой пищевой ценности, – сказали они ему. – Такая диета не поможет тебе, в отличие от химиотерапиии и облучения.

Но, возможно, такая помощь, как химиотерапия и облучение, Пабло тоже была не нужна, ведь они были способны лишь добавить пару тошных месяцев к его и без того короткой жизни.

Когда сетка на его лице слегка затвердела на коже, его осенило: он не хотел жить дольше. Он хотел жить лучше. Он хотел прожить оставшееся ему время нормальной жизнью, а не лежать на этом столе шесть дней в неделю, облучаясь, чтобы потом проходить химиотерапию по воскресеньям.

Он резко встал, и терапевты, замерев, удивленно уставились на него.

– Я не буду этого делать, – сказал им Пабло, снимая сетку. – Можете оставить маску себе.

Он перешел на кетогенное питание. Большинству людей трудно придерживаться этой диеты – она чрезвычайно специфична и полна ограничений. Но Пабло был настроен решительно. Он думал об этом как о том, чтобы бросить курить, что он и сделал несколько лет назад, хоть и курил больше десяти лет. Пусть это и было мучительным процессом и едва не свело его с ума, но он сделал это. И знал, что сможет сделать подобное снова.

Он начал с нескольких дней голодания, быстрого способа достичь кетоза – метаболического состояния, при котором организм, лишенный глюкозы (которой, как мы обсуждали ранее, питаются раковые клетки), начинает расщеплять накопленные телом жиры.

В течение первых пяти дней он нарушал пост только небольшими перекусами, такими как орехи или листовая зелень. Достигнув состояния кетоза, он перешел на стандартную кетогенную диету, которая допускает мясо, листовую зелень и зеленые овощи, а также молочные продукты с высоким содержанием жира, такие как сливочное масло, орехи и семена. Он поддерживал кетоз в течение следующих трех лет.

Он достиг отметки в шесть-девять месяцев, до которой, по оценкам врачей, мог дотянуть без химиотерапии или облучения, но не умер. Пабло чувствовал себя лучше, а не хуже. Он ежеквартально проходил сканирование в клинике. Предполагалось, что он придет, сделает сканирование, а затем вернется через несколько дней, чтобы ознакомиться с результатами. Но каждое сканирование показывало, что рост опухоли полностью прекратился – очень необычный поворот событий для мультиформной глиобластомы. Он начал звонить заранее, чтобы спросить, могут ли они взглянуть на результаты и сообщить, нужно ли ему вообще приходить. Ответ был одним и тем же.

– Состояние стабильное, – говорила медсестра. – Никаких изменений.

Ко всеобщему удивлению, мяч для гольфа так и оставался мячом для гольфа.

Так прошло два года, и вдруг хирург Пабло обратился к нему с небольшой новостью: он хотел попробовать операцию. Обычно при глиобластоме хирургическое вмешательство не приносит никакой пользы, кроме временного облегчения симптомов. Глиобластома имеет длинные «усики», которые простираются в окружающий мозг, и единственный способ удалить всю опухоль – это удалить большую часть или вовсе весь мозг, что, очевидно, невозможно. Но беспрецедентная двухлетняя стабильность его опухоли изменила тактику возможного лечения.

Весной 2017 года хирурги провели Пабло трепанацию черепа в сознании. Пабло лежал на боку, и анестезиолог ненадолго погрузил его в сон. Нервных датчиков боли в головном мозге не существует, и для таких операций желательно, чтобы человек был в сознании, чтобы хирург получал как можно больше обратной связи, когда дотрагивается и надрезает мозг. Когда они разбудили Пабло вскоре после начала операции, хирург уже удалил сантиметровый кусок его черепа и отложил его в сторону. Сбитый с толку и напуганный, Пабло заплакал. Но нейропсихолог, сидевший прямо перед ним в маске и халате, взял его за руку.

– Сожми, – сказал он. – Сожми мою руку.

Он начал задавать Пабло вопрос за вопросом, показывая ему изображения, прося назвать их, периодически снова беря его за руку и проверяя его способность сжимать ее. Тем временем хирург разрезал твердую мозговую оболочку – защитную мембрану, которая окружает мозг. Используя крошечные ножницы, он сделал Т-образный разрез, отогнул эластичные, полупрозрачные лоскуты твердой мозговой оболочки, и оттуда показался мозг Пабло: бледно-розовый, с ярко-красными венами и капиллярами, гладкий и живой. Затем врач осторожно раздвинул тонкие, студенистые доли мозга Пабло, чтобы отыскать опухоль. Она была твердой и беловатой, неправильной формы, и у нее были усики, похожие на щупальца осьминога, которые проникали глубже в мозг. Мозговая ткань, окружающая ее, стала бледно-фиолетовой, как синяк. Опухоль явно нужно было удалять.

После нескольких часов кропотливой операции, в ходе которой были сделаны микроскопические надрезы на мембранозных краях опухоли, чтобы отделить ее от ткани мозга, нейрохирург смог удалить 90 % опухоли. Врачи рекомендовали химиотерапию и лучевую терапию, чтобы уменьшить оставшиеся 10 %.

– Или, – сказали они ему, – просто продолжай делать то, что делал до этого.

Никто, казалось, не хотел признавать, что строгое соблюдение кетогенной диеты было фактором, позволившим Пабло стабилизировать опухоль до тех пор, пока у него не появилась возможность для операции. Однако все-таки признали, что происходит нечто необычное, пусть и продолжали неопределенно называть это «то, что ты там делаешь».

Пабло продолжал делать «то самое» в течение нескольких следующих месяцев.

И при следующем сканировании остатки опухоли исчезли.

С тех пор ежеквартальные сканы продолжали приходить чистыми. Пабло, как и прежде, придерживается кетогенной диеты и планирует следовать ей до конца жизни, а на вопрос о возврате к обычному питанию отвечает категоричным «нет».

– Такова теперь моя жизнь, – говорит он. – Глиобластома может вернуться с удвоенной силой. Я не собираюсь прекращать есть так, как нужно моему организму, только потому, что на снимках не видно следов опухоли.

Его ремиссия вызвала большой шок и благоговейный трепет.

– Я решил, что ты просто сошел с ума, – сказал Пабло его иглотерапевт. – Просто ждал, когда именно ты отправишься под откос, но в какой-то момент все же задумался: «Черт возьми, похоже, в этом что-то есть».

Девушка Пабло беременна; через несколько месяцев они ждут появления своего первенца. Он больше ничего не принимает как должное, ведь знает, что болезнь может вернуться даже после такой беспрецедентной ремиссии, как у него. Сейчас Пабло счастлив; он живет той жизнью, которую когда-то себе представлял.

– Я не думаю о смерти как о проблеме, – говорит он. – Все, к чему я стремился, наконец сбывается.

Что общего между радикальными изменениями диет Тома, Клэр и Пабло? Несмотря на внешнее отличие, у них есть и сходство: фокус на богатой питательными веществами некрахмалистой растительной пище и исключении обработанных пищевых продуктов, химических веществ, сахара и рафинированных углеводов. В остальном они радикально отличаются – каждый должен был «выписать себе свой собственный рецепт», основываясь на ситуации и интуиции. Как сказала Клэр, никакой «серебряной пули» нет. И я обнаружил, что это правда: нет ни одного набора питательных веществ или токсинов, которые я мог бы выделить из случаев спонтанного исцеления и которые любой из нас мог бы добавить или вычесть из своего рациона, чтобы исцелиться. Любая книга или исследование, пытающиеся сделать это, вводят вас в заблуждение.

Бывает так, что два разных изучения одного и того же изолированного питательного вещества дают противоположные результаты; и эта информация становится достоянием общественности без реальной связи, контекста или подлинного понимания.

В 1917 году педиатр по имени Сидни Хаас открыл чудесное лекарство от целиакии – глютеновой болезни, от которой страдало большое количество детей в Нью-Йорке. В течение многих лет он боролся за облегчение таких болезненных симптомов своих маленьких пациентов, как желудочно-кишечные расстройства, недоедание, задержка роста и даже смерть. Чудодейственным лекарством оказались бананы.

Хаас обнаружил, что, когда он вводил в рацион пациентов большое количество бананов, их симптомы быстро ослабевали, они начнали набирать вес и расти. Он выдвинул теорию, что банан – это суперпродукт с целебными свойствами, и написал медицинскую статью, восхваляющую воздействие «банановой терапии», включив в нее фотографии до и после, которые демонстрировали удивительную трансформацию. Я уверен, что превращения детей были удивительными; их здоровье изменилось так внезапно, поскольку то количество бананов, которое они поглощали, позволило им полностью отказаться от хлеба. Глютен является токсином для людей с целиакией; этот простой белок, содержащийся в пшеничной муке, разрушает реснички желудка, делая невозможным усвоение питательных веществ. Доктор Хаас действительно вылечил своих пациентов, но все же неверно истолковал результаты. Они выздоровели не потому, что ели бананы, а потому, что не ели глютен.

Исследование в Китае едва не стало жертвой аналогичного неправильного толкования: группа ученых первоначально обнаружила корреляцию между болезнями сердца и потреблением пшеничной муки в определенном регионе страны, из-за чего пришла к выводу, что пшеничная мука вредна. Разобравшись, они все же смогли выяснить, что отмеченный всплеск сердечных заболеваний был связан не с тем, что люди ели, а с тем, чего не ели. В этом северном регионе овощей было мало, поэтому люди питались в основном злаками и крахмалистыми овощами. Дело было не в том, что употребление пшеничной муки вызывало сердечные заболевания, а в том, что широкое употребление овощей предотвращало их.

Когда мы уменьшаем масштаб, чтобы взглянуть на общую картину диеты, здоровья, болезней и возможности самопроизвольного исцеления, мы видим, что многим из нас требуется радикальное изменение философии питания, чтобы наконец встать на путь здоровья. Речь идет не о пищевой пирамиде в том виде, в каком она известна обществу в настоящее время, не о подсчете калорий и не о добавлении или удалении из рациона определенной пищи. Речь идет о питательной плотности и понимании того, что это значит.

Помните шкалу ANDI? Это отличная отправная точка. Но что следует понять и усвоить, так это то, что вам нужно увеличить потребление продуктов с наибольшим количеством витаминов, минералов и фитохимикатов, и исключить «пустые» продукты, содержащие высокую долю калорий и относительно мало того, что действительно нужно организму для наилучшего функционирования клеток.

Что именно представляют собой фитохимические вещества? Это природные соединения, которые содержатся во фруктах, овощах и цельных злаках («фито» означает «растение») и придают этим продуктам цвет, вкус и аромат.

Хотя многие из них все еще нуждаются в идентификации и более глубоком понимании, на данный момент мы знаем, что некоторые из этих веществ являются источниками антиоксидантов и служат для защиты растений от болезней, нашествий насекомых и загрязнения. То же самое они делают и для нас. Они защищают наши клетки от свободных радикалов, тем самым сохраняя клетки здоровыми и снижая риск возникновения заболеваний.

Когда эта книга поступила в печать, в журнале The Lancet после трех лет изучения лучших мировых данных о питании и окружающей среде [14] вышел свод рекомендаций, составленный группой из 37 ведущих экспертов, по тому, что они назвали «диетой для здоровья планеты». Частично возглавляемые Уолтером Уиллеттом из Гарвардской школы общественного здравоохранения и в меньшей степени подверженные влиянию отраслевых групп, которые десятилетиями формировали и ограничивали наше понимание питания, исследователи пришли к тем же выводам, которые озвучивали люди, пережившие спонтанное исцеление. Все они говорят об одном: гораздо больше фруктов и овощей, цельного зерна, бобовых и орехов, но гораздо меньше мяса, молочных продуктов, рафинированной муки и сахара. Они призывают развитые страны сократить потребление мяса на 80 %, что для среднего американца означает съедать всего около одного чизбургера в неделю.

Это беспрецедентный уровень в решении проблем, связанных с питанием, голодом и ожирением. С ними сталкиваются во всем мире, а потому мы можем говорить, что вскоре окажемся в мире с невероятными возможностями для сохранения здоровья и жизненной силы не только для привилегированных слоев общества, но и для всех людей.

Питание – это большая, важная тема, но не главная или исключительная как для этой книги, так и для большинства исцелившихся. Здесь я остановлюсь всего на четырех кратких, но важных моментах:

1) важно понимать, что вредный для здоровья уровень сахара и соли скрыт в большинстве обработанных пищевых продуктов, и сахар часто маскируется под названиями «кукурузный сироп», «фруктоза» или другими;

2) то, что рекламируется как «здоровая пища» или как содержащее полезные ингредиенты, часто таковым не является. Например, «цельнозерновой хлеб» почти всегда готовится из обогащенной муки, что означает, что он сделан не из цельной пшеницы;

3) еда – это способ поделиться любовью, а пищевые привычки тесно связаны с традициями, существующими в обществе;

4) при внесении изменений в питание крайне важно сосредоточиться на том, что вы даете своему организму, и быть благодарным, не зацикливая внимание на внесенных ограничениях. Смещение фокуса имеет решающее значение для победы в ментальной игре по формированию образа мышления, который работает на вас, а не против того, чего вы пытаетесь достичь.

Разумеется, требуется приложить усилия, чтобы обучиться и разобраться в деталях своего нового пути.

Когда я возвращаюсь к видеозаписям моей первой поездки в Бразилию более 15 лет назад, я вижу совершенно другого человека во всех отношениях. Я не узнаю себя физически. Не узнаю того конфликта и замешательства, которые явно испытывал, размышляя, стоит ли вообще исследовать спонтанное исцеление. У меня совершенно другое тело.

Когда я больше не мог игнорировать уроки, которые извлекал из услышанных и увиденных историй о спонтанном исцелении, я начал вносить свои собственные изменения. Отказался от сахара, и оказалось, что я даже не осознавал, насколько зависим от него. Следом исключил из рациона обработанные пищевые продукты, что тоже поначалу было непросто. Сорок фунтов растаяли, несмотря на отсутствие других изменений в образе жизни. Даже эти два простых пункта имели радикальные и моментальные последствия.

Теперь, когда я ем, я думаю о питательной ценности пищи. Является ли то, что я вкладываю в свое тело, насыщенным питательными веществами?

Важно быть практичным, когда дело доходит до еды. Нам всем нужно есть, и большинство из нас живет напряженной жизнью в контексте особых отношений и сложного, уникального сочетания обязанностей, традиций финансовых ресурсов и доступности различных видов продуктов.

Какой бы путь вы ни выбрали, вы не должны ставить под угрозу свое здоровье только потому, что вас окружает обстановка, не способствующая лучшему состоянию вашего здоровья. Я расскажу, как поступаю сам, но оговорюсь, что это не сработает для всех, потому что если вы живете, например, в сельской местности, у вас не будет доступа к магазинам с цельными продуктами. Когда я куда-то направляюсь, всегда обращаю внимание на то, где находятся ресторанчики с хорошими салатами и другими здоровыми продуктами навынос. В основном я ем овощи, бобовые, рыбу и орехи, и в этом мой рацион похож на средиземноморскую диету. Наши семейные обеды обычно состоят из вкусных овощных блюд, часто со сладким картофелем, иногда c рыбой, и я знаю рестораны, где доступны здоровые варианты похожих блюд. Выходит все больше и больше книг, содержащих сотни потрясающих, по-настоящему полезных рецептов, иллюстрирующих, как вы можете продолжать употреблять здоровые версии продуктов, которые любите. Например, я люблю пиццу и мороженое, а потому был рад узнать, что цветная капуста, перемолотая до размера рисовых крупинок, может быть использована вместо основы для пиццы, и что такие деликатесы, как мороженое из авокадо, можно легко приготовить и хранить в морозилке.

Закономерность такова: исцелившиеся от неизлечимых болезней, как правило, заполняют свой рацион продуктами, как те, что подавали в Абадиании в 2002 году и в сельской местности Китая в 1983 году; как те, что Том Вуд и его жена вместе готовили на своей кухне, выбросив все остальное из кладовой. Том, которому сейчас чуть за 70, говорит, что он чувствует себя моложе, чем 15 лет назад. И его показатели подтверждают, что во многих отношениях он действительно помолодел.

– Я сожалею только об одном, – говорит сейчас Том, – я сожалею, что не попробовал этого раньше. Если бы какой-нибудь врач озвучил мысль о том, что я мог бы вылечить болезнь с помощью диеты, я бы обязательно сделал это еще 15 лет назад.

Головоломка

Мое глубокое погружение в тему диет и в то, как значительные изменения в питании могут остановить болезнь, были невероятно поучительными. Стало ясно, что для многих людей изменение рациона может быть ключом к радикальному исцелению. Но вот в чем загвоздка: я продолжал наблюдать случаи, когда люди испытывали спонтанные ремиссии, не внося никаких существенных изменений в рацион. Также, напротив, были и те, кто потреблял целебные продукты, но это не повлияло на течение их болезни. Я знал, что питание играет огромную роль, и мне хотелось бы предложить идеальную, богатую питательными веществами диету, которая дала бы универсальный ключ к исцелению. Но было ясно, что разгадать эту головоломку будет сложнее.

Я прочитал увлекательное тематическое исследование, которое пролило некоторый свет на эту проблему. Оно было сосредоточено на жителях Пенсильвании. В 1960-х годах исследователи министерства здравоохранения прибыли в крошечный городок Розето, чтобы выяснить, почему у его жителей уровень сердечно-сосудистых заболеваний был значительно ниже, чем в соседних городах. Ведущая теория заключалась в том, что сплоченная итальянская община придерживалась удивительно здорового питания, из которого врачам следовало бы извлечь урок. То, что они обнаружили, оказалось прямо противоположным: розетанцы курили сигары, пили вино, жарили мясо в сале и на масле. Потребление ими холестерина просто зашкаливало. Они не придерживались «здоровой» диеты – то, что они делали, так это собирались за каждым приемом пищи и поддерживали необычайно тесные семейные связи. Они находили радость и общность в том, что делились едой и наслаждались ею. [15]

Я не утверждаю, что вы можете жарить всю еду на сале, курить сигары дни напролет и ожидать выздоровления от серьезной болезни только потому, что садитесь за стол со своим супругом или детьми. Отказ от токсичных, лишенных питательных веществ продуктов был ключевым для большинства людей, у которых наблюдались ремиссии. Но я не мог игнорировать очевидное: диета – это лишь часть картины.

– Со мной связывается много отчаявшихся людей, – однажды сказала Клэр Хейзер, пациентка, пережившая рак поджелудочной железы. – Каждый из них спрашивает меня: «Что ты такое ела? А что должен есть я?». Мы слишком часто садимся на диету, делая самый простой выбор. Начать есть другие продукты и покупать добавки намного проще, чем менять себя. Еда – это быстрое решение, та самая таблетка, которую мы хотим принять. И я неизменно отвечаю людям: «От этого нет таблеток».

Долгосрочное изменение вашего рациона, оживление «почвы» микробиома и подготовка условий для чудесного выздоровления требуют пересмотра всей жизни не только касательно еды, но и касательно того, что вы думаете о себе и об окружающем мире, какой опыт вы от этого получаете.

Перемены – это любовь и уважение к своему телу. То же самое касается и понимания вашего окружения. То, что вы едите, – это привычка, ритуал и даже часть вашей личности, общий опыт с людьми, с которыми вы живете и которых любите. Внося глубокие изменения в питание, мы должны стремиться делать это таким образом, чтобы увеличить количество радости и любви в нашей жизни, исходя из возможностей, а не из страха.

Позже, в главе «Сожгите свою лодку», я подробнее расскажу о том, где исцеленные нашли внутренние резервы, чтобы внести изменения в свой рацион. Мы увидим, что для многих людей, забывших о смертельном диагнозе, изменение рациона стало «лекарством, открывающим путь» к более глубоким и даже глубинным изменениям, которые, по их мнению, и привели их к выздоровлению. Возникает вопрос: «Если диета была первым шажком к радикальным преобразованиям, то каким должен быть следующий?»

Я знал, что одним из главных следствий диеты, богатой питательными веществами, было значительное снижение системного воспаления. Сахар, например, может вызывать разрушительную воспалительную реакцию по всему организму, а потому западная диета, которой придерживается большая часть населения развитого мира, особенно ее провоцирует. Следует помнить, что воспаление – это иммунный ответ. За пределами острой ситуации «восстановления» иммунная система работает в режиме перегрузки, нанося ущерб тому, чему должна помогать. Люди, выжившие после неизлечимых заболеваний в результате диеты, несомненно, укрепили свою иммунную систему. Так что же еще они делали, чтобы потенциально усилить этот эффект?

Глава 4

Перекрыть магистраль болезни

Прежде чем исцелять кого-то, спросите, готов ли человек отказаться от того, что сделало его больным.

Гиппократ

Вечер буднего дня. Я сажусь в машину и выезжаю из ухоженного кампуса психиатрического отделения больницы МакЛин, где работаю медицинским директором и куда люди направляют своих близких за наилучшей возможной психиатрической помощью. Я еду на ночную смену в оживленной городской больнице города Броктон, штат Массачусетс, где нередко случаются драки, участники которых затем отправляются в единственный в округе травматологический центр третьего уровня. Когда я паркуюсь у медицинского центра «Добрый самаритянин», солнце уже скрывается за зданием – огромным индустриальным прямоугольником, который закрывает пурпурное небо.

Открывая двери, я сразу же погружаюсь в суету и какофонию отделения неотложной помощи. Зал ожидания набит битком. Через двери, предназначенные только для персонала, проносятся люди с планшетами и тележками. Писк машин эхом разносится по коридорам, пока я направляюсь к компьютерной станции, где знакомлюсь со списком дел на эту ночь. Войдя в свою учетную запись, я вижу запросы пациентов, записанных на консультации.

Сегодня вечером в списке ожидающих меня пациентов есть женщина по имени Эйлин. Ей 64 года. Краткая запись гласит: «Поступила с болью в груди. Сердечных заболеваний не выявлено. Возможно, паническая атака».

В отделение неотложной помощи часто приходят люди с болью в груди, опасающиеся сердечного приступа. Если есть серьезные проблемы с сердцем, часть органа может не получать достаточного количества кислорода из-за закупорки артерии; это означает, что длительное бездействие может иметь огромные последствия.

Шансы пациента на выживание начинают стремительно падать с каждой минутой, из-за чего существует целый протокол, по которому врачи первым делом проверяют человека на наличие признаков сердечного приступа.

Если они не обнаруживают очевидной проблемы – тестирование показывает, что кровь и кислород проходят через сердце должным образом, а сердечный ритм нормальный, – то начинают подозревать что-то, связанное с тревожностью, например паническую атаку. Люди с паническими атаками сильно страдают. Они испытывают чувство надвигающейся гибели, часто веря, что вот-вот умрут, и ощущают сдавливание в груди, которое может вселять искренний ужас. На второй день госпитализации Эйлин, не обнаружив сердечного приступа, врачи включили ее имя в мой список.

Когда я вошел в палату, Эйлин сидела на кровати с прямой как стрела спиной. Ее вьющиеся рыжеватые волосы были слегка тронуты сединой. Она определенно казалась напряженной; ее взгляд молниеносно метнулся к дверному проему и оценивающе скользнул по мне. Мрачные опасения и готовность защищаться были очевидны.

Я начал разговор с ней так, как всегда начинаю беседы с пациентами, которых принимаю в «Добром самаритянине».

– Итак, – сказал я, садясь у кровати. – Похоже, недавно вы пережили стресс.

Взгляд Эйлин сразу смягчился, а ее плечи расслабленно опустились. И она начала говорить.

Медицинские работники часто пренебрегают тем, чтобы узнать историю пациента. Мы приучили себя верить, что слишком заняты для этого, что в нашем расписании пациенты упакованы плотнее, чем шпроты в консервной банке; мы чувствуем, что на встрече с больным должны торопиться, чтобы поскорее добраться до следующего. Но я открою вам секрет: чтобы узнать историю от самого пациента, не требуется много времени. Когда люди чувствуют, что вы открыты для этого, они могут высказать все так же быстро, как если бы описывали только физические симптомы.

Как будто только и ожидая разрешения, история Эйлин вырвалась наружу. Женщина пыталась сохранять спокойствие, но паника пробегала через каждое ее слово, как электрический ток, а слезы текли неконтролируемым ручьем. Она призналась, что в последнее время стресс был с ней постоянно. Муж Эйлин недавно объявил, что уходит от нее и переезжает во Флориду с другой женщиной, а затем упаковал несколько чемоданов с той самой одеждой, которую она ежедневно стирала и гладила, и покинул дом, который они делили почти полвека.

Да, годы совместной жизни были напряженными, но она и представить себе не могла, что он может уйти. Они были вместе с тех пор, как Эйлин исполнилось 15 лет. Она любила его и не представляла, как без него жить. Она даже не знала, кем была вне брака. Эйлин просто не знала, каково жить в одиночестве. Даже мысль об этом была невыносимой и наполняла ее ужасом.

– Когда это произошло? – спросил я.

– Ну, он ушел два дня назад, – ответила она.

Я с беспокойством взглянул на нее. Травма случилась всего два дня назад! Вчера утром она села за руль, дрожа как осиновый лист после первой в жизни ночи в одиночестве, и приехала в больницу, чтобы пожаловаться на боль в груди. Когда я предположил, что недавнее потрясение могло стать причиной неприятных ощущений, Эйлин тут же отвергла эту идею. Она не могла или не хотела признавать, что ее эмоциональное состояние может иметь какое-то отношение к ее физическим симптомам. Католичка старой закалки, она не была воспитана так, чтобы думать о чувствах или о том, как с ними справляться. Что-то было не так именно с ее телом – должно быть, что-то не так с сердцем. В этом она была уверена.

Анализы оказались чистыми, и Эйлин выписали. Я уговаривал ее обратиться к психотерапевту, так как был уверен, что, если она не справится с сильной эмоциональной травмой, ситуация вскоре повторится. Она кивнула, но я чувствовал, что она не доведет дело до конца.

Месяц спустя Эйлин снова попала в отделение неотложной помощи. У нее были те же симптомы, что и раньше: боль в груди и одышка. Однако на этот раз ей диагностировали фибрилляцию предсердий – опасную сердечную аритмию, при которой верхние камеры сердца сокращаются нерегулярно, мышечные волокна дают осечки и нарушают координацию, вместо того чтобы биться с нормальным ритмом, который эффективно перекачивает кровь по телу. При фибрилляции кровь может слишком долго оставаться в сердечной камере, из-за чего повышается риск образования тромба, который, в свою очередь, может закупорить артерию и вызвать инсульт. Фибрилляция предсердий часто вызывается избытком гормонов щитовидной железы или аритмией, поэтому Эйлин прошла ряд тестов, а затем и лечение разжижителем крови (кумадином) и препаратом для стабилизации сердечного ритма (флекаинидом). Они уменьшают риск инсульта, сердечного приступа и сердечной недостаточности.

В то время как лекарства, назначенные Эйлин, намного безопаснее, чем игнорируемая фибрилляция, они опасны сами по себе и связаны со всевозможными побочными эффектами. Кумадин подвергает риску опасных для жизни кровотечений и требует регулярных заборов крови. Первое крупное исследование, посвященное изучению распространенности внутричерепных кровотечений во время приема кумадина среди пожилых людей, подверженных риску падений, показало тревожные результаты: почти у трети пациентов было более одного эпизода травматического внутричерепного кровотечения. К тому же у многих пациентов случались инсульты в течение того же периода времени, хотя кумадин должен был их предотвратить. [1] Флекаинид же сам по себе вызывает умеренные риски головокружения, проблемы с сердечной проводимостью и плохо взаимодействует с другими лекарствами.

Эйлин суждено принимать эти или аналогичные лекарства до конца своей жизни и мириться с их побочными эффектами, если не получится с ними справляться. И все же, как это обычно бывает, с точки зрения стандартной медицинской помощи работа была выполнена. Наша система не предназначена для изучения и сосредоточения внимания на том, скрывалась ли за симптомами более глубокая причина.

Как упоминалось в предыдущей главе, большую часть времени врачи лишь «лечат и выписывают». Другими словами, если вы страдаете от боли в груди, то ваша боль оценивается, связывается с проблемами с сердцем или же, наоборот, такая связь исключается, а затем в кратчайшие сроки вас выписывают из больницы. Если у вас диагностирован сердечный приступ, мы оцениваем последствия и, возможно, назначаем лекарства. Обычно мы даже не спрашиваем, что происходит в вашей жизни, не помогаем вам (и даже самим себе!) понять, существует ли связь между такими факторами, как ваш образ жизни, рацион или уровень стресса, и тем, что происходит с вашим телом.

В краткосрочной перспективе нет ничего плохого в лечении симптомов. Это даже может быть лучшим, наиболее эффективным и сострадательным поступком. И это часто выигрывает время. Этот подход позволяет вам замедлиться и «потоптаться на месте», пока вы перевариваете новую информацию, полученную от своего тела.

Я часто назначаю лекарства, чтобы контролировать симптомы, которые вызывают сиюминутные страдания. Есть что-то глубоко обнадеживающее в том, чтобы справиться с биологическими проявлениями болезни. Но мы не можем вечно топтаться на месте. В какой-то момент мы должны пойти дальше, чем лечение симптомов, прямиком к первопричине болезни. И сегодня большинство главных причин смерти – болезни сердца и легких, диабет и многие виды рака, – не говоря уже о других серьезных заболеваниях, таких как депрессия, артрит и аутоиммунные расстройства, имеют одну и ту же первопричину: хроническое воспаление.

Вызвала ли потеря мужа и разрушение брака Эйлин проблемы с сердцем? Возможно ли, что ее сердце попросту было «разбито»? Скорее всего, да. Я подозреваю, что воспаление накапливалось тихо и незаметно в течение многих лет, предрасполагая ее к болезни в той или иной форме, а затем из-за острого стресса или другого провоцирующего фактора она, как и многие другие, встретилась лицом к лицу с недугом, изменившим ее жизнь.

Составление карты убийственного пути

Врачи обычно специализируются на отдельных направлениях, а не на «картине в целом». Во время обучения в медицинской школе мы выбираем специализацию, становясь кардиологами, гастроэнтерологами, неврологами, психиатрами и так далее. То же самое верно и для большинства фондов по финансированию исследований и защите интересов – Американской ассоциации сердца, Американского онкологического общества, Американской психиатрической ассоциации и других, – которые также построены вокруг конкретных болезненных процессов или частей тела, а не целого, который представляет собой совокупность этих самых частей. Вот почему хроническое воспаление, лежащее в основе самых распространенных и смертельных заболеваний, так долго оставалось незамеченным. Уменьшите масштаб, и вы, наконец, сможете увидеть всю карту: хроническое воспаление – это супермагистраль, которая ведет прямиком к самым опасным патологиям. И все же, как часто врач помогал вам уменьшить воспаление или полностью останавливал его?

Так называемые болезни образа жизни – рак, заболевания сердца сердца, инсульт, болезни легких и диабет – являются основными причинами смерти и инвалидности в Соединенных Штатах, на них приходится 75 % всех расходов на здравоохранение. Две трети всех смертей в США вызваны только этими пятью заболеваниями, и показатели в других развитых странах почти аналогичны. В 2015 году 27 % смертей в мире были вызваны сердечными заболеваниями и инсультом, а смертность от диабета выросла примерно на 60 % по сравнению с 2000 годом. Смертность от деменции более чем удвоилась за период с 2000 по 2015 год [2], а затем появилась и депрессия, объявленная Всемирной организацией здравоохранения (ВОЗ) основной причиной плохого состояния здоровья и инвалидности во всем мире в 2017 году. По оценкам ВОЗ, в настоящее время более 300 млн человек в мире живут с депрессией, и это означает увеличение их числа более чем на 18 % за период с 2005 по 2015 год. Люди, страдающие депрессией, имеют менее устойчивую иммунную систему и уязвимы к большему количеству заболеваний в целом, их путь к выздоровлению труднее, а финальные показатели после выздоровления ниже, чем у людей, не знакомых с депрессивными состояниями. [3]

Болезни, связанные с образом жизни, и депрессия больше прочих, повинны в разрушении здоровья населения Земли. Они провоцируют множество неприятных симптомов, их лечение стоит больших денег, а частота лишь растет. Очевидно, что медицине нужно изменить к ним подход.

За исключением той горстки людей, у которых случаются спонтанные исцеления, большинство пациентов с одной из этих болезней в конечном итоге не выздоравливают. Иногда мы учимся жить с недугами, успешно снимая симптомы лекарствами, однако они все равно ухудшают нашу работоспособность и снижают качество жизни, из-за чего мы слишком рано умираем.

Статистика ошеломляет. Если бы такой уровень смертности был вызван заболеванием, от которого мы могли бы избавиться с помощью одной из «серебряных пуль», мы, несомненно, уже объявили бы этим диагнозам войну и уничтожили их, как сделали это с оспой, полиомиелитом и туберкулезом. Но хитрость в болезнях образа жизни – то, почему они активно распространяются, убивая все больше людей с каждым годом, – заключается в том, что во многих случаях они становятся следствием фундаментальных традиций и обычаев нашей культуры. На нас влияет еда и то, как мы ее едим, место, в котором мы живем, то, о чем мы думаем и что чувствуем. Все это коренится в нашей системе ценностей и влияет на то, как мы определяем успех и счастье. От этого нельзя избавиться с помощью лекарств.

Что касается заболеваний, связанных с воспалением, то мы добились заслуживающих доверия прорывов в хирургии, медикаментозной терапии и технологиях для смягчения или даже лечения этих заболеваний, когда симптомы проявляются наиболее болезненно и непосредственно угрожают жизни. Мы можем вставлять сердечные стенты, когда кровеносные сосуды не пропускают достаточное количество крови; можем снижать уровень сахара в крови, когда у человека случается диабетический кетоацидоз и он впадает в кому; можем блестяще справляться со всевозможными кризисными состояниями. Но чтобы по-настоящему предотвращать и лечить болезни – установить то самое ограждение на вершине утеса, а не просто выстраивать машины скорой помощи внизу, – нам нужно изменить гораздо больше. Хроническое воспаление возникает из-за образа нашего мышления.

Воспаление само по себе не является злом. На деле острое воспаление является важной, спасающей жизнь функцией. Этот интенсивный, сфокусированный процесс создает покраснение и припухлость при, например, порезе или инфекции. Это – видимые признаки того, что происходит, когда на место происшествия отправляется большое количество высокоспециализированных клеток, чтобы обеспечить эффективную очистку, свертывание крови и восстановление тканей. Без процесса острого воспаления вы бы умерли, захваченные вредными бактериями и вирусами. Острое воспаление обычно длится от нескольких часов до трех дней. [4] Проблема возникает, когда воспалительная реакция сохраняется за пределами нормальной физиологической функции и приводит к разрушению тканей. [5] Именно в этот момент воспаление «включается», а после уже никогда не «выключается».

Когда процесс становится хроническим, воспаление может закрепиться, став постоянным состоянием, своего рода эрозией, разрушающей иммунную систему и изнашивающей системы и клетки организма. Этот непрекращающийся процесс создает в организме условия, благоприятные для того, чтобы болезнь пустила корни и росла.

Вот пример. В предыдущей главе, посвященной диете, мы говорили о том, что сахар вызывает привыкание и потенциально связан с раком и инфекциями. Это также путь к хроническому воспалению. Представьте на мгновение, как выглядит сахар, когда попадает в ваш кровоток. На микроскопическом уровне это прозрачный кристалл, покрытый со всех сторон острыми краями. Когда вы постоянно потребляете сахар, эти геометрические частицы текут по венам, оставляя на своем пути микроскопические порезы эндотелия артерий и стенок капилляров. Эндотелий – это выстилка внутренней поверхности всех кровеносных сосудов толщиной ровно в одну клетку, и его повреждение является самым ранним заметным предшественником атеросклероза (накопления веществ на стенках артерий) и сердечно-сосудистых заболеваний. [6]

Как мы уже знаем, иммунная система задействует «ремонтные» клетки, спешащие заживить повреждения. Но ведь это хорошо! Именно так и должна функционировать внутренняя система обмена сообщениями, верно? Все так, но если ваши артерии постоянно подвергаются повреждениям и тратят усилия на собственное восстановление, со временем они станут более жесткими, толстыми и менее гибкими, как рубцовая ткань на поверхности тела. Налет холестериновых бляшек с большей вероятностью накапливается в местах восстановления, сужая артерии и вены и затрудняя движение крови и питательных веществ, которые она несет по организму. Когда в вашем рационе много сахара или рафинированных углеводов (многие из которых скрываются в западной диете), даже незаметное повышение уровня глюкозы позже нанесет ощутимый ущерб. Для большинства людей глюкоза – это своего рода медленно капающий кран, который не закрывается десятилетиями, что приводит к постоянным повреждениям и образованию рубцов. И дело не только в сахаре и рафинированных углеводах – некоторые химические добавки в продуктах провоцируют тот же цикл повреждения и последующего восстановления.

Однако не только диета влияет на организм похожим образом. Как мы видели в случае с Эйлин, то, как вы справляетесь (или, скорее, не справляетесь) со стрессом, также может провоцировать хроническое воспаление. Кортизол и норадреналин – коктейль гормонов, которые ваш мозг выделяет в ответ на стресс, – могут оказывать тот же эффект в течение длительного периода времени. [7] Независимо от того, вызвано ли это потреблением таких продуктов, как сахар, другими токсинами или реакцией вашего организма на стресс, воспаление похоже на незамеченный пожар, когда слабое пламя распространяется по растениям и травам, не разгораясь в полную силу, но нанося непоправимый ущерб ландшафту. Именно так страдает ваше тело, когда в организме присутствует хроническое воспаление. И даже одна искра может превратить тлеющие угли в полномасштабное пламя болезни.

Есть сотня способов «включить» хроническое воспаление. Намного сложнее выяснить, как его деактивировать. Случаи спонтанной ремиссии показывают, что некоторые люди – случайно, интуитивно или методом проб и ошибок – находят кнопку выключения и нажимают на нее, устраняя болезнь и ее первопричину. Это похоже на прополку сорняков в саду – вы не можете просто срезать их газонокосилкой. Вы должны выкопать их вместе с корнями.

Отмена пожизненного заключения

На фотографии, на которую я смотрю, Джунипер Штейн – воплощение здоровья. Ей за 30, но выглядит она на десять лет моложе. Сидя на качелях на заднем дворе в Санта-Фе, штат Калифорния, она держит своего маленького сына на коленях, а рядом стоят муж и старшая дочь. Освещенная со спины заходящим солнцем, Джунипер, кажется, излучает счастье и жизненную силу. Фотограф поймал кадр, на котором она смеется, и ее улыбка широка и искренна.

Этой фотографии 1989 года не должно было быть. По крайней мере, она не должна была запечатлеть сильную, здоровую, энергичную женщину с двумя детьми. Но вот это фото, прямо передо мной, прикрепленное к внутренней стороне папки, содержащей записи по делу Джунипер. Я открепляю фото от папки, чтобы рассмотреть поближе, и снова поражаюсь тому, насколько невероятна, почти невозможна, эта сцена.

За семь лет до того, как был сделан снимок, у Джунипер диагностировали разрушительное, прогрессирующее и неизлечимое аутоиммунное заболевание, которое должно было отнять у нее все: здоровье, способность передвигаться без инвалидной коляски и семью, о которой она мечтала. До этого ее жизнь была похожа на книгу, страницы которой переворачивались аккуратно и степенно: ей было суждено вырасти, хорошо учиться, поступить в колледж, выйти замуж, сделать карьеру. Она прошла через все это. Но затем очередная страница перевернулась, и следующая глава, к ужасу Джунипер и ее семьи, носила название «Болезнь». Вот только дело в том, что Джунипер переписала содержимое тех листов.

Она выросла в Бруклине и на Лонг-Айленде в 1950–1960-х годах, во время послевоенного бума, когда по всей стране появлялись типичные американские дома. В ее семье царили стабильность и любовь, и росла она с обоими родителями и двумя братьями. По вечерам они вместе ужинали типичной американской едой той эпохи – мясом, крахмалистыми овощами и консервами. Девочка много училась и получала хорошие оценки.

– Ни травмы, ни драмы, – так Джунипер говорит о своем детстве. – Это было самое обычное, традиционное детство.

Особого внимания ее здоровью не уделялось; оно не было чем-то, что обсуждали или тщательно отслеживали. Если кто-то в семье заболевал, то шел к врачу и выходил с наспех нацарапанным рецептом на антибиотик или сироп от кашля с кодеином. Кроме того, Джунипер не уделяла времени физической подготовке, ее внимание было сосредоточено на учебе. Она не была в близких отношениях со своим телом. По правде сказать, она и вовсе его не замечала. Для девушки тело было лишь средством передвижения, которое позволяло ей добираться до цели.

Вскоре Джунипер поступила в Сиракьюсский университет на севере штата и уехала в кампус, расположенный посреди заросшего деревьями города у мутных вод озера Онондага. Многие люди там занимались спортом или посещали игры по выходным, но Джунипер чаще всего оставалась дома, чтобы позаниматься, ведь она не могла позволить себе потерять высший балл среди изучающих бухгалтерский учет. Позже девушка познакомилась с другим специалистом из ее области – темноволосым парнем по имени Ли. Добродушный и улыбчивый, он был таким же амбициозным, как и она. Вскоре оба успешно закончили университет, поженились и переехали в Филадельфию. Ли первым делом поступил на юридический факультет; Джунипер же стала работать по специальности. Будучи бухгалтером, она целыми днями сидела за столом, изучая финансовые отчеты, готовя налоговые документы и занося цифры в электронные таблицы. Иногда она отправлялась на прогулку, наслаждаясь зелеными кварталами неподалеку.

Вскоре ее начала беспокоить спина. Сидя за столом, Джунипер начала чувствовать стеснение и боль в нижней части спины и по направлению к бедрам. Она придвигала стул поближе к столу или вставала, чтобы выпить чашечку чая и прогнать появившийся дискомфорт.

Однажды боль вдруг пронзила ее с такой силой, что у Джунипер перехватило дыхание, как будто что-то задело нерв в задней части таза. Впрочем, боль быстро отступила.

Поначалу все было не так уж плохо – боль хоть и появлялась, но вскоре уходила. Это скорее раздражало, чем по-настоящему тяготило, и долгое время девушка игнорировала этот симптом. Ей было всего 24, и подобные вещи казались проблемой пожилых людей. Она все же сходила к врачу, пусть и чувствовала себя глупо, обращаясь в больницу. Существенных идей о том, в чем проблема Джунипер, у врачей не оказалось, и, похоже, они не приложили никаких усилий, чтобы это выяснить. Один настаивал, что заболевание носит психосоматический характер. Другой предположил, что дело в разной длине ее ног. В конце концов, она перестала ходить по врачам и решила просто жить с этим. Будучи молодой, она была уверена, что все пройдет. Вероятно, это было лишь мимолетное недомогание.

Кроме того, времени размышлять об этом было не так много – карьеры Джунипер и Ли набирали обороты. Ли окончил юридический факультет, а Джунипер получила работу бухгалтера в международной холдинговой компании с инвестициями по всему миру. Когда появилась возможность устроиться на еще более ответственную работу в одну из их дочерних компаний в Калифорнии, она ухватилась за этот шанс. В 24 года она стала налоговым директором, ответственным за доход в полмиллиарда долларов. Она была хороша в своем деле, и это было очевидно. Ответственность для такого молодого специалиста была чересчур большой, но Джунипер чувствовала, что готова с этим справиться. Они с Ли переехали на другой конец страны – в оживленный Сан-Франциско. Вокруг было очень красиво – много песка, живописный туман над заливом, – но большую часть времени они оба посвящали работе. Желая начать свой собственный бизнес, Ли устроился в лос-анджелесский офис по управлению компаниями, которые обслуживали клиентов в индустрии развлечений. Пока он мотался из Сан-Франциско в Лос-Анджелес и обратно, Джунипер с головой ушла в работу, желая показать себя на новом месте. Это было бурное, захватывающее, но изнуряющее время.

Карьера Джунипер успешно развивалась. То же самое делала и ее болезнь.

Боль, которую она испытывала, и острое покалывание в области таза, которое возникло и прошло еще в Филадельфии, вспыхнули снова. Но на этот раз симптомы не проходили, а только усиливались.

Когда она просыпалась, тело так «затекало», что она не могла даже шелохнуться. Джунипер начала вставать раньше обычного, чтобы перед работой принимать горячую ванну для прогревания суставов, и лишь после этого она не испытывала боли, могла одеться, позавтракать и сесть в машину. Однако сидеть за рулем становилось все труднее – каждая кочка на дороге могла пронзить ее тело болью, как молния. Боль исходила из тазовой области, ниже копчика, и разливалась по телу жаром, вызывая тошноту. Ночью, если она переворачивалась во сне, то просыпалась с криком. Стоило внезапно чихнуть, и все тело начинало дрожать от боли.

На работе она сидела за столом с девяти утра до шести вечера, а иногда и вовсе задерживалась допоздна. Ей удавалось скрывать прогрессирующую болезнь от коллег, но делать это становилось все труднее.

– Всякий раз, когда я вставала из-за стола, – говорит она, – мне приходилось как бы приводить свое тело в порядок. Вспоминать, как двигаться. Первые несколько шагов всегда были неуклюжими и скованными, но затем становилось лучше.

Она ходила, цепляясь за стены, и научилась устраиваться в рабочем кресле в определенном положении, позволяющем избежать головокружительной боли. Подниматься из-за стола стало невыносимо тяжело. То, что начиналось как нечто раздражающее, завладело ее жизнью. Большая часть ее бодрствования вращалась вокруг того, как пережить, избежать или справиться с душераздирающей болью. Джунипер тратила все свободное время, посещая бесконечное количество различных специалистов.

– Ладно, – успокаивала она себя. – К какому врачу я еще не обращалась?

А затем шла к следующему специалисту, вычеркивая его из составленного списка. Наконец, она уперлась в стену. Боль была невыносимой. Ее врач начал беспокоиться, заподозрив рак костей, и назначил ей снимок. В день сканирования Джунипер надела больничный халат, и медсестра ввела ей в вену небольшое количество радиоактивного вещества. Она забралась на прохладный смотровой стол и лежала очень тихо, надеясь, что на этот раз, наконец, высокотехнологичная сканирующая камера, которую медсестра установила над ее телом, даст какие-то ответы. При сканировании костей радиоактивное вещество, попавшее в кровоток, рассеивается по телу. Оно притягивается к областям, где тело активно восстанавливается после какого-либо повреждения. У здорового человека могут быть небольшие рассеянные пятна, где происходят подобные процессы, но это считается нормальным и не указывает на какую-либо проблему. Но в случае, например, рака кости ущерб, наносимый по мере роста и размножения опухолевых клеток, будет намного больше и очевиднее. Радиоактивное вещество устремится к местам активного восстановления, освещая опухоли, как гирлянду рождественских огней.

У Джунипер не было никаких опухолей – ее кости были темными и здоровыми, без признаков протекающего восстановления. За исключением одного места.

Ее крестцово-подвздошная область – таз, копчик и нижняя часть позвоночника – оказались ярко подсвечены. Это был не рак, и все же тело Джунипер по какой-то причине отчаянно пыталось что-то там восстановить. Но почему? Врач направил ее к ревматологу, специалисту по аутоиммунным заболеваниям, который мог разобраться в том, что происходит. Что-то шло совсем, совершенно не так.

Доктор Родни Блустоун жил в Лос-Анджелесе и был одним из ведущих ревматологов штата. Джунипер и Ли вместе прилетели из Сан-Франциско к нему на встречу. Доктор имел хорошее представление о том, что происходит, еще до того, как уложил Джунипер на смотровой стол и попробовал согнуть и разогнуть ее суставы, и даже до назначения МРТ, которая осветила бы нанесенный ущерб. Для него диагноз был однозначным, он видел подобное уже очень много раз. Анкилозирующий спондилоартрит (АС), разрушительная форма артрита, которая по мере прогрессирования сращивала кости и суставы таза Джунипер, целясь пробиться дальше вверх по позвоночнику.

Учитывая этот диагноз, доктор Блустоун предупредил: «Стоит ждать того, что пораженная область будет становиться все более и более жесткой, а вы будете все больше и больше терять подвижность». Позвоночник затвердеет и изогнется внутрь, а крестцово-подвздошные суставы превратятся в один сплошной кусок кальцинированной кости.

Термин «анкилозирующий спондилоартрит» – «бамбуковый позвоночник» – используется потому, что именно так будет выглядеть позвоночник, когда болезнь возьмет верх. Вместо изящно переплетенного ряда костей, которые сгибаются и разгибаются, он станет единым костяным куском, а промежутки между позвонками заполнятся толстым слоем кальцинатов, как будто шпаклевкой.

Джунипер и Ли сидели напротив широкого стола доктора пораженные и пытались понять, что это значит. Доктор Блустоун рекомендовал некоторые лекарства, которые могли бы замедлить прогрессирование болезни, но сразу предупредил: «Это неизлечимо. С течением времени будет только хуже».

– Если вы планируете иметь детей, – предостерег доктор Блустоун, – вам лучше сделать это сейчас.

Когда ваша собственная иммунная система – ваш злейший враг

Как и в примере с сахаром, который мы рассматривали ранее, что-то заставило тело Джунипер без конца восстанавливать имеющиеся повреждения. За исключением того, что в отличие от молекулы сахара, царапающей внутреннюю часть ваших вен, в случае Джунипер мы не уверены в причине, по которой ее тело восстало против самого себя. В большинстве из примерно 100 выявленных аутоиммунных заболеваний точный триггер остается, к сожалению, не выявленным. Мы подозреваем, что причиной может быть что угодно – от генетического кода, который вы носили с собой всю жизнь, до токсинов окружающей среды, укуса клеща, беременности, пищевой аллергии или другого заболевания. К сожалению, врачи редко могут определить конкретную причину. Какова бы она ни была, что-то убедило иммунную систему Джунипер в присутствии в ее теле врага, и в ответ та послала армии регенерирующих клеток в крестцово-подвздошную область, где они пытались исправить то, что вовсе не нужно было исправлять, выкладывая матрицу для новой кости.

К тому времени, когда девушке поставили диагноз, организм Джунипер уже в течение многих лет был заточен в порочный круг воспаления. Ее тазовые кости были безвозвратно повреждены – толстые бороздки, похожие на рубцовую ткань, обвивали суставы там, где иммунные клетки непреднамеренно создавали новую кость. К тому же процесс задействовал обе стороны тазовой области. Как только таз обрастет костным веществом, сбитая с толку реакция иммунной системы пойдет дальше и переместится вверх по крестцово-подвздошному суставу в позвоночник. Большинство людей с АС в конечном итоге получают застывшее искривление позвоночника и часто испытывают трудности с дыханием, поскольку ребра сильно сдавливаются. Были доступны лекарства, которые могли бы охладить огонь воспаления в тазовой области, но они не смогли бы полностью погасить его или хотя бы значительно замедлить. От АС нет лекарства – есть только способы выиграть немного времени.

Самое неприятное в подобной болезни – то, что клетки иммунной системы вредят человеку, пытаясь помочь, но врачи не могут объяснить, почему так происходит. Что заставило армию иммунитета рассредоточиться и атаковать то, что она поклялась защищать? Как такая важная и умная система так сильно сбилась с пути?

Аутоиммунные заболевания и воспаление неразрывно связаны. По данным Американской ассоциации аутоиммунных заболеваний, известно более 100 аутоиммунных расстройств [8], и все они, как группа, классифицируются как воспалительные заболевания, вызывающие повторяющийся цикл воспалений в теле или мозге.

Хроническое воспаление может привести к аутоиммунному заболеванию, которое затем усиливается и распространяется. Болезнь вдыхает тепло в тлеющие угли воспаления, и этот огонь продолжает расползаться по телу, не давая здоровью ни единого шанса.

Это происходит не только при аутоиммунных заболеваниях. Ситуация с Джунипер повторяется в кабинетах врачей каждый день и со всеми категориями заболеваний, которые только могут прийти в голову. Широко распространенное воспаление в теле и мозге предшествует возникновению всех смертельных заболеваний. В многочисленных исследованиях маркеры воспаления в кровотоке – такие как, например, крайне чувствительный С-реактивный белок (СРБ) – повышаются до начала заболеваний. СРБ вырабатывается в печени в ответ на воспаление в организме. Исследователи обнаружили, что его уровень стабильно высок непосредственно перед началом многих видов заболеваний – от гипертонии [9] и болезней сердца [10] до диабета (как 1-го, так и 2-го типа), аутоиммунных расстройств и даже многих видов рака. [11] Во всех этих случаях уровень СРБ был повышен до того, как были отмечены другие маркеры заболевания, такие как уровень глюкозы в крови или артериальное давление. Некоторые исследования также показали, что другие воспалительные маркеры могут быть повышены до начала заболевания, даже если СРБ находится в пределах нормы. Другими словами, воспаление выступает в качестве первопричины самых разных заболеваний.

Высокий показатель в тесте на С-реактивный белок, к сожалению, не скажет вам, что вызвало воспаление, – он лишь обозначит факт, что оно есть. И, тем не менее, это несоизмеримо полезный инструмент. Он, как канарейка в угольной шахте[2], лишь говорит: «Созданы условия, подходящие для болезни». Как можно предположить из случая Эйлин, описанного ранее в этой главе, связь между хроническим стрессом и воспалением нельзя игнорировать, особенно когда речь идет о случаях самопроизвольного исцеления. Истории, подобные этой, повторяются в медицине вновь и вновь, каждый день. До 80 % посещений врачей первичной медико-санитарной помощи связаны со стрессом [12], однако большинство докторов сосредотачивается исключительно на симптомах заболевания и их лечении. Многочисленные исследования показали, что хронический стресс резко увеличивает риск развития у человека ишемической болезни сердца (ИБС), а также широкого спектра других заболеваний, и есть убедительные доказательства того, что даже одно эмоциональное событие может спровоцировать эпизод ИБС. [13] Хотя точные биологические механизмы все еще определяются [14], путь, который проходит человек от стресса к воспалению и болезни, хорошо нам знаком. И люди, которые выздоравливают от «неизлечимой» болезни, похоже, находят съезд с этого шоссе, разворачиваются и начинают двигаться в другом направлении.

Мы начинаем замечать, что неуправляемый хронический стресс с течением времени ослабляет иммунную систему точно так же, как постоянные, непрекращающиеся волны разрушают скалистый утес. Тревожные мысли и чувства, постоянный выброс гормонов стресса в кровь – эти триггеры внутреннего воспаления столь же, если не более, сильны, как пища, на которую у вас аллергия, или опасный токсин, с которым вы неожиданно встретились. До 80 % людей, у которых развились аутоиммунные заболевания, сообщали о «необычайном эмоциональном стрессе» непосредственно перед появлением первых симптомов. [15]

Как и само воспаление, гормоны стресса не являются вредоносными, а необходимы для здоровья и выживания. В то время как тело вырабатывает букет гормонов, нейромедиаторов и нейропептидов в ответ на стресс, которые взаимодействуют посредством сложной химической реакции, основным гормоном стресса является кортизол. Это основная часть человеческой реакции «сражайся или беги», которая перестраивает многие функции вашего организма – кровоток, кислород, пищеварение и так далее, – чтобы позволить вам справиться с возникшей проблемой или убежать от угрозы. Подобно острому воспалению, выброс кортизола в кровоток должен быть кратковременным, обусловленным явлением – наши тела не созданы для того, чтобы постоянно испытывать подобный стресс. Поэтому, когда мы оказываемся запертыми в состоянии хронической борьбы или бегства, что для многих из нас является реальностью жизни в современном мире, мы подвергаем тело воздействию среды бесконечных химических реакций, для которой оно не предназначено.

В здоровых дозах кортизол действительно полезен. Он помогает регулировать уровень сахара в крови и даже уменьшает воспаление в организме. Проблема возникает, когда кортизол течет по венам большую часть времени, а не появляется в моменты нужды.

Ткани приспосабливаются к перманентно высокому уровню кортизола, и его способность регулировать воспалительную реакцию ослабевает. Клетки иммунной системы становятся нечувствительными к регуляторному эффекту кортизола. [16] Это все равно что нажать кнопку отключения звука: они больше не смогут слышать инструкции. Клетки сбиваются с толку, становятся дезорганизованными и гиперактивными и, как это произошло с Джунипер, атакуют здоровые ткани организма.

Одно, особенно поразительное, исследование показало, что хронический стресс может изменять даже гены иммунных клеток – исходный код, который определяет функцию и поведение клетки. Хронический стресс разрушает и переписывает этот код, как вредоносный вирус, опустошающий жесткий диск и заменяющий его деструктивным программированием. Исследователи оценили влияние стресса на клетки иммунной системы сначала у мышей, а затем у людей, и результаты оказались одинаковыми: после длительного воздействия стрессовых условий в крови испытывающей стресс группы циркулировало в четыре раза больше иммунных клеток, чем в контрольной. И в этом рое клеток большая доля была «провоспалительной» – экспрессия их генов была изменена длительным воздействием стресса, нацелив их на вызывание воспаления, а не на борьбу с ним. [17] Без возможности стереть вредоносную программу и перезагрузиться клетки продолжают перемещаться по телу с этой миссией.

Ваша иммунная система – самый мощный инструмент в борьбе с болезнью, но, как и любой инструмент, она должна функционировать правильно. Независимо от того, с какой болезнью вы имеете дело, борьба с воспалением является ключом к открытию новых путей к исцелению. Однако выяснение того, что именно потушит жар хронического воспаления в конкретной ситуации, поначалу может показаться сложной задачей. Выглядит так, будто топливом для этого огня может стать все что угодно, а потому еще одним подброшенным поленцем для растопки может оказаться и то, что вы едите, воздействию каких токсинов вы подвергаетесь, о чем думаете и что чувствуете. Так как же нам прекратить подпитывать это пламя и найти запас спасительной влаги, чтобы потушить его навсегда?

Для начала необходимо открыть линии связи со своим телом. Те, кто исцеляются от неизлечимой болезни, часто пробуют множество разных способов, прежде чем перейти к изменениям, которые действительно помогают им чувствовать себя лучше. Примеры тому мы рассмотрели в главе о диетах: в то время как некоторым людям (например, Тому Вуду) помог резкий переход на новый способ питания и дальнейшее соблюдение этой диеты, большинству людей (например, Клэр Хейзер) потребовался период проб и ошибок, чтобы выяснить, какой рацион благотворно влияет на ее здоровье.

Не существует единого «противовоспалительного» плана действий, которому вы могли бы следовать. Однако вы можете начать с некоторых общих тактик, которые помогают большинству людей снять воспаление и восстановить иммунную функцию.

Хорошей идеей будет начать с основ: перейти на диету с более высоким содержанием питательных веществ (такие диеты, как правило, обладают существенным противовоспалительным эффектом) и исключить из рациона обработанные пищевые продукты и сахара. Затем следует выяснить свои личные триггеры стресса. Когда именно вы начинаете испытывать беспокойство? Какие моменты в течение дня заставляют вас чувствовать себя перенапряженным, измотанным, подавленным? Зачастую ситуации можно исправить, как только вы осознаете, что именно они вводят вас в состояние стресса. Корректировка распорядка дня, обращение к партнеру за дополнительной поддержкой в определенной сфере быта или даже освобождение от некоторых обязанностей, которые просто непосильны для вас в этот период жизни. В других случаях вам, возможно, придется заняться более масштабной перестройкой, чтобы устранить ненужные источники беспокойства и расставить приоритеты в пользу здоровья. Джунипер, как и многие другие, вылечившиеся от неизлечимой болезни, в конечном итоге внесла радикальные изменения в свой образ жизни, что, возможно, помогло перезагрузить ее иммунную систему и ввести ее в «противовоспалительный режим».

Переориентация иммунной системы

Джунипер и Ли последовали совету доктора Блустоуна. Подстегиваемые страхом, что они потеряют свой шанс когда-нибудь завести семью, они стали пытаться зачать ребенка.

К тому моменту прошло более двух лет со дня, как боль в спине Джунипер привела ее к первому врачу. За это время болезнь прогрессировала, заставив ее ковылять по коридорам, хватаясь за стены, медленно продвигаясь по лабиринту боли. Единственный раз, когда она позволила себе воспользоваться инвалидной коляской, случился, когда ей нужно было быстро преодолеть большое расстояние через аэропорт. Она отказалась покупать инвалидное кресло для повседневного использования. Каким-то образом она знала, что если однажды сядет в одно из них, то уже никогда из него не выберется; она знала, что начнет думать о себе как о больном человеке.

Дело было не в том, что она отрицала свою болезнь; она понимала, что больна, но отказывалась мириться с жизнью, полной ограничений.

– Я приняла свой диагноз, – говорит она сейчас. – Но не прогнозы.

Первое, что она сделала после постановки диагноза, это заполнила рецепт, который доктор Блустоун выписал ей на «Напроксен», нестероидное противовоспалительное средство, которое должно было взять ее симптомы под контроль. Джунипер отказывалась принимать его на постоянной основе; она знала о побочных эффектах и беспокоилась, что медикаментозное лечение симптомов АС позволит болезни продолжать разрушать ее кости, но за завесой лекарств, вызывающих онемение воспаленной области. Она знала, что «Напроксен» обеспечит быстрое избавление от физических страданий и поможет ей выиграть некоторое время, пока она обдумывает следующие шаги. Всего через несколько дней после начала приема боль начала отступать. Действие лекарства словно накрывало ее волной.

– «Напроксен» помогал мне перевести дух, – говорит она, – и это успокаивало. Я знала, что на крайний случай у меня был и этот вариант.

Доктор Блустоун также дал ей распечатку с упражнениями, которые помогают справляться с болью. Она взглянула на них и тут же подумала: «Это же для женщины лет 80-ти!» Джунипер решила попробовать другой подход.

Она никогда не была внимательной к своему телу и редко занималась спортом, но чувство отстраненности от своего тела – вызванное лекарством онемение и осознание того, что она пропускает важные сигналы от организма, – впервые в жизни привело ее на занятия йогой.

Джунипер знала, что йога – это, в частности, растяжка и гибкость. Если бы она смогла заставить свое тело принять эти позы, возможно, у нее получилось бы замедлить то, что происходило с ее суставами. Станет ли АС сложнее сращивать маленькие косточки ее позвоночника, рассуждала Джунипер, если она будет постоянно двигать и растягивать их? После первого занятия йогой ей было так больно, как никогда прежде. Было больно стоять, сидеть, двигаться – боль была подобна огню, лизавшему ее спину, и от его жара у нее кружилась голова, а к горлу подступала тошнота. Но она не сдалась и решила прийти снова на следующий день. Йога не входила в список упражнений, которые ей рекомендовал доктор; у нее просто было внутреннее чувство, что это – верное решение. Она представляла себе, как асаны, которые сначала она выполняла неуклюже и неуверенно, разрушают болезненные кальцификации на ее костях, высвобождая скелет из их тисков. Медленно и мучительно переходя в новую позу на занятиях, она представила то, что, как она надеялась, произойдет: толстые сращенные участки разрушаются, осыпаются, как штукатурка, и отпадают, а кости и суставы вновь становятся гладкими и подвижными.

Джунипер понимала, что «Напроксен», который она принимала, не вылечит ее, хотя в глубине души и задавалась вопросом почему – препарат обладал противовоспалительными свойствами, а потому должен был быть эффективен в лечении АС. Так почему же лекарство не могло подавить бушующее в ее теле воспаление?

Ответ на этот вопрос заключается в том, что ни одно из существующих на данный момент противовоспалительных средств не может оказать существенного влияния на хроническое воспаление в организме или мозге. «Напроксен» справляется лишь с одним путем воспаления в организме, в то время как на деле их гораздо больше. Это все равно что повесить знак «Дорога закрыта», когда есть куча других дорог, ведущих в то же место.

Примерно через месяц Джунипер почувствовала, что лекарство заглушает связь между ней и ее телом, а потому перестала его принимать. Но лекарство дало ей нужную опору – лестницу из тумана постоянной боли, которая помогла ей вспомнить, на что была похожа жизнь, когда она чувствовала себя лучше.

С того момента Джунипер погрузилась в ежедневную практику йоги. Занятия были очень тяжелыми, и каждый раз ей приходилось терпеть страшную боль. Это было похоже на тот самый сизифов труд: восходишь на гору, а на следующий день оказываешься у ее подножия и начинаешь все сначала. Тем не менее медленно и постепенно она начала замечать изменения. В один прекрасный день Джунипер стало настолько легче, что ей уже не казалось, будто она стоит у подножия горы. Было ощущение, что она добралась до середины пути к вершине. Прогресс был медленным, и все же занятия не были безрезультатны. Она также почувствовала, что диапазон ее движений увеличивается, и вне занятий она двигалась гораздо легче. Она перестала просыпаться по ночам. Разряды боли, пронизывающие ее тазовые кости, начали притупляться и исчезать. Она могла ходить по дому, не цепляясь за стены.

А потом пришла хорошая новость: Джунипер была беременна.

Шли месяцы, и она чувствовала себя лучше. На протяжении большей части беременности у нее не было воспалений или боли; они исчезали по мере течения беременности. Оказывается, гормоны, возникающие в организме беременной женщины, могут оказывать положительное влияние на некоторые аутоиммунные заболевания, вызывая ремиссию симптомов или даже замедляя прогрессирование болезни в целом. [18]

На 28-й неделе у Джунипер начались преждевременные роды, и ее перевели в стационар, где она оставалась в течение всего следующего месяца. Она взяла отпуск со своей напряженной, ответственной работы, оставив рабочее место нетронутым – рамки для фотографий по-прежнему стояли у компьютера, кардиган был накинут на спинку стула. Но вышло так, что она туда так и не вернулась. На позднем сроке врачи освободили Джунипер от постельного режима, и она начала ходить по холмам Сан-Франциско, пытаясь подтолкнуть свое тело к родам. Это продлилось две недели, пока в феврале 1982 года не родилась ее дочь Серена – совершенно здоровый ребенок.

Через несколько недель после родов, когда гормоны беременности ослабли, боль начала возвращаться. Сидя в детской и кормя грудью своего новорожденного ребенка, Джунипер чувствовала, как мучительные электрические искры снова загораются глубоко в ее тазу. Она поняла, что не сможет так жить, – она не могла работать полный рабочий день, заботиться о ребенке и уделять столько времени практике йоги, сколько требовало ее исцеление. Она уволилась с работы, и в порыве веры они с Ли переехали в Лос-Анджелес, где основали собственную фирму по управлению бизнесом, «Штейн и Штейн». Было много работы и еще больше стресса, но, по крайней мере, теперь Джунипер контролировала свой график и могла расставлять приоритеты, уделяя достаточно времени практике йоги, которая, как она считала, была ключом к исцелению от АС.

Воодушевленная достигнутым прогрессом и надеждой ускорить выздоровление, Джунипер начала искать варианты углубленного погружения в практику йоги. Как и многие, кто справляется с неизлечимыми болезнями, первое, что сделала Джунипер, – изменила свой рацион.

Она не придерживалась какой-либо конкретной диеты или плана питания, но начала замечать, что определенные продукты заставляли ее чувствовать себя лучше, сильнее и легче, а другие делали ее тяжелой и вялой. Так девушка и перешла на растительную диету.

Она стала посещать сеансы рольфинга – мануальной терапии, похожей на глубокий массаж. Его цель состоит в том, чтобы переработать и реорганизовать соединительные ткани тела – фасции и связки. Она обращалась к паре специалистов по рольфингу, но не почувствовала с ними никакой связи. Их техника была прекрасна, но они не обладали интуицией относительно тела и того, что может понадобиться человеку, отличающемуся от их типичного клиента. Затем она нашла Марка, опытного практикующего врача, который учился непосредственно у Иды Рольф, основательницы практики. И в нем что-то было. Джунипер сразу почувствовала, что может ему доверять. У него была та самая интуиция, которую она искала в других. Марк рассказал, что его подход состоял в визуализации того, чего он хотел достичь в работе с фасциями, и использовании рук, костяшек пальцев и локтей, чтобы растопить спайки и раскрыть заблокированные застойные участки. Джунипер почувствовала, что его ментальная и физическая энергия была способна очистить то, что она называла своими «точками стопора», позволив исцелению происходить на нескольких уровнях.

Благодаря рольфингу Джунипер смогла еще глубже погрузиться в практику йоги, дольше удерживая асаны и продвинувшись в растяжке. Она начала с горячей йоги, полагая, что тепло поможет разогреть суставы, обеспечив больший диапазон движений. Горячие ванны всегда помогали ей расслабиться; вполне логично, что горячая йога сделает то же самое. Но та йога ограничивалась повторением 26 поз, и как только Джунипер освоила их, она начала хотеть большего. Она чувствовала, что для того, чтобы сдерживать агрессивное аутоиммунное заболевание, ей нужно постоянно двигаться вперед. В последующие годы она опробовала множество различных стилей йоги, приспосабливая практику к меняющимся потребностям своего тела и продолжая исцеление. Она обнаружила, что чем глубже она погружалась в рольфинг, тем эффективнее была йога и тем меньше боли она чувствовала – не только во время занятий, но и в любое другое: поднимая детей, сидя за столом, отправляясь на прогулку. А еще Джунипер обнаружила, что микродозы каннабиса снимали остроту ощущений во время сеансов рольфинга, которые могли быть довольно болезненными, и это позволяло Марку проникать еще глубже в ее мягкие ткани и связки. Облегчение боли наступало после этих самых микродоз, рольфинга и йоги – Джунипер училась использовать их вместе, чтобы преобразовать и тело, и иммунную систему, превратив ее в негостеприимное место для воспалительного заболевания. Но предстояло сделать еще множество вещей, чтобы полностью избавиться от болезни.

Владение собственной компанией, безусловно, было тяжкой ношей, но Джунипер нравилось иметь чувство контроля и свободы действий – быть самой себе начальницей, распоряжаться своим временем. Тем не менее работа брала свое. Они управляли финансами тех, кто работал по-голливудски и ждал, что работники компании будут доступны 24 часа в сутки 7 дней в неделю. Их бизнес только начинал набирать обороты.

– Мы были новичками, – делится Джунипер. – Чтобы конкурировать с известными фирмами в их районе, нам с Ли приходилось работать в два раза усерднее и быть в два раза более сговорчивыми. Мы просыпались в 2:00 ночи от телефонных звонков какой-нибудь рок-звезды, и слышали: «Я только что очень разозлился на свою жену и швырнул в нее лампу от Тиффани через всю комнату. Она застрахована?»

В конце концов Джунипер поняла, что для исцеления ей нужно полностью перестроить свою жизнь. Они продали бизнес и переехали в Сан-Диего, чтобы сосредоточиться на здоровье Джунипер и детях. Ли стал президентом компании по развитию недвижимости на набережной в Сан-Диего, в то время как Джунипер пообещала поставить исцеление на первое место, даже несмотря на то, что к тому моменту она воспитывала уже троих детей. Она не смогла полностью избавиться от чувства вины, которое испытывает большинство матерей, ставя себя выше детей, но все равно каждый день выделяла часы для занятий йогой. Детям она объяснила это так: «Мне нужно ходить на занятия, чтобы я могла быть хорошей мамой».

Оглядываясь назад, она не может точно сказать, когда именно боль утихла полностью. Просто однажды Джунипер поняла, что хороших дней стало больше, чем плохих, а спустя время – что чувствует себя хорошо, и с тех пор, как она в последний раз замечала дискомфорт, прошло уже много времени.

Ей не нужно было идти к доктору Блустоуну, чтобы узнать, стало ли ей лучше, – она и так это чувствовала, – но все же она хотела, чтобы это подтвердили результаты анализов. Вернувшись в кабинет, где ей поставили неутешительный диагноз, Джунипер легла на смотровой стол, а доктор Блустоун поднял одну из ее ног, проверяя ту на гибкость. Он начал осторожно прижимать поднятую конечность к телу, внимательно глядя на девушку и ожидая, что та станет морщиться от боли.

– Вы в порядке? – спросил он, сильнее сгибая ее ногу. Джунипер кивнула. – А сейчас? Если вот так?

Нога Джунипер была плотно прижата к туловищу, а доктор Блустоун изменился в лице, испытав шок от увиденного.

Джунипер описывает поиск пути к тому, что оказалось спасительным для ее тела, как долгий процесс проб и ошибок.

– Может показаться, что путь был прямой, – говорит она. – Но я очень часто сворачивала не туда.

Теперь она говорит, что некоторые из опробованных ею тактик оказались бесполезными. Однако когда она натыкалась на что-то, что заставляло ее почувствовать себя лучше, она посвящала этому все свободное время. Джунипер снова и снова корректировала курс, получая обратную связь от своего тела – меняла рацион, занималась спортом, работала и планировала свой день. Она коренным образом изменила свою жизнь, чтобы повлиять на состояние здоровья.

Ничего из этого списка она не получила в качестве рекомендации от других людей. Йога, рольфинг, микродозы каннабиса, радикальные изменения в диете, реорганизация жизни с целью снять стресс и расставить приоритеты – ко всему этому Джунипер пришла сама, путем проб и ошибок, руководствуясь интуицией и развивая связь со своим телом. Она объединила множество лечебных тактик, эффективность которых сейчас, более 30-ти лет спустя, доказана новейшими исследованиями. Каннабис, например, получил широкое признание не только как эффективная и безопасная форма обезболивания, но и как противовоспалительное средство. Некоторые исследователи теперь подозревают, что дисбаланс микробиома может лежать в основе аутоиммунных заболеваний, таких как ревматоидный артрит [19], и что восстановление процветающей, сбалансированной микрофлоры кишечника может предотвратить заболевания, вызванные воспалением. Возможно, существует даже связь между здоровьем микробиома и раком (которую мы рассмотрим позже). И йога, наряду с ее близкими родственниками – медитацией и осознанностью, – стала, бесспорно, полезным инструментом в борьбе с хроническими заболеваниями. Даже несмотря на то, что результаты таких исключительно исполнительных людей, как Джунипер, глубоко погружающихся в практику, оказываются размыты на фоне средних и медианных показателей типичного двойного слепого исследования.

Для Джунипер йога была путеводной звездой, которая не давала ей свернуть с дороги, но это не значит, что йога подходит для всех. Для Джунипер йога была не только инструментом, делающим ее связки мягкими и гибкими, но и, что более важно, способом достичь внутреннего равновесия – перейти к противовоспалительному образу жизни и остановить господство гормона стресса – кортизола, который препятствовал борьбе с воспалением.

Противовоспалительный образ жизни, в конечном счете, основан на изменении ваших отношений со своим телом, а это значит, что нужно быть очень внимательным к тому, что вы в него вкладываете и как его используете. Прежде всего, это значит, что телу нужно обеспечить максимально возможную ежедневную подвижность. В зависимости от того, с каким уровнем проблем со здоровьем вы столкнулись, это может означать прогулку или несколько легких растяжек – все, что вам по силам. Исследования показали, что даже 20-ти минут умеренных физических упражнений достаточно, чтобы уменьшить воспаление в организме. [20] И если, как Джунипер, вы найдете что-то, на что ваше тело реагирует положительными изменениями, сделайте это своей опорой. Освободите для этого время. Расставьте приоритеты так, чтобы во главе стояли ваше здоровье и ваше тело, даже если для этого потребуются значительные изменения в привычной жизни.

В следующей главе мы более внимательно рассмотрим реакцию человека на стресс, ее потенциальную роль в развитии заболеваний и способность перехода организма из состояния хронического стресса и воспаления в режим исцеления.

Джунипер теперь хранит в своей медицинской карте письмо от доктора Блустоуна – свидетельство невероятного выздоровления. Он подтверждает как свой первоначальный диагноз, так и оценку того, что ее анкилозирующий спондилоартрит находится в бессрочной ремиссии. Кроме того, он отмечает, что она не только остановила прогрессирование болезни, но и справилась со многими разрушительными последствиями: ее суставы имеют больший диапазон движений, чем на момент постановки диагноза, а количество лейкоцитов в ее крови (показатель аутоиммунного заболевания) вернулось к норме. Пытаясь описать, что с ней произошло, он, в конце концов, приходит к выводу, что она достигла «уникальной формы ремиссии».

30 лет спустя Джунипер смеется, даже просто думая об этом.

– Думаю, я все еще нахожусь в этой самой «уникальной форме ремиссии», – говорит она.

Сейчас, в 64 года, Джунипер уже три десятилетия не испытывает никаких аутоиммунных проблем. В ее организме не осталось и следа АС, хоть кости ее таза и несут на себе отпечаток болезни. Снимки показывают лишь старые шрамы – запечатленное в костях напоминание о существовании неизлечимой болезни, которая исчезла из тела Джунипер навсегда.

Глава 5

Активируйте режим исцеления

Мы можем либо избавить жизнь от сложностей – что маловероятно, поскольку они возникают постоянно, – либо разработать подход, позволяющий справляться с ними более эффективно.

Герберт Бенсон

1897 год. Уолтер Кэннон, молодой физиолог, недавно принятый на работу в Гарвард, замечает нечто странное в лабораторных мышах, которых используют для проведения исследований. По большей части все идет по плану: грызунов помещают в определенные условия, они реагируют так, как предполагают ученые, или иначе, и результаты фиксируются. Однако любые эксперименты являются чрезвычайным стрессом для животных, и Кэннон обращает внимание на то, что, когда мыши напуганы или испытывают беспокойство, перистальтические волны в их желудках – мышечные импульсы, которые ускоряют пищеварение, – полностью прекращаются. [1] Заинтригованный, он уделяет этому феномену больше времени, благодаря чему обнаруживает, что адреналин оказывает непосредственное влияние на пищеварение – и, возможно, на другие физиологические процессы.

Вдохновленный этой загадкой, Кэннон все глубже погружается в физиологию эмоций. Он находится в авангарде этого исследования – никто другой еще не ступал на эту территорию, – и кусочки пазла складываются небыстро. Проводя исследование за исследованием, он отмечает, что испуг или стресс вызывают различные физиологические изменения у подопытных животных, влияя на кровоток, свертываемость крови, частоту сердечных сокращений, дыхание и многое другое. Но он не знает, что с этим делать. Позже, оглядываясь на тот период, Кэннон пишет:

– Эти изменения – учащенный пульс, более глубокое дыхание, повышение уровня сахара в крови и секреции надпочечников – поначалу казались мне не связанными. Однако затем, пока я мучался от бессонницы и прокручивал в голове список этих реакций, появилась идея: их можно рассматривать как подготовку организма к максимальным усилиям в полете или в бою. [2]

В этот момент Кэннон произносит фразу, которая навсегда меняет вектор развития медицины: «Сражайся или беги».

Конечно, Кэннон не изобрел саму концепцию «сражайся или беги» – она существует с тех пор, как животные начали ходить по земле, – но определил ее и дал ей название, открыв дверь в совершенно новый мир знаний о разуме, теле и последствиях хронического стресса.

Полвека спустя, в той же самой гарвардской лаборатории, молодой кардиолог-исследователь по имени Герберт Бенсон подхватил эстафетную палочку Кэннона и продолжил бежать. Благодаря Кэннону Бенсон теперь работал с четким пониманием того, что происходит с организмом при стрессе. Мне нравится думать об этих двух гигантах медицины, работающих в одной и той же комнате в Гарварде с разницей в 60 лет. Молодые мужчины, только начинающие свою карьеру, даже выглядели одинаково: темные волосы, разделенные глубоким боковым пробором, очки, тяжелый лабораторный халат.

Работа Бенсона как кардиолога заключалась в поиске инновационных способов лечения наиболее распространенных заболеваний сердца. Одним из таких недугов было высокое артериальное давление (гипертония) – предвестник серьезных сердечных заболеваний, – и чем больше врач наблюдал за пациентами, тем сильнее его интересовало влияние эмоций на физическое состояние человека. Эту тему не обсуждали в кругах его коллег: среди них было широко распространено мнение, что гипертония являлась прямым следствием дисфункции почек. Бенсона долгое время упрекали, что он слишком «увлекался» эмоциями, ведь все это казалось слишком «далеким», чтобы считаться настоящей наукой.

Но Бенсон, подозревая, что стресс был тихим, невидимым виновником большинства видов сердечных заболеваний, упорствовал. Он разработал эксперимент, призванный обратить внимание научного сообщества на возможную связь гипертонии со стрессом. В процессе исследования трех саймири (беличьих обезьянок) обучали нажимать на кнопку снова и снова, пока не загорался свет. Если они нажимали на нее недостаточно быстро, то получали удар током. Бенсон создал для животных самую настоящую стрессовую ситуацию, и их тела незамедлительно отреагировали – нажатие на кнопку неизбежно вызывало у них поднятие артериального давления, чтобы не шокировать тело в случае неудачи. Затем Бенсон немного изменил сценарий, убрав кнопку и сделав для обезьян резкое поднятие давления единственным способом избежать шока. И все прошло именно так, как он задумывал: даже без кнопки тела обезьян реагировали на близость опасности, и их артериальное давление резко подскакивало. [3] По сути, они были «вознаграждены» за изменение этого показателя.

Исследование доказало, что высокое артериальное давление не было вызвано заболеванием почек или любым другим физиологическим фактором – реальной причиной был стресс. Это был совершенно новый взгляд на вещи.

Когда исследование было опубликовано, оно вызвало волну недоверия со стороны специалистов по кардиологии. Западная медицина даже не рассматривала идею о том, что физические проблемы могут быть следствием умственной или эмоциональной активности. Множеству врачей и исследователей пришлось пересмотреть свои знания о стрессе и сердечных заболеваниях. Эксперимент Бенсона предполагал, что если обезьяны легко обучались вызыванию гипертонии – основного фактора риска ишемической болезни сердца и инсульта, – то их, вероятно, можно было научить и обратному, что положило бы конец господству одного из самых смертоносных заболеваний.

Бенсон разработал новую версию исследования артериального давления: используя добровольцев-людей в лабораторных условиях, он, по сути, обучил их снижать собственное кровяное давление с помощью ассоциативной системы стимулов и мигающих огней. Он хотел посмотреть, могут ли люди, как приматы, регулировать свое давление. И это сработало! Шесть из семи испытуемых смогли изменить показатели в ответ на определенные стимулы после создания определенных условий, без какого-либо медицинского вмешательства. Это было большое достижение, но для реального результата все равно требовался длительный эксперимент с использованием внешних стимулов. Именно тогда группа практикующих трансцендентальную медитацию постучалась – в буквальном смысле – в дверь кабинета Бенсона, предлагая себя науке.

– Изучите нас, – сказали они.

Они утверждали, что могут делать то, что удалось обезьянам, и даже лучше.

Трансцендентальная медитация предполагает сосредоточивание практики вокруг песнопения или мантры. Группа студентов, изучавших медитацию, верила, что с помощью нее они могут скорректировать свою физиологию, в том числе повышать или понижать артериальное давление, но у них не было доказательств. Исследование, проведенное врачом из Гарварда, могло бы доказать то, что они долгое время считали правдой.

Это было похоже на знамение – группа добровольных «подопытных кроликов», обернувшись бантиком, сама упала Бенсону в руки. Но он отказался.

В то время медитация считалась, в лучшем случае, сомнительным, второстепенным интересом медицины, а в худшем – полным шарлатанством и опасным примером мышления, при котором желаемое принимается за действительное. Он беспокоился, что, исследуя этот феномен, рискует поставить под угрозу свою карьеру, тем самым перечеркнув весь достигнутый им с таким трудом прогресс. Оказавшись на месте Бенсона много лет спустя, я могу сказать, что подобный выбор мучителен: осознание, что объект вашего научного интереса и потенциальный источник ошеломляющих знаний – это именно то, что может подорвать ваш авторитет, не дает сделать шаг ни в одну из сторон. Классический замкнутый круг.

Но группа студентов-энтузиастов не смирилась с отказом. Они были настойчивы и, в конце концов, прорвали оборону Бенсона. Впрочем, ученый принял некоторые меры предосторожности: он назначил их встречи на поздний вечер, когда в лаборатории нет ни души, и велел им войти через заднюю дверь, где их никто не мог заметить. [4]

На этот раз Бенсон не использовал никаких мигающих огней и системы стимулов и вознаграждений. Он подключил участников к тонометрам и контролировал их артериальное давление, когда те входили в медитативное состояние и поддерживали его. Ученый обнаружил, что давление медитирующих действительно падало, как они и предполагали, частота сердцебиения снижалась, дыхание становилось медленнее и глубже, а обмен веществ замедлялся и стабилизировался. Они смогли задействовать ту часть своей нервной системы, которая позволяет телу отдыхать и расслабляться. В этом состоянии организм входит в идеальные условия не только для биологических функций, таких как пищеварение и размножение, но и для необходимых для выживания и процветания в современную эпоху – отключения потока гормонов стресса, вступающих в гомеостаз. При этом организм настраивается на восстановление и исцеление.

Критики исследования цеплялись за данные, показывающие, что падение артериального давления было небольшим – максимум на несколько пунктов, – однако Бенсон отмечал, что это были люди, которые ежедневно медитировали, практикуясь и держа в тонусе свои способности так же, как спортсмены держат в тонусе мышцы с помощью упражнений. Они были хорошо обученными, высококвалифицированными, опытными испытуемыми. Их давление в состоянии покоя уже было чрезвычайно низким – намного ниже, чем у среднестатистического человека, – что было прямым результатом усердной ежедневной практики расслабления. Доказательства того, что положительные физические эффекты выходят далеко за рамки давления, натолкнули Бенсона на новые темы для исследований. Эти люди с помощью всего лишь медитации могли вызвать волну положительных физиологических изменений в организме. Что это может означать для их здоровья в долгосрочной перспективе?

И может ли подобный метод открыть новую дорогу к здоровью для других?

В моей голове вспыхнуло яркое воспоминание об одном из первых интервью с пациентами лечебных центров в Бразилии. Этот случай навсегда запечатлелся в моей памяти, ведь именно он поспособствовал началу перехода от скептицизма к непредвзятости.

Я нашел кассеты в коробке на складе. Вспомнив, что интервью Джен было самым первым из записанных на видео, я нашел его, сдул пыль и вставил кассету в видеомагнитофон. На экране я увидел, как усаживаюсь на один из стульев с блокнотом и ручкой, а затем в кадре появляется Джен – стройная, загорелая, сияющая, полная здоровья и с улыбкой на лице. Она пожимает мне руку и садится, проводя пальцами по своим золотисто-каштановым волосам. На видео трудно разглядеть мое лицо, но я помню, как был потрясен. Перед отъездом я спросил Никки – медсестру, которая первая порекомендовала мне посетить Бразилию, – есть ли кто-нибудь конкретный, кого я должен разыскать, человек, у которого есть веские доказательства постановки диагноза и последующей спонтанной ремиссии. Никки была медсестрой-онкологом с многолетним опытом работы, а потому совершенно точно понимала, о чем я говорю. И она без колебаний ответила: «Джен Шоу».

Никки рассказала мне, что Джен прибыла в лечебный центр будучи при смерти из-за полиорганной недостаточности. Ее почки отказывали, а сердце было сильно повреждено – тяжелая форма терминальной стадии волчанки распространилась по всем ее органам, включая мозг.

Я достаточно знал о волчанке, чтобы понимать, что с ней невозможно справиться, если она начала поражать внутренние органы. Я мог бы поверить, что человек с такой запущенной формой заболевания мог попытаться продлить свою жизнь, ведя себя крайне осторожно и принимая множество лекарств, но повернуть этот процесс вспять и полностью выздороветь? Ну уж нет.

Поэтому, когда в то солнечное утро счастливая и здоровая Джен Шоу пожала мне руку и представилась, я потерял дар речи.

«Ух ты, – подумал я, – похоже, чудеса действительно случаются».

«Вы должны отпустить»

С самого начала Джен производила впечатление жизнерадостного, энергичного и открытого человека. Она только вернулась после медитации и излучала спокойствие и удовлетворенность. Трудно было поверить, что она когда-либо была больна. Когда я высказал эту мысль вслух, она нашла в сумке бумажник, вытащила из него фотографию и протянула ее мне.

– Это я, – сказала она. – Эта фотография была сделана два года назад, задолго до того, как я впервые приехала сюда.

Женщина на снимке была очень полной и явно больной. Что еще более важно – она была совершенно не похожа на нынешнюю Джен. Я подумал, что, увидев двух этих женщин стоящими рядом, я бы ни за что не поверил, что это один и тот же человек.

Оказалось, что Джен и Никки познакомились в день приезда Никки в Бразилию. Они остановились в одном и том же домике, в соседних номерах.

– Никки появилась как раз в тот момент, когда все вокруг меня начало меняться, – поделилась Джен. – Я только-только стала снова ходить.

Я понял, что мне предстоит услышать историю о долгом пути к выздоровлению.

Джен начала болеть еще подростком. Сначала она заметила, что сильно устает: она засыпала прямо над домашним заданием, не могла долго бодрствовать вечером или ходить на свидания – не было сил. Казалось, что все вокруг нее работали исправно, в то время как ее батарейка почти разрядилась.

Когда ей перевалило за 20, все это стало казаться еще более странным и пугающим. В 25 лет у нее произошел разрыв межпозвоночного диска, что потребовало оперативного вмешательства, в 27 – разошлись мышцы спины, что повлекло за собой еще одну операцию, а в 28 у нее обнаружили усохший нервный корешок, который причинял ей сильную боль. Ей провели еще одну операцию, призванную восстановить прежнее состояние, но это вмешательство поместило ее в инвалидное кресло на пять долгих лет. Одно цеплялось за другое, скатываясь в огромный шар.

Сначала все проблемы казались несвязанными – сильная лихорадка, повторяющиеся травмы позвоночника, необычная инфекция, – но они начали образовывать целую паутину недиагностированных заболеваний, причину которых никто не мог обнаружить. Что-то определенно было не так.

Джен изо всех сил пыталась выжить. Она вышла замуж, родила ребенка, а затем усыновила еще двоих. Она работала не покладая рук, стараясь быть хорошей женой и матерью, но бесконечная усталость мешала прилагать достаточно усилий. В то время как все энергично неслись на плотах по бурному жизненному потоку, она лишь барахталась у берега, с трудом держа голову над водой. Джен должна была пытаться делать все то же, что делали они, но с условием, что ей приходилось бороться за жизнь – и даже за возможность сделать следующий вдох. Для нее это превратилось в «норму». Время шло, но легче не становилось. С детьми было все труднее, отношения с мужем начали разрушаться.

Наконец, в деле произошел прорыв. Джен перенесла операцию по имплантации челюсти, которая не должна была вызвать проблем, но, очнувшись от тумана анестезии, увидела встревоженное лицо хирурга. Он сказал, что Джен потеряла гораздо больше крови, чем должна была, а после операции и вовсе слегла с опасной инфекцией головного мозга – ее организм отторгал имплантат. Этот хирург стал первым, кто поставил ей диагноз «системная красная волчанка».

– Это заболевание легко пропустить, – говорит Джен о болезни, что чуть ее не погубила. – Симптомы кажутся не связанными друг с другом, поэтому вы ходите от одного врача к другому, жалуясь то на спину, то на суставы, то на челюсть и так далее. Никто не видит целостной картины.

Скрываясь в теле девушки, болезнь свирепствовала, нанося необратимый ущерб всему организму, в том числе поражая сердечную мышцу. У некоторых людей волчанка может протекать в легкой форме, проявляясь в основном сыпью в форме «бабочки» на носу и скулах, и ее успешно лечат с помощью диеты, «правильного» образа жизни и лекарств. Однако случай Джен был иным. К тому времени, когда врач поставил диагноз, ее состояние было критическим: болезнь уже повредила сердце, легкие, мочевой пузырь и почки.

Затем последовали годы лечения, но ни один из предложенных медициной способов не сработал. Она принимала преднизолон, но это лишь ослабляло последствия болезни (даже при ежедневном приеме 100 мг препарата, что является чрезвычайно высокой дозой). К тому же его побочные эффекты могут быть пожизненными и очень изнурительными; преднизолон разрушает суставы, особенно тазобедренные, что приводит к серьезным переломам.

Это было в начале 1990-х годов, и нам еще только предстояло разработать некоторые из более эффективных лекарств, которые в наши дни доступны для лечения волчанки. Однако способа полностью вылечить это заболевание до сих пор не существует. Да, легкая форма, как я уже упоминал, реагирует на лечение, но тяжелая беспрерывно прогрессирует.

Джен принимала преднизолон в течение многих лет, и хотя временами это помогало подавить бушующую в теле болезнь, в конце концов волчанка оказалась слишком сильной для любой терапии. Препарат повредил суставы и кости Джен, а в 1992 году врачи и вовсе обнаружили, что ее сердечная мышца стала в два раза больше нормы. Медицинская бригада сделала биопсию, чтобы определить, была ли волчанка причиной отека (оказалось, да), и ввела пациентке цитотоксин, чтобы защитить сердечную ткань. Джен поместили в список ожидания для пересадки сердца, но диагноз «волчанка» в итоге лишил ее этого права.

В какой-то момент вспышка волчанки утихла, но в 1998 году, когда она проходила начальную стадию тяжелого развода, болезнь вернулась. Поскольку ее сердце снова было поражено, а здоровье висело на волоске, врачи сделали еще одну биопсию. На этот раз процедура оставила в ее сердце незаживающее отверстие.

Джен без конца ложилась в больницу и выписывалась из нее. Время шло, но большинство дней она проводила в стационаре, а не дома. Ее брак рухнул под тяжестью болезни и других проблем, став главным источником стресса, а дети-подростки обзавелись проблемами с поведением и наркотиками. Этот душераздирающий цикл – от начала приема запрещенных веществ до выздоровления и рецидива – испортил ее отношения с ними; к тому же дети считали Джен виновной в разрушении их семьи. В то время они с ней не разговаривали. Джен поделилась, что чувствовала, будто ее сердце находится вне тела, где-то далеко, где ему больно и страшно, но она никак не могла с ним воссоединиться. Когда Джен вспоминает, как ее госпитализировали из-за ухудшающихся симптомов, она говорит, что главное, от чего она тогда страдала, – это одиночество.

– Никто не приходил и не приносил цветов, – вспоминает она. – Никто даже не звонил.

И тогда волчанка распространилась на ее мозг.

Попав в центральную нервную систему, системная волчанка может вызвать множество ужасающих и изнуряющих симптомов, от потери памяти и судорог до опасного воспаления позвоночника. У многих людей присутствует такой тип мигрени, который называют «волчаночными головными болями», и даже когда эти люди не испытывают острой боли, они описывают некую затуманенность разума – неспособность обрабатывать информацию. Для Джен это было жестоким ударом от болезни, которая и так, казалось, разрушила всю ее жизнь – теперь воспаление влияло и на ее способность мыслить и быть собой.

В начале лета 2002 года у нее начались боли в верхней части спины с правой стороны. Врачи быстро обнаружили вероятную причину: желчный пузырь был поврежден из-за многочисленных перенесенных инфекций. Когда они провели операцию по его удалению, Джен перенесла сепсис – смертельно опасную системную инфекцию. Затем волчанка распространилась на почки, что могло дать начало развитию почечной недостаточности – одной из основных причин смерти пациентов с волчанкой.

Когда иммунная система атакует жизненно важные органы, это приводит к воспалению почек, а затем и к волчаночному нефриту, который делает почки неспособными выводить токсины и регулировать количество жидкости в организме.

В тот день в кабинете врача Джен узнала, что дело было не только в почках – пострадали все основные органы. Диагноз – «полиорганная недостаточность».

А потом ни с того ни с сего позвонила подруга и спросила, слышала ли Джен о духовном исцелении. Она упомянула центр в Бразилии, который однажды посетила.

– Я отнеслась к этой идее очень скептически, – признается Джен. – Это звучало, как полная чушь.

Но когда третий, а затем и четвертый человек заговорил с ней об этом, Джен решила все же разобраться в данном вопросе. Она прочитала как комментарии в поддержку этой программы, так и критику в ее адрес. Взвесив за и против, Джен все же решила попробовать. Однако в тот момент она была очень слаба – из-за отека головного мозга ей требовалась помощь, даже чтобы принять ванну и поесть. Она не могла самостоятельно сесть на стул, не упав. Врачи Джен были обеспокоены предстоящей поездкой в Бразилию, поскольку полагали, что она может не пережить перелета. Пока ее почки трудились изо всех сил, в ее теле все равно накапливалась жидкость. В любой момент мог развиться септический шок. Все врачи говорили одно и то же:

– Не садитесь в самолет. Вы умрете, если сделаете это.

И отвечала она всегда одинаково:

– Я умру, если НЕ сделаю этого.

Пока автобус двигался по ухабистой дороге к лечебному центру, проезжая мимо зеленых полей с пасущимися на них черными коровами и зарослями эвкалипта, жизнь Джен поддерживалась более чем 15-ю различными лекарствами. Многие ее органы могли в любой момент отказать, а количество накопленной в теле жидкости могло привести к септическому шоку. Но она не умерла.

Поначалу она чувствовала, что балансирует на грани смерти, а жизнь – это тонкая нить, которая может оборваться в любой момент, но что-то в Бразилии оказалось глубоко восстанавливающим. Она быстро втянулась в стиль жизни центра исцеления – долгие часы медитации, здоровое питание и соковые бары, общение с другими людьми, которые испытывали и проходили через то же самое. Впервые за несколько десятилетий Джен не чувствовала себя одинокой.

Каждый день она приносила свою сумку с лекарствами, в которой было все, что ей назначали от волчанки, – преднизолон, сердечные и химиопрепараты, – и вместе со всем этим набором под рукой принималась медитировать. Однажды местный целитель подошел к ней, посмотрел прямо в глаза и сказал:

– Они вам не принадлежат.

Джен дотронулась до плетеной сумочки сбоку от себя, полагая, что он говорит о сумке с лекарствами.

– Нет-нет, это мое, – возразила она. – Здесь даже имя мое есть.

– Нет, – отозвался целитель. – Ваши дети. Они вам не принадлежат. Они принадлежат только Богу.

Джен вышла из комнаты для медитаций и начала рыдать. Слова целителя так глубоко задели ее, что она не могла успокоиться еще несколько дней.

Джен понимала, что давно осознавала – ей нужно было отпустить своих детей, – но она никак не могла на это решиться. Услышав эти слова, она будто бы получила разрешение наконец избавиться от токсичности, что исходила с их стороны, от своей роли опекуна и от принятия ответственности за все несчастья, которые произошли в ее семье. Она поняла, что все было бы иначе, не будь ее разум и тело постоянно охвачены паникой и беспокойством за родных. У них была своя жизнь, и они должны были идти своим собственным путем. В этот момент, мысленно, она отпустила их – три маленькие лодки, плывущие по течению, – и испытала невыразимое горе, а вместе с ним – освобождение и безграничную свободу.

Джен спустила химиопрепараты в унитаз и начала отучать себя от преднизолона – ко всеобщему удивлению, это оказалось несложно. Когда она сказала мне, что убирала по 10 мг в день, у меня отвисла челюсть. Такой темп чрезвычайно опасен. Большинству людей нужно медленно отходить от высокой рутинной дозы преднизолона, чтобы их организм мог справиться с отменой препарата. Надпочечникам нужно время, чтобы приспособиться и отреагировать, снова включившись в работу и восполнив пробелы, вызванные снижением дозы лекарства.

– Вам повезло, что это вас не убило, – сказал я ей. – Надпочечники могли просто отказать.

– Ну, – сказала она, пожав плечами, – я просто поняла, что чувствую себя лучше.

Джен шла на поправку все быстрее и быстрее. В течение 10-ти дней она полностью отказалась от лекарств, которые принимала десятилетиями. Примерно через неделю она начала ходить самостоятельно, а несколько месяцев спустя, к тому времени, как в центр приехала Никки, Джен и вовсе ежедневно отправлялась на долгие прогулки – счастливая, здоровая и без лекарств.

Как?

За пределами расслабления

В своих исследованиях медитации Герберт Бенсон доказал, что эмоциональное расслабление оказывает немедленное физиологическое воздействие, отключая режим «сражайся или беги», что позволяет организму восстановиться. Справляясь со стрессами в моменте, мы могли бы на короткое время снять напряжение с наших тел, достичь гомеостаза и включить режим исцеления. Но если тревоги и травмы из прошлого скрыты где-то глубоко, сумели бы мы действительно войти в режим исцеления и оставаться там хоть сколько-нибудь значимый промежуток времени?

После успеха своих исследований Герберт Бенсон написал и опубликовал книгу под названием «Чудо релаксации», которая мгновенно стала бестселлером. Она впервые представила трансцендентальную медитацию как быстрое и простое упражнение, которое мог практиковать любой человек.

Теория Бенсона заключалась в том, что краткие, но ежедневные сессии медитации могут иметь значительную пользу для здоровья, хотя простым этот процесс был только на первый взгляд. Вот основы релаксационной реакции Бенсона:

«Сядьте спокойно, в удобной позе. Закройте глаза. Расслабьте все мышцы. Дышите через нос, медленно и равномерно, сосредотачиваясь на слове, фразе или звуке в своем уме – на мантре, помогающей удержать нежелательные мысли в стороне и вывести вас из порочного круга повторяющихся мыслей и страхов, диктуемых внутренним голосом. В качестве мантры можно использовать слова, которые вас успокаивают или связаны с вашей собственной духовной или религиозной практикой».

В своих многочисленных выступлениях на эту тему Бенсон заверяет аудиторию, что если нежелательные мысли приходят – это не означает неудачу. Важна именно способность смещать фокус в нужную сторону и продолжать. Рекомендованная продолжительность сеансов – 10–20 минут.

Кажется, что все просто, и все же эффект, оказываемый на здоровье, поддавался измерению. Выделяя несколько минут каждый день, чтобы посидеть в кресле и выполнить несколько шагов, описанных Бенсоном, вы не только улучшите показатели артериального давления, но и окажете заметное положительное влияние на хронические головные боли, нарушения сердечного ритма, предменструальный синдром и даже тревожность и депрессию. Если даже такие базовые стратегии релаксации могут вызвать эти улучшения, какие «чудесные» эффекты могут возникнуть в результате еще более глубокой, всеобъемлющей практики?

Вот что я заметил в рассказах Джен и других гостей лечебных центров в Бразилии: люди проводили много часов в сутки в глубокой, управляемой медитации. Чувство общности было столь сильным, что люди за несколько коротких дней устанавливали подлинные, глубокие связи, которые, казалось, были глубже и шире тех, что они ощущали прежде. В комнате для медитации поток энергии передавался от человека к человеку, настолько ощутимый и пронизывающий, что даже я, посторонний человек без опыта медитации, мог его почувствовать.

Теперь мы знаем, что медитация может буквально изменить форму мозга. Сара Лазар и ее коллеги из Гарварда провели восьминедельную программу снижения стресса на основе осознанности (MBSR) и обнаружили, что она значительно увеличила толщину коры в гиппокампе – той части мозга, которая отвечает за память, чувства и регуляцию эмоций. [5] К тому же программа фактически уменьшила миндалевидное тело – часть мозга, вырабатывающую гормоны страха и запускающую реакцию «сражайся или беги». Казалось, что устройство жизни в лечебных центрах было ядом для хронического стресса и тревожности, с которыми, вероятно, сталкивались многие посетители в повседневной жизни.

Джен провела в Бразилии 13 месяцев. Было непросто; она не была богата, а поначалу еще и больна, чтобы работать, но, в конце концов, к ней пришли на помощь – родители помогли ей с ипотекой, и в ее жизни появился новый любящий партнер, который поддержал ее решение остаться в Бразилии и продолжать приходить в себя.

В конце года, когда она вернулась домой, они вместе с партнером создали новую жизнь, посвященную общению, служению и состраданию. Джен стала совершенно другим человеком, и это было очевидно – физически, эмоционально и духовно.

В конце интервью я помню, как заглянул в свой блокнот и увидел фотографию, которая так и осталась лежать у меня на коленях. Я снова был поражен тем, насколько Джен, сидевшая передо мной, отличалась от человека на фотографии. Это была женщина, которая болела всю свою жизнь, а затем, стоя на пороге смерти, отказалась от 15-ти лекарств и все же сумела полностью преобразиться. Теперь она была радостной, энергичной, ослепительно живой. Я протянул ей фотографию и озвучил, что поражен ее изменениями.

Она рассмеялась и кивнула.

– Когда на улице я прохожу мимо кого-то, кого знала всю свою жизнь, – сказала она, – они даже не узнают меня.

Люди с многообразием интерпретируют то, что происходит, когда они оказываются в «духовных» центрах исцеления, подобных посещенному Джен. Как врач я – скептик, но я также достаточно скромен, чтобы знать, что в мире существуют вещи, которые мы еще не готовы понять. Более того, по мере исследования феномена спонтанной ремиссии становилось ясно, насколько важно по-настоящему слушать. Нас не учат этому ни в медицинской школе, ни в ординатуре. Даже в психиатрии – дисциплине, которая, как предполагается, должна быть посвящена этому процессу, – мы часто фокусируемся на болезни или диагнозе, а не на том, чтобы получить общее представление о человеке и всех факторах, которые повлияли на его самочувствие. Я знал, что мне необходимо как расширить, так и углубить свои представления об эффективной беседе с пациентом.

Первый шаг в распутывании клубка спонтанного исцеления – увидеть его нити по отдельности и то, как они сплетаются. Это означает, что нужно рассматривать весь гобелен истории человека.

Глядя на всю историю Джен, было ясно, что, кардинально поменяв свою жизнь, она смогла так же значительно изменить и свое здоровье. Я знал, что стресс играл в этом огромную роль, но важную часть реакции на стресс мы можем сознательно контролировать. Чтобы лучше понять, что происходило с Джен и другими выжившими, мне нужно было внимательно изучить вегетативную нервную систему и то, как она работает.

Нервная система: механизм переключения передач организма

Нервная система – это электрическая проводка, которая соединяет каждую часть тела с мозгом, и наоборот. Соматическая нервная система, также называемая произвольной нервной системой, отвечает за передачу сенсорной и моторной информации в ЦНС и обратно. Примерно 86 млрд нейронов соединяются, чтобы передавать сообщения от кончиков пальцев рук и ног до командного центра в мозгу, который решает, убрать ли руку от чего-то горячего или продолжать гладить пушистую кошку. Эти сообщения молниеносно проносятся по телу, так что информация о том, к чему вы прикасаетесь, поступает в мозг в тот же момент, когда кожа дотрагивается до этого предмета. Мы обладаем сознательным контролем над частями соматической нервной системы. Вы решаете встать, и по 43-м парам нервов происходит сложная серия электрических и химических реакций. Сверхскоростной эффект домино, который начинается в мозге, проходит вниз по позвоночнику и выходит из центральной нервной системы в периферическую, а затем, подключив примерно 8 млрд нервных окончаний, вы таки встаете со стула.

Но когда дело доходит до самопроизвольного исцеления, внимание сосредоточено главным образом на вегетативной нервной системе – ветви, идущей от мозга ко всем основным органам, полной миллиардов нейронов и нервных волокон. Этот аспект нервной системы работает беззвучно, почти избегая сознательного контроля. В отличие от, скажем, решения поднять руку и ее фактического поднятия органы, кровеносные сосуды, железы и другие системы управляются подсознанием.

Представьте свою вегетативную нервную систему в виде автомобильного двигателя. Точно так же, как у автомобиля, у нее есть разные «передачи», которые она может переключать в зависимости от ситуации. Как знает любой, кто когда-либо управлял механической коробкой передач, в процессе движения очень важно выбирать верную передачу. Большинство из нас, вероятно, больше не ездит на механике, но я все еще помню, как учился водить такую машину – и, к тому же, это был трактор! У каждой передачи свое предназначение – например, для медленной езды с остановками или для шоссе – а потому, если вы попытаетесь ехать на низкой передаче по встречной полосе или на высокой передаче по подъездной дорожке, то столкнетесь с неприятностями – завывающим, дымящим двигателем, а также заглохшим или сгоревшим сцеплением.

В наши дни большинство автомобилей на рынке оснащены автоматической коробкой передач, и компьютеры в двигателях выполняют все переключения за вас. Это проще, но иногда я скучаю по механике – мне что-то очень нравилось в том, чтобы действительно чувствовать внутреннюю работу двигателя. Я был больше знаком с процессами работы автомобиля и немного лучше понимал, как и что в нем работает. Сейчас я об этом не задумываюсь, ведь передачи переключаются сами собой, но если что-то идет не так, то я не знаю, как это исправить.

Думаю, что именно к этому многие из нас пришли во взаимоотношениях со своим телом. Мы ждем, что организм должен сам переключаться на нужную передачу, однако когда что-то в этой «машине» ломается, большинство из нас этого даже не осознает.

Вегетативная нервная система имеет два основных режима: симпатический и парасимпатический. Симпатическая нервная система – это «сражайся или беги», то есть механизм, который вы включаете, когда находитесь в опасности или испытываете стресс. Парасимпатическая нервная система, иногда называемая отдыхом и перевариванием, – это передача, которую вы должны включать, когда вам не нужно быть напряженным и бдительным, чтобы справиться с угрозой.

Необходимо, чтобы симпатическая нервная система – естественная сигнальная система организма – включалась, как только вы почувствуете угрозу. Это должно происходить мгновенно, будто бы вы поворачиваете ключ зажигания. Наткнулись на тигра? Миндалевидное тело, которое формирует центр эмоционального контроля, запускает эффект падающего домино реакций, выпуская каскад гормонов стресса и нейрохимикатов в кровоток. Кровеносные сосуды быстро сужаются, задерживая кровь в конечностях, чтобы вы могли размахиваться, бить, бежать или реагировать как-то иначе в случае необходимости. Пищеварение замедляется, частота сердечных сокращений увеличивается, дыхание становится поверхностным и учащенным. Уши даже может немного заложить, а зрение стать туннельным – таковы усилия организма, когда он пытается отключиться от отвлекающих факторов и сосредоточить внимание на угрозе.

Реакция «сражайся или беги» (также называемая «дерись-беги-замри» из-за дополнительной склонности замирать при угрозе) на самом деле отключает определенные части вашего мозга – те, что мыслят критически и принимают решения. Тело не хочет, чтобы вы обдумывали каждый свой шаг – смотреть картину в целом нет времени, как и размышлять о том, как чувствует себя тигр, или взвешивать все за и против возможных способов решения проблемы. Вы должны начать двигаться в противоположном направлении еще до того, как у вас появится возможность переварить слово «тигр».

Более примитивный человек, от которого мы произошли, был способен отключать режим «сражайся или беги» после того, как угроза исчезала; система отдыха и переваривания выходила на первый план. В этом режиме мозг вырабатывает ацетилхолин – органическое химическое вещество, которое действует на кровоток, как наркотик. Сосуды, капилляры и артерии по всему телу начинают расслабляться и расширяться, позволяя крови приливать к внутренним органам. При этом сердцебиение замедляется, а пищеварение вновь эффективно вырабатывает энергию из питательных веществ, необходимых иммунной системе. Кровь, кислород и иммунные ресурсы становятся доступными для их, возможно, самой важной функции – исцеления.

Вот как работает парасимпатическая система. Вы должны находиться в этом режиме бóльшую часть времени. Но для подавляющего большинства людей все устроено иначе – мы заперты в симпатическом режиме.

Почему нам так трудно сбалансировать симпатическую и парасимпатическую системы, если этот баланс так важен для здоровья и выживания? Разве это не должно происходить инстинктивно? Почему мы попадаем в ловушку борьбы или бегства, хотя наши тела и сконструированы так, чтобы иметь возможность в любой момент выбраться из нее?

Разобраться с коробкой передач

Я почти уверен, что перед вами нет никакого тигра. В наши дни у большинства из нас редко возникает реальная потребность в реакции «сражайся или беги». Тем не менее наши тела оснащены древним программированием, и этот код необходимо сознательно обновить, подстроив под нужды современной жизни. Реакция «сражайся или беги» – блестящая, сложная и захватывающе быстрая. И повседневные стрессы – любой из миллиона призрачных тигров, скрывающихся в окружающем мире или вашем сознании, – могут щелкнуть этот переключатель. Однако в бесконечной череде переживаний нам не удается вернуть его в исходное, нерабочее положение. Новостные издания ежедневно сообщают в десять раз больше плохих новостей, чем хороших. «Чем больше крови, тем выше интерес» – вот принцип, которым они руководствуются. Впрочем, для повышения напряжения нам необязательно включать телевизор: на дорогах вечно пробки, дети то и дело болеют, а на работе приближается очередной дедлайн. Как отдельным людям, так и обществу в целом легче сосредотачиваться на плохих вещах. Так уж мы запрограммированы. Социологи называют это негативным уклоном – явлением, которое заставляет нас уделять больше внимания потенциально отрицательным аспектам нашего окружения. Вот только это актуально в опасностях саванн Африки, а не в среднестатистической городской жизни.

К сожалению, многие из нас проводят большую часть своего времени в фоновом, хроническом стрессе и позволяют парасимпатике выходить на первый план слишком редко. Ваш двигатель работает на износ – весь день, всю ночь, всю неделю, весь год, – расходуя топливо, изнашивая коробку передач и бесконечно отправляя вас к механику, чтобы решать поломку за поломкой, в то время как настоящая, глубинная проблема заключается в водителе.

В идеале, как и было задумано матерью-природой, мы должны иметь возможность переключаться между системами, эффективно выходя из режима выживания в режим исцеления, поддерживая здоровый гормональный баланс в организме. Но вместо этого мы столкнулись с ситуацией, когда эволюционная биология и современный мир находятся в противоречии. Цивилизация и технологии развивались быстрее, чем физиологическая способность человека адаптироваться.

На каждом шагу наша биология сталкивается с новым миром. Внутри каждого технически подкованного миллениала, сидящего перед своим тонким, как бумага, ноутбуком и смартфоном, пестрящим яркими уведомлениями, есть ее наследственная версия, запертая во тьме миндалевидного тела, полагающая, что она борется за выживание на открытых равнинах или в джунглях. [6] Может показаться, что биологически мы обречены находить все новые и новые поводы для стресса, страха и тревоги, и схожее мышление окружающих нас людей уверяет нас в том, что все вокруг опасно. Многие годы это помогало нам выжить. Однако теперь это нас убивает.

Нет ничего нового или революционного в идее о том, что хронический стресс вреден для здоровья. Герберт Бенсон продвигал эту мысль еще в 1970-х годах, и, хотя тогда это не повлияло на медицинскую практику должным образом, множество книг и средств массовой информации обратили внимание на эту проблему. Научные исследования в данной области сейчас исчисляются тысячами, и они показывают, что все гораздо хуже, чем мы думали: хронический стресс способен повлиять на самочувствие не только сегодня, но и завтра и оставить в организме след на всю оставшуюся жизнь. Однако ученые утверждают, что у нас есть возможность изменить курс.

Реакция расслабления Бенсона помогает улучшить здоровье и предотвратить болезни, потому что, как выяснилось, пока вы сидите в кресле и выполняете медитативные дыхательные упражнения, вы не только переключаетесь с борьбы и бегства на отдых и переваривание, вы также защищаетесь и исцеляетесь на клеточном уровне. Клетки – это основополагающие строительные блоки вашего тела, которые содержат подробные инструкции по эксплуатации для каждой из биологических функций, поддерживающих вашу жизнь. Исцеление требует, чтобы вы научились распознавать, когда переходите в режим борьбы, и делали все возможное, чтобы после решения проблемы возвращаться к гомеостазу.

Как это сделать? Один из способов – попробовать расслабиться и отследить изменения в самочувствии. Как ведут себя ваши мышцы, ваше дыхание, ваше сердцебиение? Обратите внимание, где в вашем теле базируется стресс и каково это, когда вы позволяете ему выйти наружу. Спросите себя: «Что еще помогает мне чувствовать себя таким образом?» Кому-то подходит пребывание на природе или в компании определенных людей, другим – приготовление пищи, рисование или даже вождение автомобиля с опущенными окнами и включенной музыкой. Иногда вещи, которые действительно расслабляют нас, первыми выбиваются из распорядка дня при появлении важных дел, хотя именно они и являются тем, что вам следует делать в любой из дней. Разумеется, вы не можете провести жизнь, сидя в кресле и практикуя реакцию релаксации. Однако вы в силах определить, что еще помогает вам достигать этого состояния и опираться на него, а затем освободить для него место, как если бы это было лекарство – потому что именно им оно и является. На самом деле это состояние может стать гораздо более мощным средством выздоровления, чем мы когда-либо могли предположить.

Что тина может знать о бессмертии?

Инновации, как правило, становятся следствием неожиданных открытий. Медицина полна историй, которые начинаются с ошибки, просчета или неверного предположения, которые в итоге оказываются ответом на давно мучившую всех загадку. Есть знаменитая история, которую часто рассказывают на уроках естествознания в средней школе: бактериолог, известный своей неорганизованностью и отсутствием чистоты в лаборатории, наконец-то находит время навести порядок среди чашек Петри, которые недавно использовал для культивирования золотистого стафилококка – одного из самых опасных и часто встречающихся видов болезнетворных бактерий. Закончив эксперимент, он просто сбросил все чашки Петри в раковину, а взявшись за уборку, принялся отмывать и дезинфицировать каждую из них. Один из образцов заставляет его замереть, прежде чем бросить емкость в моющий раствор. Он приглядывается внимательнее и замечает, что поверхность чашки покрыта плесенью. В этом нет ничего необычного – в его загруженной, часто грязной лаборатории такое не редкость. Что было странно, так это то, что плесень, похоже, убила окружающие ее бактерии.

Вместо того чтобы бросить чашку Петри в раковину и вернуться к делам, Александр Флеминг, чье имя теперь навсегда запечатлено в истории медицины, проходит через лабораторию, поворачивает основание своего микроскопа и обнаруживает penicillium notatum, органическую основу для первого антибиотика – пенициллина. И это была абсолютная случайность! Много позже Флеминг размышлял о том, что мог и упустить это открытие, если бы не уделил сгустку плесени такого пристального внимания.

– Когда я проснулся на рассвете 28 сентября 1928 года, я, конечно, не планировал произвести революцию в медицине, открыв первый в мире антибиотик, – говорил он. – Но, полагаю, именно это я и сделал. [7]

Невозможно определить, сколько жизней было спасено пенициллином с тех пор, как он был разработан в качестве лекарства, но исследователи оценивают это число где-то в 2,5 млн, и эта цифра продолжает расти.

Иногда я задумываюсь: «Сколько времени нам потребовалось бы, чтобы выяснить, как лечить смертельные инфекционные заболевания, и сколько жизней было бы потеряно за это время, если бы Флеминг без колебания бросил ту самую чашку Петри в мойку?» Случай выздоровления Джен Шоу от терминальной стадии волчанки, как и любой другой случай спонтанной ремиссии, похож на ту чашку Петри – нам нужно присмотреться внимательнее, а не отбрасывать «случайности» биологии.

Открытие Элизабет Блэкберн, молекулярного биолога, получившего Нобелевскую премию, также случилось из-за неожиданной вещи – тины в пруду.

Блэкберн хотела изучить теломеры – защитные колпачки на концах хромосом. Часто сравниваемые с пластиковыми наконечниками на концах шнурков, предохраняющими их от износа или повреждения, теломеры защищают наши хромосомы. Элизабет решила изучать тетрагимену – одноклеточное простейшее, обычно обитающее в прудовой тине, – просто потому, что у нее оказалось много теломер. В отличие от Флеминга Блэкберн надеялась найти хоть что-то, когда взяла в руки чашку Петри, но все же не ожидала обнаружить в итоге ранее неизвестное биологическое соединение, которое могло быть ключом к здоровью.

Хромосомы, как вы, возможно, помните из средней школы, являются картотеками ДНК, хранящими всю информацию, необходимую клеткам для наиболее эффективного функционирования. Они содержат «инструкции по эксплуатации» для каждой ячейки – руководство, которое рассказывает сердечной клетке, как быть сердечной клеткой, Т-клетке, как быть Т-клеткой, и так далее.

За несколькими редкими исключениями, ваши клетки живут не так долго, как вы, а потому для поддержания вашей жизни им необходимо регенерировать – создавать копии самих себя, чтобы после смерти передать им свою работу. Вы когда-нибудь слышали, как кто-то озвучивал мнение о том, что человеческое тело регенерирует каждые семь лет? Это распространенное утверждение достаточно близко к истине, а потому бесконечно переходит из уст в уста – проходит семь лет, все ваши клетки регенерируют, и бум! Вы будто родились заново.

Но все не совсем так. В зависимости от функции клетки имеют разную продолжительность жизни, варьирующуюся от нескольких дней (клетки кожи, клетки толстой кишки, сперматозоиды) до нескольких лет. Некоторые типы клеток (мышечные и нервные) регенерируют редко, на всю жизнь с вами остается только очень немногочисленная их горстка (клетки мозга). И все же правда состоит в том, что вы действительно постоянно генерируете новые клетки. Ваше тело состоит из триллионов клеток – 37,2 трлн, согласно самым последним оценкам, – и каждое мгновение, пока вы живы, они копируют сами себя, чтобы вы дышали, ваше сердце билось, а нервные окончания освещались электрическими импульсами. Каждый раз, когда клетка создает свою копию, ее руководство по эксплуатации (хромосомы) должно быть скопировано в точности. И ваши теломеры – как раз то, что сохраняет эти инструкции в первозданном виде.

Впрочем, как и в случае с пластиковыми наконечниками на шнурках, у теломер есть срок эксплуатации. Каждый раз, когда клетка делится и копирует свою ДНК, крошечный кусочек каждой теломеры не попадает в новую копию. Она становится короче, пока не изнашивается настолько, что хромосома обнажается, и клетка либо становится провоспалительной, либо умирает. На этот раз ее нечем заменить.

Чем быстрее изнашиваются теломеры, тем быстрее мы стареем и, следовательно, становимся более восприимчивыми к болезням, связанным с возрастом. По мере отмирания клеток возникают видимые и измеримые последствия: на лице начинают появляться тонкие заломы и морщины, на голове – седые пряди, а иммунная система теряет способность противостоять как инфекционным, так и сердечно-сосудистым заболеваниям, а также болезни Альцгеймера, диабету и некоторым формам рака.

Постепенное укорочение теломер и гибель клеток неизбежны для всех нас, верно? Ну, вроде того. Блэкберн заметила, что теломеры некоторых людей, казалось, изнашивались быстрее, в то время как другие были более устойчивы к безжалостным циклам копирования и обновления клеток. Иначе говоря, некоторые из нас стареют быстрее, чем другие. Почему?

Ключ к разгадке был в тетрагимене. Блэкберн и ее коллега Кэрол Грейдер решили изучать тетрагимену, потому что она была полностью заполнена хромосомами, которые делали нечто экстраординарное: их теломеры не только не укорачивались при копировании и замене, а в некоторых случаях даже становились длиннее.

Блэкберн и Грейдер обнаружили, что у тетрагимены необычайно высокий уровень фермента, которого никто раньше не замечал, – безымянного, таинственного белка, который, казалось, делал хромосомы тетрагимены «бессмертными». Блэкберн и Грейдер назвали его теломеразой и выяснили, что он существует и у людей – просто у нас его не так много.

Итак, очевидно, что ответ заключается в том, чтобы запастись теломеразой, верно? Увы, нет. Как оказалось, в человеческом теле теломераза ведет себя иначе, нежели в одноклеточных организмах. У человека высокий уровень теломеразы тесно связан с серьезными заболеваниями – пусть она на мгновение и показалась чудодейственным противоядием от старения и смерти, сама по себе теломераза смертельна. Главное – поддерживать баланс: не слишком много и не слишком мало. Мораль этой истории такова, что мы не можем искусственно увеличить количество теломеразы, не увеличивая риск развития опасных заболеваний, но в то же время нам нужно яростно защищать теломеразу, которую вырабатывает организм. Блэкберн и Грейдер обнаружили, что помимо генетики наиболее важным фактором, выводящим теломеразу из строя и делающим теломеры уязвимыми для преждевременного укорочения, является стресс.

Кортизол, гормон стресса, полезен для нас в малых дозах, но, как и теломераза, опасен, если постоянно присутствует в крови. Непрерывная секреция кортизола разрушает теломеразу, и по мере того, как клетки делятся и копируются, вынуждает теломеры укорачиваться еще быстрее. Люди, родившиеся в одном году, могут иметь разницу в биологическом возрасте на много лет, в зависимости от того, сколько теломеразы или кортизола проходит через их организм.

Иначе говоря, то, как быстро вы стареете и вступаете в период старческих болезней, во многом зависит от уровня стресса в вашей жизни. Это открытие окончательно доказало то, в чем Бенсон и другие первопроходцы пытались убедить медицинское сообщество в течение многих лет: хронический стресс является предвестником старения и болезней, а способность переключаться на парасимпатическую систему является вопросом жизни и смерти.

– Я не изобретал пенициллин, – говорил Александр Флеминг. – Это сделала природа. Я лишь случайно обнаружил его.

То, что произошло в лаборатории Блэкберн, не было случайностью, но все равно стало неожиданностью – никто и не помышлял о существовании фермента, бывшего, возможно, ключом к прекращению болезней на клеточном уровне. И все же мы непреднамеренно вымываем этот целебный эликсир из наших систем вместо того, чтобы подпитывать его. Сумев применить на практике уроки, извлеченные из открытия теломеразы, мы, возможно, сможем спасти столько же жизней, сколько спас пенициллин.

Речь не о том, чтобы стать бессмертными или резко увеличить продолжительность жизни. Речь идет, как называет это Блэкберн, о продлении «срока службы». Она делит жизнь на две эпохи: период здоровья – время, когда вы полны жизни и энергии, – и период болезни – время, когда вы истощены и умираете. Блэкберн предполагает, что, уменьшая хронический стресс и поддерживая здоровый баланс теломеразы в системах за счет снижения дозы кортизола, мы можем значительно продлить срок службы нашего организма и стать биологически моложе и более устойчивыми к болезням.

На этом этапе вы можете начать переживать, что нанесли непоправимый ущерб своему здоровью и что после многих лет жизни в режиме «сражайся или беги» вы обречены на короткие, изношенные теломеры и поврежденные хромосомы. На самом деле относительно простые изменения в распорядке дня и образе жизни могут затормозить процесс повреждения и начать восстановление. Работая вместе с доктором Элиссой Эпель, психологом, с которым она делит Нобелевскую премию, Элизабет обнаружила, что простое участие в коротких, но рутинных актах осознанности и медитации может прервать цикл хронической борьбы и начать замедлять клеточное старение. Теломераза начинает регенерировать, и вы становитесь здоровее.

Много лет назад, когда Бенсон изучал трансцендентальную медитацию, чтобы переупаковать ее эффекты в свою реакцию релаксации, он знал, что смягчение ответа на стресс оказывает серьезное влияние на здоровье. Теперь мы точно знаем, почему так происходит. Блэкберн и Эпель обнаружили, что в течение нескольких недель после внесения даже небольших изменений – таких как включение в жизнь реакции релаксации, регулярной физической активности или других действий, которые уменьшают влияние стресса, – состояние теломер начинает улучшаться. [8] И это при минимальных усилиях! Возможно, случаи спонтанного исцеления – это то, чего можно достичь, если не останавливаться на малом.

Благодаря общению с выздоровевшими я заметил, что, меняя свою жизнь, все они радикально снижают уровень стресса, так или иначе возникающий после постановки диагноза.

Возьмем, к примеру, Клер, чей выбор не прибегать к инвазивному лечению рака был частично основан на том, насколько напряженным и изматывающим было бы сидеть в стерильных залах ожидания с другими умирающими. Она предпочла провести оставшееся время с теми, кого она любила. Джунипер поняла, что работа с негибким графиком с девяти до пяти усугубляет ее аутоиммунное заболевание, и занялась новым направлением, которое тоже было сложным и амбициозным, но позволило ей организовать свой собственный режим. Она освободила время для занятий, которые помогали ей чувствовать себя лучше, – йоги, рольфинга и общения с детьми. Джен же избавилась от ситуации, которая вызывала огромное количество стресса и беспокойства (токсичный брак и душевная боль за детей). То, что эти судьбоносные решения были приняты во время, предшествовавшее спонтанным ремиссиям, я полагаю, не является случайностью.

Кажущееся очевидным решение, конечно, заключается в устранении факторов стресса. Однако это едва ли представляется возможным: у всех нас есть счета, которые нужно оплачивать, необходимость добираться на работу, решать многочисленные проблемы, строить карьеру, растить детей и заботиться о пожилых родителях – от всего этого невозможно отказаться. Что вы сделаете, если то, что вы любите и цените, станет главным источником стресса в вашей жизни? И как вы определите, от какого именно стресса нужно избавиться?

Загадка стресса

Стресс неизбежен. А гормоны стресса, за которыми закрепилась действительно плохая репутация, на самом деле необходимы организму для здорового функционирования. Слушая дискуссии о стрессе, легко вообразить коктейль из нейрохимикатов, которые выбрасываются в кровь в ответ на переживания – кортизол, адреналин, некоторые эндорфины, – как изначально токсичные, но они играют незаменимую роль; без них вы буквально не сможете жить.

Кортизол, адреналин и норадреналин – три гормона стресса, вырабатываемые надпочечниками. Если по какой-то причине их выработка резко сокращается, вы впадаете в состояние, называемое усталостью надпочечников. При этом заболевании у вас нет сил вставать по утрам, вы можете испытывать изнурительную усталость, головокружение, потерю веса и учащенное сердцебиение.

Истощение надпочечников обычно вызывается другими состояниями – например, Джон Ф. Кеннеди жил с болезнью Аддисона, при которой нарушается работа надпочечников. Он страдал от хронической усталости, болей в животе, мышечной слабости и головных болей, а для контроля симптомов принимал стероиды. Более того, президент был подвержен риску еще более серьезных осложнений, таких как потеря сознания или судороги, вызванных слишком низкой дозой кортизола в крови.

Все это означает, что гормоны стресса необходимы для поддержания жизни. По своей сути они не являются плохими или злыми, но и полезны лишь при определенной дозировке. Нет ничего негативного/дурного в периодическом стрессе – это нормальная, естественная и неизбежная часть социальной жизни. Имеет смысл осознать, где существование источников стресса, возможно, ненормально и неестественно – например, постоянно напряженная работа или романтические отношения, которые стали токсичными, – и внести серьезные изменения. Но что нам действительно нужно сделать, так это изменить собственное восприятие и реакцию на стресс, научиться снимать напряжение, «переключаться на первую передачу».

Если здоровый подход к стрессу подобен вождению автомобиля, то хроническое состояние «сражайся или беги», в котором застряло большинство из нас, похоже на попытку вести машину, у которой отказали тормоза. Именно поэтому так важно научиться переключаться между передачами.

Мы не можем – да и не должны хотеть – полностью отключить поступление гормонов стресса в наши тела. Стресс необходим. Он может быть катализатором перемен, увеличивать способность учиться или достигать новых вершин, или же быть признаком того, что что-то пора менять, причем на фундаментальном уровне.

Один мой пациент, занимающийся велоспортом, так описал физическую нагрузку на мышцы тела, возникающую в результате активных упражнений на тренировках: «Интенсивные физические упражнения – это, по сути, одна из форм стресса для организма. Они нагружают ваши мышцы до такой степени, что возникает множество крошечных, микроскопических разрывов и растяжений. А затем, позже, когда вы отдыхаете, ваше тело по-настоящему трудится – капилляры прорастают глубже, пытаясь залечить раны, из-за чего мышца расширяется и становится более сильной и гибкой. Нечто похожее происходит и с вашим сердцем – когда вы тренируетесь, вы подвергаете эту мышцу нагрузке и, по сути, разрушаете ее, но затем она восстанавливается и становится сильнее. Нам нужен как стресс от физических упражнений, так и качественный, основательный отдых и восстановление циклов. Именно по этой причине спортсмены высшего класса обращают внимание на такие показатели, как вариабельность сердечного ритма, чтобы знать, когда их организму требуется больше парасимпатического режима».

Ключевым моментом здесь является то, что стресс, который тело велосипедиста испытывает во время тренировки, в конечном итоге становится хорошим, потому что после упражнений у спортсмена есть время на восстановление. Именно так мы учимся и становимся сильнее.

Что показывают нам случаи спонтанной ремиссии, так это то, что речь не всегда идет о снятии стресса. Конечно, иногда полный уход из токсичной ситуации – как это сделала Джен, когда закончила тяжелые, невыносимые отношения, – абсолютно необходим, но многим из нас достаточно лишь изменить свое отношение к стрессу.

В молодости я много раз выезжал на природу в рамках студенческих поездок, призванных раскрыть и развить в нас лидерские качества. Как инструкторы, мы были обучены использовать стресс с целью создания возможностей для роста. Мы могли взбираться на утес или отправляться в 36-часовой поход, но суть всегда заключалась в том, чтобы найти для каждого человека ту грань, на которой возможности для роста и обучения были максимальными, но не переходили в разрушительный стресс. Люди по-разному воспринимают и переживают те или иные ситуации; то, что беспокоит одного человека, может быть радостью для другого, и осознание этого факта помогло участникам коренным образом изменить свои отношения со стрессом. Это был тот рост, которого мы ждали во время поездок, и он делал из нас лучших лидеров.

В 1967 году Майкл Мармот, профессор эпидемиологии и общественного здравоохранения, глава Международного центра здоровья и общества при Университетском колледже в Лондоне, начал десятилетнее исследование, названное исследованием Уайтхолла (в честь района Лондона), которое перевернуло представления о влиянии стресса на здоровье. Его миссия состояла в том, чтобы распутать пересекающиеся взаимосвязи между доходом, рабочей иерархией, общественным поведением и уровнем заболеваемости. Мармот считал, что генеральные директора и другие руководители британской государственной службы – то есть люди, несущие наибольшую ответственность, – испытывали максимальный стресс из-за своей работы и, следовательно, демонстрировали более высокую частоту сердечных заболеваний.

Исследование, в ходе которого наблюдалось 18 000 мужчин в возрасте от 20 до 64 лет, дало несколько удивительных результатов. Мармот ожидал, что у низших классов работников будут более высокие показатели заболеваемости и смертности – это связано с тем, что такие факторы образа жизни, как несбалансированное питание, курение, меньшие физические нагрузки и скромные возможности для досуга пагубно влияют на здоровье. Однако на эти факторы пришлось всего 40 % отличий между различными эшелонами работников. Даже после учета этих факторов у нижестоящих государственных служащих сердечно-сосудистые заболевания все еще встречались в два раза чаще. Почему? Оказалось, что те, кто занимал более высокое положение, воспринимали стресс, присущий их работе, как менее токсичный. Даже небольшие различия в иерархии государственной службы выявили заметную разницу в показателях сердечных заболеваний. Другими словами, расхождения в восприятии стресса, который отчасти был связан с тем, как люди воспринимали свой ранг относительно коллег, были огромны. Исследование Уайтхолла доказало, что не объективное количество стресса, которому вы подвергаетесь, приводит к хроническому нахождению в режиме «сражайся или беги». Все дело в том, как вы его воспринимаете.

Мы склонны интерпретировать результаты исследования Уайтхолла как имеющие отношение к автономии – ответственные лица обладали большей автономией и поэтому воспринимали свою работу как менее напряженную, что приводило к меньшему насыщению организма гормонами стресса, меньшему воспалению, меньшему износу сердца и уменьшению риска развития сердечных заболеваний. Но аналогичное финское исследование показало, что улучшение здоровья, которым пользуются те, кто находится выше в организационной цепочке, больше связано с самовосприятием или самооценкой. Возможно, другая интерпретация исследования Уайтхолла заключается в том, что, если вы воспринимаете себя как «меньше кого-то», ваш уровень стресса повышается. Впрочем, независимо от того, идет ли речь о предполагаемой автономии и контроле над тем, что происходит, или о самооценке, суть в том, что отношения с источниками стресса в мире сложны и изменчивы – и их можно изменить или управлять ими.

Есть много вещей, которые стоит делать, но которые неизбежно добавят стресса в нашу жизнь. Один из ключей к тому, чтобы оставаться в парасимпатическом состоянии, – это убедиться, что вы воспринимаете стресс как позитивный или мотивирующий, а не как токсичный или разрушительный. Восприятие – ключ ко всему.

Организовав свое новаторское исследование стресса и теломер, Элизабет Блэкберн также провела эксперимент на женщинах, которые ухаживали за хронически больными детьми или детьми-инвалидами. Она считала, что эта выборка даст особенно четкое представление о влиянии длительного высокого уровня стресса на ДНК человека. Однако она была удивлена, когда обнаружила гораздо больший разрыв, чем ожидала, с точки зрения длины теломер. Объективно, женщины в тестовой группе испытывали одинаковый уровень стресса в течение равного периода времени; следовательно, длина их теломер также должна была быть примерно одинаковой. Но это было не так. Почему? В чем была разница?

В конце концов Блэкберн обнаружила, что эти женщины по-разному воспринимают и, следовательно, биологически обрабатывают стресс. В то время как одна группа воспринимала стресс как сложность, которую необходимо преодолеть, другая рассматривала его как угрозу своему благополучию. Женщины из второй группы демонстрировали значительное укорочение теломер, а из первой – сохраняли большую их длину. [9] Активность теломеразы определялась не объективным количеством стресса, а тем, как человек его воспринимал.

Вывод ясен: человеческий организм обрабатывает стресс угрозы иначе, нежели стресс временных трудностей. Сложнее ответить на следующий вопрос: если вы испытываете первый тип стресса, как можно трансформировать его во второй?

Изменение взгляда на стресс часто сводится к изменению взгляда на себя. Когда стресс ощущается как угроза, причиной этого часто является то, что вы чувствуете себя в меньшинстве или маленькой, слабой, уязвимой добычей. Когда тело биологически реагирует на стрессовую ситуацию, включая режим «сражайся или беги», это говорит вам о том, что ситуация или проблема кажутся непреодолимыми и, вероятно, вас вскоре «поглотят» целиком. Один из способов борьбы с беспокойством – это напомнить себе о ресурсах, которыми вы обладаете. У любого человека есть навыки, возможности и глубокие источники знаний и опыта, о которых он забывает, принимая их как должное или и вовсе обесценивая. Напомните себе о том, каковы ваши активы. Вы быстро соображаете, легко приспосабливаетесь, оптимистичны? Вы чутки и внимательны? Если нужно, составьте список способов, c помощью которых вы могли бы справиться со стрессовой ситуацией. Если в нем есть приемы, которыми вы не владеете, к кому можно обратиться за помощью? Большинство из нас ненавидит просить о помощи, но мы не осознаем, что даже небольшие жесты или «подталкивания» со стороны окружающих способны помочь почувствовать поддержку и готовность преодолевать препятствия.

И, наконец, не пытайтесь избегать стресса. То, чего мы стараемся избежать, благодаря воображению обрастает устрашающими подробностями. Представьте, как вы сталкиваетесь со сложной ситуацией лицом к лицу, а затем выходите из нее. А потом сделайте это. Как только вы подойдете к проблеме поближе, может оказаться, что она – не тигр, а лишь тень, похожая на опасное животное.

Чем больше стрессовых ситуаций вы преодолеете, тем больше у вас будет ресурса на борьбу с новыми. Я понял это. Я могу это сделать. Перед лицом стресса я часто улучаю момент, чтобы ощутить благодарность за возможность учиться – кажется, это возвышает меня над стрессом, уменьшая его и фокусируя мои усилия на получении чего-то ценного из этого опыта.

Это не означает, что травмирующие и стрессовые события совсем не окажут на вас влияния – было бы наивно так полагать. Но это показывает, что у нас гораздо больше контроля над влиянием событий на клеточную биологию, а также на текущее и будущее состояние здоровья, чем мы думали. Невозможно переписать древний код «сражения и бегства»: он закреплен в нашем «программном обеспечении». Но мы можем научиться обновлять свои операционные системы, чтобы лучше адаптироваться к современной эпохе – что и происходит, когда мы меняем восприятие стресса, начиная считать его вызовом, а не угрозой.

Возможно, вам также придется признать, что стресс и беспокойство могут быть подарком, помогающим осознать необходимость перемен. Вместо того чтобы пытаться снять стресс или вылечить тревогу, иногда нужно пройти через все это, чтобы увидеть возможность для обучения, ведь только так мы можем расти, меняться и по-настоящему жить. Возьмите, например, краба-отшельника. Он чувствует боль и дискомфорт, когда начинает перерастать свой панцирь, и для него это знак, что пришло время сбросить раковину и найти новую. В медицине и психиатрии мы часто назначаем лекарства или методы лечения, которые помогают людям справиться с дискомфортом от пребывания в слишком маленькой «скорлупе». Однако важно понимать, что иногда стресс и связанные с ним физические симптомы на самом деле являются признаком того, что нам нужно сбросить стесняющую нас оболочку.

Джен Шоу – прекрасный пример человека, который отреагировал на давление постоянного стресса, сбросив свою скорлупу. Она оставила жизнь, которая разрушала ее физическое здоровье, и создала новую, в которой могла расти и процветать. Недавно мы созванивались, и я узнал, что теперь ее зовут Джанет Роуз – она решила, что для полноценных перемен ей необходимо сменить и имя. Сейчас она живет в Айдахо, высоко в горах, недалеко от Кер-д’Ален.

Прошло 15 лет с тех пор, как я видел ее в последний раз. Джанет отправила мне по электронной почте фотографию: на ней был изображен дом, который она делит со своим мужем – хижина из медово-золотистого дерева, покрытая сосульками и окруженная со всех сторон мягкими, как облако, сугробами снега. Похоже на холодный и солнечный рай.

Сейчас ей 64, и она в добром здравии. Она больше не страдает от волчанки, но ей нужно быть осторожной – в 2012 году у нее была череда обмороков из-за проблем с сердцем. Прежде чем она изгнала волчанку из своего организма, та нанесла необратимый ущерб главной мышце в организме, а потому у нее случаются периодические вспышки воспаления, которые могут быть вызваны попыткой волчанки возродиться. Джанет признается, что благодаря появляющейся аритмии буквально чувствует, как это происходит. Но в большинстве случаев она может вернуться в прежнее состояние, просто обращая внимание на источники давления в своей жизни и внося изменения.

Джанет посещает кардиолога, чтобы не пропустить зарождение болезни, пусть у нее и не находят ничего серьезного. Она любит ходить к врачу – во время приемов они беседуют о философии и медицине, и это общение им приятно. Он всегда назначает ей прием в самом конце рабочего дня, чтобы у них было время поговорить столько, сколько они захотят.

Джанет совершенно ясно понимает, почему ее здоровье так резко изменилось.

– Я теперь другой человек, – прямо и просто говорит она.

Она изменила все: отношения, работу, имя, то, как она воспринимает мир и саму себя. Это было необходимо для выхода из хронического состояния «сражайся или беги» и перехода в режим исцеления. Некоторые люди могут попытаться списать выздоровление Джанет только на устранение токсического стресса и, следовательно, изменение химического состава ее тела; другие – отдать должное глубокому духовному исцелению, которое она испытала. Но зачем пытаться разделить эти причины? В ее случае они неразрывно связаны.

Сейчас у Джанет хорошие отношения с одним из своих детей; остальные пока остаются вне досягаемости, но на этом фронте она обрела покой.

– У них своя дорога, – говорит она, – а у меня – своя.

Для Джанет ее сердце – постоянное напоминание о болезни, которая чуть не убила ее. В то же время оно стало основной линией коммуникации между ней и ее телом – весьма эффективной, поскольку она очень хороший слушатель.

Во всех случаях спонтанного исцеления те, кто выздоровел, реагировали на пагубное влияние стресса, устраняя его источники и фокусируясь на более значимых проблемах или полностью «сбрасывая свои оболочки». Но внести радикальные изменения, чтобы перестроить свою жизнь, легче на словах, чем на деле.

В следующих главах мы более подробно рассмотрим, что значит «сбросить скорлупу», как это делали люди, пережившие спонтанную ремиссию, и как это помогло им перейти от простого переключения в режим исцеления к постоянной жизни в нем.

Глава 6

Исцеляющее сердце

Тело – это инструмент разума. Разум – это инструмент сердца.

Хазрат Инайят Хан

Физики говорят о неизведанных планетах, на которых потенциально может присутствовать жизнь, как о «планетах Златовласки» – не слишком горячих, не слишком холодных – в самый раз. Условия там находятся в том узком, мимолетно идеальном диапазоне, который позволяет жизни пускать корни, расти и цвести. Парасимпатическая система – это наша планета Златовласки, помогающая поддерживать здоровье и исцеляться.

Любому астроному известно, насколько это редкое явление – из миллиардов планет во Вселенной лишь около дюжины пригодны для какой-либо формы жизни. Иногда кажется, что шансы жить в парасимпатическом состоянии в современном мире столь же малы. И все же некоторые выдающиеся специалисты в области здравоохранения решили выяснить, как это сделать. Они – первопроходцы, открывающие нам путь к здоровью.

Как уже упоминалось в предыдущей главе, такие стратегии, как реакция релаксации, могут на некоторое время активировать парасимпатическую нервную систему, однако большинству из нас не удается находиться в этом состоянии достаточное количество времени, из-за чего у организма остается мало шансов на истинное исцеление. Необходимы стратегии, которые работают для всех типов людей, те, которые не окажутся очередной задачей в вашем списке дел. Например, не все являются приверженцами медитаций, и мой опыт показывает, что даже привыкшие к медитации не всегда следят за тем, чтобы практиковать ее регулярно. Вне всяких сомнений, со мной дело обстоит именно так! Реакция релаксации – отличный первый шаг, но спонтанное исцеление показывает, что освобождение – это нечто большее, чем просто расслабление.

Как части автономной нервной системы, симпатическая и парасимпатическая подсистемы работают без нашего контроля; мы не можем силой мысли переключиться с одной на другую. Итак, как же получить доступ к коробке передач, чтобы мы могли перейти в режим исцеления и оставаться в нем?

Заново научиться водить машину

Вы можете научить себя переключаться в парасимпатический режим, справляясь со стрессом, устраняя его или меняя свое отношение к нему. Но нельзя забывать, что для работы парасимпатической системе требуется топливо. Если резервуар пуст, вы можете тут же выйти из режима исцеления, как только закончите упражнение на расслабление. Так что же служит топливом для исцеления?

Любовь и связь.

Звучит безумно, правда? Сначала и я так думал. Казалось, что это слишком просто. В течение многих лет публиковались исследования, доказывающие, что любовь – как к другим, так и к себе – и социальные связи делают нас здоровее, а отсутствие этих отношений вызывает проблемы с иммунной системой. И я говорю не только о глубоких связях; не нужно бегать кругами и влюбляться в каждого, кого вы встречаете.

Даже моменты «микросвязи» могут повлечь за собой мощный коктейль из чувств, близких к любви, что раскрутит парасимпатическую систему и будет какое-то время поддерживать ее в рабочем состоянии.

Через несколько месяцев после моего первого визита в Бразилию туда прибыл молодой американец с рюкзаком, зловещим шрамом от неудачной радиохирургии на голове, небольшим количеством денег и тремя месяцами жизни в запасе. В 2003 году Мэтту Айрленду было чуть за 20, он недавно окончил колледж, после чего получил работу своей мечты в Теллуриде, штат Колорадо, в компании по экстремальным видам спорта. Зимой он водил лыжные туры, летом катался на горных велосипедах, а в отсутствие клиентов расчищал тропы на многие мили вверх по горе. Это было красивое место, и он был счастлив – по крайней мере, поначалу. В какой-то момент его настроение изменилось: он начал чувствовать себя по-настоящему одиноким, хоть и находился в окружении приятных людей, а затем и вовсе погрузился в неожиданную депрессию.

– Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного, – говорит Мэтт сейчас. – Люди не верили, что мне плохо, ведь я всегда излучал только счастье.

Оглядываясь назад, можно сказать, что изменения его настроения были первым звоночком в каскаде симптомов, указывающих на серьезную проблему. У Мэтта начались головные боли. Они всегда приходили в одно и то же время: в 10 часов утра, как раз когда он и его коллеги готовились отправиться на тропу для распила поваленных деревьев. Первые несколько дней он пытался не обращать на это внимания, ведь боль не была сильной. Однако не была она и обычной – такая боль не проходит, если выпить ибупрофен. Казалось, она произрастала откуда-то из глубин, из места, в котором Мэтт раньше не испытывал никаких ощущений. Что-то будто застряло там, как пуля, с каждым днем причиняя все больше и больше страданий. Вскоре он уже не мог подниматься на гору, чтобы работать, – ему мешали головокружение, тошнота и слабость. Боли приходили каждый день и с каждым разом становились все хуже. Его без конца рвало; все это просто вывело его из строя. Коллеги уговаривали его обратиться к врачу, и Мэтт, больше не в силах терпеть, последовал их совету.

Врачам не потребовалось много времени, чтобы поставить диагноз: МРТ выявила большую опухоль, давящую на зрительный нерв. Они сказали Мэтту, что должны немедленно удалить новообразование, иначе оно его убьет.

Мэтту побрили голову и отвезли в операционную.

– Посчитайте от ста до одного, – послышался приглушенный голос анестезиолога, нависшего над пациентом.

Позже Мэтт признался, что последним, что он помнит, была мысль: «Я умру».

Когда он проснулся и с удивлением обнаружил, что все еще жив, в его черепе был шунт, из которого вытекала черепно-мозговая жидкость. Сознание после наркоза было спутанным, голова болела от давления. Хирург сказал, что все прошло хорошо – они удалили большую часть опухоли и отправили ее на биопсию, а боли вскоре должны были прекратиться. Судя по всему, врач был настроен оптимистично. Его первоначальным диагнозом был рак мозга, но не самый его страшный вид; он предположил, что у Мэтта I или II стадия, а, значит, его еще можно было спасти.

Однако через несколько дней Мэтту стало хуже. Не дождавшись, пока закончится восстановление после операции, опухоль снова начала расти. Ему сделали еще одну биопсию и взяли образцы черепно-мозговой жидкости. В течение двух недель врачи пересмотрели свой первоначальный диагноз. На этот раз не было ни оптимизма, ни заверений вроде «мы сможем все исправить». Новый диагноз был смертным приговором – мультиформная глиобластома IV стадии.

Не существовало лечения, которое сработало бы против этого типа рака. Длинные щупальца глиобластомы проникают глубоко в ткани мозга, делая ее удаление невозможным. Таким пациентам обычно обещают не больше 18 месяцев жизни; только от 2 до 5 % тех, у кого диагностирован этот вид рака, все еще живы пять лет спустя. Эта болезнь, как правило, не оставляет шансов на исцеление. Врач Мэтта рекомендовал ему курс химиотерапии, но только для того, чтобы замедлить прогрессирование болезни. Также была предложена лазерная терапия в качестве паллиативной меры, чтобы попытаться выиграть ему немного времени и улучшить самочувствие.

Время. Еще недавно, когда Мэтт стоял среди деревьев в разреженном воздухе Скалистых гор, глядя на чарующий горизонт, казалось, что его бесконечно много. Теперь же времени почти не осталось.

Будучи сезонным рабочим, Мэтт не имел медицинской страховки. Операция уничтожила все его скудные сбережения, и даже при помощи друзей он смог лишь оплатить медицинские счета, ничего не оставив на жизнь. Мэтт был вынужден вернуться в дом матери, в Вермонт. Он знал, что любая форма лечения даст ему всего несколько дополнительных недель или месяцев, и даже изнурительные побочные эффекты его не пугали – он хотел купить все время, которое только мог. Мэтт стал ходить как на лучевую терапию, так и на химиотерапию, и когда в клинике мирового класса в Дартмуте стали практиковать экспериментальный вариант гамма-радиохирургии, он согласился и на нее.

Химиотерапия действовала на организм Мэтта как яд: вызывала тошноту, притупляла чувства. К тому же он постоянно сбрасывал вес, ведь что бы он ни ел, вкус у еды всегда был ужасный.

– Ложка сахара и ложка соли на вкус были совершенно одинаковыми, – говорит он. – Как пепел.

Сначала Мэтт придерживался диеты, как это сделал в свое время Пабло Келли. Он прочитал книгу «Победить рак с помощью питания» и узнал, что каждый пятый больной раком на самом деле умирает не от самого рака, а от неправильного питания. Кахексия – тяжелое истощение мышц – серьезно ограничивает способность организма бороться с таким серьезным заболеванием, а потому, по оценкам Национального института рака, она убивает до 20 % больных раком. Вполне возможно, что эти пациенты в конечном итоге все равно умерли бы от безжалостной болезни, но когда недоедание уничтожает их раньше, нет возможности узнать это наверняка. Как и многие другие исцелившиеся, Мэтт решил, что ему нужно сосредоточиться на рационе с высоким содержанием питательных веществ, если он хочет дать себе наивысший шанс на выздоровление или хотя бы продлить оставшееся ему время.

Через две недели Мэтт решил, что химиотерапия ему не поможет.

– Это разрушало даже то немногое, что осталось от моей жизни, – сказал он.

Он спустил таблетки в унитаз.

Мэтт возлагал большие надежды на радиохирургию, которая, по мнению врачей Дартмута, могла бы стать действенным способом лечения глиобластом. Однако экспериментальная операция, в которой использовался особый вид лазера для более точного нацеливания на быстрорастущую опухоль, была ненамного более полезна, чем стандартные вмешательства.

Однажды в дом матери Мэтта пришла соседка. Она услышала о его борьбе с болезнью и загорелась идеей помочь. По ее словам, у нее тоже был рак, но ей стало лучше после того, как она съездила в лечебный центр в Бразилии. Она описала царящую там атмосферу, людей, которые туда приезжают, ощущение того, что тебя любят и принимают, а также трансформирующий опыт искренней веры в то, что ты можешь стать лучше. Соседка пригласила Мэтта к себе на чай и, показав шрамы от операций, рассказала, что ее диагноз тоже предполагал скорую смерть.

Мэтт был заинтригован, но сказал ей, что о поездке в Бразилию не может быть и речи. Он не мог себе этого позволить.

– Подумай об этом, – сказала она тогда. – Очисти свой разум. Если сердце подскажет, что тебе нужна эта поездка, я куплю тебе билет.

Часы тихо тикали над раковиной, пока он обдумывал ее слова; он почувствовал нарастающее волнение, вызванное новыми возможностями. Так много людей говорили ему, что делать, какие специальные методы лечения или тактику следует попробовать, но без денежной подушки или медицинской страховки все это казалось недосягаемым.

– Хорошо, – в итоге сказал он. – Да, я хочу туда поехать. Мне действительно это необходимо.

Мэтт закончил экспериментальную радиохирургию в Дартмуте, и МРТ показала, что прогрессирование опухоли немного замедлилась. Врачи сказали, что выиграли ему пару дополнительных месяцев, а в случае с мультиформной глиобластомой это настоящая победа. Они также посоветовали ему дождаться заживания шрама перед тем, как он отправится в путь.

Были ли у него сомнения по поводу поездки в Бразилию из-за того, что лечебные центры могли оказаться сектой или обителью шарлатанов?

– Конечно, – признался он мне. – Но я должен был что-то сделать. Я не мог просто сидеть дома и умирать.

В Бразилии он снял номер в дешевой гостинице на окраине города и слушал пение птиц, доносящееся сквозь деревянные ставни. В первую ночь ему приснился странный, но яркий сон, который он до сих пор помнит в мельчайших подробностях. Иногда ему кажется, что тогда он и вовсе не спал – все было таким ясным и реальным, как будто к нему пришло самое настоящее видение. Мэтт проснулся посреди ночи – или ему так показалось, – и заметил, что в ванной горит свет.

«О, черт, – подумал он, – нужно выключить».

Но прежде чем он смог пошевелиться, свет переместился и замерцал, а Мэтт увидел женскую фигуру, настолько плотно окутанную светом, что он едва мог разглядеть какие-либо детали. Она подошла к нему и положила руки ему на голову. В этот момент он испытал нечто столь сильное, что это сложно описать, – оно, как тающий воск, спустилось с макушки на плечи, а после потекло вниз по телу, пока не окутало его полностью.

– Это было чувство чистой любви, совершенства, света, Бога, называйте это как хотите, – говорит он. – Как будто озноб, только помноженный на тысячи раз.

Фигура подняла руку, отступила и исчезла. Он проснулся, сидя на краю своей кровати в полной темноте.

– Я не знаю, что это было. Никогда в жизни со мной не происходило ничего подобного, – рассказал он. – Или, может, это был просто сон – думайте, что хотите.

Мэтт испытывал отголоски того ощущения на протяжении всего своего пребывания в Бразилии. Он чувствовал эти отзвуки – света, любви и принятия – повсюду в новом для себя сообществе.

Вернувшись в Вермонт, он не возобновил никакого лечения. Он отправился в клинику в Дартмуте на обследование, но не захотел проходить сканирование мозга. Если опухоль все еще росла, а это почти наверняка было так, он не хотел об этом знать. Мэтт не хотел, чтобы страх, постоянные панические мысли о болезни и смерти вторгались в его сознание тогда, когда он только научился быть мирным и спокойным. Врачи настаивали на МРТ, но Мэтт отказывался. Поэтому они лишь проверили, как заживает его шрам, и взяли анализы основных показателей. Он казался достаточно здоровым – не считая того факта, что он умирал и все они об этом знали.

Шли месяцы, и он перешагнул тот срок, который ему озвучили врачи в день постановки диагноза. Кажется, болезнь не прогрессировала. Мэтт чувствовал себя хорошо – лучше, чем, вероятно, должен был, учитывая его прогноз. Но он также ощущал себя на грани, как будто сидел на краю скалы и любой ветерок мог его столкнуть.

Он старался проводить как можно больше времени с друзьями и семьей – помимо того, что это приносило удовольствие, Мэтт инстинктивно чувствовал, что это помогает. Друзья иногда оплачивали ему сеансы иглоукалывания и краниосакральную терапию. Временами Мэтту было трудно сдерживать негатив: он ощущал явно отрицательную энергию от некоторых окружающих его людей – они совсем не были похожи на тех чутких, поддерживающих и полных надежды людей, рядом с которыми он жил в Бразилии. Один из друзей его матери все время настаивал на возвращении к химиотерапии. Со временем Мэтт устал объяснять окружающим, что перепробовал все виды лечения и ни один из них ему не помог.

– Мы больше ничего не можем для вас сделать, – сказали врачи по окончании радиохирургии.

Наконец, Мэтт почувствовал, что должен знать, как на самом деле обстоят дела, и отправился в Дартмут на МРТ.

Его врачи были шокированы – опухоль уменьшилась. Это был совсем не тот исход, который считался возможным при мультиформной глиобластоме. Они старались не давать ему слишком больших надежд, полагая, что это могло быть случайностью, временной ремиссией, ведь от мультиформной глиобластомы не было лекарства.

И вот однажды подруга матери Мэтта озвучила то, что полностью изменило его настрой. Выслушав его историю, она была настроена позитивно.

– Похоже, это работает, – сказала она. – Тебе стоит вернуться в Бразилию и продолжить восстановление!

Воодушевленный Мэтт собрал деньги и забронировал билет на самолет.

Возвращение в Бразилию, в близкое по духу, любящее сообщество было похоже на погружение в теплую ванну. Он расслабился в объятиях ставшего родным места. И вот однажды вечером, зайдя в интернет-кафе, чтобы написать электронное письмо своей матери, он встретил молодую женщину, чье присутствие, энергия и прямой взгляд пригвоздили его к земле. Они познакомились. Женщина призналась, что оказалась здесь из-за затяжной депрессии. Ее жизнь потеряла смысл. Совсем недавно она потеряла брата из-за болезни Лу Герига, а отца – из-за рака – того же, что был у Мэтта. Их притянуло друг к другу, как магниты, и каждый из них понял, что они созданы друг для друга.

Они были вместе с того самого вечера, когда впервые встретились. Мэтт не вернулся в Вермонт. Он остался в Бразилии, где жил на случайные заработки, и женился на возлюбленной. Как и прежде, Мэтт поначалу избегал диагностической визуализации, но через два года после первоначального диагноза он согласился на МРТ. На сей раз изображение сильно отличалось от того, что врачи повесили на световой доске в больнице в Денвере – на том была изображена огромная белая масса на месте чистого серого вещества мозга. На новом снимке не было почти ничего необычного – только крошечный белый узелок, похожий на отпечаток мизинца на пленке. Они не были уверены, что это было – остаток уменьшившейся опухоли или, возможно, оставшийся после операции рубец. В любом случае случилось невозможное – его рак обратился вспять; опухоль растаяла.

Мэтт все еще живет в Бразилии с любовью всей его жизни. Предполагалось, что после прохождения лучевой терапии он не сможет иметь детей, и врачи предупредили его об этом перед началом лечения. Мэтт так хотел жить, что согласился, но желание иметь семью его не покидало, и он обратился в учреждение, замораживающее сперму. К несчастью, спустя несколько лет он понял, что оплата за хранение ему уже не по карману, и Мэтт расстался с мечтой о биологических детях.

Сейчас у него два сына – трех и пяти лет. Как оказалось, он не утратил способность иметь детей – счастливый, он сумел увидеть, как его жена вынашивает ребенка, который был частью его и ее, причем дважды. Разговаривая с ним по телефону, я слышал звонкие радостные крики маленьких детей вдалеке.

– У нас немного шумно, – сказал Мэтт, смеясь.

Прошло 15 лет с тех пор, как он впервые услышал диагноз «мультиформная глиобластома» и ему пообещали лишь четыре месяца жизни без лечения. Что-то изменило его болезнь уникальным образом, так, как на данный момент не может современная медицина. Что же это было? Конечно, здесь может быть задействовано множество факторов, в том числе многие из тех, что мы уже обсуждали в предыдущих главах: серьезные изменения в рационе питания, значительное снижение уровня стресса, изменившийся взгляд на жизнь и на предстоящие проблемы. Но у Мэтта есть своя собственная теория о том, что изменило его жизнь.

– Меня исцелила любовь, – убежденно говорит он. – Для меня это то же самое, что Бог и жизнь в целом. Вот что значит исцеление. Это любовь.

Любовь как лекарство

Когда мы испытываем чувство любви и привязанности, наш мозг выпускает в кровь коктейль из гормонов и химических веществ. Как именно смешивается этот коктейль (т. е. какие гормоны конкретно выбрасываются в кровоток), зависит от того, что именно вы испытываете. Влечение, романтическая любовь, платоническая любовь и социальные связи – все они подразумевают специфическую смесь, но большинство из них включает в себя некоторую комбинацию дофамина, тестостерона, эстрогена, вазопрессина и, что наиболее важно, окситоцина. Окситоцин, впервые замеченный у молодых матерей, кормящих грудью своих детей, часто называют «гормоном любви», потому что он помогает создавать связь между людьми, влечение, любовь и привязанность. И помимо помощи в установлении и углублении отношений, он также приносит пользу здоровью. Известно, что окситоцин является своего рода антистрессовым тонизирующим средством, противодействующим воздействию гормонов реакции «сражайся или беги». Он также обладает противовоспалительным и парасимпатическим действием.

Так что же контролирует высвобождение этого «лекарства любви» в ваше тело?

Блуждающий нерв. Назван он так потому, что он действительно проходит через все тело, почти «блуждая» по нему, беря начало в стволе мозга у основания вашего черепа, рядом с сонной артерией. Прижмите пальцы к точке пульса на шее, и вы окажетесь очень близки к своему блуждающему нерву.

Из этого места под вашими пальцами он устремляется вниз к вашему сердцу и дальше, где регулирует сердцебиение и десятки других жизненно важных функций. Если у вас есть какие-либо сомнения относительно того, насколько глубока и быстра связь между разумом и телом, блуждающий нерв – это буквально связующее звено между ними – толстая, гудящая линия электропередач, которая проходит от мозга до кишечника.

Представьте свое тело в виде дерева, а блуждающий нерв – в виде ксилемы и флоэмы, транспортных тканей глубоко внутри структуры растения, которые доставляют воду к листьям, а затем передают питательные вещества обратно через ствол. Ваш блуждающий нерв работает таким же образом, только с информацией. Помните те старые системы с пневматическими трубами, которые раньше были у банков, – вы помещали конверт с депозитом в маленький контейнер, и он со свистом улетал? Представьте, что то же самое происходит в блуждающем нерве, вверх и вниз, и сообщения, передаваемые между разумом и телом, проходят этот путь миллионы раз в течение дня.

80 % блуждающего нерва доставляют информацию в мозг. Остальные 20 % посылают сообщения вниз, в тело. Это значит, что со всего тела для мозга собирается большое количество сенсорной информации, после чего решения принимаются в мозге и рассылаются обратно. Это быстрая, постоянно работающая система, которая позволяет вашему сердцебиению, дыханию, пищеварению, а также эндокринной и иммунной системам постоянно приспосабливаться и реагировать на собранную информацию.

Как часто вы использовали фразы «предчувствие» или «разбитое сердце» или говорили кому-то, что у вас «в животе порхают бабочки»? Вы испытываете уникальные эмоции в разных частях своего тела по действительно существующей причине: эти области являются очагами нейрорецепторов. Недавние исследования показывают, что у нас целых три «мозга» – головной, сердечный и кишечный. Наше здоровье и развитие зависят от поддержания их баланса и согласованности. Эмоции проходят через наши системы в форме нейронных сообщений и гормонов. Некоторые сигналы стартуют в кишечнике или сердце и направляются вверх по течению к головному мозгу, в то время как другие каскадом идут сверху вниз. Таким образом, наши мысли и эмоции оказывают как мгновенное, так и длительное воздействие на все биологические системы: нервную, эндокринную, иммунную.

В предыдущей главе мы говорили о реакции релаксации и о том, почему она работает. О чем мы не говорили, так это о роли блуждающего нерва в этой физиологической реакции. Когда вы задействуете глубокое брюшное дыхание, которое рекомендует Бенсон, вы стимулируете работу блуждающего нерва. Даже обычный глубокий вздох может активировать его на короткое время – представьте, как вы проводите пальцами по струнам гитары, вызывая богатый вибрирующий аккорд, который звучит в течение пары секунд. Когда вы испытываете любовь или привязанность, это похоже на исполнение целой песни. Уровень кортизола в организме начинает падать, и у теломеразы появляется возможность восстановиться до здорового, сбалансированного уровня. Если вы сможете продолжать играть на этих струнах и поддерживать парасимпатическую систему в активированном состоянии, за этим последует множество удивительных преимуществ для здоровья.

Мы знаем, что воспаление является общим симптомом, лежащим в основе многочисленных заболеваний. Однако известный нейрохирург, иммунолог и изобретатель Кевин Трейси, наблюдавший смерть молодой женщины от сепсиса, сделал важное открытие: блуждающий нерв, по-видимому, работает в направлении, противоположном хроническому воспалению, чтобы компенсировать или обратить вспять его разрушительные последствия. [1] При активации блуждающий нерв ощущает воспаление в организме и передает эту информацию в мозг и центральную нервную систему, которые затем рефлекторно активизируют работу иммунитета, подавляя воспаление и предотвращая повреждение органов. В настоящее время проводятся исследования, направленные на изучение того, в какой степени стимуляция блуждающего нерва может предотвратить или обратить вспять многие воспалительные заболевания, включая артрит, колит, эпилепсию, застойную сердечную недостаточность, сепсис, болезнь Крона, головные боли, шум в ушах, депрессию, диабет и, возможно, другие аутоиммунные заболевания. Но тогда возникает вопрос: как именно можно активировать и стимулировать свой блуждающий нерв?

Хоть он и называется нервом, но в одном важном смысле он больше похож на мышцу – чем больше вы его тренируете, тем сильнее он становится.

Использование блуждающего нерва – стимулирование всеми способами, от глубокого дыхания до общения с другом или партнером, – похоже на работу ваших бицепсов, когда вы поднимаете тяжести; все это увеличивает его силу, гибкость и эластичность. И точно так же, как в случае с физическими упражнениями, большее количество тренировок способствует лучшей работе нерва и получению большей пользы для организма.

Помните, я говорил, что вам не обязательно влюбляться в каждого встречного, чтобы воспользоваться преимуществами микросвязей для здоровья? Что ж, эксперт в развивающейся области позитивной психологии и ее биологического воздействия на организм не совсем с этим согласен.

Барбара Фредриксон, ведущий научный сотрудник Университета Северной Каролины в Чапел-Хилл, более двух десятилетий занимается исследованиями на эту тему. Она проводила исследование за исследованием [2], доказывая, что то, что действительно тонизирует блуждающий нерв, – это небольшие моменты связи – своего рода «влюбленности», если хотите, – с людьми, которые окружают вас изо дня в день. Со всеми, от вашего мужа или жены до детей или бариста, с которым вы видитесь в кофейне на углу. Это может быть даже совершенно незнакомый человек, встреченный вами в магазине или на пешеходном переходе.

Исследование Фредриксон было свежо в моей памяти, когда я шел на встречу по улицам Кембриджа. Я присматривался к людям, которые не встречались со мной взглядом, пока мы шли по тротуару из красного кирпича. Они были погружены в свои мысли или слушали музыку, отзвуки которой я улавливал из их наушников. Пересекая реку Чарльз по оживленному мосту, я приблизился к пожилой женщине, подталкивающей коляску с ребенком. Я улыбнулся ребенку, который оказался ее внуком, и женщина улыбнулась мне; когда мы наконец преодолели молчание, она спросила, где находится конкретное здание в кампусе (мать ребенка, студентка, ждала там, чтобы покормить малыша грудью), и мы оживленно пообсуждали детей, семьи и жизнь с младенцами. Я поймал себя на том, что вспоминаю годы, когда мои дети были младенцами, а также трудности и радости того времени. Мы даже вместе посмеялись над забавным выражением лица ребенка.

Фредриксон считает, что в культурном плане мы недооцениваем мимолетные моменты связи. Они важнее, чем мы думаем. Пока я разговаривал с бабушкой, чье имя даже не расслышал, я был поглощен нашим разговором, смеялся, смотрел в глаза, и когда мы подошли к зданию, казалось, что долгая холодная прогулка пролетела незаметно. Я придержал для нее дверь, пока она с трудом протискивала коляску внутрь, а затем она помахала на прощание и исчезла в коридоре. Я понял, что пережил настоящий момент связи с кем-то и «размял» свой блуждающий нерв так же, как разминаю и тренирую мышцы ног и сердца, когда иду на пробежку.

И точно так же, как физические упражнения тонизируют мышцы, ощущение связи тонизирует блуждающий нерв. Чем выше тонус блуждающего нерва, тем быстрее вы сможете оправиться от стресса и расслабиться в режиме исцеления. И чем больше моментов связи вы испытаете, тем лучше будет работать этот механизм.

Что же такое любовь? Мы часто не называем что-то любовью, даже когда оно ею и является. Точнее, одним из ее проявлений. Это не только непрерывное, нескончаемое состояние, в котором мы находимся, когда «влюблены» в нашего партнера. Согласно Фредриксон, любовь – это серия «микромоментов позитивного резонанса» [3], которые мы переживаем снова и снова на протяжении всей жизни. У нас может случиться только один микромомент с незнакомцем на автобусной остановке или же миллион в течение жизни с человеком, с которым мы связали жизнь посредством брака. Мы думаем о любви, которую разделяем с супругом, как о самой важной, и в определенных аспектах – социальных, культурных – так оно и есть. Однако мы не понимаем, что когда речь заходит о здоровье и биологических системах, каждый момент микросвязи – с партнером, другом или водителем такси, – одинаково важен, как и все последующие.

Думайте о каждом из них в течение вашего обычного дня как о звездах, появляющихся на небе с заходом солнца. Каждая из них ярка по-своему, и когда они появляются на небе, одна за другой, они наполняют его своим светом и сиянием.

Там может быть сотня микромоментов, пережитых с семьей и образующих созвездия, представляющие эти отношения, или одна одинокая звезда – смех, которым вы поделились с коллегой во время полуминутной поездки в лифте. Но каждый из таких моментов незаметно проделал важную работу внутри вашего тела – он зажег ваш блуждающий нерв.

Узкое представление о любви может вызвать у нас тошноту. В своей книге «Любовь 2.0: Обретение счастья и здоровья в моменты связи», Фредриксон делает смелое заявление о том, что фиксация на идее любви как чего-то, что может быть разделено только в долгосрочных, интимных романтических отношениях, свидетельствует о «всемирном крахе воображения». Она пишет: «Думать о любви исключительно как о романтике или обязательстве, которые вы разделяете с одним особенным человеком, – как, похоже, делает большинство людей на земле, – несомненно означает ограничивать здоровье и счастье, которые вы получаете от микромоментов позитивного резонанса. Иными словами, убеждения о том, что такое любовь, определяют ваше здоровье, и вы сами загоняете его в строгие рамки».

По сути, Фредриксон говорит, что для лучшего самочувствия нам нужно расширить определение любви и воспринимать все моменты микросвязи как значимые, ведь тогда мы будем наиболее открытыми для положительных эмоций, таких как любовь, сострадание и сопереживание. Таким образом, частая стимуляция блуждающего нерва позволяет положительным эффектам накапливаться, подпитывая друг друга и становясь сильнее. Это приводит к тому, что Фредриксон называет «восходящей спиралью сердца». Оказывается, тонус блуждающего нерва и способность испытывать моменты любви, сострадания и связи возрастают по отношению друг к другу в геометрической прогрессии. Это означает, что чем выше тонус блуждающего нерва, тем легче человеку взаимодействовать и устанавливать контакт, а чем больше вы взаимодействуете, тем выше тонус вашего блуждающего нерва.

Это может звучать как некий замкнутый круг, в котором, если вы не очень хороши в налаживании социальных связей, вас ждет провал. К счастью, это не так! Это самовоспроизводящийся цикл, и чем лучше вы справляетесь, тем больше пользы для здоровья получаете и тем легче этот процесс происходит в дальнейшем. Фредриксон называет это ситуацией «используй или потеряешь». Если вы долго не катались на велосипеде и захотите заново научиться ездить, сначала вы будет казаться себе неловким, но это не займет много времени, и вскоре, когда движения войдут в привычку, вы наберете обороты.

Чтобы проверить идею обратной петли, Фредриксон провела исследование [4], в котором участники присоединились к практике определенного типа медитации, называемой медитацией любящей доброты (МЛД). Для прохождения шестинедельного курса МЛД, который фокусируется на обучении участников воспитывать чувства любви, сострадания и доброжелательности по отношению к себе и другим, случайным образом отобрали группу добровольцев. Исследование не было особенно требовательным с точки зрения погружения; участников просто попросили практиковать медитацию, которой они научились, дома. Только они решали, как долго и как часто будут выполнять МЛД, но ежедневно отчитывались исследователям как о медитативной активности, так и о социальных взаимодействиях в этот день.

Фредриксон и ее партнер по исследованиям Бетани Кок из Института когнитивных наук Макса Планка проверили тонус блуждающего нерва своих испытуемых (о процессе измерения поговорим чуть позже) до начала исследования и после его окончания. Они обнаружили, что по мере того, как положительные эмоции участников исследования возрастали с помощью МЛД, увеличивались и их социальные взаимодействия, а по мере увеличения количества социальных взаимодействий повышался и тонус блуждающего нерва. И чем выше был уровень тонуса блуждающего нерва в самом начале, тем выше он поднимался в ходе исследования. Вот она, восходящая спираль.

Хорошей новостью является то, что нет определенного уровня, которого вам нужно достичь, прежде чем вы сможете получить доступ к парасимпатической нервной системе на более длительные отрезки времени.

Это не настольная игра, в которой нельзя добраться до цели и выиграть приз, не пройдя все предшествующие поля. Фредриксон подчеркивает, что в эту спираль существует множество «точек входа». И чем выше вы поднимаетесь, тем быстрее прогрессируете. Любовь – это спираль, которая поднимает вас выше по мере того, как вы впускаете ее в свое сердце.

Возвращаясь к примеру игры на гитаре: чем больше вы занимаетесь, тем лучше у вас получается и тем красивее звучит музыка, которую вы исполняете. Перебирание струн блуждающего нерва работает точно так же. Нужно лишь убедиться в том, что музыка постоянно звучит, а инструмент не лежит без дела. Но так же, как и в случае с реакцией релаксации Бенсона, даже небольшие сессии этого опыта имеют значение. И очень большое. В связи с этим возникает вопрос: «Чего можно достичь с точки зрения здоровья и исцеления, если еще глубже посвятить себя этим практикам?»

В предыдущей главе мы говорили о том, что с эволюционной точки зрения наши тела запрограммированы на то, чтобы бросаться в бой или бежать при малейшей провокации. Действительно, те из нас, кто жив сегодня, существуют лишь потому, что у наших предков была очень высокоразвитая, отточенная реакция на опасность, позволившая им прожить достаточно долго, чтобы вырастить потомство. Мы обсуждали, как переписать этот код с учетом особенностей современного мира, где режим «сражайся или беги» включается слишком часто и слишком надолго. Но более глубокая, более сложная истина заключается в том, что у нас также есть и еще более древнее программирование, которое работает параллельно с этим и хочет, чтобы мы чаще находились в парасимпатическом состоянии.

Выживает сильнейший или добрейший?

Когда вы убегаете от тигра, социальные связи – едва ли не последнее, что приходит вам в голову. Но как только угроза исчезнет из поля зрения, лучше вспомнить о них как можно скорее. От этого может зависеть ваша жизнь.

В режиме «сражайся или беги» вы готовы бить, убегать или прятаться, но не устанавливать с кем-то связь. Ваша способность делать это буквально отключается физиологической и гормональной реакцией организма на стресс. Но как только вы сможете выключить режим «сражайся или беги» и переключиться на отдых и переваривание пищи, ваше тело вновь научится переживать моменты связи, чувствовать сострадание, сближаться и испытывать любовь. Как уже упоминалось, это может иметь позитивные долгосрочные последствия для вашего физического здоровья. Есть и другие причины, по которым мы развили эту биологическую реакцию и почему эта программа существует – такая же сильная, как инстинкт самосохранения, и такая же важная для выживания.

Давайте уменьшим масштаб и посмотрим на все это с биологической точки зрения. Для вашего предка в саванне включение парасимпатической нервной системы позволяло налаживать связь с человеком, представляющим потенциальную угрозу. По сути, любовь можно отчасти понимать как высокоразвитый, упреждающий защитный механизм.

Когда задействована парасимпатическая система, блуждающий нерв активирует связь между лицом и сердцем. На метафорическом уровне это «открывает» ваше сердце другим, а в буквальном смысле – расслабляет и сжимает различные мышцы лица, которые помогают вам улыбаться, сосредотачиваться на услышанном и выражать интерес для установления контакта с собеседником. Когда вы находитесь в хроническом стрессе, этот процесс – даже если вы этого не осознаете – протекает у вас совершенно иначе. Режим «сражайся или беги» напрягает тело, препятствует теплоте взгляда, ограничивает искренность улыбки и в целом мешает способности устанавливать связи, позволяя ценным микромоментам любви ускользать. Собеседник даже может почувствовать – хотя бы подсознательно, – активирован ли ваш блуждающий нерв или нет, считать ваши подлинные эмоции и связь с ними или ее отсутствие. Следовательно, человеку, который постоянно находится в режиме «сражайся или беги», будет труднее общаться с другими.

Нейроцепция – это мозговой процесс, в ходе которого вы определяете, является ли человек или ситуация, в которой вы находитесь, опасными или безвредными. Именно поэтому, например, ребенок будет улыбаться при виде знакомого лица и плакать при виде незнакомого. Стивен Порджес, психолог из Университета Индианы и Университета Чапел-Хилл, а также эксперт по функции блуждающего нерва, исследовал, что происходит, когда люди впадают в нейроцептивное состояние и теряют способность устанавливать социальные связи. Жертвы травм, например, будут иметь нервную систему, которая чрезвычайно сосредоточена на обнаружении хищника и при этом слаба в общении. Травма, тревога, хронический стресс – все это может привести нас к «замораживанию» режима борьбы-бегства-замирания, отключая способность испытывать позитивные микросвязи с людьми как малознакомыми, так и теми, с кем мы близки долгие годы. Долгосрочные последствия стресса не дают организму исцеляться и быстрее приводят нас, как выразилась Элизабет Блэкберн, к «периоду болезни».

Недавний обзор 28-ми исследований, в которых приняли участие более 180 000 взрослых испытуемых, наглядно показал, насколько смертельно опасно быть отрезанным от социальных связей. Изучив данные, экспертная группа обнаружила, что одиночество и социальная изоляция (или их комбинация) связаны с повышением риска сердечного приступа и инсульта на 29 % и 32 % соответственно. [5] Люди, которые сообщали о меньшем количестве социальных связей, также имели больше нарушений сна, изменений иммунной системы, более сильное воспаление и значительно повышенный уровень гормонов стресса. Посмотрите на социологический ландшафт – в Соединенных Штатах треть людей старше 65 лет живут одни, как и более половины из 1,6 млн человек, проживающих на Манхэттене. В Великобритании социологи отметили заметный рост числа одиноких людей даже в рамках одного десятилетия; в период с 2001 по 2011 год оно увеличилось на 600 000 человек, что на 10 % больше по сравнению с предыдущими показателями.

Важно помнить, что есть значительные различия между тем, когда человек просто живет один, когда чувствует себя одиноко и когда находится в социальной изоляции. Аналогичные цифры встречаются и в других развитых странах, что заставляет социологов и исследователей описывать это в многочисленных трудах и отчетах как «эпидемию одиночества».

Одиночество, если вы посмотрите на цифры [6], является таким же фактором риска для здоровья, как плохое питание, недостаток физических упражнений, ожирение или даже курение [7] – но мы не видим плакатов на автобусных остановках, предупреждающих нас об этом. Возможно, вы наблюдали, как это происходит с вашими близкими: когда они переживают смерть супруга и внезапно остаются одни, их здоровье может резко ухудшиться.

Фредриксон обнаружила, что моменты микросвязи – те небольшие импульсы энергии, которые питают двигатель любви, – должны происходить при личном общении. Позитивные чувства, такие как счастье или удовлетворенность, безусловно, могут замедлить поток гормонов стресса и перевести вас в парасимпатический режим. Оказывается, личные взаимодействия являются самым мощным топливом для блуждающего нерва – более высокого октанового числа, которое действительно заставляет вашу парасимпатическую систему работать эффективнее. Это означает, что позвонить матери по телефону – это хорошо, но она получит более активный заряд здоровья от общения с почтальоном, доставившим посылку к ее дому, или от соседа, с которым выпьет чашку кофе, ведь встретится с ними лицом к лицу.

Когда человек чувствует себя одиноким или большую часть времени лишен социальной связи, блуждающий нерв начинает затухать, и, как следствие, в организме может вспыхнуть воспаление – иммунная система подавляется, и прежде закрытые пути начинают открываться, пропуская всевозможные заболевания. На самом деле вас может затянуть в нисходящую спираль, и чувство одиночества со временем приведет к более сильному чувству изолированности, которое усугубляется экспоненциально, точно так же, как восходящая спираль Фредриксон. Джон Качиоппо, социальный психолог, работающий в Чикагском университете, обнаружил, что одинокие или изолированные люди имеют повышенный риск не только сердечных заболеваний и инсульта, но и рака. Причина этого сводится – что неудивительно – к иммунной системе.

Качиоппо и его партнер по исследованиям Стив Коул из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе выяснили, что у одиноких людей клетки иммунной системы были изменены – вплоть до экспрессии генов. У одиноких людей, которые склонны воспринимать мир больше как угрозу (помните разницу между стрессом угрозы и стрессом вызова?), клетки иммунной системы стали склонны к воспалительным процессам; это означает, что все больше клеток перемещались по телу в поисках чего-то, с чем можно побороться, как армейское подразделение, беспрерывно патрулирующее местность. Из-за этого они были склонны зацикливаться на собственных тканях организма, как это происходит при многих аутоиммунных заболеваниях.

Иммунная система обладает фиксированной боеспособностью. Когда слишком много батальонов направлено на борьбу с постоянным воспалением, у нее не хватает сил, чтобы справляться с вирусами, инфекциями и даже мутирующими клетками.

В главе «Прирожденные убийцы» мы говорили о том, как важно поддерживать здоровье иммунной системы, чтобы она могла эффективно находить, помечать и удалять мутирующие клетки до того, как те превратятся в полноценный рак. Что ж, оказывается, один из лучших способов сделать это – искренне влюбляться – снова и снова, каждый день, в супруга, детей, друзей, соседей или коллег. И если у вас нет таких людей, найдите способ социального взаимодействия, который будет доставлять вам удовольствие и наполнять вашу жизнь, – книжный клуб, занятия физическими упражнениями в местном спортзале или что угодно другое. Это может спасти вашу жизнь с такой же вероятностью, как и принятие чудодейственного лекарства.

Качиоппо поделился результатами исследования с The Guardian [8]: одиночество заразно (носителями являются люди с минимальным количеством социальных связей), передается по наследству (изменения в экспрессии генов могут передаваться вашим детям) и поражает каждого четвертого – и это похоже на эпидемию. Такая ситуация увеличивает риск ранней смерти на 20 %. Как выразился Качиоппо, «если бы мы собирались построить зоопарк для человеческой особи, мы бы включили в инструкцию по уходу за ним фразу «Не размещать в изоляции».

Социальные связи оказались таким же важным питательным веществом, как и любое другое; вы не можете исцелиться без микросвязей, тонизирующих ваш блуждающий нерв, точно так же, как не можете исцелиться без богатой питательными веществами пищи. Любовь и социальные связи, несомненно, относятся к числу самых мощных лекарств. Как врачи, мы должны были бы выписывать людям не только фармацевтические препараты, но и время для отдыха – для микромоментов позитива с друзьями, семьей и новыми знакомыми. Нам следует спрашивать: «Из чего состоит ваше эмоциональное питание?»

Если задуматься, социальная связь – это развитая стратегия преодоления. В конце концов, режим «сражайся или беги» появился раньше всего – миндалевидное тело, спрятанное глубоко в мозге, было одной из первых областей мозга, появившихся у человека, и оно существует уже тысячи лет. Парасимпатическая же реакция исходит из более развитых частей мозга.

В процессе эволюции наши предки возвращались к примитивным способам выживания, только когда более продвинутые, сложные стратегии – налаживание связей, дружеских отношений и союзов – терпели неудачу. Так происходит и сейчас: теряя способность к общению, мы возвращаемся к более примитивным формам решения проблем.

Реакция «сражайся или беги» сильна, и по этой причине может показаться непреодолимым инстинктивным проклятием – мы не можем избавиться от нее, поскольку она закодирована в наших генах. Но любовь и связь – искра и огонь парасимпатического режима – тоже являются частью нас. Мы биологически созданы для любви и позитивных связей; это – наша ведущая мотивация, и как вид мы сейчас, похоже, работаем над тем, чтобы вывести себя на новый уровень и отказаться от хронического пребывания в состоянии стресса.

Подумайте о человеческом детеныше. Держа на руках своего первенца, глядя на его милое спящее личико, на его крошечное тельце, завернутое в одеяльце в сине-розовую полоску, я был временно подавлен тем, насколько он беспомощен. В детстве, живя на ферме, я видел, как новорожденные телята вставали на ноги и, покачиваясь, шли рядом со своими матерями уже через несколько минут после рождения. Но давным-давно, когда мы эволюционировали от приматов и начали ходить прямо, наши бедра сузились, а наш мозг стал более сложным. Чтобы родить ребенка, который был бы способен функционировать на уровне других млекопитающих, человеческой матери пришлось бы вынашивать своего ребенка до двух лет, что слишком обременительно для женского организма. Чтобы эволюционировать в прямоходящих высокоинтеллектуальных животных, которыми мы являемся сегодня, нам нужно было рожать задолго до момента, когда дети действительно готовы к реальной жизни.

Таким образом, эволюция, как и всегда, изобретательно сработала таким образом, что польза для другого (ребенка) взаимосвязана с нашей. Любовь к детенышам, беспомощным маленьким существам, быстро стала самой важной причиной выживания. Сострадание, связь и забота, которые мы испытываем по отношению к детям, стимулируют блуждающий нерв и улучшают наше самочувствие, а также формируют здоровье малышей. Эти симбиотические отношения абсолютно беспроигрышны. Измученным новоиспеченным родителям может показаться, что это не так, но даже во время самых бессонных ночей организм кормящей матери переполнен окситоцином, а ее блуждающий нерв усиленно трудится.

Дачер Келтнер, профессор психологии Калифорнийского университета в Беркли, посвятил свою карьеру исследованию и пониманию связи между состраданием, выживанием и здоровьем. По его словам, наша способность к эмпатии – это то, что помогло нам выжить и эволюционировать как виду, и она же может стать «лекарством», которое нам нужно для достижения радикального прогресса в области здоровья и исцеления.

– Мы стали суперзаботливым видом до такой степени, что моменты выражения и реализации этой заботы улучшают наше физическое здоровье и продлевают жизнь, – пишет он. – Мы рождены, чтобы быть добрыми друг к другу.

Чарльз Дарвин известен своей теорией естественного отбора, в которой «выживает сильнейший». Я всегда предполагал, что это – своего рода прописная истина, ведь я слышал ее неисчислимое количество раз, в том числе в медицинской школе. А затем мне указали, что в основополагающем тексте Дарвина «О происхождении видов» фраза «выживает сильнейший» была упрощением его более сложных идей о том, кто выжил и почему. Ученые, по-новому взглянувшие на новаторскую работу Дарвина, теперь сообщают, что его послание правильнее было бы трактовать как «выживает добрейший».

«О происхождении видов» – самая известная работа Дарвина, в которой он излагает основы эволюционной биологии популяций животных. Но его менее известное продолжение «Происхождение человека» сосредоточило все 800 с лишним страниц на эволюции человеческого вида. Дарвин рассматривает преимущества, которые мы получили, заботясь друг о друге и объединяясь в дружбе, а не в борьбе. В «Происхождении человека» он только дважды говорил о «выживании сильнейших», в то время как любовь упоминается в его труде 95 раз.

Новые исследования едины во мнении, что любовь – это даже больше, чем тактика выживания. Те же самые действия, которые возвышают нас как вид или общество – забота друг о друге, помощь, сопереживание и так далее, – вызывают еще и внутренние изменения в наших телах. Они позволяют нам подниматься по восходящей спирали к здоровью и жизненной силе.

Восстановление после травмы или болезни происходит быстрее у людей с более высоким тонусом блуждающего нерва, и работа Фредриксон подтверждает, что этот тонус является невероятно точным показателем общего состояния здоровья. Итак, если все это – правда, как мы можем определить, в каком состоянии находится наш блуждающий нерв? Мы не можем просто посмотреть в зеркало и оценить его, как оцениваем бицепс, закатав рукава.

Оказывается, существует простой способ проверить степень тонуса и, следовательно, свою способность к исцелению. И точно так же, как любовь, это связано с вашим сердцем.

Мудрость сердца

Существует окно в функцию блуждающего нерва, и это – биометрический показатель, называемый вариабельностью сердечного ритма (ВСР). Он отличается от артериального давления или простой частоты сердечных сокращений, которая учитывает только количество ударов в минуту, так как относится к изменяющемуся временному интервалу между сердечными сокращениями и фиксирует способность сердца гибко реагировать на ситуации или стимулы. Ваше сердце не должно биться с одинаковой скоростью; оно должно иметь возможность менять ритм в зависимости от уровня активности, эмоций и окружающей среды. Высокая вариабельность сердечного ритма – это хорошо, так как означает, что тело может адаптировать частоту сердечных сокращений к окружающим вас обстоятельствам. Обычно это указывает на высокий уровень способности справляться со стрессом и восстанавливаться после него.

Низкая вариабельность сердечного ритма вызывает беспокойство; это означает, что в системе есть ригидность, и сама она стала менее отзывчивой, возможно, из-за хронической передозировки гормонов стресса, затвердения сердечнососудистых артерий из-за воспаления или вследствие других причин. Низкая ВСР связана не только с тревогой и депрессией, но и с повышенным риском сердечнососудистых заболеваний и ранней смерти.

И самое главное – ВСР является отличным показателем тонуса блуждающего нерва. Чем выше этот показатель, тем больше задействован блуждающий нерв и тем более активна ваша парасимпатическая система. Все это сводится к тому, что ВСР является основным, но недостаточно используемым показателем общего состояния здоровья и, в частности, здоровья блуждающего нерва.

Можем ли мы использовать ВСР в повседневной жизни, чтобы лучше понять наше тело? До недавнего времени выяснение ВСР было не самой простой задачей – вам пришлось бы пойти к врачу, попросить его подключить вас к кардиомонитору, а затем изучить показания с помощью специальной компьютерной программы. Впрочем, в последнее время появляется все больше устройств, которые в сочетании с бесплатными загружаемыми приложениями могут дать вам моментальный отчет о вашем ВСР. Технологии все еще развиваются, и некоторые из них могут быть более эффективными, чем другие, но с учетом того, как развиваются события, кажется, что в будущем этот показатель будет определяться в кабинете каждого врача. Если мониторы сердечного ритма и приложения не для вас, просто имейте в виду, что любая из тактик, которые мы обсуждали здесь, чтобы войти в контакт со своим телом, уменьшить воспаление и перейти в парасимпатический режим, также положительно повлияет на ВСР. Практика реакции релаксации или медитации, знакомство с вашими триггерами стресса и изучение реакций тела на стресс и положительные связи – все это может помочь вам на пути к здоровью.

Сердце является важным центром связи, и есть причина, по которой оно так часто упоминается в метафорах в нашей культуре, – физиологические изменения, происходящие в организме в ответ на эмоции и стресс, могут создать впечатление, что чувства исходят прямо от сердца. Неудивительно, что поэты долгое время уделяли ему особое внимание как символу любви и потери. Однако в медицине сердце – это просто мышечный насос; его задача – поддерживать жизнь, обеспечивая циркуляцию крови и кислорода. Но что, если вся правда каким-то образом включает в себя оба полюса?

Разбитое сердце – распространенная метафора; на самом деле мы не верим, что наши сердца могут разбиться, как упавшая ваза. Однако существует редкое, смертельно опасное сердечное осложнение, называемое кардиомиопатией такоцубо.

Врачи называют это синдромом разбитого сердца, потому что он заключается в том, что острая эмоциональная боль вызывает потенциально смертельные сердечные сокращения. До недавнего времени было много споров о том, реален ли этот диагноз, однако женщина, в 2016 году доставленная по воздуху в больницу Хьюстона, развеяла сомнения медицинского сообщества.

Джоани Симпсон прибыла на вертолете в клинику сети «Мемориал Херманн» с сильной болью в груди, демонстрируя классические признаки сердечного приступа. Врачи немедленно ввели катетер в ее сердце, ожидая обнаружить закупоренные артерии, которые им пришлось бы раскрывать с помощью стентов, однако были поражены, увидев их «кристально чистыми». [9]

Исследование, опубликованное десятилетием ранее в The New England Journal of Medicine – издании, которое является знаменосцем медицины, – подтвердило, что в некоторых случаях интенсивный поток гормонов стресса может парализовать сердце и вызвать, по сути, сердечный приступ. Врачи спросили Симпсон, приходилось ли ей в последнее время переживать сильный стресс. Джоани рассказала, что недавно пережила множество семейных и финансовых проблем, а затем ее собака, которая была настоящим членом семьи, умерла мучительной смертью. Женщина тяжело это переживала. Настолько тяжело, что это нарушило функцию ее сердечной мышцы.

Случай Симпсон был зарегистрирован [10], разрешив дебаты о том, был ли синдром разбитого сердца реальным. В интервью газете The Washington Post, которая расследовала это дело, Джоани сказала, что она «все принимает близко к сердцу». Мы думаем о подобных фразах как о метафорах, игре слов, но оказалось, что они могут быть чем-то гораздо большим. В данном случае Джоани Симпсон использовала избитую фразу, чтобы открыть окно как в свою эмоциональную, так и физическую истину: она буквально принимает все близко к сердцу.

Подумайте о разнице между Джоани и Эйлин, женщиной, которая поступила в отделение неотложной помощи с мерцательной аритмией после того, как ее бросил муж. В случае с Джоани Симпсон связь между эмоциональным потрясением и биологией тела была быстро обнаружена и исследована. Блуждающий нерв проходит прямо через сердце – нервные окончания причудливо переплетены и постоянно обмениваются информацией.

В сердце же находится более 40 000 нейронов, больше, чем в любом другом месте тела, если не считать мозг и кишечник. Это означает, что сердечный мозг существует и является центром эмоций, ощущений и знаний. Это дает нам уникальную возможность увидеть связь между разумом и телом, а также то, что помогает нам исцеляться – или же, наоборот, мешает это делать.

Если есть что-то, чему я научился, ухаживая за тысячами пациентов, так это то, что сердце – больше, чем просто насос. Это не просто орган, который распределяет кровь по телу; он также представляет наши искренние желания, величайшие радости и самые глубокие страдания. Иногда сердце отражает – как метафора – что-то, происходящее в другой, более глубокой части нас, когда нам нелегко осознать это или выразить словами. Если мы прислушаемся, то, возможно, сможем найти свой путь к жизни, которую действительно заслуживаем, – жизни подлинной и полноценной – и, возможно, путь к исцелению.

Жизнь в режиме исцеления

Многие из нас и не представляют, что такое режим исцеления. Наши блуждающие нервы не находятся в тонусе и работают соответствующим образом. Возможно, как и в случае с Джен до того, как она посетила Бразилию, стресс, беспокойство или травма значительно ухудшили наше здоровье. Возможно, постоянные и повышенные дозы кортизола вымыли слишком много теломеразы, и в наших клетках происходит невидимое укорочение теломер – важнейших кирпичиков жизни. Может даже показаться, что нам просто суждено болеть – что-то было закодировано в нашей ДНК, как компьютерный вирус, который только и ждет, чтобы запустить вредоносную программу.

Когда вам диагностируют серьезную болезнь, может показаться, что будущее предначертано. Но помните: никогда не поздно переключить передачу.

Исследователи обнаружили, что детство, полное невзгод, или жизнь с постоянным стрессом укорачивают как ваши теломеры, так и продолжительность жизни, но также они заявляют, что эти последствия могут быть значительно смягчены и даже сведены к нулю. Если вспомнить случай Джен, можно увидеть идеальный шторм состояний, которые объединились, чтобы позволить ей исцелиться. Она полностью изменила свою жизнь, оставив токсичный брак в прошлом и встретив любящего, поддерживающего человека. Она избавилась от подавляющей ответственности, которую чувствовала за жизни своих детей. Джен начала жить, понимая ценность собственной личности.

Теперь мы знаем, что блуждающий нерв активируется позитивными чувствами. Нам известно, что включает в работу эту цепь – микромоменты позитивной связи как с теми, с кем вы близки, так и с теми, кого вы едва знаете. Режим «сражайся или беги», с его головокружительным приливом гормонов стресса, действительно силен. Но, позволив себе чаще испытывать высшие состояния любви и другие положительные эмоции, вы можете сделать себе «прививку» от хронической реакции на опасность.

Точный набор условий, которые делают парасимпатику возможной в современном мире, может показаться такой же редкостью, как затмение. Но в отличие от затмения, которое является результатом движений небесных тел в космосе и находится далеко за пределами нашей досягаемости, создание условий для радикального исцеления находится под нашим контролем. От того, что вы едите, до того, как относитесь к стрессу и взаимодействуете с другими людьми, – все это может изменить биологию тела вплоть до длины теломер внутри ваших клеток.

Когда Бенсон проводил свои первые исследования более 30-ти лет назад, идея о том, что эмоции или психическое состояние могут оказывать какое-либо влияние на артериальное давление или сердечный ритм, считалась смехотворной – настолько, что это удерживало исследователей от изучения этой области, на деле обладавшей огромнейшим потенциалом. Сегодня те же самые предубеждения продолжают удерживать нас от следующего шага в поиске путей к исцелению. Наметился некоторый прогресс – неохотное признание того, что разум может влиять на тело и наоборот, – но хотя это понимание и просочилось в популярную культуру, его все еще не интегрировали в практическую медицину.

По сути, в медицине и психиатрии мы все еще работаем по принципам, разработанным в XVII веке философом и математиком Рене Декартом: разум и тело – это отдельные сущности, существующие независимо друг от друга.

Декарт представлял себе два отдельных «мира», один из которых содержал тело (материю), а другой – разум (сознание). Считалось, что события в физическом мире не оказывают никакого влияния на ментальный, и наоборот.

Откуда взялась эта идея? Что ж, во многих отношениях Декарт разработал концепцию дуализма разума и тела как ответную реакцию на преобладающие идеи своего времени, которые эффективно сдерживали необходимый медицине прогресс. В XVII веке религия и медицина были тесно переплетены. Люди рассматривались как духовные существа – тело и душа были одним целым. Когда человек умирал, его тело должно было быть сохранено нетронутым, чтобы, таким образом, сохранить и душу. Вскрытия были запрещены; если бы тело было разобрано на части, душа была бы точно так же расчленена и никогда не смогла бы вознестись на небеса. Болезни и недуги же часто списывались либо на проступки отдельного человека или общества в целом, либо на Божий суд. [11] Если женщина заболевала и имела загадочные симптомы – растущую опухоль в животе, быструю потерю веса, желтоватую кожу, рвоту и неспособность есть – могли заподозрить, что она совершила грех. Ее душа была наказана, и тело страдало по той же причине. Если бы по городу прокатилась болезнь, унося жизни детей и младенцев от обезвоживания и диареи, община взяла бы вину на себя. Люди бы решили, что не были благодетельными, не трудились так усердно, как следовало, или что среди них были вероотступники.

«Лечением» в этих случаях были бы молитва или исповедь, призванная очистить души. Тело женщины никогда не вскрывали, чтобы обнаружить раковую опухоль, ставшую причиной смерти. Никто не обращал внимания на воду в городских колодцах, зараженную опасным штаммом бактерий. Истоки здоровья и болезней были окутаны суевериями, страхом и твердой верой в то, что телесные болезни – это наказания, ниспосланные всеведущим Богом.

Когда Декарт отделял разум от тела, он относил «душу» к сфере разума, позволяя телу быть исследованным, препарированным и использованным для разного рода экспериментов. Хотя это и может показаться всего лишь философским сдвигом, его мысли были новаторскими и сделали человеческое тело доступным для науки. Внезапно анатомия тела была раскрыта. Врачи и ученые наконец получили возможность и свободу исследовать биологические механизмы человеческого организма, а вместе с ними и механизмы болезней.

Основные достижения медицины за последние 300 лет рухнули из-за разделения разума и тела, как домино. Но мы подошли к концу падающих одна за другой костяшек. Последняя из них пала; наступило затишье. Я верю, что мы добились максимально возможного прогресса в рамках ограничений дуализма разума и тела и что нам нужно вернуться назад и восстановить то, что на самом деле было правильным. Тело и душа – едины.

Возможно, прогресс – это скорее восходящая спираль, нежели прямая линия: мы продолжаем возвращаться к старым идеям, но с новыми знаниями и технологиями. Возникает вопрос: что мы будем делать с растущим пониманием того, что разум и тело на самом деле глубоко взаимосвязаны, и что исцеление души во многих случаях может исцелить и тело?

Я далеко продвинулся в своих исследованиях после Бразилии, где у меня был доступ к множеству многообещающих случаев, из которых можно было извлечь полезные данные. Хотя не все из них прошли тщательную проверку, Бразилия, безусловно, представляла собой горячую точку спонтанных ремиссий, которая пролила свет на мое исследование. Рассматривая эти случаи как единую группу, я должен был задаться вопросом: «Действительно ли спонтанное исцеление было таким спонтанным?» В то время как некоторые случаи действительно казались очень неожиданными – например, опухоль, которая присутствовала в один день, исчезала на следующий, – накапливающиеся данные свидетельствовали о том, что многие выздоровления занимали недели, месяцы и даже годы. Обращение болезни вспять, которое может показаться спонтанным врачам, видящим лишь небольшую часть жизни пациента, или даже самим пациентам, на самом деле может быть результатом чего-то, что развивалось в течение определенного времени – как семена, посеянные давным-давно и «внезапно» показавшие ростки на поверхности земли.

Я чувствовал, что близок к тому, чтобы получить общую картину спонтанного исцеления, но это напомнило мне о восхождении на горную вершину, – ты понимаешь, что вершина рядом, даже если она скрыта облаками. Однако, как только ты поднимаешься на холм, ты видишь новую, следующую вершину, ждущую тебя впереди. Мне нужно было найти еще одно такое же место, как Бразилия, и я принялся за поиски.

Часть вторая

Чудесный разум

Глава 7

Исцеляющая вера или вера в исцеление

Лучше верить, чем не верить, потому что с верой все становится возможным.

Альберт Эйнштейн

Кливленд, Огайо. 2012 год

Я приехал в Огайо в начале марта, когда весна должна была вступить в свои права, но мир вокруг был скован льдом. Недавняя буря намела слой нового снега, и там, где его срезала снегоуборочная машина, были видны ровные слои снежного наста. Машины со свистом проносились по обледеневшей слякоти, пока я, сгорбившись от холода, прокручивал в голове вопросы для интервью. Я мысленно вернулся к тому, с чего все началось почти десять лет назад, – к тому, как вышел из самолета в жаркий и влажный воздух Бразилии, еще не представляя, во что ввязываюсь. Воспоминания о том, что я там делал, были такими же туманными и размытыми, как воздух, облачками пара выходящий из моего рта. Однако в этот день мой план был предельно ясен. Я приехал не для того, чтобы что-то опровергать или доказывать, так как был далеко за пределами этой концепции. Я прибыл, чтобы глубже проникнуть в тайну веры и того, как она пересекается с исцелением.

Под ногами хрустели кристаллики соли и льда, сопровождая меня на пути к невзрачному офисному зданию, принадлежащему доктору Иссаму Немеху, квалифицированному врачу, которого также называют «целителем веры». Внутри кабинет доктора Немеха был похож на рабочее место любого другого американского врача – бежевый ковер, растения в кашпо, большое окно с видом на парковку. Разумеется, это место невероятным образом отличалось от теплых полей, полных коз и кур, которые можно встретить в Бразилии, но оба места, казалось, как магниты притягивали все новые случаи спонтанного исцеления. Так что же у них было общего? Этот вопрос волновал меня больше прочих.

Я впервые встретил Немеха, когда нас обоих пригласили на шоу доктора Оза в 2011 году. Признаться честно, я колебался насчет участия в программе. Обсуждения «чудесных исцелений» по телевидению и радио часто не выходят за пределы поверхностного вопроса: «Реально ли это?». Никто не вдается в детали и уроки, которые можно извлечь из этих случаев, то есть в то, что действительно может помочь людям. В то же время я знал, что пришла пора выводить истории о спонтанной ремиссии из тени, и что они, вероятно, могли бы предложить эффективное противоядие от эпидемии безнадежности, которую я наблюдал в медицине.

Но действительно ли надежда – это то, что может изменить течение болезни? Или это было, как полагали многие врачи, лишь иллюзией – миражом, который заставлял людей бесконечно идти по пустыне, не получая никакого облегчения? Не желая давать «ложную надежду», врачи опасаются раскрывать пациентам весь спектр их возможностей.

Мы придерживаемся лишь того, что известно наверняка, безопасно, а также находится в пределах средних значений и наиболее вероятных результатов лечения и течения болезни. Мы консервативны и осторожны. Но неужели мы так боимся этой ложной надежды, что решаем не предлагать никакой надежды вовсе? И как это влияет на результаты исхода болезни и ее лечения?

Когда мне позвонили из шоу доктора Оза и спросили, могу ли я выступить в качестве медицинского эксперта в их расследовании так называемого исцелителя веры из Огайо, я был заинтригован.

Я не знал, чего ожидать от Иссама Немеха, целителя с преданными последователями. Из краткого брифинга, присланного продюсерами шоу, мне стало известно, что Немех был дипломированным врачом с опытом работы в области анестезиологии и хирургии. Стоит сказать, что это слабо вязалось с моим представлением о типичном целителе веры.

Незадолго до начала съемок, пожимая руку Немеху, я отметил, что на вид он не был похож на «целителя». Из-под клетчатого свитера выглядывал аккуратный воротник накрахмаленной рубашки. Он выглядел как обычный семейный врач. И все же я быстро обнаружил, что доктор Немех – это кладезь противоречий. Он был родом из Сирии, однако стал среднезападным католиком и жил со своей большой семьей в пригороде Кливленда. Энергичный, в свои 60 с небольшим, он курит сигареты и не слишком следит за диетой. Доктор Немех редко отрывается от работы, находясь на ней почти всю неделю, часто до раннего утра. Существует длинный список людей, желающих встретиться с ним: либо чтобы попасть на сеанс высокотехнологичной электронной акупунктуры, которую он практикует в своих медицинских кабинетах, либо ради исцелений, для которых он время от времени путешествует по стране. Немех верит, что высшие силы действуют через него, направляя его руки, но при этом отвергает звание целителя. Я быстро обнаружил, что, хотя другие часто называют его этим термином, сам он никогда не использует его для описания того, чем занимается. Его призвание, по его словам, состоит в преодолении разрыва между наукой и духовностью. И люди, у которых таинственным образом восстановилось зрение, срослись кости и растворились опухоли, верят, что это – именно его заслуга.

У доктора Немеха есть свои недоброжелатели – люди, которые считают его лжепророком, торгующим человеческими фантазиями, – но когда вы становитесь свидетелем огромных очередей из тех, кто приехал к нему на лечение, и слушаете их истории о надежде и выздоровлении, вы начинаете задумываться: «Быть может, в этом все же есть нечто особенное». В Немехе есть приземленная практичность, которую я, как врач, нахожу освежающей; хотя он и горячо верит в силу молитвы, он также советует своим пациентам не забывать об обычной медицинской помощи. К тому же он признает, что его стиль исцеления работает не для всех.

С первых минут разговора с Немехом стало очевидно, что он обладает невероятным умением налаживать контакт, создавая быструю и подлинную близость со своими пациентами.

На сцене доктор Оз расспрашивал Немеха о его методах и, казалось бы, невозможных выздоровлениях, которые происходили под его наблюдением. Немех был скромен и всячески избегал ответственности за наступившие ремиссии, утверждая, что это результат вмешательства Бога, в то время как он был всего лишь проводником.

Доктор Оз пригласил добровольца из числа зрителей, желающих проверить на себе способности целителя. Женщина подняла руку, и ее сопроводили на сцену. Она жаловалась на изнуряющую боль в спине. Немех положил руку на беспокоящее ее место и помолился. В комнате повисла тишина. Люди наклонились вперед, чтобы лучше слышать слова Немеха, но его голос был тихим, а речь неразборчивой. Даже я, стоявший совсем рядом, не мог уловить его слов. Он не пытался сделать из этого шоу – он просто делал свою работу. Казалось, публика вообще его не заботит. Немех вел себя так, как если бы он и эта женщина были наедине.

Я с любопытством вглядывался в лица зрителей, стараясь понять, что люди думают о молитве и исцелении. В основном они вели себя тихо и внимательно следили за происходящим. На их лицах не было ни следа скептицизма, что на самом деле меня не удивило; согласно опросам, 9 из 10 американцев признают, что молятся, и трое из четырех прибегают к этому ежедневно. 80 % американцев молились о своем собственном исцелении, и колоссальные 90 % молились об исцелении других. [1] Судя по статистике, большинство людей в этой студии, вероятно, глубоко верили в силу молитвы.

Тем не менее практика возложения рук может показаться некоторым странной. И хотя я сам вырос в очень религиозной семье, которая придавала большое значение силе молитвы, когда я наблюдал, как Немех склоняет голову и бормочет что-то над незнакомой ему женщиной, я почувствовал знакомый укол недоверия и внутреннего сопротивления. В мире, где я вырос, было много правил. Много суждений. Смысл молитвы лежал в исповедании своих грехов и просьбах того, о чем вы мечтаете. Я вырос, рассматривая молитву как ритуал без причины. Однако, став старше, понял, что дело не в том, что я вообще не верил в молитву, – на самом деле я не верил в нее в том виде, в каком знал ее в детстве. Доктор Немех опустил руки.

Женщина, несколько минут назад поднявшаяся на сцену, выглядела совсем по-другому. На ее лице застыло удивление и облегчение.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор Оз.

– Это потрясающе, – ответила она. – Все прошло. Боль прошла!

Публика зааплодировала, и я последовал их примеру, пусть и задавался вопросом, сколько продлится ее облегчение. Исследования боли, особенно боли в спине, противоречивы. Люди, у которых на сканировании обнаруживаются множественные смещенные диски или другие проблемы, могут, вопреки ожиданиям, не испытывать боли. Другие пациенты в то же время могут бороться с хроническими болевыми синдромами, притом что их снимки абсолютно чисты. Это может быть классическим примером эффекта плацебо – улучшения самочувствия на основе искренней веры в выздоровление, ведь вместо лекарственного препарата пациент получает сахарную таблетку без какого-либо действующего вещества.

Мнение научного сообщества таково, что плацебо – это своего рода эффект дыма от огня; люди чувствуют изменения в состоянии, несмотря на отсутствие реальных физиологических улучшений. Это игры разума, а не настоящая медицина.

Но мое путешествие в глубины спонтанного исцеления уже научило меня тому, что в уме и сердце есть мощные целительные ресурсы, которые мы оставляем неиспользованными. Я знал, что должен серьезно отнестись к потенциальному физиологическому воздействию веры на организм. В чем разница между улучшением самочувствия и реальным выздоровлением? Где проходила черта между верой в выздоровление и истинным исцелением?

Пациенты Немеха выходили на сцену один за другим, чтобы описать путь, который привел их к выздоровлению. Кэти Куак рассказала, что пришла к Немеху с раком легких и злокачественной опухолью таких размеров, что ее врач был готов удалить легкое целиком, но после посещения Немеха опухоль уменьшилась, а затем и вовсе исчезла. Среди пациентов также была Мередит Крей, из-за болезни Лайма не имевшая сил встать с постели, ходить и даже видеть дневной свет без сильной головной боли, но после встречи с Немехом вылечившаяся, вернувшаяся в школу и даже занявшаяся верховой ездой. Затем слово взял Леонард Де Бенедиктус, чьи кости буквально растворялись после десятилетий работы с токсичными химикатами. По его словам, многие из его коллег умерли от лейкемии и других видов рака, и он сам был на грани ампутации пальца. Он утверждал, что, когда Немех сказал ему: «Бог хочет, чтобы ты исцелился», боль, которую он испытывал в течение долгих лет, испарилась, и к нему начали возвращаться сила и гибкость.

Настала очередь Патриции Кейн. Она была последней из пациенток Немеха, кто пришел поведать свою историю. Сидя напротив меня на сцене, под дезориентирующим светом раскаленных прожекторов, она казалась спокойной и невозмутимой – прямая спина, руки сложены на коленях, пристальный взгляд устремлен на собеседников. У нее были длинные серебристые волосы, разделенные пробором на одну сторону, и очаровательный среднезападный акцент. Она сама была врачом – практиковала семейную медицину на протяжении десятилетий, – а потому, услышав диагноз «идиопатический легочный фиброз», она точно понимала, насколько это плохо.

Идиопатический легочный фиброз – это быстро прогрессирующее, неизлечимое и смертельное заболевание легких. Врачи не уверены, что именно вызывает эту болезнь, но ее результатом является необратимое рубцевание легких, которое ухудшается до тех пор, пока пациент не теряет возможность дышать.

Первый вопрос, который всегда следует задавать: «Был ли диагноз точным?» И это то, на чем сосредоточился доктор Оз, ставя под сомнение способности Немеха. Наиболее вероятный сценарий в случаях спонтанного исцеления заключается в том, что врачи ошибаются, называя болезнь пациента неизлечимой. Доктор Кейн кивнула. Как врач, она, конечно, уже задавалась этим вопросом.

– Мне сделали биопсию легочной ткани, и то, что она показала, было фиброзом вне всяких сомнений, – сказала она. – Когда вы видите что-то под микроскопом, вы не можете спутать это ни с чем другим.

Как мог кто-то страдать фиброзом, который вызывает необратимое рубцевание, и теперь иметь абсолютно здоровые ткани легких? С медицинской точки зрения это было невозможно.

Доктор Кейн, как и все другие пациенты, участвовавшие в шоу, приписывала свое исцеление Богу, действующему через доктора Немеха. Находящиеся здесь люди верили, что именно его молитва – его способность направлять энергию Бога – исцелила их. Могут ли они быть правы? Я не мог этого отрицать, но мне предстояло углубиться в исследования и доказательства, касающиеся молитвы и исцеления, а также эффекта плацебо. В то время как приверженцы молитв часто предполагают, что исцеление исходит из внешнего источника (Бога или, по мнению некоторых, коллективной энергии молящихся), плацебо предполагает внутренний источник (ваш собственный разум, убеждения, восприятие). Но что общего между молитвой и плацебо, что может дать нам ключ к спонтанному исцелению? Это была нить веры, которая проходила через оба этих явления, и мне нужно было следовать за ней, чтобы узнать, куда она приведет.

Шоу закончилось, и зрители зааплодировали, но для меня это было только начало. Я знал, что мне нужно продолжить разговор с доктором Кейном и с более широкой выборкой пациентов доктора Немеха. Я собирался поехать в Огайо. Возможно, я наткнулся именно на то, что искал: еще одна необычайно высокая концентрация случаев спонтанной ремиссии. Бразилия была местом, которое естественным образом собирало случаи спонтанного исцеления, и в чем была причина – в месте или культуре, – я так и не решил. Лечебные центры буквально притягивали людей, которые выбирали уникальный подход к здоровью и чувствовали внутренний призыв отправиться туда, повышая статистическую концентрацию случаев спонтанной ремиссии в одной точке. В эпидемиологии, когда исследователи обнаруживают повышенный уровень заболеваемости или вспышку инфекции, они называют это очагом болезни. Огайо, как и Бразилия, вполне может быть противоположностью этого явления: очагом исцеления.

Очаг исцеления

На первый взгляд смотровая комната Иссама Немеха ничем не отличалась от себе подобных. Антисептики, бумажная простыня на кушетке, медицинские халаты, висящие на стенах, раковина, стул на колесиках. И все же кое-что выделяло ее на общем фоне: в глаза сразу бросались полки, уставленные сувенирами от пациентов, которые пережили драматические перемены под наблюдением доктора.

Немех описывал, как обычно проходят его приемы пациентов, и я понимал, что по большей части они заключаются в установлении связи с наблюдаемыми.

Он молится за них или за определенную часть тела, которая их беспокоит. Продолжительность встреч варьируется. Иногда люди приходят и уходят быстро; в других случаях он проводит с кем-то от двух и более часов, если того требует ситуация. Люди часами сидят в его приемной, терпеливо ожидая своей очереди. Он работает допоздна, а затем встает рано утром и начинает все сначала.

В какой-то момент он посмотрел на меня, сидящего в кресле и делающего заметки, и сказал:

– У вас проблемы со спиной.

И у меня действительно были проблемы со спиной. В детстве я усердно работал на ферме родителей, таская тяжелые тюки сена и баки с водой, и мне приходилось держать их высоко, чтобы они не волочились по земле. Я всегда предполагал, что боль в спине была вызвана физическим трудом, поскольку я постоянно повреждал спину из-за переутомления с самого раннего возраста. Я почти не думал об этом, принимая это как часть своей жизни. Боль и дискомфорт приходили и уходили, но особенно резко возвращались во время стресса.

Немех осмотрел мою спину, подтвердив, что не ошибся – он действительно видел проблему. Он молился, тихо шепча слова. Когда он положил руки мне на спину, она вдруг стала очень теплой и податливой, как резина, а затем он что-то передвинул на место – или мне показалось, что он это сделал, – и боль прошла.

Весь остаток дня я продолжал ожидать, что боль вернется, но этого так и не произошло. Даже годы спустя боль так и не вернулась.

На следующий день я начал беседовать с пациентами доктора Немеха. В небольшом конференц-зале отеля я обустроил место для съемок, передвинув несколько стульев и показав оператору, где установить штатив. Он тоже был добровольцем, посланным мне в помощь Иссамом Немехом. Я попросил отправить ко мне пациентов, готовых поговорить о своем выздоровлении, и четко сформулировал критерии: мне требовались люди, у которых было неизлечимое заболевание, а также неопровержимые доказательства их точного диагноза и последующего выздоровления. Я надеялся, что у них найдется хотя бы несколько человек, отвечающих этим требованиям. Кэти Немех, пылкая, общительная женщина, которая, по всей видимости, была движущей силой практики доктора Немеха, прислала ко мне 25 человек.

– Если нужно, я приведу еще, – пообещала она.

Люди циркулировали по конференц-залу в течение двух дней, а за окнами отеля шел сильный снег. Это был настоящий водоворот многочасовых интервью; одно накладывалось на другое, пока я делал быстрые заметки и пытался на ходу придумать дополнительные вопросы всякий раз, когда интервью принимало неожиданный поворот. Возвращаясь в свой гостиничный номер в конце дня, я просматривал собранные свидетельства. Было сложно. Все описанные мной случаи обладали достаточно вескими доказательствами, но некоторые из них были не столь четкими, как другие. В каких-то моментах я не был уверен в том, что человек полностью выздоровел – это могла быть лишь временная ремиссия, характерная для некоторых диагнозов. Лимфома и лейкемия, например, являются чрезвычайно сложными заболеваниями, и у них существуют формы, одни из которых быстро приводят к летальному исходу, а другие то усиливаются, то ослабевают в течение длительного времени. В других случаях диагнозы и выздоровления были хорошо задокументированы и вполне реальны, но рассматриваемая болезнь была неясной и редкой.

Когда диагноз носит периферийный характер и редко встречается в реальной практике, данных и исследований не хватает, и мы не можем быть уверены, как болезнь ведет себя и какие варианты развития предполагает ее течение. Внезапная ремиссия может быть в пределах возможного для этого заболевания – мы просто еще об этом не знаем.

Но появились и другие, поразительные примеры того, что возможно в области человеческого исцеления. Среди прочих пациентов был Гай, страдающий от тяжелого ревматоидного артрита – неизлечимого аутоиммунного заболевания, которое поражает суставы и со временем становится все более болезненным и изнуряющим. Под присмотром доктора Немеха он прошел путь от полной неспособности функционировать к абсолютно нормальной жизни. Гай приписывал свое исцеление не только доктору Немеху, но и прощению – он чувствовал, что прощение близкого члена семьи, который глубоко ранил его десятилетиями ранее, «вывело токсин обиды» из его организма. И действительно, в рамках того, как он это описал, процесс прощения, казалось, буквально расслабил его суставы.

История Гая была почти невероятной, но я знал, что у его утверждений также было и научное объяснение; я видел множество исследований о пользе прощения для здоровья. Ученые предполагают, что это может устранить укоренившиеся паттерны стресса и беспокойства, уменьшая и восстанавливая баланс гормонов стресса в организме. Прощение было связано с более низким артериальным давлением и меньшим риском сердечного приступа; люди, которые больше настроены прощать других, по-видимому, имеют более сильные и надежные эмоциональные реакции. Непрощение, с другой стороны, из-за сложной смеси гормонов и химических веществ, выделяемых постоянными негативными чувствами, может ослабить иммунную систему и ухудшить ее способность бороться с вирусами и бактериями. [2] Слушая историю Гая, я задался вопросом: «Является ли наука о прощении только верхушкой айсберга?» Если бы такие сильные корреляции были обнаружены в контролируемых научных исследованиях, вероятно, в определенных ситуациях возможно большее. А потом появилась Карен. [3] Она и ее сестра-близнец родились с церебральным параличом – серьезным, неизлечимым заболеванием, которое поражает мозг и мышцы. И все же Карен выздоровела. До того, как она начала ходить на встречи с Иссамом Немехом, она часто пользовалась инвалидным креслом. В школе Карен пыталась обходиться без него, подтягиваясь по перилам лестницы, но ходить ей было трудно. Теперь она могла не только самостоятельно ходить, но и бегать, и чувствовала себя сильнее, чем когда-либо.

Пораженный, я засомневался, может ли это быть правдой, и настоял на том, чтобы она рассказала больше подробностей. Однако затем я вспомнил свой сеанс с Немехом и то, как мою спину внезапно охватило странное ощущение, делающее ее более податливой.

Итак, что я думал о молитве и исцелении? Я все еще не был уверен. Я видел, как чтение молитвы помогает человеку запустить работу того, что Барбара Фредриксон назвала «восходящей спиралью» сердца. Чувство связи с другими, чувство общности и принадлежности к коллективу или общине – позитивные чувства такого рода могут смягчить стресс и активизировать парасимпатическую нервную систему. Но было ли в молитве что-то еще? Мне нужно было в этом разобраться. А еще я хотел поговорить с доктором Кейн – одной из тех, чья история и привела меня в Огайо.

«Я помолюсь за вас»

Доктор Немех склонен называть себя «энергетическим целителем» и считает, что молитва – это, по сути, форма энергии.

Но исследование молитвы и исцеления, когда я углубился в него, оказалось настоящим болотом противоречий и нестыковок. Существует не так много серьезных работ, на которые можно было бы обратить внимание, – трудно получить финансирование для изучения молитвы. Метаанализ основных исследований, посвященных молитве, привел меня к выводу, что мало контролируемые исследования дали положительные результаты, в то время как более тщательные и строгие изучения проблемы не выявили особой корреляции между молитвой и исцелением. В целом, прослеживалось довольно равномерное разделение между исследованиями, которые показали, что молитва оказывает положительное влияние на исцеление, и исследованиями, которые этого не доказали. Однако меня интересовали использованные методы. С классическим двойным слепым плацебо-контролируемым форматом исследования не размывали ли мы данные о том, что делало молитву потенциально мощным инструментом? В 2006 году Герберт Бенсон, который всегда интересовался связью разума и тела после своей работы над медитацией и реакцией релаксации, получил грант в $1 млн на проведение крупнейшего из когда-либо завершенных исследований молитвы. Целью исследования было изучение ходатайственной молитвы – молитве за других людей – и результатов хирургического вмешательства. Итак, вопрос заключался в том, может ли кто-то, молящийся в Оклахоме, повлиять на исход чьей-то операции в Огайо?

Исследование Бенсона было самым тщательно проработанным в истории молитвенных экспериментов. Оно было рандомизированным, двойным слепым, плацебо-контролируемым – по всем официальным стандартам, не допускающим вольной трактовки.

Бенсон взял 1500 человек из шести больниц по всей территории Соединенных Штатов, которым делали одну и ту же операцию – аортокоронарное шунтирование. Бенсон, вероятно, выбрал именно эту операцию, потому что у него было образование кардиолога и потому, что многие предыдущие исследования молитвы проводились с участием пациентов с сердечнососудистыми заболеваниями. Кроме того, болезни сердца – это одна из ведущих причин смерти как в США, так и во всем западном мире, и данная операция является крайне распространенной – в год проведения этого исследования более 350 000 американцев и более 800 000 человек по всему миру перенесли эту процедуру, что позволяло легко получить хороший объем выборки.

Пациенты, согласившиеся принять участие, были случайным образом разделены на три группы. Первой группе сказали, что неизвестно, будут ли за них молиться, но после операции сказали, что за них все же помолились. Второй группе сказали то же самое, но за них не произнесли ни одной молитвы. Последней же группе сказали, что за них обязательно помолятся, что в итоге и произошло. Зная статистику, резонно было ожидать, что примерно у 50 % всех пациентов после аортокоронарного шунтирования возникнет хотя бы одно осложнение. Это был показатель, который Бенсон использовал, чтобы определить, может ли ходатайственная молитва повлиять на успех операции.

Бенсон нашел три молитвенные группы, которые согласились участвовать в течение всего периода исследования, что было довольно серьезным обязательством – оно должно было продлиться три года. На протяжении всего эксперимента команда Бенсона отправляла каждой группе список имен за ночь до операций этих пациентов. Участники католической молитвенной группы в монастыре Святого Павла в Миннесоте и общине терезианских кармелитов в Вустере, штат Массачусетс, и одной молитвенной группы под названием «Молчаливое Единство» в Лис-Саммит, штат Миссури, которые ничего не знали о людях, за которых они молились, кроме их имени и фамилии, каждый раз повторяли одну и ту же молитву для каждого имени в списке: «За успешную операцию с быстрым выздоровлением и отсутствием осложнений».

Результаты исследования не оправдали надежд ученых. Первые две группы – те, кто не был уверен в том, будут ли они получать молитвы поддержки, – имели почти идентичные показатели осложнений после операции, составившие 52 % и 51 % соответственно. Это было всего на 1–2 % меньше обычного уровня осложнений при этой операции – статистически незначимо. Поэтому, когда люди не были уверены в том, будут ли за них молиться, молитвы, которые они получали – или не получали, – казалось, не оказывали никакого влияния. Однако у тех, кто знал, что за них будут молиться, уровень осложнений был заметно выше, и достигал 59 %.

Что же произошло? С какой стати у людей, о которых молятся, может быть более высокий уровень осложнений? Могла ли молитва каким-то образом навредить вместо того, чтобы помочь?

У Бенсона была пара теорий на этот счет. Во-первых, это была случайность – 9 % увеличение частоты осложнений в исследуемой группе могло быть обычным колебанием результатов. Эти цифры не слишком выходили за пределы допустимого диапазона, и показатель в 50 %, конечно, хоть и является средним, составлен из данных сотен тысяч ежегодных операций. Другая его теория заключалась в том, что результаты исследования были осложнены другими молитвами. Участникам исследования было сказано не менять свой ритм жизни и делать вид, что за них не молились незнакомые люди в Миннесоте, Миссури и Массачусетсе. У многих из этих людей уже были друзья и родственники, которые молились за них. Многие молились сами за себя. Просить людей не делать этого или запрещать друзьям и родственникам молиться за них было бы «неэтично и непрактично».

– Таким образом, – писал Бенсон, – наши испытуемые, возможно, подвергались большому количеству молитв, не связанных с исследованием, и это могло затруднить выявление последствий молитвы, обеспечиваемой ходатаями.

Меня поразило, что у тех, кто знал, что за них молятся, был более высокий уровень осложнений. Гипотезы Бенсона о том, почему это произошло, безусловно, были верны, но я пытался отыскать и другие причины.

Возможно, некоторые люди рассматривали молитву и Бога как нечто внешнее, нечто вне их самих – и поэтому молитва могла рассматриваться как своего рода «серебряная пуля». Это настолько же опасно, как если в этом же ключе рассматривать лекарства.

В таких случаях в вас самих ничего не нужно менять – ни отношение, ни точку зрения; вы просто ждете, когда вас исцелят. Возможно, молитва за вас – слишком пассивное занятие, чтобы оказать влияние на исцеление. Доктор Немех говорил о молитве как об энергии, о чем-то, что может иметь разные уровни качества, но качество молитвы в исследовании Бенсона не измерялось.

В конечном итоге, я обнаружил, что не могу воспринимать это исследование – каким бы строго организованным оно ни было – как формирующее мое мнение о молитве. Наши исследования основаны на традиционном понимании науки и научного метода и предназначены для измерения только вещей «вне нас», вещей, осязаемых с помощью пяти чувств. Рассмотрение чего-то вроде молитвы, которая пронизана ментальными, эмоциональными и духовными факторами, почти невозможно для нынешнего представления о научном методе, который намеренно вычеркивает индивида со всей его уникальностью, исключительностью и глубинными качествами из уравнения. С таким исследованием, как это, мы не имеем ни малейшего представления об интенсивности молитв и уровне задействованного духовного развития.

Точно так же я учился на врача. В медицинской школе нас учили не обращать внимания на контекст, на индивидуальную историю, вместо этого сосредотачиваясь на болезни. Мы не должны были принимать во внимание чувства пациента, предысторию его болезни или его желания. Нас учили оценивать только симптомы, чтобы затем поместить их на стекло микроскопа для детальной оценки. Мы многое упускаем, применяя такой подход. То же самое касалось и изучения молитвы. То, как именно вы молитесь, может быть важным фактором, меняющим исход исследования. А как насчет того, насколько глубоко люди верят в силу молитвы? Что, если для них это скорее традиция, нежели обращение к вере? Существует ли градация качеств молитвы, точно такая же, как уровни способностей у разных спортсменов?

Очень многие из работ, включая исследование Бенсона, гарантировали лишь факт произнесения молитвы, но не исследовали ничего сверх этого. Я подумал, что в исследованиях целебных эффектов медитации и йоги участников просили тоже выполнять эти ритуалы, не измеряя, насколько глубоко люди вкладывали себя в эти действия и вкладывали ли вообще. Оказывается, есть разница между занятиями медитацией с неподготовленными студентами колледжа и продвинутыми любителями. Почему это нельзя отнести и к молитве?

Исследование Бенсона было тщательно разработано с точки зрения научных медицинских догм. Его методы были безупречны; никто не мог бы обвинить его в небрежности или ненаучности. Однако для меня его работа не доказывала наличие силы в молитве, когда дело касалось исцеления. Этот вопрос должен был сводиться к мыслям и чувствам молящегося. К тому же, молитва не поддается качественной оценке. Вы не можете с уверенностью сказать, какой у нее «состав» или какая необходима «дозировка». Возможно, она может творить чудеса, но с той же вероятностью она может быть и совершенно бесполезной.

То же самое актуально и для веры. Мы используем слово «целитель» рефлекторно, чтобы описать таких людей, как Иссам Немех, но что мы на самом деле имеем в виду? «Вера» – простое слово, но с огромным весом. Ее определяют как «уверенность в том, на что надеются», «очевидность невидимого», а «иметь веру» – значит уметь держаться за свои убеждения даже перед лицом невзгод и страданий. Но точно так же, как молитва, вера означает разное для разных людей. В таком случае разве не имеет значения, во что именно вы верите?

В конечном счете, и молитва, и вера являются выражением убеждений. Когда мы пытаемся проанализировать, может ли молитва или вера исцелять, необходимо взглянуть на системы убеждений, лежащие в основе – как мы видим мир, как понимаем смысл жизни, что считаем возможным или невозможным.

Может ли вера повлиять на то, как вы исцелитесь и исцелитесь ли? Если да, то в какой степени? Насколько это принятие желаемого за действительное или что-то, что успокаивает ваши страдания, но мало влияет на течение и развитие болезни? Может ли то, во что вы верите, действительно повлиять на биологию вашего тела?

В шоу доктора Оза Патриция Кейн приписала свое исцеление молитве и доктору Немеху. Она сказала, что он был проводником Бога, и его молитва исцелила ее. Но когда несколько месяцев спустя она вошла в тот конференц-зал для последующего интервью, оказалось, что в этой истории было гораздо больше деталей.

«Чудеса реальны»

Патриция Кейн сняла зимнее пальто, села и сложила руки на коленях. Она была именно такой, какой я запомнил ее в шоу доктора Оза: хладнокровной и собранной, но с теплым и дружелюбным взглядом. Я попросил ее рассказать свою историю. Она сделала паузу и глубоко вздохнула.

– Сколько у нас времени? – спросила Патриция.

– Столько, сколько потребуется, – сказал я, открывая новую страницу в своем блокноте.

– Вы имеете в виду, что хотите услышать всю историю целиком? – спросила она. – Никто никогда раньше об этом не просил.

Сестра Патриции заболела полиомиелитом, когда они обе были очень молоды, как раз перед тем, как появилась вакцина. В больнице, где ее лечили, семье сказали, что это был худший случай полиомиелита, который им когда-либо доводилось видеть, и что следует ожидать пожизненной инвалидности – девочка никогда не будет ходить без бандажа.

Патриция вспомнила, как ее сестра вернулась из больницы слабой и абсолютно недееспособной. Ее мать каждый день уделяла время упражнениям, пытаясь укрепить истощенные конечности дочери, хотя врачи и говорили, что в этом нет смысла. Тетя Патриции даже съездила в Лурд, знаменитый источник целебных вод во Франции, и привезла оттуда наполненный флакон. Мать Патриции использовала его, чтобы благословить конечности дочери, надеясь, что это поможет.

– Благодаря тому, что мама посвятила себя этим упражнениям, а также воде из Лурда, сестре стало лучше, – говорит Патриция. – Она начала ходить. А потом получила образование и по сей день работает медсестрой. Но настоящая важность этой истории в том, что я выросла, зная, что чудеса реальны.

Патриция рано вышла замуж, в 20 лет. Когда ее муж сменил работу, они переехали в сельские Аппалачи – район, где юго-восток Огайо граничит с Западной Вирджинией и Кентукки. Это был неряшливый, заброшенный район, хоть и по-своему красивый – с тихими улицами и деревянными зданиями, ютившимися на склоне лесистых гор цвета заката. Во многих из этих домов не было водопровода и электричества, но люди по-прежнему жили в их обветшалых стенах.

Беременная четвертым ребенком, Патриция ежемесячно посещала своего врача. Она заметила, как сильно спрос на медицинскую помощь в их городке опережал предложение. Ее прием всегда был последним. К концу рабочего дня врач выбивался из сил. Часто она была 50-м пациентом, которого он осматривал за день, и все же ему приходилось набираться энергии, внимания и сосредоточенности, чтобы просмотреть ее карту, послушать сердцебиение ее ребенка, а затем усталым голосом рассказать, что ей нужно знать о перинатальных витаминах и предстоящих родах. Она сочувствовала ему, как сочувствовала и обществу, особенно людям, которые даже не пытались посетить врача, потому что не могли заплатить за прием. Для выезда на дом врачей тем более катастрофически не хватало.

И тут она поняла, что это ее призвание. Она знала, что ее интеллектуальных способностей хватит на то, чтобы стать врачом. В школе у нее были отличные оценки, но в свое время она отодвинула это на второй план, чтобы стать женой и матерью, чего в то время и ожидали от девочек.

Когда Патриция подала заявление в медицинскую школу в 1970-х годах, только три процента поступающих были женщинами. Ей отказывала одна школа за другой, ведь сотрудники приемной комиссии считали, что ставшая матерью женщина не сможет быть врачом. Только две школы позволили ей хотя бы заполнить заявление, и только одна в итоге пригласила на собеседование. Когда она вошла в комнату, все взгляды устремились на ее живот; она была на шестом месяце беременности своим пятым ребенком. Она сосчитала на пальцах прямо перед интервьюером и сказала: «Послушайте, к началу занятий в школе я уже не буду беременна».

Патриция поступила на медицинский факультет Государственного университета Райта через шесть недель после родов. У нее все еще были сильные кровотечения, но она не могла обратиться к врачу. Ее муж остался без работы, у них было пятеро маленьких детей, и теперь она была студенткой дневного отделения, ожидавшей получения кредитов, на которые подала заявку. Патриция сидела в смотровой с инфекцией в матке, спасаясь от кровотечения прокладкой, приклеенной к тому, что должно было быть халатом для осмотра, когда вошел человек, выставляющий счета, и сказал ей, что за прием придется заплатить прежде, чем она сможет увидеться с врачом. Ей пришлось снова одеться и уйти, так и не получив никакой помощи. Этот опыт показал ей, каково настоящее состояние медицины в Соединенных Штатах, и это было реальностью для тысяч, если не миллионов семей, испытывающих трудности.

– Я понимаю, что происходит с людьми, когда они не получают должной медицинской помощи, – сказала Патриция. – Я сама прошла через это.

После первого года учебы в медицинской школе ее средним баллом была лишь тройка. Технически это было приемлемо и не помешало бы ей окончить школу и стать врачом, но Патриция не чувствовала уверенности в том, что усвоила данные знания и сможет использовать их на практике. Поэтому она попросила оставить ее «на второй год».

– Это было бы несправедливо по отношению к пациентам, – сказала она, – практиковать, не имея достойной подготовки.

«Ух ты, – подумал я. – К такому врачу я бы и сам с удовольствием сходил».

Она закончила учебу через пять лет с долгом в четверть миллиона долларов, пятью детьми и безработным супругом. В конце концов, они с мужем развелись. После ординатуры Патриция вернулась в Аппалачи – место, которое вдохновило ее уйти в медицину. Подавляющее большинство ее пациентов получали медицинскую помощь (как, впрочем, и любую другую) в той же форме, в которой ее получала когда-то и она сама. У некоторых по-прежнему не было водопровода, из-за чего они мылись в ручье, прежде чем прийти на прием. Но с момента, как ручей замерз, и до тех пор, пока он не растаял, они страдали из-за невозможности соблюдать хоть какие-то санитарные нормы. В первый год практики заработка Патриции едва хватало на то, чтобы выжить и ежемесячно выплачивать ссуду, но каждый раз, когда приходил пациент, который не мог заплатить за прием, она вспоминала, как сама была в таком же положении – сидела там, истекающая кровью, в крошечном бумажном халате, не имея ни цента, чтобы оплатить осмотр.

– Оглядываясь назад, я понимаю, что все это было подготовкой к тому, через что мне придется пройти годы спустя, – сказала она. – Неправильно думать, что у какого-то человека есть привилегии и он может получить помощь, а у другого человека этого права нет. Перед Богом мы все равны.

После четырех лет практики в Аппалачах правительство изменило структуру выплат. Даже после того, как она увеличила число пациентов, которых наблюдала, ее доход снизился на четверть. Она тонула. Дети учились в колледже, и без алиментов она не могла зарабатывать достаточно денег, чтобы выплачивать кредиты и содержать семью. Патриция устроилась на более высокооплачиваемую работу в Бельвью, штат Огайо, на севере, недалеко от озера Эри. Клиника находилась прямо на шоссе между Толедо и Кливлендом. Больше людей, больше пациентов, лучшая страховка, больше денег. Она могла бы зарабатывать там на жизнь. К сожалению, это означало, что ее цель – помочь нуждающимся – была отложена на неопределенное время.

А потом, в 1995 году, появились первые признаки беды: она стала сильно уставать и чаще болеть.

«Ничего страшного, – думала она, – что бы это ни было, я справлюсь».

Но она не справилась.

В течение нескольких месяцев она посещала специалиста за специалистом, но лучше ей не становилось. В то время об идиопатическом легочном фиброзе было известно не так много; многие даже не слышали о таком диагнозе, в том числе и сама Патриция – преданный своей работе семейный врач. Наконец, она решила обратиться к специалисту-инфекционисту, с которым работала и которым восхищалась во время ординатуры. Он назначил ей рентген грудной клетки. И снимок сразу же показал тревожные изменения.

На рентгене грудной клетки два симметричных щитка легких должны быть черными, а твердые кости ребер и позвоночника – белыми. Вместо этого легкие Патриции были нечеткими, почти прозрачными, как если бы вы смотрели сквозь разбитое лобовое стекло автомобиля. На языке медицинской терминологии такое явление называют симптомом матового стекла.

Последующая компьютерная томография показала фиброзную ткань в обоих легких – мягкая и губчатая легочная ткань была безжалостно исполосована жесткими рубцами. Лучевой снимок показал то же самое. А затем результат подтвердила и биопсия. Каждый из четырех тестов показал только один возможный диагноз – идиопатический легочный фиброз.

Доктор Кейн уже была знакома с этой болезнью. В Бельвью, очень маленькой общине, знакомому ей семейному врачу незадолго до этого был поставлен такой же диагноз. И он вскоре скончался.

Фиброз начинается с рубцевания и уплотнения стенок легких. По мере прогрессирования заболевания стенка рубцовой ткани становится тверже и плотнее, обволакивая легкие, как гипс. Легкие становятся все менее гибкими и с трудом расширяются. Человек не может сделать глубокий вдох, из-за чего организм не получает достаточно кислорода. Пациенты сообщают о крайней усталости и постоянной слабости, а люди, ухаживающие за такими больными, – о том, что они мирно умирают во сне. В других случаях возникает боль в груди и непреодолимый страх, появляющийся в моменты борьбы с кислородным голоданием. Но, так или иначе, это всегда заканчивается смертью; от идиопатического легочного фиброза нет лекарства.

Слово «идиопатический» означает «неизвестной причины». Диагноз Патриции поставили в 1995 году, но сегодня врачи по-прежнему не знают, что именно вызывает фиброз. В некоторых случаях это могло быть генетическим заболеванием, хотя в семье Патриции и не было зарегистрировано случаев фиброза. Это может быть аутоиммунным заболеванием – организм настраивается против самого себя, иммунная система оказывается сбита с толку.

В 2015 году ученые провели исследование, показавшее, что пациенты на последних стадиях ИЛФ временно реагировали на аутоиммунную терапию, из-за чего можно предположить, что корень заболевания не заключается в ошибочной реакции иммунитета. Однако, независимо от причины, по-прежнему известно лишь то, что болезнь неизлечима, быстро прогрессирует и, в конечном итоге, приводит к летальному исходу.

Когда я исследовал это заболевание, мне удалось обнаружить, что оно встречается чаще, чем я предполагал; сегодня только в США им страдают более 100 тыс человек, а в мире – не менее 5 млн.

Пять лет – вот сколько времени специалисты отмерили доктору Кейн, добавив, что даже эти цифры были довольно щедрым прогнозом. Средняя выживаемость при ИЛФ составляла три года, и лишь менее 20 % пациентов проживали больше пяти лет с момента постановки диагноза. Патриция хотела попасть в эти 20 % и максимально растянуть оставшееся время. Теперь у нее были внуки, и ей так много хотелось сделать и увидеть. Если ей было суждено умереть от ИЛФ, то так тому и быть, но она не собиралась позволить этому случиться так скоро. В течение следующих нескольких лет состояние Патриции стабильно ухудшалось. Она становилась слабее, сильнее уставала. Ей даже пришлось получить инвалидность, чтобы ее «посадили» на кислород. Она носила с собой СИПАП-аппарат (специальный компрессор для облегчения дыхания), куда бы ни шла, и спала по восемнадцать часов в сутки, постоянно уставая из-за кислородного голодания. Патриция попыталась обратиться к специалисту в Толедо, но была так измотана после поездки туда и обратно, что проспала целые сутки.

Когда племянница предложила ей посетить кабинет доктора Немеха, Патриция лишь пожала плечами.

– Почему бы и нет? – ответила она. Ей было нечего терять.

А теперь перенесемся на полтора года вперед. Патриция стала сильнее, бодрее, энергичнее. Она вернулась к обычному режиму сна – от восьми до десяти часов в сутки. С нее сняли инвалидность, и она вернулась к тому, что всегда считала своей миссией в жизни: помогать тем, кто в этом нуждался. Патриция навещала людей, живущих в центре города, у которых были проблемы с тем, чтобы обратиться за медицинской помощью. Со временем она обнаружила, что использует кислородную маску все реже и реже, а затем и вовсе перестала ей пользоваться. В этом больше не было необходимости.

Это было ошеломляющее обращение прогрессирующей, неизлечимой болезни вспять. Патриции Кейн не должно было стать лучше. Что за чудо сотворил доктор Немех?

– Во-первых, – сказала Патриция, – это случилось не за один день. Я не проснулась выздоровевшей на следующий день после встречи с доктором.

Это происходило постепенно, небольшими шагами, в течение полутора лет. Патриция ездила на прием к доктору Немеху в Кливленд раз в два месяца: каждый прием он начинал с «электроакупунктуры», разработанного им вида иглоукалывания, который включал вибрации и магнетизм для воздействия на участки тела, нуждающиеся во внимании, а также произносил молитву. В комнате всегда были только доктор Немех и доктор Кейн. Она чувствовала, что его внимание сосредоточено только на ней. Когда он молился над ее больным телом, Патриции казалось, что энергия медленно перетекает от него к ней. Сеансы могли длиться от 45 минут до 2-х часов, несмотря на то, что в расписании ей был отведен лишь час. По словам доктора Кейн, сеансы продолжались «столько, сколько хотел Бог».

– Вы полностью теряете счет времени, когда находитесь там, – говорит она. – Кажется, что времени просто не существует.

После встреч с доктором Немехом она не чувствовала себя такой истощенной, как после поездок к другим специалистам, напротив – она была спокойна и наполнена энергией, позволяющей ускорять восстановление. После каждого сеанса, коих в общей сложности было около дюжины, она чувствовала ощутимый прогресс в борьбе с болезнью.

– Как вы думаете, почему это происходило? – спросил я ее, делая пометки в своем блокноте.

Она надолго задумалась.

– После каждого приема, – наконец сказала она, – я уходила с ощущением, что стала ближе к Богу.

Наконец, рентген грудной клетки принес невероятные известия. Ее легкие, эти два бледных щита на световой доске, которые когда-то были размытыми из-за множества рубцов, вместо этого были абсолютно черными. Чисто. Ни следа фиброза.

Выслушав столько подобных историй за все эти годы, я все еще был ошеломлен. История Патриции была совершенно поразительной. Но как это случилось? Ей поставили диагноз с помощью биопсии – метода, не допускающего ошибок. Ей оставалось жить от трех до пяти лет без возможности излечения. И все же вот она, почти десять лет спустя, сидит передо мной – энергичная и здоровая, без каких-либо проблем с дыханием. Но рубцовая ткань в легких просто так не исчезает!

Это дело вызывало несколько серьезных вопросов. Патриция не вносила значительных изменений в диету или мышление, как многие другие, и поэтому я не мог приписать ее ошеломляющее выздоровление к новому образу жизни.

Я далеко продвинулся в изучении спонтанного исцеления и чувствовал, что был близок к получению общей картины. Однако, вполне вероятно, каждый из факторов, что я выделил раньше, – диета, воспаление, иммунная функция, стресс, даже любовь и связь – все они зависели от чего-то большего, чего-то более глубокого и фундаментального.

Каждый из этих принципов был важной ступенькой на пути к пониманию природы спонтанных исцелений, но я начинал замечать, что наиболее важные факторы были неизмеримы – те, что наука оставила в стороне лишь потому, что их просто нельзя было оценить в контролируемом эксперименте.

Когда я попросил Патрицию Кейн попытаться объяснить, что же такое сделал Немех и почему, она на некоторое время задумалась.

– Я рассуждаю об этом, как о воде, – сказала она. – Представьте, что вам нужно пройти долгих десять миль с ведром до колодца, чтобы принести воду в свое поселение, но это сильно ограничивает вас в том количестве воды, которые вы можете зачерпнуть. Однако если вы построите водопровод или проведете трубу, вы сможете доставить туда гораздо больше воды – неограниченное количество. Так же работает и доктор Немех, вот только вместо воды у него любовь. И он – ее проводник.

Многие люди представляют причину своего исцеления в виде целебного напитка, который кто-то извне вливает в их тело. Они рассматривают это как дар от Бога, а целителя – как проводника. Возможно, в этой гипотезе что-то есть, ведь мы многого не знаем об огромной и таинственной вселенной, в которой обитаем. Но, как мы только что обсуждали, неизвестно, что именно дает людям возможность исцелиться – сама молитва или то, как человек молится? Действительно ли такие целители, как Немех, являются проводниками какой-то энергии, или людям становится лучше потому, что они всем сердцем верят, что так оно и есть? Насколько то, во что вы верите, может повлиять на вашу биологию?

Мне предстояло углубиться в одну из наиболее противоречивых и горячо обсуждаемых тем в медицине: эффект плацебо.

Глава 8

Сила плацебо

В общей теории относительности нет единого абсолютного времени; каждый индивидуум имеет свой собственный масштаб времени, зависящий от того, где этот индивидуум находится и как он движется.

Стивен Хокинг

Слово «плацебо» пришло из латыни и означает «быть угодным, понравиться». Внимательные целители из разных культур знали, что вера может играть важную роль в исцелении, и так было задолго до появления науки. Происхождение же термина «эффект плацебо» относят к XVIII веку, когда врачи пытались описать практику, которой часто занимались, – умышленно назначали пациентам лекарства или методы лечения, которые не имели объективной медицинской ценности, в попытке угодить или удовлетворить желания клиента. Само по себе это явление не рассматривалось как имеющее значительные лечебные возможности; это был способ заставить упрямых пациентов уйти и, возможно, подарить им небольшое облегчение.

Однако позже врачи начали замечать, что такие, казалось бы, бездейственные методы лечения – сахарные таблетки и разбавленные лекарства – на самом деле давали эффект. В те дни, однако, врачи обычно не использовали то, что мы сейчас называем чистым плацебо; вещество, которое они давали пациентам, обычно все же было легким лекарством. Часто разбавленное, оно не помогало от каких-либо симптомов, но и не вредило здоровью. Это был беспроигрышный вариант: врач сделал все что мог, и пациент чувствовал себя более удовлетворенным. Что же в этом плохого? Но, конечно, на деле все было гораздо сложнее. Можно отыскать множество сказок о «продавцах змеиного масла», путешествующих по стране, торгующих чудодейственным товаром и рассказывающих поразительные истории, которые, скорее всего, были выдуманы или преувеличены – как раз то, что хотел услышать больной человек, готовый расстаться с последними монетами за луч надежды.

Когда пациенты начали заявлять об улучшениях, связанных с применением ослабленных лекарств, врачи списывали это на богатое воображение. Именно поэтому изначально фраза «эффект плацебо» использовалась для разоблачения шарлатанских лекарств или методов лечения.

В 1799 году дорогостоящее лечение под названием «тракторы Перкинса» должно было «вывести болезнь из организма» с помощью «животного магнетизма», направленного набором специально сконструированных металлических шипов, которые прижимались к пораженной области. Пациенты заявляли, что с помощью этих шипов они избавлялись от всего – от простой боли до воспаленных фурункулов. Врач по имени Джон Хейгарт сконструировал точную копию «трактора Перкинса» из обычного дерева и задокументировал показания пациентов, испытывающих точно такие же «чудесные» эффекты. Четверо из пяти человек с ревматоидным артритом испытывали уменьшение дискомфорта как при использовании поддельного «трактора Перкинса», так и настоящего.

Но эксперимент доказал не то, что эффект плацебо был особенно сильным (например, в нем не изучалось, выздоравливали ли люди, использующие «тракторы Перкинса», или лишь верили в это), а то, что изобретатель устройства попросту наживался на надежде больных достигнуть исцеления.

Боль долгое время была в центре внимания исследований реакции на плацебо, потому что для этого не требовалось изменение условий в организме – только их восприятие пациентом. Во время Второй мировой войны у Генри Бичера, полевого хирурга, закончился морфий. Он не хотел говорить солдатам, испытывающим мучительную боль, что не может им помочь, а потому установил капельницу с физиологическим раствором, подключил ее к раненым пациентам и сказал, что ввел им морфий. Он решил, что это поможет немного снять напряжение до момента, когда придет партия настоящего лекарства, однако их реакция поразила его: 40 % мужчин сообщили о значительном уменьшении боли.

Бичер, который впоследствии стал выдающимся анестезиологом и специалистом по медицинской этике, был очарован эффектом плацебо и посвятил большую часть своей карьеры его изучению. Со времени его опыта на западном фронте более 70-ти лет назад сотни других исследований доказали то же самое: плацебо работает. Сегодня, проводя любое исследование эффективности лекарства, ожидается, что в среднем 35 % участников испытают реакцию на плацебо – то есть получат то, что, по сути, является сахарной пилюлей, но испытают те же эффекты, что и принимающие настоящее лекарство.

Статистика ошеломляет, не правда ли? Важно помнить, что 35 % – это усредненный показатель и вероятность реакции составляет от 10 до 90 %, в зависимости от заболевания и тестируемого лекарства или лечения.

Существует очень распространенная операция на колене, которая проводится в Соединенных Штатах 700 000 раз в год и называется артроскопией коленного сустава. В год на эту процедуру система здравоохранения выделяет четыре миллиарда долларов! Ее назначают для восстановления мениска – хрящевой прокладки, которая находится по обе стороны от коленной чашечки и выполняет роль амортизатора в суставе. Разрывы мениска широко распространены и вызывают боль при движении, поэтому врачи часто рекомендуют артроскопию для его восстановления. Однако когда ученые провели исследования, чтобы сравнить результаты реальной артроскопии и его искусственной версии (при которой хирург делает разрез, но ничего не восстанавливает, пусть пациент и верит, что ему сделали операцию), выяснилось, что между ними нет никакой разницы.

В обеих группах люди сообщали об облегчении симптомов в одинаковой степени. Другими словами, вам не нужна артроскопия коленного сустава, чтобы уменьшить боль, – вам нужно лишь поверить, что вам ее провели.

Фармацевтические компании извлекли выгоду из эффекта плацебо, заметив, что то, как преподносится лекарство, может определить его эффективность. Даже цвет таблетки имеет значение. Синие снотворные таблетки действуют лучше, чем таблетки другого цвета, а красные эффективнее уменьшают боль. Большие таблетки всегда дают лучший результат, нежели маленькие, однако проигрывают инъекциям, которые, в свою очередь, не идут ни в какое сравнение с операциями.

Так что же такое плацебо? Иллюзия? Или оно может вызвать реальные физиологические изменения?

Многие врачи считают, что плацебо – это просто ожидание облегчения, вызывающее соответствующую реакцию тела. Говорят, что плацебо на самом деле не способно вносить биологические изменения или как-либо корректировать течение болезни. Тед Капчук, выдающийся исследователь плацебо из Гарварда, изучил, как оно воздействует на те же нейротрансмиттеры, что и лекарства, и выделил определенные генетические профили, которые по какой-то причине более склонны к положительной реакции на плацебо. Он пришел к выводу, что плацебо – невероятно мощная сила, которую часто недооценивают. Его исследования снова и снова доказывали, что оно способно вызывать реальные, измеримые физиологические перемены, в том числе изменение частоты сердечных сокращений, артериального давления, химического состава мозга и даже течения заболеваний нервной системы, таких как, например, болезнь Паркинсона. Однако каким бы сильным он ни считал плацебо, он полагается лишь на границы контролируемых исследований и не утверждает, что оно может предотвратить смертельную болезнь.

– Хотя плацебо и может принести облегчение, – заключает Капчук, – однако полностью вылечить оно не может.

После прочтения десятков тематических исследований у меня возник вопрос: «Была ли когда-либо реакция на плацебо тесно связана со случаем спонтанной ремиссии?» Если это случилось хотя бы раз, мне важно было об этом знать.

Однажды меня осенило: в медицинской школе мы читали о случае, в котором плацебо было единственным возможным объяснением некоторых экстремальных физиологических изменений. И я вспомнил имя из того учебника – мистер Райт.

Чудо-лекарство без чудес

Я нашел эту историю в клиническом отчете за 1957 год. Все начиналось в точности так, как в моих воспоминаниях: мистер Райт был при смерти из-за последней стадии рака лимфатических узлов. Опухоли размером с апельсин появились у него на шее, сдавливая трахею, а также в подмышках, груди и паху. Он едва мог дышать. Врачи испробовали все доступные методы лечения и исчерпали все возможные варианты – они не могли его спасти.

Как раз в это время на рынок поступил экспериментальный противоопухолевый препарат – кребиозен, – и отчеты о его действии были очень оптимистичными. Мистер Райт прочитал о «чудодейственном» препарате и принялся умолять своих врачей попробовать его.

Как только в больницу поступила посылка, ему сделали первую инъекцию. Три дня спустя, в понедельник утром, врач вернулся на работу и обнаружил, что мистер Райт встал с постели, легко дышит, ходит по палате и даже шутит с медсестрами. Ошеломленный врач отметил в письменных отчетах, что опухоли пациента «растаяли, как снежки на горячей плите». Через десять дней мистер Райт, все еще демонстрирующий улучшение самочувствия, был выписан и отправлен домой.

Пару месяцев спустя в новостях появились сообщения о том, что кребиозен не являлся чудодейственным противоопухолевым препаратом – лишь поддельным шарлатанским средством. Когда Райт прочитал эти новости, у него случился мгновенный и тяжелейший рецидив: его опухоли увеличились, а здоровье резко пошатнулось. Он был повторно госпитализирован в том же состоянии, в каком находился до приема лекарства, которое, как он надеялся, навсегда его излечит.

Его врач решил попробовать кое-что необычное – пациент был на пороге смерти и потому не осудил бы его за эксперимент. Он сказал Райту, что отчеты были неверны, и он только что получил новую, модернизированную версию сыворотки с «удвоенной дозировкой». По его словам, в формуле первой версии препарата были неточности, но к производству новой партии их устранили.

После первой же инъекции опухоли снова исчезли. Однако на этот раз врач Райта даже не ввел ему настоящее лекарство – то, что было в этом шприце, не было кребиозеном.

Это была вода.

В течение двух месяцев мистер Райт наслаждался крепким здоровьем и жил своей обычной жизнью. Однажды в новостях появилось еще одно сообщение о кребиозене – его неэффективность в лечении рака была окончательно доказана. Группа испытуемых не продемонстрировала никаких улучшений после начала приема препарата.

У Райта сразу же случился рецидив. Он умер через несколько дней.

Перечитывая тематическое исследование впервые со времен медицинской школы, я сразу же вспомнил Никки – мою подругу, работающую медсестрой в онкологии, – и то, что сказала о ней Джанет Роуз в своем интервью. Когда они встретились, Никки жила в соседней комнате отеля и была такой слабой и хрупкой, что смерть будто ходила за ней по пятами – жить ей оставалось недолго. Она думала, что может остаться в Бразилии больше, чем на неделю или две.

– Но однажды у нее поднялась очень высокая температура, – сказала Джанет. – Я была рядом с ней и давала ей пить, чтобы у нее не случилось обезвоживания.

Когда лихорадка наконец спала, Никки проснулась от голода. Она месяцами не могла есть, но теперь ей казалось, что она никак не может насытиться.

Лихорадка заинтересовала меня – в других случаях спонтанной ремиссии, как обнаружил доктор Коули, люди внезапно выздоравливали или чувствовали улучшение после того, как высокая температура, казалось, активировала их иммунные системы. Конечно, сейчас невозможно было узнать, действительно ли лихорадка сыграла какую-то роль в развитии болезни Никки, но ее присутствие, безусловно, не стоило упускать из внимания. Дальнейшая история Джанет вплеталась в то, что я слышал от самой Никки, – она вернулась из Бразилии здоровой и отныне могла есть то, что ей нравилось. Джанет описала, как в течение шести недель после лихорадки Никки постепенно становилась все сильнее и сильнее. К концу пребывания в лечебном центре она даже забыла об инвалидном кресле. Джанет говорит, что, когда Никки покидала Бразилию, ей посоветовали не проходить никаких диагностических обследований в течение ближайших шести месяцев. Однако через несколько дней Никки позвонила Джанет и призналась, что сходила на сканирование. Вот только аппарат перестал работать именно в тот момент, когда она лежала на столе.

– Как ты думаешь, что это значит? – спросила Никки.

– Не имеет значения, что я думаю, – ответила Джанет. – Важно, что об этом думаешь ты.

– Я думаю, это, вероятно, означает, что я не должна проходить сканирование, – сказала Никки. – Я просто не знаю, смогу ли сдержаться. Я ведь медсестра-онколог!

Джанет получила известие от Никки меньше чем через неделю: она вернулась и все-таки сделала сканирование. Новости были не из приятных – у нее все еще был рак. Никки была раздавлена. Сначала она начала вновь чувствовать тошноту, а затем ее самочувствие стало ухудшаться так стремительно, что она скончалась в течение нескольких недель после сканирования.

– С тех пор я так много думала об этом, – говорит Джанет. – В глубине души я верю, что если бы она подождала эти шесть месяцев, то могла бы исцелиться.

Что мне больше всего запомнилось в Никки, так это ее страсть, неистовая преданность своим детям и стремление не оставить камня на камне в поисках ответа. Я не решался и предположить, что вера может так высоко вознести надежду человека, и уж тем более – что один лишь вид опухоли, все еще присутствующей на снимке компьютерной томографии, может привести к стремительному упадку сил и смерти. Может, она все равно умерла бы, даже если бы последовала инструкциям и не обследовалась в течение полугода? Я не знаю. Врач во мне хочет защитить ее историю от неправильного толкования, и поэтому я долго решал, стоит ли ее рассказывать, но исследователь во мне знает, что ее слова, как и слова Джанет, очень важны.

Если мы действительно хотим понять, что происходит, то именно такие вопросы стоит рассматривать внимательнее прочих – неудобные, даже сложные. Отбросить предубеждения и страхи, чтобы снискать понимание, – это единственный путь вглубь вопроса.

Я вспомнил, что сказал Мэтт Айрленд о возвращении из Бразилии: его врачи в Дартмуте хотели сделать МРТ, чтобы проверить, как прогрессировала его болезнь, но он отказался.

– День «икс» уже прошел, – сказал он тогда, имея в виду слова врачей о том, сколько месяцев ему осталось. – Но я чувствовал себя хорошо. Если опухоль выросла, я не хотел, чтобы страх или мысль о том, что исцеление не работает, вторгались в мой разум. Поэтому я отказался от МРТ. Мне действительно нужно было верить в чудо.

Вера – это большая часть исцеления. Если вы действительно уверены в положительных результатах химиотерапии, возможно, она поможет вам больше, чем кому-либо другому.

Параллели между мистером Райтом и Никки были поразительными. Их объединяла общая тема – глубокая вера в то, что предлагаемое лечение (в случае Райта – кребиозен, в случае Никки – целительная энергия духовного наставника и места) приведет к радикальному улучшению. Потеря веры в это привела к агрессивному возобновлению болезни. Случай мистера Райта стал краеугольным камнем медицинских историй, потому что его раковые лимфатические узлы были очевидны, и врачи могли наблюдать, как они разрушаются, а затем снова расцветают, что становилось, без сомнений, следствием его веры в назначенное лечение. Эффект был мгновенным и заметным невооруженным глазом. В случае с Никки мы, к сожалению, не знаем, что происходило внутри ее тела. Первоначально у нее наблюдалось заметное улучшение, и нельзя исключать, что она действительно испытала определенную степень регрессии. Возможно, она почувствовала себя лучше не благодаря тому, что болезнь отступила, а вопреки ее возрастающей силе.

Стоит признать, что у веры также есть и темная сторона, которая, возможно, сыграла свою роль как в истории мистера Райта, так и в истории Никки – эффект ноцебо, при котором вы чувствуете себя плохо лишь из-за того, что настойчиво того ожидаете. В исследованиях побочных эффектов тех или иных препаратов он проявляется особенно часто: когда людям говорят, что они испытают определенный побочный эффект (все что угодно, от головной боли до рвоты и сыпи), наблюдается заметный всплеск частоты именно этих явлений.

Некоторые симптомы побочных эффектов могут показаться трудноизмеримыми. Мы знаем, что, например, боль имеет огромную психологическую составляющую и что люди, находящиеся в депрессии или состоянии стресса, к ней чувствительнее прочих.

Однако я уже упомянул исследование, показавшее, что нет никакой корреляции между степенью реальной патологии, наблюдаемой на МРТ, и частотой и силой болей в спине, о которых сообщают люди. Значит ли это, что боль иногда субъективна или даже воображаема? Может ли эффект ноцебо быть списан на случайность восприятия?

Исследование, проведенное несколько лет назад в Итальянских Альпах, в некоторой степени отвечает на эти вопросы. Группа экспертов отправила 120 студентов в путешествие в горы. Они распространили слух среди четверти группы о том, что разреженный воздух на больших высотах может вызывать изнурительные мигрени. Как результат, эта часть испытуемых вскоре сообщила о сильнейших головных болях, которых они никогда раньше не испытывали. Кроме того, содержание в крови фермента, связанного с возникновением головных болей, у них оказалось повышено. В этом случае эффект ноцебо очевидным образом изменил биохимию мозга и тела.

Исследование эффекта плацебо – это кроличья нора, полная невероятных историй. В своих поисках я также наткнулся на малоизвестное тематическое исследование 1960-х годов, проведенное в Японии. Чтобы проверить силу эффекта плацебо/ноцебо, исследователи собрали группу из 13-ти человек, которые страдали сильной аллергией на ядовитый плющ. Каждому участнику одну руку натерли безвредным листом, сказав, что это ядовитый плющ, а другую – плющом, заверив людей в безопасности манипуляции. Все 13 человек покрылись сыпью, похожей на аллергическую реакцию – на руке, которой ядовитый плющ в ходе исследования не касался, – и лишь двое отреагировали на настоящий аллерген. Я живо представил себе этот эксперимент: эффект плацебо на одной руке, эффект ноцебо на другой. Мысль, которую он пытался донести, поражала: тело способно демонстрировать силу веры как в защиту и исцеление, так и во вред.

Я много думал о том, как об эффекте плацебо нам рассказывали в медицинской школе. Мы рассматривали его скорее как помеху, осложняющий фактор в исследованиях, которые в противном случае были бы более четкими. Так или иначе, плацебо необходимо учитывать, чтобы наверняка убедиться, что тестируемые лекарство или подход к лечению смогли превзойти плацебо. Однако в медицине плацебо побеждает лечение в среднем в 35 % случаев, а в психиатрии регулярно превосходит «реальное» лечение, и есть свидетельства того, что его эффект лишь растет с течением времени. [1]

Чем больше я читал об этом явлении, тем больше начинал верить, что термин «плацебо» отражает лишь часть истинного эффекта, который вера оказывает на организм.

Я больше не мог придерживаться стандартной системы мнений медицинского сообщества, согласно которой плацебо было своего рода поверхностной помехой, примером того, как разум обманывает тело, сбивая с толку кратковременным улучшением самочувствия. Впрочем, то, что иногда телу действительно становится лучше, очевидно. И нам по-прежнему неизвестно, почему это происходит.

Что же кроется за изменчивым и мощным взаимодействием между разумом, телом и духом человека? В какой степени наши тела являются отражением сознательных и бессознательных убеждений, которые мы впитали с течением времени?

За пределами плацебо

В 2011 году, спустя несколько лет после начала моей работы в «Добром самаритянине», пациент, словно появившийся из ниоткуда, стал важнейшим из исследованных мной случаев спонтанного исцеления. Стивен Данфи прибыл в больницу в четверг, поздним вечером, с жалобами на боль в спине. Сначала он пытался справиться с ней самостоятельно, ведь это была всего лишь боль в спине, а он не привык жаловаться. Я мог бы сказать, что он даже гордился этим. Однако боль стала невыносимой, и Стивен приехал на прием.

Компьютерная томография показала худшие из возможных новостей – у него был рак. Врачи не смогли сразу назвать тип, но раковая опухоль уже разрушила костные позвонки и давила на спинной мозг. Операция была назначена на следующую неделю, и до тех пор Стивен находился в больнице. Дальнейшие тесты показали, что у него была множественная миелома – рак белых кровяных телец. Тельца образуются в костном мозге, а при множественной миеломе раковые клетки вытесняют их и продолжают распространяться, создавая многочисленные опухоли и такое огромное количество аномальных антител, что кровь может загустеть и даже закупорить почки. В переводе с греческого myelo- означает костный мозг, а – oma – опухоль.

Множественная миелома неизлечима и в конечном итоге приводит к летальному исходу. Без лечения врачи не обещают пациентам больше семи месяцев жизни, но при лечении этот срок может увеличиться до четырех с половиной лет.

Однако варианты лечения множественной миеломы, как известно, неэффективны по сравнению со стандартными курсами лечения многих других видов рака. Часто таким пациентам дают дексаметазон – разновидность стероидов, – но его применение обычно не оказывает большого влияния. Он может временно уменьшить размер опухоли, но совершенно точно не излечит такое серьезное заболевание и не устранит необходимость в хирургическом вмешательстве.

В случае Стивена самой срочной задачей было снять давление с позвоночника. Готовясь к операции, доктора назначили ему курс дексаметазона на случай, если тому удастся временно замедлить рост опухоли и минимизировать возможные осложнения операции. Возможно, у дексаметазона не было успеха в лечении множественной миеломы, но мы, врачи, не можем сидеть сложа руки – мы рассматриваем варианты и предпринимаем попытки, даже если шанс на успех близок к нулю.

За ночь до операции Стивену назначили повторную МРТ, чтобы хирурги могли работать, используя более детальные снимки. Он переоделся в белый халат, и его поместили в аппарат, где необходимо было лежать неподвижно. Он обратил внимание на звуки магнитно-резонансной томографии: лязг, стрекотание и низкий гул, похожий на работу автомобильного двигателя. А потом начало происходить что-то странное. Появилась струйка воды, потекшая по внутренней стороне аппарата МРТ. Затем еще одна. Он сказал себе не паниковать – машина, вероятно, сломалась; они вытащат его в любую минуту. Вода собралась вокруг его тела и поднялась, заполняя внутреннюю часть аппарата. Но Стивен чувствовал себя странно спокойным.

– Я ведь аквалангист, – сказал он себе, – я справлюсь.

В нескольких моментах рассказа я вмешивался – Стивен рассказывал мне свою историю постфактум и описывал это так, как будто это действительно произошло.

– Итак, похоже, у тебя начались галлюцинации, – продолжал комментировать я, пытаясь разобраться в этом случае. – Должно быть, причиной стало измененное психическое состояние.

Однако Стивен просто махнул рукой и сказал: «Да, да, конечно», – и вернулся к описанию того, что пережил, как будто это было реально. Что бы он ни испытывал, это продолжалось на протяжении всего сканирования: он описал, как дышал под водой, когда аппарат заполнился доверху, и как затем почувствовал доброжелательное присутствие. Наконец он услышал чей-то голос, открыл глаза и обнаружил, что находится в рентгенологическом кабинете.

От этого можно было бы легко отшутиться, как от странного сна, который приснился кому-то, кто на целый час застрял в аппарате МРТ, но кое-что не позволяло мне этого сделать. Невероятно, но, когда результаты МРТ легли на стол врачей, опухоль, согласно записям в досье Стивена, была «почти полностью устранена».

– Спонтанная ремиссия, – сказал его хирург.

Операция была отменена, и в течение нескольких дней все отделение было наполнено волнением и изумлением, а медсестры, врачи и стажеры без конца заходили в палату Стивена, чтобы посмотреть на чудом исцелившегося пациента. Поскольку нужда оперировать исчезла, его отправили домой.

Я разговаривал и с рентгенологом, и с хирургом, что обследовали Стивена, и оба они были ошеломлены, заявив, что никогда не видели ничего подобного. Хирург, в частности, был убежден, что мы имеем дело с хрестоматийным случаем спонтанной ремиссии, который не может быть объяснен ни одной из других переменных (лекарствами, генетикой и т. д.). Я помню, как он сказал мне:

– Другого объяснения просто нет.

Мы стояли за дверью палаты, в которой находился Стивен, и совершенно не верили в происходящее.

Я еще долго носил с собой историю болезни Стивена Данфи. Я перекладывал ее из папки в папку, которые таскал с собой из домашнего офиса в больницу, занимаясь изучением исследований на эту тему. Его досье всегда было рядом со мной, ближе к началу стопки, заполненное снимками опухоли и показателями количества лейкоцитов в крови, а также записями лечащего врача. Иногда я вытаскивал его, просто чтобы посмотреть на компьютерную томографию позвоночника, нормальный изгиб которого был нарушен большой опухолью, а затем – на МРТ, сделанную неделю спустя, на которой опухоль почти исчезла, и даже ее остатки едва различимы на фоне здоровых тканей. Другие дела приходили и уходили, но это беспокоило меня на протяжении долгих лет – загадка, делающая собранные мной документы все более весомыми.

На каждом этапе пути, когда я обнаруживал очередные потенциальные причины спонтанного исцеления, я доставал папку Стивена и смотрел на его случай сквозь призму новых знаний – надеясь, что, возможно, одно из исследованных исцелений, наконец, прольет свет на дело Стивена. Это была не диета – он не следил за рационом ни до постановки диагноза, ни после, а больничная еда уж точно не могла так повлиять на его состояние. Могло ли снижение уровня гормонов стресса и переход в парасимпатический режим сыграть свою роль?

Сомневаюсь.

Стивен не описывал свое пребывание в больнице как нечто успокаивающее или восстанавливающее силы, как, например, Джанет Роуз и Мэтт Айрленд описывали свои поездки в Бразилию. На деле Стивен провел большую часть недели на больничной койке, просматривая мрачную статистику по множественной миеломе, все больше и больше погружаясь в тревогу и страх. К его постели не стягивались многочисленные друзья или родственники; большую часть времени он был один. Он страдал от боли, будучи прикованным к больничной койке, и с нетерпением ожидал операции, которая все равно не спасла бы его жизнь. Он прошел курс лечения дексаметазоном, и я знал, что некоторые врачи пытались связать ремиссию с этим фактором, назвав Стивена одним из тех, кто «хорошо среагировал» на препарат. Но ни я, ни коллеги, с которыми я консультировался, не встречали в медицинской литературе данных о столь сильном эффекте от приема дексаметазона. К тому же «высокий уровень реагирования» исследован едва ли больше, чем спонтанная ремиссия. Если кто-то является пациентом, чьи результаты преодолевают верхний предел возможностей лечения или медикаментозной терапии, то почему это произошло именно с ним?

Я продолжал попытки разобраться в этом, но ответ все время ускользал от меня. Каждый вопрос, казалось, вел не к ответу, а к новому, столь же запутанному вопросу. Отступала ли опухоль постепенно в течение недели или исчезла внезапно во время МРТ? Что-то – например, лихорадка – могло заставить иммунную систему Стивена наконец атаковать опухоль, но кривая температур не отражала наличие лихорадки. Необычным в случае Стивена были чрезвычайно сжатые сроки: компьютерная томография спины с диагнозом рак в четверг и МРТ, показавшая отсутствие необходимости в операции несколько дней спустя, – это необъяснимо.

Однако моменты ясности или следующий важный вопрос часто приходят тогда, когда вы их не ждете. Однажды вечером, во время одной из исследовательских поездок в Кливленд, доктор Немех пригласил меня в свой любимый ресторан. За порцией вкусной пасты я спросил своего, который был не только врачом, но и инженером, почему и как его молитва оказывает целебное воздействие на организм. Он на мгновение задумался.

– Будь то лазер или любовь, – сказал он, – я считаю, что, работая в квантовом поле, они оказывают одинаковое воздействие.

Это был поразительный комментарий, заставивший меня задуматься о возможных вариантах – особенно в случае с Данфи. Вернувшись домой, я снова с головой погрузился в его дело и обнаружил пару моментов, к которым следовало присмотреться. Они были связаны с измененным состоянием во время МРТ, которое Данфи описал мне позже, и вращающимся магнитом самого аппарата.

Квантовая физика тела

Когда философию Декарта о разделении разума и тела приняли в обществе, ученым разрешили рутинно и регулярно проводить вскрытия, благодаря чему мы, наконец, сумели понять принципы внутренних процессов, происходящих в человеческом теле. Для медицины это был огромный скачок вперед, но наука в то время была суеверной и очень религиозной (и вообще сильно отличалась от того, что мы называем наукой сегодня). Рассуждения или мышление, которые шли вразрез с религиозными убеждениями, рассматривались как угроза. Галилея судили, когда он опубликовал теорию, основанную на многолетних наблюдениях, изучении звезд и других небесных объектов, – он считал, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот.

Для церкви даже мысль, что Вселенная не сосредоточена на человечестве, была настолько кощунственной, что Галилея отлучили от церкви и поместили под домашний арест. Он избежал пыток и смерти, лишь отрекшись от своих убеждений – тех, которые как мы теперь знаем, являются истиной.

Чуть позже эпоха Просвещения подготовила почву для рациональной науки, построенной вокруг выяснения законов физического мира. Этот период ознаменовался кардинальными переменами, подарившими нам научный метод и законы тяготения и движения Ньютона, которые произвели революцию в способности понимать и объяснять мир вокруг нас. Именно в те годы мы перешли к культуре, в которой наблюдение, разум и научные исследования ценятся больше, чем религиозные знания и слепая вера. Теперь же наука ведет нас туда, где мы совсем не ожидали оказаться. Некоторые из предположений о правилах Вселенной и о том, как ведут себя материя и энергия, одно за другим оказываются несостоятельными.

Квантовая физика – это, по сути, изучение строительных блоков материи; она рассматривает субатомные частицы, из которых состоит атом. Так вот, я кое-что знаю о квантовой физике со времен учебы в Принстоне, пусть я и не физик, поэтому после упоминания доктором Немехом квантового поля я позвонил своему другу Андреасу Мершину, физику из Массачусетского технологического института. Я знал основы работы МРТ-аппарата, но мне было необходимо, чтобы он рассказал мне о деталях.

МРТ расшифровывается как «магнитно-резонансная томография». Эта форма технологии визуализации разработана на основе принципов квантовой механики. В отличие от простого рентгеновского снимка МРТ может предоставить высокодетализированные изображения мягких тканей – от головного и спинного мозга до органов и соединительной ткани.

Магнитно-резонансные томографы сделаны из сверхпроводящих магнитов, весящих несколько тонн, благодаря чему аппарат создает невероятно сильное магнитное поле – примерно в тысячу раз сильнее, чем обычный магнит, который вы прикрепляете к дверце холодильника, – чтобы заглянуть внутрь человеческого тела. Как мощный магнит это делает? Он «считывает» вращающиеся протоны в молекулах воды вашего тела.

Когда вас кладут внутрь аппарата МРТ, вас помещают в соленоид: по сути, цилиндр, обернутый несколькими милями сверхпроводящего провода. Он создает постоянный электрический ток, который заставляет протоны внутри ядер каждого атома в вашем теле выравниваться. Тем временем, пока аппарат делает снимки, ваше тело омывается импульсами безвредных радиоволн. В отличие от компьютерной томографии при МРТ нет ионизирующего излучения – только радиочастоты. Когда МРТ завершена и импульсы прекращаются, все те протоны, которые были выровнены с магнитным полем, начинают постепенно возвращаться в свое привычное положение. Радиоантенны улавливают эти движения и записывают их. И поскольку протоны в разных тканях организма возвращаются к своему обычному вращению с разной скоростью, аппарат МРТ способен улавливать эти различия, чтобы распознавать типы тканей. Таким образом, МРТ может создавать детализированные изображения, по сути, играя с вашими субатомными частицами.

Некоторые исследователи задаются вопросом: «Может ли технология МРТ делать больше, чем простую визуализацию?» Катушки звуковой частоты МРТ работают на частотах, которые могут взаимодействовать с нейронами и клетками в организме. Например, ученые начали рассматривать МРТ как потенциальное средство лечения депрессии – похоже, в магнитном поле есть что-то такое, что при определенных условиях действительно может влиять на работу мозга. Плацебо-контролируемое исследование показало, что у людей, подвергшихся воздействию МРТ, наблюдалось заметное улучшение настроения [2], что заставило исследователей заинтересоваться, способен ли вращающийся магнит менять или переписывать мозговые пути. Физик из Гарварда, доктор Майкл Роан, также экспериментировал с использованием полей, генерируемых магнитно-резонансной томографией, для лечения депрессии при биполярном расстройстве. Он случайно наткнулся на этот метод, когда научный сотрудник заметил, что несколько пациентов в госпитале МакЛин пришли на МРТ в подавленном состоянии и вышли оттуда, чувствуя себя намного лучше. [3]

Это привлекло столько внимания, что в Boston Globe даже выпустили соответствующую статью. Доктор Рохан теперь выдвигает теорию, что при определенных условиях электромагнитное поле, создаваемое МРТ, может воздействовать на мозг в направлении выздоровления, в данном случае помогая достичь быстрого разрешения депрессии. Хотя получить финансирование для такого начинания непросто, тот факт, что оно основано на квантовой механике, а не на традиционной медицине, является многообещающим. Быть в авангарде новой эры в науке – не для слабонервных, и все новаторы, от Бешана до Бенсона, однажды сталкивались с недоверием широких масс.

На данный момент вопросов о потенциальных лечебных эффектах такого инструмента, как МРТ, куда больше, нежели ответов, и большинство врачей скептически относятся к этой теме.

Я не знал, произошла ли ремиссия Стивена Данфи в течение нескольких дней между компьютерной томографией и МРТ или внезапно случилась внутри самого аппарата, но я должен был задаться вопросом, была ли между этими явлениями связь. Могло ли описанное им измененное состояние каким-то образом взаимодействовать с вращающимся магнитом аппарата МРТ, что и вызвало неожиданные молекулярные изменения в его опухоли?

Эйнштейн любил рассказывать историю о происхождении одной из своих самых известных концепций. Когда он был подростком и учился в школе-интернате в Швейцарии, он проводил мысленный эксперимент, который полностью поглощал его внимание. Катаясь на велосипеде по лесистой дороге и проезжая сквозь пятна солнечного света, он представлял, как лучи уходят обратно в космос, двигаясь со скоростью света – скоростью, с которой не может путешествовать человек, – а он каким-то образом догоняет световые волны и движется вместе с ними. Он задавался вопросом: «Что будет, если поймать световую волну? Будет ли она продолжать колебаться, или ее скорость – скорость света – сделает волну неподвижной или даже заморозит ее?»

«Такой луч света следует рассматривать как электромагнитное поле в состоянии покоя», – писал он позже.

Этот мысленный эксперимент – мечта о том, чтобы прокатиться на луче света – привел Эйнштейна к некоторым из его самых влиятельных концепций, которые легли в основу современной физики: теория относительности и уравнение E = mc^2 – энергия равна массе, умноженной на скорость света в квадрате.

Что это значит? По сути, это означает, что вся материя во Вселенной – стул, на котором вы сидите, ваше тело, сама земля – это своего рода конденсированная форма энергии, пусть и замедленная. Энергия же, в свою очередь, когда атомы начинают двигаться с большей скоростью, становится материей. Разница между тем, к чему мы можем прикоснуться и пощупать, и тем, что мы можем просто ощутить, часто заключается лишь в одном – в скорости. Физик Дэвид Бом однажды сказал, что один из способов представить материю – это рассматривать ее как «конденсированный или замороженный свет». Таким образом, наши физические тела, в некотором смысле, представляют собой замороженную световую энергию, замедленную и благодаря тому получившую форму.

Итак, каковы реальные последствия исцеления – веры и человеческого тела, – когда мы берем во внимание квантовую физику и строительные блоки материи?

Во-первых, квантовая физика показывает нам, что некоторые законы Вселенной, которые мы считали непоколебимыми, на самом деле таковыми не являются. Оказывается, ньютоновская физика представляет собой лишь небольшую часть того, что можно понять об устройстве нашего мира. Мы по-прежнему мало знаем о том, что нас окружает, – от того, почему существуют черные дыры, до того, как возникают субатомные частицы наших тел.

Более того, Андреас напомнил мне об основополагающем исследовании в области квантовой физики, которое в некотором смысле ставит под сомнение все, что мы знаем о материи, энергии и законах Вселенной, – эксперименте с двумя щелями. Именно благодаря ему ученые впервые описали то, что может оказаться ключом к раскрытию тайны спонтанного исцеления, – эффект наблюдателя.

Эффект наблюдателя

Эксперимент с двумя щелями сложен, и за эти годы его проводили множество раз. Он ставил в тупик большинство из тех, кто пытался его понять, в том числе и самих физиков. Для наших целей необходимо понять лишь несколько касающихся его вещей.

Этот эксперимент был создан для изучения поведения фотонов – субатомных частиц.

Чтобы лучше понять эксперимент, Андреас предложил мне представить, что я смотрю на теннисный корт сверху. Вместо сетки при этом должна быть стена с двумя открытыми дверными проемами, расположенными на равном расстоянии друг от друга, а корт – огорожен забором со всех четырех сторон.

– Итак, ты начинаешь бросать теннисные мячи в стену. Некоторые из них пролетят мимо дверей и отскочат от стены. Другие пройдут через них и врежутся в забор, что стоит прямо за ними. Верно?

– Верно.

– Эксперимент с двумя щелями представляет собой то же самое, но с использованием электронно-лучевой пушки, – объяснил Андреас.

Далее он описал, как исследователи запускали электроны в «стену» с двумя щелями в ней и что в результате увидели, как частицы, которые не отскакивали от стены, а проходили через дверные проемы, вели себя не так, как должны были. Они вели себя не как мячи на теннисном корте – не отскакивали назад под предсказуемыми углами, подчиняясь законам физики. Они приобретали свойства волны. Это означает, что, натыкаясь на «забор» сзади, они реагировали как распространяющиеся волны, а не так, как ожидалось бы от частиц.

Сначала исследователи предположили, что, возможно, частицы мешали друг другу, однако они вели себя так, даже когда их запускали по отдельности, а не группой. Наконец, ученые поместили своего рода детектор, похожий на видеокамеру для субатомных частиц, между двумя щелями, чтобы узнать, поможет ли другая точка обзора понять, что именно происходит. И вот тогда произошло самое странное. Частицы прекратили свое волнообразное поведение и врезались в «забор» точно так, как от них того ожидали – словно теннисные мячи.

– Как будто они знали, что за ними наблюдают, – пошутил Андреас.

Эксперимент с двумя щелями очень сложен для понимания, если мало знать о квантовой физике, но главный его вывод заключался в том, что атомные частицы ведут себя по-разному в зависимости от того, наблюдают ли за ними и как. Акт наблюдения меняет то, как они функционируют. Благодаря этому эксперименту в физике стали учитывать явление, названное эффектом наблюдателя, и оно было доказано снова и снова в сотнях экспериментов.

В это трудно поверить, но именно акт наблюдения за явлением изменяет это явление. Возможно, в каком-то смысле мы участвуем в создании вселенной; возможно, «законы» не так непреложны, как мы думаем. Если подумать о факте, что атомные частицы в наших телах – строительные блоки всей материи – могут менять свое поведение таким образом, то сразу возникает вопрос: «Как то, как мы воспринимаем мир, может на самом деле изменить его?»

Эффект наблюдателя предполагает, возможно, что каждый из нас является «наблюдателем» своего собственного эксперимента – то, как мы «наблюдаем» за собой, своими телами и миром может создавать реальность, которую мы видим и осязаем. Тела, в которых мы живем, могут быть более подвижными и податливыми, чем мы могли когда-либо предположить.

Последствия всего этого потенциально глубоки и имеют силу для фундаментальных изменений окружающего мира, особенно в контексте исцеления наших физических тел. Почему же эти знания никак не повлияли на сферу медицины?

Возможно, мы к этому просто не готовы – как культура, так и как отдельные люди. Лично я не верю, что мы действительно готовы вступить в мир, который, как говорит нам квантовая физика, является истинным. Это слишком ошеломляюще, а потому ставит под сомнение большинство предположений, с которыми мы жили на протяжении поколений и на основе которых построили весь свой мир.

Некоторые физики пытаются избежать проблемы, утверждая, что, возможно, законы на субатомном уровне отличаются от законов на макроскопическом уровне, который и является нашей средой обитания. Это бы все объяснило – квантовая механика на одном уровне, а ньютоновская механика и мир, каким он нам представляется, – на другом. Однако каждый шаг к открытиям того, как работают более крупные частицы, всегда приводил научное сообщество к неоспоримым доказательствам факта, что наш мир ведет себя не совсем так, как наш традиционный научный канон заставил бы нас в это поверить. Как меня просили не задавать вопросы, а просто запоминать материал в медицинской школе, так и физиков учат безоговорочно полагаться на математику. Интересно, чувствуют ли некоторые физики, что их обманули? Ведь они идут в эту науку, чтобы понять физический мир, а затем факты говорят им, что он либо не существует, либо существует не в той форме, в какой принято считать.

Квантовая физика – это глубокий, сложный, постоянно расширяющийся мир исследований, на понимание которого люди тратят целые жизни. Как сказал известный американский физик-теоретик Ричард Фейнман: «Если вы думаете, что понимаете квантовую физику, то вы ее не понимаете».

Даже просто касаясь границ этих концепций, я начинал видеть все то множество способов, которыми основные убеждения могут потенциально повлиять на физическое существование. Наши разум и убеждения обладают способностью влиять на тело как на макро-, так и на микроуровне. Под макро- я подразумеваю то, как мы воспринимаем окружающий мир, и как это отражается на гормонах стресса в нашем организме. Под микро- что мы можем увеличить масштаб клеток и атомов, из которых состоят наши тела, и увидеть потенциал изменений на субатомном уровне. Так в какой степени мы влияем на формирование своей реальности?

Я вернулся к делу Стивена Данфи – делу, которое подтолкнуло меня на этот путь, – и даже разыскал его. Хотя диагноз Стивена все еще звучит как «множественная миелома», он значительно превзошел свой прогноз. Внезапная ремиссия опасной для жизни опухоли, безусловно, изменила траекторию его болезни и жизни.

Я написал Генри Стаппу, ведущему квантовому физику из Беркли, и описал подробности этого случая, надеясь, что он сможет пролить на него свет с точки зрения квантовой механики. Неужели Стивен Данфи каким-то образом стал «наблюдателем» своего физического состояния, благодаря чему сумел заставить субатомные частицы тела изменить свое поведение?

Доктор Стапп поначалу отреагировал со здоровым, осторожным скептицизмом опытного ученого. Он задавал множество вопросов, пытаясь выяснить дополнительные детали, предполагая, что, вероятно, существует какое-то другое, более простое объяснение ремиссии. Его мнение, по сути, сводилось к следующему: «Если вы слышите стук копыт, то, вероятнее всего, это лошадь, а не зебра».

Прошло время, и я с удивлением обнаружил на почте очередное письмо от доктора Стаппа. Оказалось, что ему потребовалось время, чтобы рассмотреть случай Дафни более подробно, и, поразмыслив более глубоко, он изменил свое мнение. Квантовая механика, как он ее понимал, полностью поддерживает идею о том, что разум играет определенную роль как в нашем физическом здоровье, так и – в более широком смысле – в создании окружающего нас мира. Он также признался, что его первой реакцией было упорное сопротивление этой идее, ведь вопросы, поднимаемые квантовой физикой, велики, глубоки и тревожны. Однако я считаю, что нам нужно напрямую взаимодействовать с этими идеями, а не уклоняться от них. Заканчивая переписку, мы с доктором Стаппом сошлись во мнении, что все это требует гораздо более глубокого изучения.

Мы еще не придумали, как проверить эффект наблюдателя в большем масштабе, чем субатомный, но продолжающиеся эксперименты один за одним подтверждают первоначальные выводы уже не как теорию, а как неоспоримый факт. Как культуре, нам необходимо готовиться к следующему шагу, ведь эти откровения, как для медицины, так и за ее пределами, могут разрушить все, во что мы верим относительно исцеления и того, откуда оно берется. Если мир, освещенный квантовой физикой, истинен на уровне мира, который мы видим и осязаем, нам придется навсегда изменить понимание роли, которую вера, убеждения и восприятие играют в создании общей воспринимаемой реальности. [4] Если наблюдатель оказывает такое глубокое влияние на субатомные частицы, то вполне возможно, что вы, как наблюдатель своего собственного тела и опыта, сумеете оказать на него аналогичное влияние. Тонкости работы этого принципа будут долгие годы выясняться учеными, которые не пожалеют жизней ради того, чтобы мы с вами могли понять, как именно можно настроить свое тело на исцеление.

К тому же меня беспокоила еще одна важная деталь, связанная с верой. Из собственного жизненного опыта я знал, что на здоровье, тело и способность к исцелению влияет не только то, во что вы сознательно верите, но также и то, во что вас приучили верить. Эти типы убеждений гораздо труднее как идентифицировать, так и изменить, ведь зачастую вы их даже не осознаете. Мы называем их подсознательными убеждениями. И они есть у всех.

Корни убеждений

Как правило, в плацебо-контролируемых исследованиях участники знают только о том, что они могут получить плацебо вместо реального препарата. Однажды ученые попробовали провести серию исследований, в которых заранее сказали участникам, что они получат плацебо в качестве лечения. И даже тогда участники исследования все равно испытывали заметное улучшение состояния здоровья.

Возможно, вы подумаете: «Чего-чего? Мне казалось, что суть эффекта плацебо как раз заключается в том, что мы верим в лечение, и именно поэтому оно и работает». Признаюсь, это открытие повергло в шок и меня. Если плацебо – это вера, но люди, которые не верят в силу «лекарства», все равно идут на поправку, тогда как устроен этот эффект? Означает ли это, что вера на самом деле не является важной, когда дело доходит до исцеления?

Нужно более внимательно присмотреться к тому, что мы подразумеваем под верой. Обычно, используя это слово, мы имеем в виду мысли и решения, работу сознательного разума. Однако не стоит забывать и об убеждениях, которые, кстати, бывают разных типов и находятся на разных уровнях. Есть те, относительно которых вы вольны принимать любые решения; их вы можете присвоить себе как часть того, кто вы есть и как вы живете. Другие типы – глубоко укоренившиеся, часто невидимые и закодированные в вас еще в детстве. О существовании последних вы можете даже не подозревать.

Все мы – сложная совокупность убеждений, приобретенных благодаря родителям, учителям, друзьям, сверстникам на игровой площадке и чувствам, возникшим в результате всевозможных переживаний – чудесных или травмирующих. По большей части эти убеждения остаются неисследованными.

Философ Пауль Тиллих утверждал, что у каждого из нас есть лишь одна «главная забота», вокруг которой мы организуем всю нашу жизнь. Как психиатр, могу сказать, что люди часто говорят и искренне верят, что их главная забота – это что-то одно: например, религия или приверженность семье. Однако если приглядеться, можно заметить, что некоторые сфокусированы на том, чего не осознают, – финансовой безопасности, получении одобрения родительской фигуры или на чем-либо еще. Да, мы сложные существа. И мы не очень хорошо разбираемся в том, во что действительно верим.

Исследователи полагают, что эффект плацебо связан с более фундаментальной системой убеждений, давным-давно записанной в наших умах и телах. Она имеет отношение к «проявлению заботы». Даже когда мы принимаем таблетку, которая, как мы знаем, является плацебо и, следовательно, химически бессильна, мы, тем не менее, почувствуем себя лучше после ее приема. Почему? Потому что мы чувствуем, что о нас заботятся. Мы привыкли связывать определенные переживания и ситуации с улучшением самочувствия – от врача в белом халате, раздающего таблетки, до сенсорных впечатлений от пребывания в кабинете врача (стерильный запах с нотками спирта, ощущение хрустящей бумажной простыни на смотровой кушетке). Логически мозг понимает, что таблетка, которую мы глотаем, не подействует, но более глубокая, бессознательная часть нас, чувствующая заботу, заставляет тело реагировать на эти ощущения. Майкл Полани, химик, ставший философом, назвал это «неявным знанием». Сознательное знание – это когда вы объясняете кому-то, как поменять велосипедную цепь. Неявное же, или, как его еще называют, молчаливое знание – это когда вы садитесь на велосипед и едете. Вам не нужно думать о том, как ездить на велосипеде, – вы просто делаете это.

В начале нашего интервью Патриция Кейн (пациентка доктора Немеха, выздоровевшая от смертельной формы фиброза) подчеркнула, что после раннего опыта с маловероятным выздоровлением ее сестры от полиомиелита она выросла, «зная, что чудеса реальны». Я задумался о своем собственном детстве, проведенном в жесткой и догматичной среде. Становясь старше, я задавал все больше вопросов, а потому обратился к науке, отойдя от веры и начав думать о ней как о чем-то плохом – как о шорах, которые мешают ясно видеть мир. Однако со временем я все яснее понимал, что не сама вера наносит ущерб или исцеляет, а то, во что именно вы верите. И дело даже не в том, во что вы верите на уровне сознания – возможно, это объясняло результаты исследования молитвы Бенсона. Дело в том, во что вы верите подсознательно. Возможно, у наших тел есть собственные «убеждения», и их влияние распространяется даже на самые крошечные клетки.

Мы до сих пор не знаем, насколько глубоко на самом деле действует то, что мы называем эффектом плацебо, но исследование спонтанного исцеления показало мне, что в некоторых случаях оно, похоже, способно выходить за рамки, в которые мы его поместили.

Конечно, иногда люди чувствуют себя лучше просто потому, что ожидают этого; то, как восприятие и опыт взаимодействуют в сознании, безусловно, завораживает. Но порой эффект этим не ограничивается, и мы должны стремиться узнать обо всех исключениях, ведь они – своего рода сундуки с сокровищами, в которых таятся следующие открытия. Мы часто наблюдаем влияние веры на физиологию, а это значит, что те, кто пережил спонтанное исцеление, были либо приучены к вере в чудесное исцеление (например, Патриция Кейн), либо смогли переписать базовый набор заложенных в них убеждений, что позволило существенно изменить их жизнь.

Но как выявить, а затем разрушить убеждения, которые могут быть ограничивающими или даже вредными для здоровья?

Мы думаем о системах верований как о Боге – независимо от того, какой религии придерживаемся и придерживаемся ли, – но спонтанное исцеление – это не вера в привычном смысле этого слова. Вы не должны принадлежать к какой-либо конфессии или молиться определенным образом, чтобы жить в гармонии со своим телом. То, о чем мы говорим, – это нечто более глубокое, возможно, даже бессознательное. Это то, во что вы действительно верите, когда задумываетесь о жизни, о себе, о Вселенной и об окружающих вас людях, а также о возможности или невозможности тех или иных вещей. На глубинном уровне, на котором формируются убеждения, что вы думаете о своей ценности? Дружелюбна ли Вселенная? Имеете ли вы в ней значение? Имеет ли значение ваша жизнь? Когда речь заходит о вере и ее роли в исцелении, спросите себя: «Во что я верю в отношении самого себя?»

Глава 9

Исцеление вашей личности

Чувство вины возникает из-за неиспользованной жизни и непрожитых моментов.

Эрнест Беккер

Шел 2015 год. На мой лацкан прикреплен микрофон, а под элегантным костюмом проступил легкий пот. Я собирался выйти на сцену TEDx в Нью-Бедфорде и попытаться убедить целый зал ученых, исследователей и лидеров в своих областях, что спонтанная ремиссия – это явление, которое достойно тщательного исследования.

Когда появилась возможность выступить с докладом, я долго сомневался, стоит ли. Готовы ли люди услышать о спонтанном исцелении? Будут ли эти истории снова проигнорированы, как это случалось прежде? И что такого я знал о спонтанном исцелении, чем я мог бы поделиться с миром? Собравшись с силами и просмотрев имеющиеся у меня данные, я понял, что действительно знаю очень много.

Я знал, что спонтанные исцеления имеют огромный потенциал, хоть мы никогда и не анализировали их должным образом. Знал, что многим факторам нужно было объединиться, чтобы сделать эти исцеления возможными – от гастрономического и «эмоционального» питания до того, как люди жили, думали, чувствовали и общались друг с другом, а также того, во что они верили. И я знал, что те, кто выжил, преодолев неизлечимые болезни, добились значимых изменений в этих областях.

Когда я вместил 12 лет исследований в 18 минут доклада, кусочки картины начали складываться в единое целое: откуда я пришел, где сейчас нахожусь и куда мне нужно идти дальше. Я проговаривал свою речь в течение нескольких дней – в машине, в лифте, в офисе, – и выучил ее наизусть. Я напоминал себе, что нужно говорить медленно. И вот в зале слышится мое имя, краткое представление, а затем и аплодисменты. Я вышел на сцену под ослепительный свет прожекторов.

– Что происходит, когда кто-то страдает от неизлечимого заболевания? – начал я. – Когда человеку говорят, что он скоро умрет? Иногда так и случается. Однако бывает, что прогнозируемое время смерти наступает и проходит, а позже оказывается, что болезнь отступила. Медицина называет это случайностью. Но случайность ли это?

Я обозначил некоторые важные концепции спонтанной ремиссии – фрагментарный подход к медицине, идею о том, что есть что-то помимо чудесных «серебряных пуль», что случаи спонтанного исцеления требуют внимания, – и лишь тогда добрался до сути своего послания.

– Замечательным свойством западной культуры является то, что, когда у вас есть проблемы со здоровьем, вы идете к врачу. Если же у вас возникают проблемы психологического характера, вы записываетесь к психотерапевту, а если страдаете духовно, то направляетесь к священнику, раввину, пастору или шейху.

Великолепным свойством западной культуры является ее способность распознавать различия и анализировать части большого целого.

Однако в восточной парадигме такого резкого различия между телом и умом не наблюдается. В восточной медицине как физические, так и психические заболевания лечатся путем восстановления баланса энергетической системы организма.

Я годами старался выяснить, в чем причина исследованных мной случаев спонтанных ремиссий, и в итоге вернулся к древним теологическим трудам. Я вновь обратился к учению о том, что наше тело считается метафорой чего-то, чему пытается научиться глубинный разум. Я начал задаваться вопросом, способны ли эти люди каким-то образом приоткрыть завесу восприятия подсознания, и играет ли это какую-то роль в восстановлении их здоровья?

Это был он – следующий большой вопрос. Подводя итоги выступления на TEDx, я понял, какой проблемой мне стоит заняться.

Все это время, пока я переходил от случая к случаю и искал закономерности и подсказки, я боролся с фундаментальным противоречием. Эти значимые, радикальные изменения, которые люди вносили в то, как питались, занимались спортом, думали, работали, жили и любили, были абсолютно точно необходимы для исцеления. Претерпеть изменения должны были все области их жизней, которые потенциально можно скорректировать или исправить. И все же каким-то образом эти факторы просто не складывались в единое целое. Вы могли бы примерно работать над своим образом жизни и все равно не оправиться от болезни, или же могли бы не менять все сферы (или даже большинство из них!) и каким-то образом испытать спонтанное исцеление.

Я так сильно хотел понять и донести уроки спонтанного исцеления до большего числа людей, нарисовать им карту – прямую линию, которая проходила бы от питания к образу жизни, а от стресса к любви, направляя человека к исцелению. Однако быстро стало ясно, что спонтанная ремиссия работает не так. Несмотря на наличие важных закономерностей и общих факторов во всех случаях, в них было также много и противоречий.

Прямая линия рассуждений, которую я изо всех сил пытался выстроить, – та, которая простиралась бы от диеты до воспаления, – складывалась не совсем так, как я хотел. Я пытался решить это как математическое уравнение, но проблема упорно сопротивлялась такому линейному подходу. Уравнение «правильно питаться» плюс «влюбиться» не означает, что вы пойдете на поправку. В мире спонтанного исцеления два плюс два не всегда равно четырем.

Как бы мне ни хотелось создать своего рода руководство по радикальному исцелению, становилось очевидно, что спонтанная ремиссия – это нечто большее, чем список, которому вы можете следовать – например, «ешьте овощи», «занимайтесь спортом», «медитируйте», «любите своих друзей и семью» – и в котором можете отмечать, какие пункты уже выполнили. Сколько людей делают все «правильно» и все равно болеют? Дело было не в том, чтобы быть совершенным или соблюдать строгие правила, ведь иногда те, кто придерживается самого дисциплинированного подхода, могут болеть сильнее прочих.

Я начал с рассмотрения наиболее очевидных факторов: что люди кладут в свои тарелки, как они распоряжаются своей жизнью и как справляются со стрессом. Однако вскоре я начал понимать, что в основе всего этого лежало что-то еще, что позволило произойти и другим изменениям. Что-то, о чем было труднее говорить, – мы не осознавали влияния этого фактора и потому не владели словами для его описания. Я сразу вспомнил, как Клэр говорила о том, что в первую очередь нужно «разобраться с собой», а доктор Кейн сказала, что должна была «познать новый способ видеть и чувствовать себя». Я выискивал значительные перемены, которые привели людей к неожиданному исцелению, и выделил изменения в диете, распорядке дня, отношениях и убеждениях. Однако затем я задумался: «Не было ли самым важным шагом изменение их идентичности?».

Поначалу любой из этих аспектов казался настолько уникальным для каждого пациента, что я действительно не замечал параллелей. Но со временем сходства становились все более очевидными. Каждый человек ссылался на изменения в процессе самопознания или самооценки, которые каким-то образом помогли обнаружить новые пути к исцелению, на которых я был так сосредоточен: питание тела, изменение отношения к стрессу и культивирование любви и связи. Возможно, все выжившие описывали один и тот же фундаментальный опыт, но описывали его разным языком – подобно тому, как дюжина художников могли бы нарисовать одну и ту же сцену и представить дюжину совершенно разных картин. Я долго упускал эту деталь, но теперь я знал, что ищу – неуловимый, трудноописуемый и очень личный процесс трансформации. Способ почувствовать себя в совершенно новом свете, который, казалось, делал возможными все остальные изменения – от диеты до стресса, любви и связи.

Идеальный случай

После выступления на TEDx мои телефон и почта едва не взорвались. Поскольку я пытался справляться с непрекращающимся наплывом обращений, мой уровень стресса начал зашкаливать. «Как иронично, что исследование того, как стресс может убить вас, скорее всего, вот-вот убьет меня!» – думал я. Звонки раздавались со всей страны, со всего мира, и каждый звонивший требовал выслушать его историю о внезапном и «невозможном» выздоровлении. Я хотел исследовать каждую из них и извлечь все уроки, которые были заперты внутри этих рассказов, но их было слишком много. Я был измотан. Мне понадобилась бы целая команда исследователей и интервьюеров, чтобы проверить все поступившие сообщения. И хотя у меня появилась небольшая легитимная платформа для подобной работы, у меня не было ресурсов для такого масштабного проекта. Медицинский мир открыл свои двери идее о том, что спонтанное исцеление может чему-то нас научить, но на самом деле дверь приоткрылась лишь на небольшую щелочку. Я знал, что пока не смогу убедить государство или частных инвесторов финансировать длительное исследование спонтанного исцеления. Мне нужно было продолжать продвигаться самостоятельно и делать все, что я мог, с тем, что у меня было: один человек, один стол и около тысячи электронных писем.

Я придумал, как оптимизировать процесс сортировки для быстрого выявления наиболее перспективных случаев. Для начала в истории должны были быть неизлечимое заболевание и документальное подтверждение как точного диагноза, так и ремиссии, без каких-либо дополнительных факторов, которые могли бы объяснить выздоровление. Как только удалось преодолеть первое препятствие, я смог сформулировать еще один фильтр – специфику заболевания.

По какой-то причине существуют болезни, которые поддаются спонтанной ремиссии гораздо чаще, чем другие. Среди них есть те, о которых науке мало что известно; они редки и плохо задокументированы. Мы точно не знаем, как они протекают и когда их можно считать неизлечимыми.

Но когда на горизонте возникло дело Мирэй Баннелл, я почувствовал, что меня будто бы дернули за ниточку. Это была крупная рыба.

Ее письмо было лишь одним из десятков подобных. Однажды утром, опоздав на работу, я включил компьютер и быстро пролистал электронную почту на предмет срочных писем, которые следовало бы прочесть перед началом ежедневного обхода. Тема письма звучала так: «Мирэй Баннелл, пациентка со спонтанной ремиссией». Я рассеянно кликнул на него, намереваясь поместить письмо в отдельную папку, чтобы ознакомиться с ним позже. Но десять минут спустя я все еще сидел за компьютером, забыв даже снять пальто, и снова и снова перечитывал сообщение Мирэй. Оно отвечало всем моим требованиям: неизлечимая болезнь, точный и скрупулезно задокументированный диагноз, престижные врачи в медицинском учреждении мирового класса, четко задокументированные доказательства диагноза и ремиссии, включая снимки, отчеты о диагностической патологии, операционные записи ее врачей – все. «Левополушарный аналитик, повернутый на точных данных», Мирэй смогла детально рассказать о том, что именно она пережила. И все же один абзац в этом письме привлек мое внимание больше прочих: Мирэй писала, что, как она считала, ее исцеление было связано с процессом «изменения отношений с собой и миром».

Идея изменения отношений с самим собой велика, глубока и туманна. Что именно она означала и могла ли действительно стать катализатором исцеления? Это было именно то, что я хотел исследовать, и мне оставалось лишь узнать, согласится ли Мирэй поведать мне подробности.

И вот удача: Мирэй, специалист по программному обеспечению, живущая в Сент-Луисе, штат Миссури, сразу же ответила на мой запрос о дополнительной информации. К тому времени, когда я встретился с ней лично и она крепко пожала мне руку с широкой, радостной улыбкой, я осознал, что то, что она стоит передо мной, живая и дышащая, – олицетворение чуда спонтанной ремиссии.

Слишком занята, чтобы болеть

Мирэй заметила шишку у себя на шее во время важных переговоров на работе. В то время работа была для нее смыслом жизни. Она занималась продажами программного обеспечения в крупной американской компании и отвечала за ведение переговоров по контракту для многолетнего соглашения с новым клиентом. Сделка была важной, стоила сотни миллионов долларов и была сопряжена с огромной ответственностью. Заключение сделки длилось несколько месяцев. Мирэй с головой ушла в это дело, работая круглые сутки, чтобы довести его до конца.

Ей было около 40-ка, и она была активной, амбициозной, независимой женщиной. Она любила свой маленький городок, расположившийся на лесистой окраине Сент-Луиса. Ее давний бойфренд жил по соседству, и они встречались по вечерам, чтобы приготовить ужин и наверстать упущенное за день время. Они встречались десять лет, но так и не поженились – им нравилось иметь свое собственное пространство. Мирэй каждый день бывала со своими собаками в парке, специально созданном для выгула животных. Она активно занималась пилатесом и йогой, казалась спортивной и сильной, но было в ней и кое-что еще, невидимое, скрытое.

В детстве Мирэй укусил клещ. Тогда лимфатические узлы за ее ушами увеличились, а температура поднялась, но врач не порекомендовал ей никакого лечения, заявив, что это было нормальной реакцией на укус. Дело было в пригороде Сент-Луиса, где Мирэй росла в консервативной мормонской семье. Ее мать, одаренная танцовщица и пианистка, отложила карьерные амбиции в сторону, чтобы сосредоточиться на воспитании детей, а отец, напротив, путешествовал и подолгу работал, усердно поднимаясь по служебной лестнице. Он также служил епископом в мормонской церкви – ее родители были очень религиозными и строгими, из-за чего учили своих детей посещать все церковные собрания и службы и заставляли их соответствовать очень высоким стандартам.

Мирэй выросла, веря, что любое отклонение от намеченного обществом пути является катастрофическим нарушением. Основное послание мормонской церкви состояло в том, что при соблюдении заповедей человек сможет остаться с близкими ему людьми навсегда, даже в загробной жизни. В противном случае его могли разлучить с семьей или даже изгнать из нее. Насовсем.

У ее старших сестер, похоже, не было проблем с тем, чтобы идти по этой узкой тропинке. Они были послушными и талантливыми, но предпочли музыкальной карьере семейный очаг, как и их мать. Мирэй казалось, что именно это и должны были делать женщины их веры. Но у нее был более мятежный дух.

– Я не хотела, чтобы кто-то спланировал мою жизнь за меня, – говорит она сейчас. – Я сказала родителям, что, когда вырасту, не выйду замуж, а буду строить карьеру. Я собиралась зарабатывать столько же тысяч долларов, сколько мне было лет. – Она смеется. – Они ничего не говорили, лишь закатывали глаза, но я была полна решимости никогда не зависеть от кого-то другого.

В первый раз она сбежала из дома в 14 лет,когда завела друзей постарше, с машинами и собственным жильем. Мирэй была очень трудолюбивой, выполняла любую работу, лишь бы зарабатывать собственные деньги. А потом она забеременела.

Все говорили ей, чтобы она отдала ребенка на усыновление. Но Мирэй отказалась.

– Они твердили мне: «Ты не можешь оставить этого ребенка, это несправедливо по отношению к нему», – говорит она. – Но, как и всегда, если кто-то ставил передо мной правило, я собиралась его нарушить.

Она сдавала экзамен на вождение вместе со всеми остальными 16-летними студентами, и не отличалась от них ничем, кроме того, что была на восьмом месяце беременности. Однако Мирэй была полна решимости не позволить этому обстоятельству замедлить ее на пути к цели. Она получила аттестат зрелости и начала учиться в колледже, работая полный рабочий день. Мирэй усердно трудилась; со временем она получила работу получше, а затем еще лучше. К тому времени, когда ей было чуть за 20, она стала много путешествовать – ее часто отправляли в командировки. Ее сын много времени проводил с ее семьей, но Мирэй чувствовала внутренние противоречия по этому поводу: они воспитывали его так же, как воспитывали ее, и она беспокоилась, что он начнет осуждать ее за сделанный когда-то выбор. Впрочем, на этот раз выбора у нее не было; она бы ни за что не справилась в одиночку. К тому же она плохо себя чувствовала. Мирэй была молода и энергична. Так почему же она чувствовала себя такой опустошенной и подавленной? Жизнь казалась тяжелее, чем должна была быть.

Оглядываясь назад, она говорит, что никогда не была здоровой: период с 20-ти до 30-ти лет она называет «десятилетием истощения», а с 30-ти до 40-ка – «десятилетием боли». Боль в суставах, мышцах, нервах, казалось, распространялась по телу без видимой на то причины. Ее организм вышел из строя. Наконец, когда Мирэй было чуть за 40, после посещения множества врачей, ей поставили диагноз – хроническая форма болезни Лайма, вызванная укусом клеща, лечением которой с самого детства никто не занимался. К этому времени она занимала важную должность в компании-разработчике программного обеспечения, а список ее обязанностей бесконечно разрастался. Ее работа включала ведение переговоров по контракту на сотни миллионов долларов, и она готовилась начать переговоры о новой сделке, которая потребует долгих рабочих часов в течение следующих восьми-десяти месяцев. Казалось, у нее нет ни минуты на болезнь. Врач распорядился установить в ее грудную клетку периферически вводимый центральный катетер для введения мощных антибиотиков, которые, как он надеялся, навсегда выведут инфекцию клещевого боррелиоза из ее организма. Центральный катетер вошел в тело Мирэй с внутренней стороны левой руки, на несколько дюймов выше локтя, и через расширяющиеся вены добрался до области рядом с верхней камерой сердца.

Мирэй обматывала внешнюю часть линии катетера с внутренней стороны руки повязкой телесного цвета, чтобы скрыть ее под рукавом рубашки. Она не хотела, чтобы кто-нибудь видел его или знал, что она больна. Болезнь была слабостью, и для нее это означало неудачу.

По мере того как переговоры о сделке активизировались, ее рабочий день увеличился сначала до 14-ти часов, а затем и до 16-ти. Время от времени Мирэй приходилось выскальзывать из офиса, садиться в свою машину на парковке и вешать пакет с капельницей на зеркало заднего вида, чтобы подключиться к ней через катетер.

Сначала появившаяся на шее шишка ее не встревожила – врачи предположили, что это было результатом болезни Лайма и что все пройдет, если она продолжит курс лечения антибиотиками. Мирэй знала, что лимфатические узлы обвиты вокруг шеи прямо под кожей длинной цепочкой, похожей на нитку жемчуга. Ее врач покатал шишку между пальцами и сказал: «Это не похоже на рак». Однако когда шишка начала увеличиваться, а не уменьшаться, Мирэй запереживала – у нее по-прежнему не было времени на болезнь. После долгих лет борьбы за свое здоровье она начала задаваться вопросом: «Почему именно я?». Она должна была быть первым кандидатом на жизнь без болезней: никаких вредных привычек, неплохое питание, пусть иногда и приходилось есть стоя или прямо за рабочим столом, регулярные занятия спортом на домашнем тренажере или тренировках по пилатесу. Она даже пыталась высыпаться, хоть это и было трудно. Иногда ей приходилось работать всю ночь, подпитываясь кофеином, чтобы успеть выполнить свою работу. Но ведь так жили все, верно? Она ничем не отличалась от других. На самом деле она чувствовала, что заботится о своем здоровье даже больше, чем большинство людей, несмотря на то, что ритм ее жизни нельзя было назвать спокойным. Почему же болезнь выбрала ее?

Непокорная, как и всегда, Мирэй отказалась подчиняться требованиям своего тела – она решила, что по окончании сделки сфокусируется на восстановлении здоровья. Мирэй расставила приоритеты, и на тот момент сделка была для нее важнее. С ее телом всегда было что-то не так; она не могла останавливаться и бросать все каждый раз, когда случался какой-то сбой.

Мирэй начала перекидывать волосы на плечо, чтобы скрыть шишку на шее, но вскоре скрывать ее стало невозможно. Она работала в команде со специалистом по сделкам. Парень, который сидел рядом с ней с открытым ноутбуком, просматривал электронные таблицы, чтобы просчитать различные сценарии развития переговоров, пока она работала над сделкой. Они не были особо близки – просто коллеги, – но однажды он придвинул к ней стул, посмотрел ей прямо в глаза и сказал: «Что, черт возьми, у тебя на шее?»

Она попыталась отмахнуться от его беспокойства словами «О, это пустяки», но он оборвал ее на полуслове.

– Я просто должен сказать тебе, что оно постоянно растет. Каждый раз, когда я тебя вижу, оно становится больше, – сказал он. – Ты должна с этим что-то сделать.

31 марта Мирэй завершила сделку, а 1 апреля отправилась на биопсию. Два дня спустя, поздно вечером, у нее зазвонил телефон.

– Завтра вам позвонят, и я хочу, чтобы вы были готовы к тому, что услышите, – произнес врач на другом конце линии. – Вы получите кое-какие результаты, и это будет непросто принять. Я хочу, чтобы вы записались на прием прямо сейчас, не дожидаясь понедельника.

Мирэй спокойно согласилась. Повесив трубку, она какое-то время просидела молча, ошеломленная, а затем позвонила своему парню и разрыдалась, повторяя все, что только что сказал доктор. Полминуты спустя он ворвался к ней на кухню, опустился на одно колено и попросил ее выйти за него замуж.

– Ты что, издеваешься надо мной? – закричала она. – Ты делаешь это сейчас?

Мирэй подняла его на ноги, качая головой. «Нет, нет, нет», – думала она. Она еще не осознала настоящего смысла новостей, но по его глазам все было ясно – дела были плохи. Мирэй хотела повернуть время вспять, вернуться к тому, что было раньше.

– Этого не было! – воскликнула она. – Это невозможно! Ты не мог этого сказать!

Ее мысли лихорадочно скакали из стороны в сторону; ей хотелось верить, что она вот-вот очнется от ужасного сна. Но слова доктора эхом отдавались в ее ушах: «Метастатическая меланома».

Опухоль по имени «Мел»

Это происходит по всему миру и может случиться в любом из тел – клетка мутирует, и рак распространяется по организму. В этот момент вы занимаетесь своим делом, готовите кофе, едете на работу, совершенно ничего не подозревая, но ваша иммунная система уже знает об угрозе, помечает ее и отправляет к ней команду клеток (включая естественных киллеров, о которых мы узнали ранее), чтобы поглотить мутировавшую клетку и вывести ее из организма. Прощай, рак! Вы готовите ужин, ложитесь спать и ничего не замечаете. Ваша иммунная система уничтожила его прежде, чем он смог прорасти и распространиться, как сорняк в трещине на тротуаре. Но слабая иммунная система – это та самая трещина. Неэффективные естественные киллеры и лимфоциты могут пропустить мутацию, и тогда рак продолжит свое клеточное деление.

При меланоме участок, на котором происходит мутация, находится где-то под кожей или на ее поверхности. Вы можете заметить необычное поражение кожи или родинку, которая периодически меняется или кровоточит.

В каком-то смысле меланома не самый плохой из видов рака – она заявляет о себе сразу, в то время как другие виды более опасны хотя бы потому, что до последнего скрываются в глубинах организма. Панкреатический рак и рак толстой кишки являются яркими тому примерами – к моменту обнаружения симптомов болезнь уже находится на такой продвинутой стадии, что едва ли поддается лечению. Меланома же, как правило, демонстрирует наиболее высокие показатели выживаемости просто потому, что ее чаще обнаруживают на ранних стадиях. Однако если первичный очаг не найден или он уже дал метастазы – распространился по всему телу, – это означает, что заболевание находится на IV стадии.

Врачи не смогли отыскать первичную локализацию у Мирэй. Она прокрутила недавние события в памяти, пытаясь вспомнить все странности, происходящие с ее кожей, на которые она не обратила должного внимания, – может быть, в прошлом году было что-то, например, царапина на голове, которая не сразу зажила, но в то время она просто предположила, что порезалась обо что-то. Могла ли она упустить ту первую меланому? Не было никакого способа узнать наверняка.

Метастатическая меланома с неизвестным первичным очагом встречается редко, и исследований по ней не так много. Впрочем, и без них известно, что это считается нехорошим знаком. Пациенты с этой формой рака имеют очень низкую ожидаемую продолжительность жизни – средняя выживаемость составляет около десяти месяцев. [1] Ситуация немного улучшается, если есть возможность хирургического вмешательства – в таком случае пятилетняя выживаемость возрастает до более чем 30 %, что свидетельствует о том, как далеко мы продвинулись в лечении рака. Однако важно отметить, что, когда мы говорим о показателях выживаемости, мы не говорим о ремиссиях – лишь о людях, которые прожили определенное количество лет с момента постановки диагноза. Меланома – это рак, с которым человек может жить месяцами или даже годами, но после метастазирования он считается неизлечимым. В зависимости от метода лечения пятилетняя выживаемость может варьироваться от 18 % до всего лишь 8 %. А если хирургическое вмешательство невозможно, этот процент становится еще ниже. [2,3]

Меланома, по словам врачей Мирэй, – это «рак, который убивает вас по миллиметру». Хуже того, опухоль не поддавалась резекции: она запуталась в лимфатических узлах и была настолько большой, что отклоняла правую сонную артерию, вызывая (согласно записям, которые доктор вписал в ее личное дело) значительное сжатие и истончение правой внутренней яремной вены. Эти два сосуда – сонная артерия и внутренняя яремная вена – являются основными, по которым кровь поступает в мозг. Шея полна жизненно важных структур: тех, что доставляют пищу в ваш желудок, кровь в мозг и голову и обратно, воздух в тело и из него, а также мышц, поддерживающих и поворачивающих голову, и нервов, посылающих сигналы вашему телу для совершения того или иного действия – от желания почесать зудящееся место до желания бежать, дышать и так далее. Онколог, просматривая опухоль на томографе, назвал ее «прекрасной в своей сложности», пока Мирэй сидела прямо рядом с ним. Она была шокирована такой формулировкой, почти оскорблена.

– В этом не было ничего прекрасного, – говорит она сейчас. – Эта штука собиралась меня убить!

Но затем, глядя на изображение, которое внезапно показалось ей вовсе не частью ее собственного тела, а лишь рисунком на стене, она поняла, как эта опухоль может быть красивой. Она была такой невероятно большой, такой необычной, что было действительно удивительно, что тело Мирэй все еще могло работать, в то время как эта гигантская масса заполняла ее шею.

Она действительно казалось ей отдельной, самостоятельной сущностью. Они решили дать опухоли прозвище – «Мел», сокращение от меланомы.

Непосредственной проблемой было то, какое давление Мел оказывала на кровеносные сосуды и пищевод Мирэй. Несмотря на то, что опухоль не могла быть удалена полностью, один врач захотел попробовать операцию, чтобы снять часть давления с жизненно важных структур шеи Мирэй, что добавило бы ей немного времени. Также возникла мысль попробовать химиотерапию, чтобы сначала уменьшить опухоль и, возможно, получить еще больше времени. Все разглядывали снимки – врачи, медсестры, хирурги, – их лица выражали страх и изумление.

– Мы все смотрим и пытаемся понять, как вы дышите, – сказала она Мирэй. – Вы вообще можете дышать?

И в этот момент Мирэй обнаружила, что не может вздохнуть.

В течение нескольких месяцев она говорила себе, что опухоль не была чем-то ужасным и что она займется ею, как только закончит со сделкой на работе, – точно так же, как бралась за другие дела, которые всегда терпеливо ждали окончания очередной рабочей сделки. Но теперь ее разум прокручивал в памяти образы «прекрасно сложной» опухоли, вдавливающейся в ее пищевод, а вопрос медсестры эхом отдавался в ушах, лишая Мирэй ментальной силы, позволявшей не замечать влияния болезни на ее жизнь. Пока она пыталась вздохнуть, а медсестры – уложить ее на больничную койку и прижать к ее рту кислородную маску, она старалась осознать то, что ей раз за разом повторяли в стенах больницы, – ей не вылечиться от этой болезни.

Я посмотрел на снимки Мирэй – она отправила мне свою медицинскую карту, – и когда изображение компьютерной томографии заполнило экран моего компьютера, я понял, почему они дали ее опухоли такое прозвище. Я также увидел метастазы, находящиеся далеко от предполагаемого очага, что указывает на то, что рак действительно неизлечим. На этой стадии средняя выживаемость составляет от 6 до 12 месяцев, а лечение носит лишь паллиативный характер.

План лечения, который разработали врачи Мирэй, был испытанием на прочность: вероятность того, что у нее будет правильный генетический состав для препарата, который они хотели попробовать, составляла 50 %. Затем, если бы она преодолела это препятствие, у нее был бы такой же шанс – 50 % – на то, что она сможет перенести столь тяжелое лечение. И потом, даже если бы она прошла эти два предыдущих препятствия, химиотерапия смогла бы уменьшить опухоль хотя бы на 30 %, что является абсолютным минимумом, необходимым для того, чтобы сделать ее резектабельной – и это тоже с 50 % вероятностью. Онколог был честен с ней. Он оценил вероятность того, что препарат вообще окажет какое-либо действие, примерно в 5 %.

По крайней мере, один шаг Мирэй прошла – ее генетический код подошел для использования препарата.

Трудно слушать обнадеживающие планы лечения, когда понимаешь, что терапия вовсе не предназначена для того, чтобы привести вас к выздоровлению. Ожидается, что она лишь продлит вашу жизнь и, возможно, улучшит качество оставшегося времени.

Увлекшись терминами, Мирэй использовала слово «лечение» в разговоре с одним из врачей, и доктор немедленно остановила ее.

– Мы не говорим об излечении от этой болезни, – мягко сказала она. – Мы говорим об управлении ее прогрессированием.

Реальность диагноза Мирэй осознавала постепенно, и с каждым днем происходящее казалось все более бездонной пропастью. Вопрос был не в том, убьет ли ее этот рак, а в том, когда это произойдет.

– Это просто дурной сон, – говорила себе Мирэй.

Она не понимала, как совсем недавно могла сидеть за рабочим столом, завершая сделку, кажущуюся важнее всего, а теперь – лежать на больничной койке, пытаясь смириться с перспективой скорой смерти.

«Я же умный человек, – подумала она. – Как я дошла до того, что из моей шеи торчала эта штука и я так долго ничего не предпринимала?»

Ее переполняло сожаление, и часть ее задавалась вопросом, была ли эта болезнь своего рода посланием.

– Создавалось впечатление, что мое тело говорило: «Ты обращалась со мной как с дерьмом в течение многих лет. Пичкала меня кофеином, не спала, ела, как ломовая лошадь», – делится теперь Мирэй. – Может быть, этим диагнозом оно хотело сказать мне: «Знаешь что, а пошла ты… С меня довольно!»

Мирэй начала медикаментозную терапию в мае, как раз когда по всему Сент-Луису начали цвести бело-розовые кизиловые деревья. Однако Мирэй не могла восхищаться окружающей ее красотой: ежедневные дозы цитотоксических препаратов вызывали у нее нестерпимые усталость, тошноту и жажду.

– Почему я? – сетовала она. – Да, я хотела все делать по-своему. Но я же самый милый человек на свете! Я внимательная. Я добрая. Я ставлю интересы других на первое место, забывая о своих. Если бы на обочине дороги лежало мертвое животное, я бы обязательно остановилась, чтобы захоронить его. Мир становится лучше, когда в нем есть я. Я – хороший человек. Почему же Бог так поступил со мной?

Она погрузилась в мрачный период, убежденная, что болезнь была наказанием за выбор, который она когда-то сделала, – за то, что пошла против течения. По сути, она покинула мормонскую церковь. Она снова и снова шла против воли своей семьи, не желая верить во все то, во что верили они. Она не хотела носить платья, которые носили ее сестры, или идти по пути, который, по ее мнению, был уготован ей как женщине мормонской веры. У нее родился внебрачный ребенок, когда она была подростком. Мирэй всегда была плохой, неправильной. Она все еще чувствовала холодный страх, что после смерти останется одна – отлученная от всех, кого когда-либо любила.

До того, как ей поставили диагноз, время казалось бесконечным – как океан. Зачерпни ведро и даже не заметишь, что воды стало меньше.

И Мирэй рассчитывала на это – на бескрайние воды, на будущее, простирающееся перед ней. Так много еще предстояло сделать. Ее сын, теперь женатый мужчина, оканчивал стоматологическую школу и переезжал на другой конец страны, чтобы обучаться в ординатуре. Она потратила так много лет, вкладывая свое время и энергию в работу, чтобы доказать, что все вокруг были неправы, и дать сыну жизнь, которую невозможно было устроить, будучи одинокой мамой-подростком. Теперь, когда стало ясно, что время ограничено, работа потеряла всякий смысл. Как иронично, что вещи, которые она ставила на первое место, теперь, казалось, имели наименьшее значение.

– Что поразило меня больше всего, – говорит Мирэй, – так это то, что у меня не было времени что-то переписывать.

– Переписывать? – переспросил я.

– Историю моей жизни, – отвечает она. – В ней все было не так. И у меня не было времени, чтобы это исправить.

Важность вашей истории

Во введении я назвал спонтанную ремиссию черным ящиком, который медицина пока не сумела открыть. Буквальный черный ящик, используемый на коммерческих самолетах, работает так: во время полета в него поступают данные, которые затем кодируются и сохраняются. Если что-то пойдет не так и самолет потерпит крушение, следователи смогут извлечь важную информацию из черного ящика, чтобы выяснить, что случилось.

У каждого из нас внутри есть черный ящик, собирающий данные обо всем, что происходило с нами в течение нашей жизни. Я говорю о воспоминаниях и эмоциях, прошлых травмах и потерях, глубоко укоренившихся стрессах и тревогах, к которым невозможно получить доступ с помощью медитации или изменения жизненных обстоятельств. Говорю о горестях и обидах, за которые мы цепляемся, а также об устоявшихся представлениях о себе – кто мы, на что мы способны, чего заслуживаем или не заслуживаем.

Точно так же, как медицинское сообщество уклоняется от распаковки черного ящика спонтанного исцеления, большинство из нас не хочет разбираться с установками, годами формировавшимися в подсознании, из-за чего они остаются неисследованными.

Этот черный ящик, о котором я говорю, – не просто метафора. Он настоящий. Более научный термин для этого – сеть пассивного режима работы мозга (СПРРМ). Этот режим, по сути, является набором слабо связанных областей – как старых структур глубоко в мозге, так и новых, находящихся в коре головного мозга, – которые загораются, когда вы мыслите тем или иным образом. Я говорю «загораются», потому что именно так это и выглядит на снимках функциональной МРТ: участки мозга из серебристо-серого цвета становятся ярко-красными, как тлеющие угли, на которые вы дуете, чтобы развести огонь.

Когда же ваша СПРРМ загорается таким образом? Когда вы мечтаете. Когда думаете о себе и о других людях. Когда вам ставят «лайки» в социальных сетях. Когда вы вспоминаете, что происходило в прошлом, и представляете, что может произойти в будущем. Когда вы начинаете рефлексировать или осознавать свои эмоции. По сути, СПРРМ наиболее активна, когда вы не фокусируетесь на элементах внешнего мира, а вместо этого направляете внутрь себя. Она жаждет повествования, помогая нам составить историю о том, кто мы есть, для этого связывая наше прошлое с настоящим и с тем, что мы считаем возможным или вероятным в будущем. [4] Мы интерпретируем происходящее по-своему и «записываем» события так, как мы их восприняли. Когда мы мысленно возвращаемся к ним, что склонны делать со значимыми вещами (особенно если они имеют сильную эмоциональную окраску), мы многократно активируем СПРРМ по одним и тем же шаблонам, создавая нейронные пути с постоянно углубляющимися «канавками». Когда вы учились в школе, вы когда-нибудь писали что-то на своей парте? Я помню гладкое бежевое дерево, из которого были сделаны столы, и как, когда я начал писать, мой карандаш просто скользил по гладкой поверхности. Но по мере того, как я с нажимом проводил карандашом по одним и тем же линиям снова и снова, углубления становились все более ощутимыми. Довольно скоро все, что я мог сделать, это водить грифелем по одной и той же форме, повторяя те же углубляющиеся, темнеющие линии. То же самое происходит и с СПРРМ, когда вы снова и снова переживаете травмы, стрессы, воспоминания, горести и глубже убеждаетесь в том, кем являетесь.

Идея СПРРМ относительно нова в неврологии, поэтому среди ученых нет единого мнения по тому, какие именно области мозга составляют эту туманную, но очень важную систему.

Однако стоит отметить, что любое определение СППРМ должно включать префронтальную кору (центр планирования, принятия решений и регуляции поведения), поясную кору (часть лимбической системы, отвечающую за формирование эмоций и памяти) и нижнюю теменную долю (отвечающую за интерпретацию сформированных эмоций и обработку языковой и сенсорной информации). Все это складывается вместе, образуя то, что сторонний наблюдатель мог бы назвать вашей личностью, и то, что вы могли бы назвать своим «Я». Нейробиологи прозвали это Я-сетью – нейробиологической основой вашей личности.

Важно отметить, что идентичность – это нечто большее, чем просто СПРРМ; общая информация о человеке не может быть заключена в одну неврологическую сеть. Когда дело доходит до радикального исцеления, мы видим, что идентичность лежит гораздо глубже, и все же СПРРМ – это важное место для запуска процесса. Это план здания, о котором вас приучили думать, как о себе. Ваши жизнь, личность, самоощущение, история, паттерны поведения – все это построено на основе этого плана.

Итак, что происходит, когда ваше самоощущение строится на идеях, которые являются отрицательными, вредными или ограничивающими? Что навязанные негативные убеждения и ограничения делают с химическим составом вашего мозга, циклами стресса и режимом «сражайся или беги»? А с вашими биологическими системами и клетками? Как установки влияют на вероятность развития болезни и вашу способность исцеляться? Что находится в вашем черном ящике и что из этого может помешать вам быть здоровым?

Что в вашем черном ящике?

Еще в 1985 году оговорка одного эксперта положила начало исследованию, которое изменило ландшафт современной медицины. Винсент Фелитти, глава отделения профилактической медицины в клинике Кайзер Перманенте в Сан-Диего, Калифорния, пытался понять, почему пациенты продолжали уходить из его клиники по снижению веса. Это была одна из самых успешных инициатив в Департаменте профилактической медицины, и все же, как ни странно, 50 % пациентов, начавших терять вес и двигаться к желаемым показателям, внезапно бросали лечение и исчезали. С какой стати людям делать это, когда у них были все шансы на достижение целей?

Проводя собеседование с пациенткой – настоящей звездой клиники, сбросившей почти 300 фунтов в течение года, прежде чем внезапно покинуть программу, – доктор Фелитти оговорился, читая один из вопросов из списка.

– Сколько вам было лет, когда вы начали вести половую жизнь? – должен был спросить он.

– Сорок фунтов, – ответила пациентка. Не поняв ответа, доктор повторил свой вопрос, но пациентка ответила так же, слово в слово, а затем разрыдалась.

Фелитти вдруг понял, что нечаянно совместил два вопроса. Вместо того чтобы спросить пациентку, сколько ей было лет, когда она начала жить половой жизнью, он произнес: «Сколько вы весили, когда начали вести половую жизнь?» Ответ, который она выпалила, открыл правду, которую она, возможно, никогда не смогла бы признать в другой ситуации: в детстве с ней жестоко обращались. Ее первый сексуальный опыт случился с членом семьи в возрасте четырех лет.

Это был момент откровения. Фелитти переформулировал свои вопросы, расширил количество интервью и быстро определил, что люди бросали клинику по снижению веса не потому, что не теряли вес, а из-за этого. Одна женщина поправилась почти на 40 фунтов всего за 3 недели после того, как коллега по работе прокомментировал, как великолепно она выглядит, и пригласил ее на свидание. Она сказала: «На людей с избыточным весом почти не обращают внимания. Именно это мне и нужно». С этой женщиной тоже когда-то обращались неподобающим образом.

Этой оговоркой Фелитти случайно раскрыл секрет лечения своих пациентов. Связь между сексуальным насилием в детстве и ожирением была глубокой и, как оказалось, широко распространенной. Люди набирали вес в качестве тактики выживания в ответ на травму, которую пережили в детстве.

Именно поэтому доктор не мог просто сосредоточиться на разработке стратегий для людей, которые хотели похудеть как можно скорее; он хотел, чтобы они совершили путешествие в свое детство и исцелились от застарелой травмы, и лишь затем начали худеть и оздоровляться. Когда Фелитти расширил сферу своего исследования детских травм и современного здоровья, сотрудничая с эпидемиологом Ричардом Андой для разработки масштабного лонгитюдного исследования, они обнаружили, что проблема выходит за рамки сексуального насилия и ожирения. И очень далеко.

Фелитти и Анда выделили десять типов детского стресса и травм, которые они назвали неблагоприятными детскими переживаниями (НДП). Они обследовали 17 000 человек в течение двух лет, используя комбинацию медицинских осмотров и интервью об их прошлом и детстве. Ученые обнаружили, что прочные связи между детской травмой и современной болезнью существуют во многих типах переживаний и категориях заболеваний. Жестокое обращение и пренебрежение, потеря родителя, домашнее насилие, проживание с кем-то, кто страдал психическим заболеванием или зависимостью от наркотиков, или даже хронический стресс – все эти переживания и многое другое стали основными предвестниками разных проблем, от ожирения и диабета до рака и болезней сердца. Или, как выразились бы исследователи теломер Блэкберн и Эпель, все они отвечали за преждевременный переход в стадию болезни.

Так как же именно детские переживания превращаются в болезнь во взрослом возрасте?

На первый взгляд, исследование НДП показывает, что травмы и стресс в раннем детстве приводят к «болезнетворному» поведению. Например, вот как Центры по контролю и профилактике заболеваний США объясняют путь к заболеванию, спровоцированному НДП: «Травма или хронический стресс в раннем возрасте могут нарушить ваше нервное развитие». Во взрослой жизни результатом этого нарушения является систематическое принятие неправильных выборов – от еды и курения до партнеров. Таким образом, мы подвергаем себя риску развития всех видов заболеваний, от диабета до болезней сердца и рака, которые склонны называть «болезнями образа жизни».

Открытие того, что первопричина многих наших решений и привычек кроется в детском опыте, стало огромным шагом, повлиявшим на то, как теперь выявляются и лечатся эти болезни. Мы ждали этого изменения очень и очень долго.

Фелитти и Анда впервые опубликовали результаты своего исследования в 1998 году. Оно должно было заставить каждого врача в стране сесть и пересмотреть принципы своей практики, но вместо этого большинство либо проигнорировало исследование, либо отвергло его результаты. «Корреляция не равна причинно-следственной связи», – кричали врачи, отказываясь верить в новаторский подход. По их мнению, взаимосвязь травмы в детстве и болезни во взрослом возрасте была простым совпадением. Но изучение НДП было так хорошо разработано и проведено, а также подкреплено таким количеством вспомогательных исследований, что, я подозреваю, настоящая причина непринятия заключалась в том, что идея, лежащая в его основе, была слишком всеобъемлющей. Если бы мы верили результатам исследования НДП, мы были бы вынуждены изменить практику медицины, начиная с основ. Это огромная и непосильная задача – перестроить системы, вокруг которых возведена целая индустрия.

– Никто не хотел этого знать, – говорит сейчас Винс Фелитти об отрицательных отзывах на свое исследование. – Но это было правдой. [5]

Легко взглянуть на путь, изложенный Центрами по контролю и профилактике заболеваний США, – линию, которая ведет от детских переживаний к нарушенному развитию нервной системы и рискованному для здоровья поведению, – и подумать: «О, со мной не случалось НДП». Возможно, вы прошли скрининг-тест на НДП и обнаружили, что у вас была лишь пара подобных эпизодов, но сегодня у вас – исключительно здоровые привычки. Это отлично и может означать, что вы смогли – самостоятельно или с помощью других людей – развить устойчивость или тактику преодоления трудностей. Но, к сожалению, это не значит, что НДП на вас не повлияло. Только половину заболеваний, связанных с НДП, можно списать на текущее поведение людей. Другая же половина связана с тем фактом, что стресс и травма могут буквально переписать ДНК, перекодировать ваше тело, чтобы оно было более восприимчивым к болезням, и даже позволить этому коду передаваться вашим детям. Как мы уже знаем, токсический стресс может изменить химию и биологию вашего тела. Дело не только в том, что НДП приводит к «болезнетворному» поведению – оно ведет непосредственно к болезням.

А что, если вы прошли скрининг-тест на НДП, и у вас не обнаружилось подобных эпизодов? Это – замечательная новость. Однако и она не означает, что стресс, травма, горе или другие переживания из вашего прошлого не записаны в вашей СПРРМ.

Исследование НДП подтвердило, что существует десять видов травм, которые влияют на здоровье и вызывают болезни. Это не значит, что другие виды стресса этого не делают; это лишь означает, что мы еще не измерили и не выделили их из общей массы.

На этом этапе исследования спонтанного исцеления я знал, что должен смотреть не на то, что наука окончательно подтвердила, а на то, на что она указывала. Исследование НДП было сосредоточено на опыте детства и доказывало, что он формирует здоровье, но работа не содержала всей истории о том, как именно он формирует идентичность и здоровье взрослого человека. Так что же насчет всего того опыта, который мы до сих пор не изучили? Опыт, который не рассматривался в исследовании НДП – суждения, которые мы получаем о себе на раннем этапе, о том, кто мы есть, чего заслуживаем (или не заслуживаем), что в нас плохого или неправильного? Как насчет горя и разбитого сердца или обиды, которую мы затаили на тех, кто причинил нам боль? Как эти переживания сказываются на нас? Как восприятие и интерпретация этих переживаний влияют на нас спустя месяцы, годы, десятилетия? Как они могут формировать карту СПРРМ, определяя, что мы думаем о себе и как воспринимаем свою личность?

Когда я впервые прочитал исследование НДП, я чувствовал себя довольно скверно. Когда вы узнаете, что лучший способ предотвращения того, чтобы переживания укоренились и изменили ваше нервное развитие и физиологию, – это исключительно раннее вмешательство, легко почувствовать безнадежность, особенно если вы знаете о наличии у себя каких-то серьезных проблем. Я мысленно просмотрел все свое детство и юность, думая о переживаниях, которые, скорее всего, сделали меня более восприимчивым к болезням, и, пройдя тест на НДП, обнаружил, что у меня было семь типов неблагоприятных переживаний.

Семь.

Трудно видеть эти результаты и не чувствовать себя обреченным на болезнь. Теперь я понимаю, что мои родители совершали физическое и эмоциональное насилие – каждый день моей жизни был похож на поле военных действий. И меня, и моего брата били, и мы были вынуждены терпеть лишения во имя религии. Мать требовала, чтобы я пил и ел испорченное молоко и другие продукты, и создавала всевозможные экстремальные ситуации, чтобы продемонстрировать, что она обладает властью над каждым аспектом моего разума, тела и души. Теперь я полагаю, что она страдала от своей собственной истории потерь, о которой никому не могла рассказать, и, возможно, из-за этого у нее были особенно сложные отношения со мной, ее старшим сыном. Она часто говорила, что проблемы между нами начались, когда мне было два года – она вернулась после короткого отъезда, надеясь на радостную встречу, а я отказался к ней подходить. Наши отношения настолько пострадали из-за этого случая, что до сих пор не восстановились. Когда я стал старше, она попыталась убедить меня, что в моей душе есть что-то плохое, живущее там с рождения. И это почти сработало. Лишь спустя годы – после того, как я сбежал, – я понял, что, если бы кто-нибудь знал, что происходит в нашем доме, меня, моих братьев и сестер забрали бы в приют.

Все мои братья и сестры на данный момент страдают от различных хронических заболеваний.

Изучение случаев спонтанной ремиссии стало одним из факторов, изменивших траекторию моей жизни, и личным поиском способа исцелить израненную душу. Выйти за рамки детской травмы и убедиться, что мое тело не замкнуто в цикле хронической «борьбы или бегства», также означало для меня выход из сети пассивного режима работы мозга.

Новые впечатления – один из способов достичь этой цели; каждый раз, когда вы включаете в рутину неожиданные положительные потрясения, ваш мозг выходит из режима работы по умолчанию. Это огромная возможность для изменения как образа мышления, так и здоровья. Когда вы выходите из СПРРМ, у вас есть шанс создать и укрепить новые нейронные связи, которые помогут переопределить уже существующие.

Термин «сеть пассивного режима работы мозга», как бы технически он ни звучал, является гораздо более точным и метким способом описания того, что мы привыкли называть «эго». Оно относится к индивидуальности человека, его самоощущению – тому, как мы интегрируем наше бессознательное и сознательное «я», высшие и низшие импульсы. Но когда мы говорим об эго, мы часто используем термины, предполагающие, что оно фиксировано или постоянно, хотя на самом деле идентичность гораздо более изменчива, чем мы привыкли считать. Самое замечательное в термине «сеть пассивного режима работы мозга» – точное отражение того, что идентификация является функцией нейронных синапсов и путей, которые можно редактировать или перерисовывать, как будто исправляешь карту по мере изменения ландшафта с течением времени.

Выход из сети пассивного режима работы мозга

Мы полагаемся на сформировавшиеся у нас модели мышления, чтобы жить той жизнью, которую мы выбрали. Представьте, что за рулем машины вам пришлось бы ломать голову над каждым шагом по пути в продуктовый магазин: как нажать педаль газа, как повернуть руль, как посигналить другим водителям – все те микрозадачи, которые вы обычно выполняете бессознательно. Это было бы очень энергозатратно, а потому люди выполняют подобные рутинные задачи, не обдумывая их. Это возможно из-за наличия СПРРМ. Благодаря ей мы, однажды научившись, теперь умеем ходить, говорить, ездить на велосипеде, водить машину и выполнять другие функции, необходимые в современном мире. Именно поэтому, для езды по городу, мы должны вернуться к программе, записанной в нашей СПРРМ. Однако когда дело доходит до автоматического восприятия себя ущербными, неправильными, сломленными, лишенными сил или недостойными, этого делать не стоит.

Полагаться на СПРРМ в повседневной жизни и рутинных задачах разумно, но когда эта сеть начинает определять шаблоны и колеи восприятия того, кто мы есть, – это бессмысленно. Радикальные перемены – и, возможно, радикальное исцеление – могут произойти только тогда, когда мы сможем увидеть и понять себя в совершенно новом свете.

Возможно, именно поэтому люди тысячелетиями придумывали ритуальные, культурные способы победить влияние сетей пассивного режима – и поспособствовать этому может все, от молитвы до медитации, от танца до путешествий и искусства. И, возможно, именно поэтому нарушение паттернов СПРРМ может сыграть большую роль в спонтанном исцелении.

Когда Мирэй начала проходить химиотерапию, она была измучена, как никогда в жизни. Она лежала в постели по 20 часов в сутки и все равно чувствовала себя слишком слабой, чтобы выйти с собаками на короткую прогулку. Ее преследовала лихорадка, тошнота и такая жажда, что она могла пить воду галлонами, и этого ей казалось мало. Все тело болело, суставы горели. Иногда Мирэй не могла сказать, из-за чего возникала дрожь – из-за лихорадки или судорог. Она потеряла контроль над своим мочевым пузырем, что заставило ее задуматься, не теряет ли она рассудок. Во снах перед ней разыгрывались странные, яркие сцены, и чаще других снился сон, в котором перед ней появлялась пара рук – больших и нежных. Она знала их, хотя и не понимала точно откуда; они просто излучали ощущение дома. В одном сне руки показали ей книгу, станицы которой медленно переворачивали. Казалось, она должна была прочитать ее, но Мирэй не совсем понимала смысл написанных слов, а на месте картинок видела лишь пустоту.

Она списала это на химиотерапию – препараты, вероятно, пагубно влияли на ее сон, – но она не могла избавиться от ощущения, что из увиденных образов нужно что-то почерпнуть. Они всегда были одинаковыми и поразительно реальными; ничего подобного Мирэй прежде не видела. Однажды ей снова приснились большие руки, но на этот раз они перелистывали страницы с нотами, которые она не могла прочесть. А затем Мирэй услышала голос.

– Твоя жизнь подобна нотным листам, – произнес он. – На частоте твоей жизни звучит прекрасная песня, но твои уши еще не могут ее расслышать.

Проснувшись, Мирэй записала эту фразу. После она переносила в блокнот все, что думала и чувствовала после пробуждения. Вот ее записи:

«Я была рождена не для того, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям.

Все это – часть моего плана.

План не может быть раскрыт прямо сейчас; нужно просто верить.

План не может быть раскрыт в состоянии страха.

В моем плане нет картинок, потому что только я выбираю, как он будет выглядеть».

Пока она записывала свои сны и то, что они значили для нее, Мирэй начала смотреть на себя, как она говорит сейчас, «в третьем лице». Она смогла уменьшить масштаб и увидеть общую картину своей жизни. Мирэй всегда чувствовала себя «неправильной», «плохой» или «недостаточно хорошей» в контексте своей семьи. Но она наконец сумела посмотреть на себя не через призму мормонского воспитания. В каком-то смысле вся ее жизнь была похожа на пьесу: она играла роль, которую для нее подготовила ее семья. Ее с самого начала выбрали на роль «мятежницы».

Теперь ей стало ясно, что в ней не было ничего плохого; она просто играла отведенную ей роль. В каком-то смысле это было именно то, в чем нуждалась ее семья: Мирэй была неидеальна, и все же идеально подходила для своих родных. Она была, как она сама выразилась, «совершенно несовершенной».

Мирэй начала понимать, что никогда не была собой. Своей непреклонной независимостью и амбициозностью она также пыталась угодить другим людям – родителям, начальству, сыну, – но не себе.

– Что бы я ни видела во сне или видениях, это всегда было чем-то исцеляющим, – говорит Мирэй. – Вместо того чтобы осуждать свои поступки, я стала осознавать, что идеальна. Идеально ущербная, идеально вписывающаяся в свой человеческий опыт.

В то же время она сделала шаг на пути к большим, трудным изменениям, который делают и другие люди, впоследствии испытывающие спонтанные ремиссии перед лицом разрушительного диагноза. Она изменила свой подход к питанию. Из-за химиотерапии было трудно бороться с тошнотой, и любая еда «просилась» обратно, поэтому Мирэй сузила свой рацион до самых питательных продуктов и старалась есть их как можно больше. Она также поняла, что ей нужно задуматься о том, как она ест – замедлиться, осознать процесс принятия пищи и визуализировать питательные вещества, поступающие в ее тело. Она также радикально изменила режим, чтобы разорвать порочный круг стрессовых реакций, и взяла отпуск.

Я хочу сделать паузу, чтобы указать здесь на кое-что очень важное. Мирэй повезло, что она смогла взять длительный отпуск на работе, – у нее были сбережения, а ее руководство, которое так ценило годы тяжелой работы и сверхурочных часов, давало ей большую свободу действий. Она только что завершила крупную сделку, и компания уверила ее, что она может отдыхать столько времени, сколько необходимо. Не у каждого человека есть такая возможность, и это важно осознавать; для многих из нас необходимость сводить концы с концами означает быть запертым в рутине, которая может значительно затруднить исцеление.

Но исцеление – это не столько то, что происходит снаружи, сколько то, что происходит внутри. Вам не нужно бросать работу, чтобы поправить здоровье или испытать радикальное исцеление. Вам не нужно иметь большой доход. Самые богатые люди могут страдать от самых тяжелых болезней, а те, у кого гораздо меньше сбережений, могут обретать гармонию и хорошее самочувствие даже при смертельных диагнозах. Безусловно, существуют финансовые барьеры для некоторых стратегий – йоги, рольфинга или органического питания, – но спонтанную ремиссию нельзя купить.

Не существует «серебряных пуль» или других внешних факторов, которые могут перевернуть ход вашей болезни. Сосредоточьтесь на общей картине, и вы увидите, что каждый человек находит свой собственный путь к просветлению.

Теперь Мирэй считает, что дело было не в том, что ее тактика предполагала значительную финансовую подушку. Ей помог именно перерыв в работе, означавший наличие времени для сна, отдыха и размышлений. По своей сути этот перерыв означал установление границ. Она начала говорить «нет» вещам, которые казались ей излишними и ненужными, а также перестала извиняться за пропущенные встречи и ощущать себя виноватой, что не присутствовала на работе каждую свободную минуту.

– Самым важным было осознание того, что я больше никому ничего не должна, – говорит она. – Я задолжала своему телу кучу времени.

Мирэй знала, что то, на что надеялись врачи – сокращение опухоли на 30 %, как раз достаточное для операции, – маловероятно. Также она знала, что любое увеличение в размерах может повредить жизненно важные структуры ее шеи. Именно поэтому она начала сама отслеживать размер Мел с помощью мягкой рулетки, чтобы не упустить важных изменений в промежутках между сканированиями. Она боялась, что Мел может начать расти. Однако внезапно опухоль начала усыхать. И очень быстро. Когда она позвонила своему врачу, чтобы сообщить, что Мел становится на полдюйма меньше каждую неделю, он не поверил ей. Когда она пришла в его кабинет, чтобы задокументировать изменения, врач был в полной растерянности.

– Должно быть, за тебя молится много людей, – наконец сказал он, не придумав, как иначе объяснить происходящее.

Эксперимент с одним испытуемым

Очевидный вопрос: «Нельзя ли объяснить выздоровление Мирэй «высокой восприимчивостью» к химиотерапевтическому препарату?».

В то время как реакция на химиотерапию, безусловно, варьируется от человека к человеку, результаты Мирэй значительно превзошли ожидания. Ее врачи не могли приписать происходящее эффекту от курса лечения. Когда опухоль Мирэй растаяла, как лед на горячей плите, они все оказались на неизведанной территории.

Спустя несколько месяцев Мел уменьшалась до такой степени, что ее едва можно было разглядеть. Врачи были поражены. И у них был только один способ выяснить, что все-таки произошло.

Хирург выполнил рассечение шеи, как и планировалось, успешно удалив 33 лимфатических узла с правой стороны шеи Мирэй, чтобы оценить степень распространения. Затем он попытался вырезать то, что осталось от опухоли, но не смог – ее там не было. Врачи не выявили никаких следов болезни. Ткань же, удаленная с места опухоли, показала лишь слабый завиток черного пигмента – чернильное эхо того, что когда-то поражало эту область. Мел, эта прекрасно сложная злокачественная опухоль, быстро распространившаяся на центральные артерии, просто исчезла.

Любому, кто спросит, Мирэй скажет, что врачи из университета Вашингтона оказали ей невероятную помощь. Они были высококвалифицированными, сочувствующими и преданными делу людьми, и Мирэй всегда подчеркивает, как благодарна им за все, что они сделали. Однако ее искренне удивляло, что они были не особенно заинтересованы в том, чтобы выяснить причину ремиссии – что именно произошло за эти семь месяцев между постановкой диагноза и выздоровлением. Врачи действительно восхищались произошедшим и даже написали об этом доклад, с которым затем выступали на конференциях, а при встрече всегда давали ей пять и звали ее «девушка по прозвищу Чудо». Но им, похоже, оказалось достаточно самого исцеления, и подробности их не волновали. Мирэй – это то, что они называют «N из единицы», исследование с одним испытуемым, что на языке статистики означает точку данных в классе, не имеющем себе равных.

Мы не можем быть уверены в том, что происходило внутри тела Мирэй, пока оно переключалось в режим выздоровления, и еще не выяснили, как предсказать, когда именно может произойти спонтанное исцеление, чтобы понаблюдать за этим процессом. Все, что мы можем сделать, – это собрать кусочки головоломки воедино как можно старательнее. И хотя в этой мозаике все еще не хватает деталей, картина постепенно складывается воедино.

Мы знаем, что НДП, и, очень вероятно, другие виды стрессовых или негативных переживаний могут вписывать ограничивающие нас паттерны и убеждения в СПРРМ.

Необходимо научиться выходить из сети режима пассивной работы мозга и приходить к изменениям не только в том, как мы мыслим, но и в том, как функционируют наши тела на химическом или даже молекулярном уровне. Таким образом, хотя мы не можем буквально переписать прошлое, мы можем изменить то, как мы его воспринимаем.

Мирэй однажды сказала мне:

– Именно восприятие создает мысль, и лишь затем создается чувство.

То, как мы воспринимаем и интерпретируем мир – себя, других, происходящие события и так далее, – определяет то, каким мы его запоминаем, что чувствуем, ориентируясь в нем, и, в конечном счете, как реагируем биологически. Переживания сказываются на нас даже на клеточном уровне. Мы говорили о том, как изменить восприятие стресса, как сменить статус стресса с угрозы на вызов, и как это может на самом деле изменить биологию вашего тела. То, о чем я сейчас говорю, – вывод этой концепции на новый уровень. Когда вы меняете свой взгляд не только на факторы стресса, но и на саму жизнь – на то, кем вы являетесь, – у вас появляется потенциал изменить свое здоровье.

Итак, как выйти из старых пассивных режимов и изменить восприятие? Начать можно с самого простого – с новых впечатлений. Видение себя и окружающего мира в новом свете часто легче всего начать именно с этого.

Каким-то образом нарушить свой обычный распорядок означает увидеть себя в новом контексте. Это естественный способ бросить вызов своим представлениям о себе и о том, на что вы способны. Некоторые люди используют медитацию или йогу, чтобы выйти из своей СПРРМ, другие путешествуют, но лично для меня образование и получение большого количества нового опыта всегда были и остаются главными источниками впечатлений. Вероятно, есть тысячи способов сделать это. Однако главное – не просто получить опыт, а извлечь из него что-то полезное. Вы должны активно внедрять новое в свою жизнь. Мечты и новые убеждения Мирэй остались бы лишь тусклыми воспоминаниями, если бы она не изменила повседневную жизнь в соответствии со своими новыми установками. Все люди, испытавшие спонтанные исцеления, нарушили работу пассивного режима, а затем интегрировали это в свою жизнь, изменив ее до неузнаваемости.

Для Мирэй этот процесс был катализирован ее снами, которые совершенно ею не контролировались. Да, некоторые из переживаний нельзя навязать или спроектировать, но вы можете задавать себе вопросы, которые побуждают к самооценке, например: «Какова моя история?», «Какую историю я бы поведал о том, кто я такой?», «Какую историю другие рассказывали бы о том, кто я такой?», «Что в этих историях истинно, а что ложно?»

Вы должны быть открыты для такого опыта, распознавать возможности, когда они появляются, и максимально использовать их. Мирэй не отвернулась от того, что попыталось донести до нее ее подсознание. Существуют ли способы, которыми ваше подсознание, ваше тело или ваша иммунная система пытаются привлечь ваше внимание? Мирэй научилась слушать, а потому серьезно отнеслась к полученным сообщениям. Она записывала их, прорабатывая свои мысли и чувства с помощью дневника. На базовом уровне она была открыта для переоценки своего фундаментального понимания того, кем была она сама и какова была ее цель.

Мирэй извлекла урок из этой ситуации, и, что немаловажно, позволила ему повлиять на свою повседневную жизнь. Она расставила приоритеты, выделив как самые важные из них – заботу о себе и общение с партнером, а также время для целей и мечтаний, о которых она давно позабыла, так как привязала свое самоощущение лишь к тому, чтобы быть «успешной» на работе. Как и Джунипер, Джен (Джанет) и многие другие, исцеление личности и новое понимание самой себя позволили Мирэй переписать правила, по которым она жила.

Возможно, чудесное выздоровление переживают люди, которые поняли, как вернуться к базовым идеям о своей личности и трансформировать их. Они смогли понять, кем являются под толщей историй, рассказанных им в детстве, и травм, пережитых в течение жизни. Они нашли способ выйти за рамки сетей пассивного режима работы мозга и увидеть себя и мир с новой стороны.

Как эта новая версия вас будет воспринимать окружающий мир? Как она расставит приоритеты, какие изменения внесет, чтобы уменьшить стресс и преумножить радость? Как будет работать ваше тело, когда дело дойдет до гормонов стресса и их воздействия на клетки? Насколько успешнее ваше новое «я» сможет жить с глубоким погружением в парасимпатический режим?

Когда мы внимательно рассматриваем случаи ремиссий, которые врачи не смогли объяснить или понять, мы замечаем мощную связь между личностью и иммунной системой.

Возможно, то, что, в конечном счете, определяет здоровье «почвы» вашего тела, – это то, насколько хорошо вы знаете, кто вы есть на самом деле, вне рамок внешности, обязанностей, возлагаемых на вас ожиданий и навязанных масок и ролей. Потому что волновые эффекты, исходящие из центрального аспекта идентичности, пронизывают все – определяют то, как вы думаете, что чувствуете и как видите себя. Независимо от того, находите вы время для себя или нет. Независимо от того, каков уровень вашей физической активности, как часто вы выходите на улицу и как глубоко дышите. Независимо от того, ставите ли вы во главу угла обеспечение организма качественным питанием, как, когда и как часто в вашем организме срабатывает реакция на стресс, а также не обращая внимания на точные уровни гормонов и то, как конкретные клетки реагируют на их выброс.

Врачи Мирэй с восхищением назвали ее «единственным участником в этом эксперименте». Технически, в медицинской литературе этот термин относится к клиническому испытанию, в котором участвует лишь один испытуемый, и любые вмешательства или стратегии, протестированные в таком исследовании, индивидуализированы и адаптированы именно под него. Оно настолько глубоко персонализировано, насколько это вообще возможно в медицине. Каждому из нас нужно последовать примеру Мирэй – провести собственное клиническое испытание, в котором мы найдем необходимые для себя изменения, а затем погрузимся в трансформацию своей жизни. Позже мы поговорим о том, как создать свой личный эксперимент в области здравоохранения, как это сделали выжившие, чьи истории описаны в этой книге.

Укрепить и корректно сфокусировать иммунную систему, исключить продукты, вызывающие воспаление, увеличить потребление пищи с высоким содержанием питательных веществ, изменить способ борьбы со стрессом и получить доступ к парасимпатической нервной системе – это важные шаги на пути к гармонии с собой. Все это невероятно полезно и может даже привести к ремиссиям, испытанным Томом, Джунипер и Джен, когда они внесли глобальные изменения в свою жизнь. Но, основываясь на многолетних исследованиях спонтанного исцеления, я уверен, что большинству из нас нужно идти глубже – погружаться в суть того, кем мы являемся на самом деле.

В конечном счете, исцеление вашей личности поможет определить, сможете ли вы использовать рассмотренные нами инструменты и тактики, чтобы жить в парасимпатическом режиме и поддерживать свое здоровье.

Сегодня Мирэй свободна от рака. Поскольку исход ее болезни не соответствовал прогнозам, она по-прежнему регулярно посещает скрининги, хотя с течением времени ходит на них все реже и реже. Сначала их назначали каждый месяц, после – каждые полгода, а затем ей и вовсе удалось убедить врачей встречаться не чаще раза в год. Наконец, после нескольких лет чистых снимков, ее онколог удивленно покачал головой.

– Что ж, – сказал он. – Похоже, впервые за многолетнюю практику я действительно могу использовать слово «исцеленный» в отношении этой болезни.

Глава 10

Вы – это не ваша болезнь

Все мы гении. Но если вы будете судить рыбу по ее способности взбираться на дерево, она проживет всю жизнь, считая себя дурой.

Альберт Эйнштейн

Что вы видите на этой картинке?

Вы можете увидеть старую женщину, спрятавшую подбородок в меховую шубу, с головой, завернутой в белый платок. У нее крючковатый нос, маленькие грустные глаза и опущенный рот.

А теперь присмотритесь. Сосредоточьтесь на носу, и пусть он станет изгибом щеки, демонстративно отвернутой в сторону, глаз старухи превратится в ухо, а рот – в колье. Что вы видите теперь? Молодую женщину?

Это изображение было нарисовано в 1888 году неизвестным художником, а затем напечатано на открытке и распространено как любопытное развлечение. Много лет спустя редактор одной газеты наткнулся на эту картинку и, позабавленный, опубликовал ее в своем издании, назвав «Моя жена и моя теща».

– Они обе изображены на этой фотографии, – написал он. – Приглядитесь.

В 1930 году психолог Эдвин Боринг использовал этот рисунок в своей статье о восприятии. Его интересовало, почему мы видим то, что видим, когда сталкиваемся с неоднозначным образом, и насколько легко (или нет) можем поменять точку зрения. Часто людям трудно увидеть что-либо, кроме образа, воспринятого первым, – если вы увидите старую женщину, вам может показаться невозможным, что на рисунке есть и молодая девушка.

Боринг обнаружил, что зрителям нужно испытать «сдвиг фигур», чтобы по-иному воспринять уже увиденное изображение. При смене рисунка мы можем позволить определенным аспектам отойти на задний план, а другим – стать доминирующими. В этот момент перед глазами предстает совершенно иная картина.

Те, у кого происходят спонтанные исцеления, также испытывают изменения в восприятии. И для многих – в том числе Мирэй – это становится откровением; как будто они годами смотрели на фотографию и видели старую женщину, а затем, наконец, увидели девушку. Мирэй назвала это «сбросить завесу»: она впервые смогла ясно увидеть историю своей жизни, и та была совсем не такой, какой она ее считала. Мирэй пережила очень интенсивный сдвиг фигур; это была та же самая жизнь, та же самая женщина, но образ изменился до неузнаваемости.

Каждому из нас нужно пережить кардинальную смену точки зрения на себя и свои болезни. С точки зрения Боринга, как только вы увидите оба изображения, вы сможете переключаться с одного на другое по желанию. Однако воспринимать их одновременно не получится – придется сделать выбор. Итак, можно ли перестать видеть себя больным?

Карен, молодая женщина, с которой я познакомился во время поездки в Огайо, является прекрасным тому примером. И Карен, и ее сестра-близнец с рождения страдали церебральным параличом, который обычно вызывается отклонениями в развитии в утробе матери или недостатком кислорода во время родов и влияет на мышцы тела, движения и координацию. Основная проблема Карен заключалась в ногах – их было сложно вытянуть, а пятки не касались пола при ходьбе. Во время нашего интервью она описала, как медленно поднималась по перилам главной лестницы в школе, в то время как другие дети, казалось, взлетали по ней. Жизнь трудна, когда ты ребенок, которому недостает чего-то, что все остальные считают само собой разумеющимся.

В конце концов, она обратилась за помощью к доктору Немеху, который принимал пациентов неподалеку от ее родного города. Всего через несколько посещений она начала замечать изменения в самоощущении. Некоторые люди описывают ощущение перегрева или просто странное чувство, разливающееся внутри после прикосновений доктора Немеха; некоторые дрожат, а кто-то даже теряет сознание. Карен же почувствовала такой прилив энергии, что вскочила со стула и выбежала из комнаты. До того момента она ни разу в жизни не бегала.

Наука активно занимается изучением методов лечения церебрального паралича, включая лечение пуповинной кровью и стволовыми клетками, которые, по мнению врачей, могут помочь заменить потерянные нервные клетки, являющиеся основной причиной этого заболевания.

В то время как исследователи лишь возлагают надежды на будущее, а детский церебральный паралич считается неизлечимым, Карен сумела преодолеть большинство изнуряющих последствий этого заболевания. Когда я видел ее в последний раз, она была счастлива, здорова и бегала две или три мили в день, чтобы нарастить мышцы, которые не могла использовать большую часть своей жизни. Недавно она поступила в медицинскую школу, чтобы стать физиотерапевтом. Новое будущее открывает перед ней двери, за которые она и не мечтала заглянуть.

Сестра-близнец Карен, приехавшая вместе с ней, во время интервью молча сидела в своем инвалидном кресле. Она, конечно, была свидетельницей замечательной трансформации жизни своей сестры, но сама отказалась встретиться с доктором Немехом. Она призналась, что не чувствовала себя достойной его внимания, так как была уверена, что любая ее попытка исцелиться обернется неудачей. Когда я услышал эти слова, мое сердце разбилось; я никогда не забуду ее историю. Это напомнило мне о том, что людям гораздо проще поверить в плохое. Сколько из нас живет, думая о себе как о недостойном выздоровления и прекрасной жизни? И как нам перейти к восприятию себя такими, какие мы есть на самом деле?

Сила восприятия

Я вырос в сельской местности Индианы, окруженный со всех сторон сельскохозяйственными угодьями и бескрайним голубым небом. Но мой мир все равно был ограничен – правилами и суждениями семьи, живущей в парадигме карательной религии. Я носил одежду, которую шила моя мать; мы с братьями и сестрами стриглись дома. Мы говорили с сельским акцентом, который, вероятно, сделал бы нас отстающими в развитии в ваших глазах. Я никогда не забуду день, когда мне было около семи лет, и в вестибюле церкви мой друг произнес: «Твой папа говорит, как деревенщина!» Мы жили в одном из беднейших округов Индианы, и все же он думал, что манера речи именно моего отца – а не его – звучит глупо. Мы не должны были задумываться о подобных вещах – о том, как выглядим в глазах других, – ведь предполагалось, что мы заботились только о том, чтобы быть приемлемыми для Бога.

Когда я осознал, что мир больше, шире и прекраснее, чем мне говорили, я понял, что не смогу жить в этом ограниченном мире, сформированном моими родителями. Я знал, что, если хочу достичь своих целей – получить высшее образование, ученые степени и, возможно, стать врачом, – мне придется измениться.

Незадолго до начала учебы в колледже я сменил свои уродливые очки в пластиковой оправе на контактные линзы, «взбунтовался», сходил к профессиональному парикмахеру и купил современную одежду. Когда теплым сентябрьским днем я вошел в кампус, разница была поразительной. Я ощутил, насколько по-другому меня воспринимали окружающие – с одобрением, а не осуждением; они предполагали, что я такой же, как они, и, следовательно, принимали меня как часть общества. Облегчение от осознания этого чуть не довело меня до слез. Я знал, что внутри такой же, как и прежде, но их принятие помогло мне со временем по-новому взглянуть на себя.

Мне было полезно понять, что для всех нас существует пропасть – и иногда огромная – между тем, кем мы являемся на самом деле, и тем, кем кажемся. И это, среди прочего, – один из даров трудного детства.

Люди часто думают, что бесполезно беспокоиться о том, как их воспринимают другие. Однако на определенном уровне то, что окружающие видят, глядя на вас, все же важно. Это может повлиять на то, какую работу вы получите, на ваши шансы завязать отношения или найти друзей, и, к тому же, на вашу способность исцеляться. Если люди видят в вас больного или ущербного, это может заставить вас действительно почувствовать себя таковым, закрепив эту идею в вашей СПРРМ. Только подумайте, насколько длиннее и сложнее это делает ваш путь к выздоровлению!

Мы уже проследили, как взаимосвязаны убеждения, физическое здоровье и исцеление и как наше индивидуальное восприятие формирует – с самых основ – то, как мы понимаем окружающий нас мир. Например, два человека могут сидеть на одной лавке в Центральном парке, но при этом жить в совершенно разных вселенных. Первый чувствует себя подавленным из-за беспрерывного потока транспорта или напуганным цокотом лопастей вертолета над головой. Приближающиеся люди кажутся угрозой из-за неизвестности их намерений. Второй же смотрит по сторонам и замечает совсем другие вещи: мать, с любовью накрывающую одеяльцем ребенка в коляске, пару, держащуюся за руки и увлеченную беседой, и дождь, скатывающийся с разноцветных листьев, пронизанных солнечным светом. Два разных мира. Перенесите эти радикально разные модели восприятия на несколько лет вперед и представьте, насколько будут отличаться химия и биология тел этих двух людей.

Восприятие влияет даже на органы чувств. Существует такое явление, как эффект Макгерка, названный в честь исследователя, который впервые описал его в статье 1976 года под названием «Слышать губы и видеть голоса» [1], – он заключается в том, что услышанное нами часто зависит от того, что мы видим. Поищите его в интернете, и вы найдете видео, на котором мужчина снова и снова повторяет «ба, ба, ба», а затем переключается на «фа, фа, фа». Звук [ф] слышится очень отчетливо, но загвоздка в том, что в звуковом ряде не происходит никаких изменений. Мужчина продолжает повторять «ба», но из-за изменений в артикуляции (его губы складываются так, будто вот-вот произнесут букву «ф») слух неосознанно нас обманывает.

То же самое относится и к слепым зонам в вашем зрении, появляющимся из-за отсутствия колбочек и палочек в месте, где зрительный нерв соединяется с сетчаткой. Тем не менее вы создаете своего рода «мост» над этой «пропастью», формируя целостную видимую картину. То, чего нет, вы додумываете – и даже не понимаете этого.

Исследование показало, что люди испытывают больше боли, если считают, что человек, ее причиняющий, делает это специально. Другое исследование показало, что если вы выругаетесь, когда поранитесь или ушибетесь, то испытаете меньше боли.

Это помогает нам понять, как эмоции влияют на восприятие боли – если мы ощущаем, что кто-то целенаправленно причиняет нам вред, то боль кажется интенсивнее; если же мы можем отвергнуть боль словесно и эмоционально, нам становится заметно легче. Еще одно [2] исследование показывает, насколько удивительна наука восприятия: команда горничных, работающих в одном отеле, была разделена на две группы. Одной группе сказали, что их рабочие обязанности представляют собой «физические упражнения», соответствующие медицинским рекомендациям по ежедневным нагрузкам. Другой группе ничего подобного не сказали. В ходе исследования женщины из первой группы заметно похудели (у них изменилось соотношение талии и бедер, индекс массы тела и нормализовалось артериальное давление), в то время как в другой группе изменений не произошло вообще. Восприятие – в данном случае убеждение в том, что определенная деятельность является «упражнением», – продемонстрировало способность изменять тело.

Так как большинство из нас, очевидно, не особенно рады старению, можно привести еще один хороший пример. С возрастом мы чаще думаем о себе как о дряхлых или ослабленных и зацикливаемся на своих потерях. Однако это негативное восприятие хоть и естественно, но чрезвычайно вредно. Исследования, проведенные Эллен Лангер из Гарварда и Беккой Леви из Йельской школы общественного здравоохранения, показывают, что позитивный взгляд на старение улучшает здоровье [3] и продлевает жизнь даже в большей степени, чем физические упражнения или отказ от курения. [4,5] Кроме того, негативные мысли о старении подвергают вас риску развития болезни Альцгеймера. Почему? Исследователи обнаружили, что хронический стресс, вызванный негативным самовосприятием, изнашивает гиппокамп – маленькую, похожую на морского конька часть мозга, которая отвечает за воспоминания, эмоции и даже биение сердца.

Как мы убедились во время нашего погружения в физику, разум – это не просто пассивный наблюдатель внешней реальности. Эффект наблюдателя показывает, что восприятие в определенной степени формирует реальность – меняет наш опыт и даже влияет на физические тела.

Именно способность управлять восприятием делает нас людьми. В отличие от животных мы сами выбираем, как интерпретировать то или иное событие, и в этом заключается наше поразительное превосходство.

Как говорил философ Джованни Пико делла Мирандола на заре эпохи Возрождения: «Мы либо боги, либо звери; либо ангелы, либо демоны». [6] Мы способны видеть как то, что делает нашу жизнь приятной, так и то, что ее отравляет. И то, как вы видите себя и свою болезнь, может либо жестко ограничить ваш потенциал к выздоровлению, либо открыть к нему неожиданные пути.

Джим Боуи в битве при Аламо

В 2014 году я получил запрос от Герберта Бенсона, создателя термина «реакция релаксации» и одного из исследователей связи разума и тела. Он сообщил мне хорошую, хотя и немного пугающую новость: Массачусетская клиника общего профиля – крупнейшая больница, обучающая медицинский персонал под эгидой Гарварда, – хотела, чтобы я выступил перед их преподавателями с докладом о спонтанной ремиссии. На тот момент меня уже несколько раз показывали по телевизору, а также приглашали на сцену TEDx, и, казалось, у меня не было повода для переживаний. И все же я волновался. Я планировал выступать перед самой жесткой, самой скептически настроенной аудиторией: моими собственными коллегами.

Выступление прошло хорошо; я постарался, чтобы презентация была максимально научной и содержала как можно больше исчисляемых данных, и люди, казалось, были заинтригованы. После выступления я нашел страницу с записями, которые одна из врачей сделала и случайно оставила в аудитории.

Она написала, а затем подчеркнула, выделила восклицательными знаками и отметила смайликом следующие слова: «Те, у кого случаются чудесные выздоровления, являются героями самопомощи, которые достигли чего-то необычного, потому что видят способности и возможности там, где другие видят инвалидность и болезнь».

На следующий день я получил электронное письмо от помощника главы отдела психотерапии в Масс Дженерал. Это была заметка о спонтанной ремиссии почечно-клеточного рака – типа рака, который часто приводит к летальному исходу, но по какой-то неизвестной причине является одним из наиболее часто упоминаемых в случаях спонтанного выздоровления.

«Джеральд Уайт – инженер из Техаса, – говорилось в сообщении. – У него есть замечательная личная история, которой он может поделиться».

Джеральд, которого все звали просто Джерри, был из тех парней, которые кричат в трубку, но не сердито – он просто был очень настойчивым. Даже немного буйным. Ему было что рассказать, и он хотел поведать об этом всему миру. В тот день, когда я позвонил ему, чтобы выслушать его историю болезни и выздоровления, у него была еще одна, которой он хотел поделиться в первую очередь. Речь шла о диком кабане.

Джерри жил в сельской местности центрального Техаса, в маленьком городке на берегу реки Бразос. В его историческом центре витал дух Дикого Запада, а бескрайнее техасское небо напоминало о том, что неукротимый штат когда-то был самостоятельной республикой. Каждый год Джерри участвовал в реконструкции битвы при Аламо – последней битвы Техасской революции. Он играл Джима Боуи, легендарного пограничника, известного своей ловкостью в обращении с ножом в рукопашном бою и тем, что сражался до последнего, даже будучи смертельно больным и прикованным к постели. По дошедшим до нас данным, он выпустил все пули из своего пистолета в приближающуюся армию прямо из постели, за мгновения до того, как его убили. Я быстро понял, насколько точным был кастинг, когда Джерри рассказал мне свою историю легендарного противостояния в техасской схватке. По его словам, дикий кабан периодически забирался к нему во двор и вырывал цветы и траву, терроризируя его семью и домашних животных. Нисколько не напуганный грозным животным, Джерри, к 85-ти годам дважды вылечившийся от раковых заболеваний, отправился в погоню со старинным пистолетом в руках.

Я ожидал услышать историю о том, как он вышел из этой схватки победителем, точно так же, как одолел рак.

– Все началось с дворника-симулянта, – сказал он мне.

Он нанял кого-то, чтобы подстригать траву, но этот человек снова и снова откладывал работу, а потому Джерри, кипя от злости, решил, что лучше сделает ее сам. Он позаимствовал у соседа газонокосилку и «с яростью принялся за работу». Проведя несколько часов под палящим солнцем, он покорил огромную лужайку и направился в дом, чтобы принять душ. Вытираясь полотенцем, он испытал шок: его левое яичко внезапно раздулось до размеров грейпфрута.

Затем последовал шквал визитов к врачу и компьютерная томография, призванная выяснить, что может оказывать такое сильное давление на организм и вызывать воспаление яичек. Когда доктор повесил снимки на световую доску, причина стала очевидна даже для неопытного глаза Джерри. Там, где должна была быть левая почка, на снимке КТ, сером, как грозовая туча, находилась большая студенистая масса.

Врач несколько минут молчал, и они оба смотрели на снимки, пока Джерри пытался переварить увиденное и подготовиться к словам, которые собирался сказать его врач. Позже, когда Джерри вспоминал момент, изменивший его жизнь, он был благодарен доктору за эту тишину.

Ему было очевидно, что этот момент – один из поворотных в его жизни, делящий ее на «до» и «после». Когда врач объявил предварительный диагноз и семья Джерри начала задавать вопросы, сам он некоторое время тихо сидел на стуле, размышляя. Его первой реакцией было отрицание, ведь он не чувствовал себя настолько плохо, чтобы быть смертельно больным.

Джерри повернулся к доктору; его семья на мгновение затихла.

– Что, если я просто ничего не буду делать? – спросил он.

– Тогда рак вскоре убьет вас, – ответил врач.

Оправившись от первоначального шока, Джерри не счел этот прогноз слишком уж пугающим.

– Я нашел его откровенность освежающей! – сказал он мне.

Почечно-клеточный рак Джерри был очень запущенным, с множеством метастазов. Без лечения, по оценкам врачей, ему оставалось жить около трех месяцев. Но и с лечением прогноз был не намного лучше. В то время, в 1990-е годы, у пациентов с метастатической почечно-клеточной карциномой было относительно мало вариантов. Известно, что метастатический ПКР имеет низкую частоту ответа на традиционные методы лечения, доступные в то время, – химиотерапию и облучение. На тот момент было протестировано более 70-ти агентов (типов химиотерапевтических химикатов), и при этом частота обнадеживающих откликов на лечение все равно составляла менее 10 %. [7]

Но независимо от того, пробовал ли Джерри какой-либо из этих методов лечения, первым и самым неотложным вопросом было удаление опухоли, которая оказывала давление на его мочевыделительную систему. Операцию в скором времени провели в Медицинском центре Университета Бэйлора в Далласе – длилась она семь часов и привела к полному удалению левой почки, а вместе с ней и опухоли, которую Джерри описывает как «двадцатифунтовый шнобель!».

– Мне сказали, что это не самая большая опухоль такого типа, которую когда-либо удаляли, – сказал он, – но я не смог найти никаких свидетельств об опухоли, которая была бы крупнее моей.

Я немного посмеялся над его беззастенчивым соревновательным духом. В его голосе звучало такое разочарование! Парень, который играл роль командира Аламо и бросался в техасские заросли на дикого кабана, хотел быть первым во всем.

Восстановление было трудным, долгим и на удивление болезненным. Но Джерри справился, заставляя себя каждый день увеличивать нагрузки на велотренажере и напоминая себе о том, что ему сказал хирург: «Я все удалил».

Вот только он этого не сделал.

Джерри, который всегда полностью отдавался тому, что делал, занялся собственным исследованием почечно-клеточного рака. Он обнаружил, что этот вид являлся одним из самых непредсказуемых и капризных и быстро распространяется по телу. Через год после операции повторная компьютерная томография обнаружила небольшое образование на месте, где когда-то была левая почка Джерри. Хотя онколог и сказал ему, что почечно-клеточный рак «никогда не возвращается в почечное русло», рентгенолог был твердо уверен, что на снимке запечатлена еще одна злокачественная опухоль. Биопсия подтвердила его догадки: рецидивирующая почечно-клеточная карцинома. У Джерри не было других вариантов, а потому он согласился на вторую операцию по удалению опухоли. Немногочисленные лекарства от рака почек, которые можно было найти на рынке, были экспериментальными и чересчур противоречивыми. Сын Джерри, однако, обнаружил интересные исследования нового лекарства – иммунотерапевтического препарата под названием «Интерлейкин-2» (ИЛ-2), – которое подарило Джерри надежду. Но когда Джерри пришел с этой новостью к своему врачу, тот был в ярости.

– Он вскочил со стула и ударил кулаком по столу, – сказал Джерри. – Он кричал: «Скажи своему сыну, чтобы он перестал читать эти чертовы отчеты! Интерлейкин убивает людей!»

Прошло полтора года с первой постановки диагноза, и, хотя хирурги хорошо постарались над удалением опухоли, Джерри понял, что необходимо взять заботу о здоровье в свои руки.

После того как компьютерная томография выявила небольшое образование в его брюшной полости, именно Джерри потребовал биопсию, чтобы проверить, нет ли рецидива; его врач настаивал, что образование не может быть злокачественным. Но оно было.

Джерри был инженером, подавшим множество патентов на изобретения в разных странах, и предпочитал самостоятельно разбираться в принципах работы того или иного механизм. Углубившись в исследования Интерлейкина-2, он пришел к выводу, что его врач обладает устаревшими данными – стандартные методы лечения рака (химиотерапия и облучение) не демонстрировали высокой эффективности против почечно-клеточного рака. Интерлейкин-2, наряду с такими препаратами, как дексаметазон (который давали Стивену Данфи), используется для нацеливания на раковые клетки природные белки-мессенджеры. Этот препарат вызывал много споров; в то время иммунотерапия находилась на стадии расцвета, и хотя Интерлейкин-2 и был одобрен FDA (Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов), у него были ужасные побочные эффекты и относительно низкий показатель успеха – 20 %. И все же Джерри, которому был вынесен смертный приговор, эти 20 % казались многообещающими! Кроме того, его никогда не пугали маленькие шансы. Напомню вам, это Джерри Уайт, он же Джим Боуи из Аламо, не боящийся диких кабанов. Когда очередная компьютерная томография выявила пятна в его легких – дистальные отделы (или метастазы), которые распространились по телу и начали расти, – врач, наконец, сдался и одобрил иммунотерапию.

Джерри описал побочные эффекты Интерлейкина-2 как «тяжелейший случай гриппа, который только можно себе представить». Лихорадка, озноб, рвота. Поскольку он боролся с побочными эффектами иммунотерапии, которая привела его организм в состояние воспаления в попытке уничтожить рак, он решил, что должен сделать что-то еще.

С момента постановки диагноза Джерри яростно изучал все, что попадалось ему под руку: исследования о почечно-клеточной карциноме, о раке и вариантах его лечения, о выживших и их историях. Питание, медитация, молитва – он начал складывать все это воедино, пытаясь дать лечению, которому он подвергался, наибольшие шансы на успех.

Одним из самых тяжелых аспектов лечения Интерлейкином-2 была необходимость получать его регулярные инъекции. Для проведения этой быстрой процедуры пациентам часто приходилось преодолевать огромные расстояния, но дочь Джерри работала медсестрой, поэтому ему повезло – они смогли ставить уколы дома. Шли месяцы, и Джерри упорно разрабатывал программу, которая, по его мнению, постепенно приводила его разум и тело в наилучшее возможное состояние для укрепления иммунной системы. Он принимал расслабляющие ванны. Пытался очистить свой разум, отбрасывая заботы и тревоги. Проводил много времени в медитации, работая с программой управляемых образов, и в деталях представлял, как его белые кровяные тельца проносятся по кровеносным сосудам, находят черные раковые клетки и выдавливают их из организма. Когда он почувствовал, что готов, его семья собралась вокруг его кровати и принялась молиться, возлагая руки на его тело и посылая исцеляющую энергию, которую, как он клялся, он действительно ощущал.

– Даже мои маленькие внуки, всего четырех и пяти лет от роду, попросили разрешения молиться вместе со всеми, – сказал мне Джерри. – Однажды один из них молился, чтобы укол лекарства превратился в меч, который сразит рак. Я был просто ошеломлен.

Каждая инъекция была такой же изматывающей, как и предыдущая, но, тем не менее, Джерри находил ценность в ритуале, который он и его семья создали вокруг этой процедуры. На самом деле времена, когда они всей семьей собирались на «вечер укола», стали для него одними из самых дорогих воспоминаний.

– По крайней мере, – сказал он, – нам удалось превратить нечто холодное и страшное в прекрасное и приятное.

Через восемь месяцев Джерри решил, что с него хватит. Побочные эффекты лекарства давали о себе знать, а компьютерная томография показала, что Интерлейкин-2 не оказал существенного эффекта. Рак все еще прогрессировал.

Джерри решил отказаться от изматывающего препарата до окончания курса лечения. Вместо этого он полностью сосредоточился на медитации и управляемых образах, которые практиковал в течение последнего года. Это решение было противоречивым, но Джерри чувствовал, что оно – его последний шанс.

– То, насколько эффективно разум и тело будут работать вместе, стало для меня вопросом жизни и смерти, – сказал он. – Думаю, именно это мне и было нужно: полностью сосредоточиться и уделить работе над их взаимодействием все свое внимание.

Что именно Джерри имел в виду под «управляемыми образами»? Это во многом зависит от контекста. Для Джерри это означало визуализации, через которые, как он описал, он «пытался передавать информацию из сознательного левого полушария мозга в подсознательное правое с помощью образов». Я знал, что в нейробиологии разделение мозга на «левый» и «правый» считали несколько упрощенным, но различие между полушариями по-прежнему имеет решающее значение, как анатомически, так и метафорически, и напоминает нам о том, что существуют разные способы восприятия мира, а потому я был заинтригован подходом Джерри. Было важно, что он пытался найти способ посылать сигналы своему телу – от его сознательного «я» к более глубокому координирующему разуму, способному изменить функционирование иммунной системы. Избранная им цель медитации – осветить антигены на каждой раковой клетке, зажигая их, как маяки, чтобы клетки его собственной иммунной системы – естественные клетки-киллеры, макрофаги и Т-клетки – могли найти их и уничтожить.

Удалось ли ему это? По-видимому, да! Через три месяца после того, как он внезапно прекратил лечение и занялся медитативной практикой, врачи осмотрели его и заключили: «Здоров, без признаков заболевания».

На мой взгляд, одна из многих примечательных черт Джерри – помимо его неутомимого энтузиазма, инженерного прагматизма, инициативности, которые он привнес в свое исцеление, и чувства юмора, которое никогда его не покидало, – это то, как именно он видел свою болезнь. Он разделял себя и недуг. Рак был для него врагом, с которым нужно бороться. Оглядываясь на наши разговоры и длинные тексты, которые он писал о своей болезни, я замечал, что его манера говорить о раке весьма специфична. Он был вовлечен в «битву», и даже более того – он считал это «войной». Рак для него был «монстром» или «захватчиком», который бесцеремонно «нападал» на его земли. Именно поэтому Джерри особенно тронуло и вдохновило то, что его крошечный внук использовал фразу «меч, который сразит рак».

Многие люди используют военные метафоры, когда говорят о борьбе с серьезной болезнью – это заложено в нашей культуре. Мы сражаемся и в итоге либо выигрываем, либо проигрываем, а болезнь – это противник, которого нужно одолеть. Такой подход, безусловно, может вдохновить, но сработает он не для всех – для некоторых людей представление о болезнях как о враждебных захватчиках может принести больше вреда, чем пользы.

Возьмем, к примеру, Клэр, которая думала о раке как о послании от своего тела, его попытке связаться с ней. Для нее ключевым моментом было выслушать свой организм и верно отреагировать. Для Джерри же рак был армией противника, проскользнувшей в Аламо и застигшей его в постели, или диким кабаном, пробравшимся на его двор, которого он прогнал с помощью старинного огнестрельного оружия.

Мы используем те слова и метафоры, которые отзываются в глубинах нашей психики, поэтому помните: то, что работает для вашего соседа, может вам не подойти. Все, что вы используете, должно содержать в себе силу и жизнь; вам нужно чувствовать это. Но независимо от того, думаете ли вы о своей болезни как о послании, враге или чем-то совершенно ином, важно, чтобы вы не думали о ней как о себе. Вы – это не ваша болезнь; она не определяет вас.

Поначалу это может быть трудной концепцией для понимания и реализации. Однако я советую вам задать себе следующий вопрос: «Если болезнь, с которой вы так долго жили и боролись, стала частью вашей личности, как вы сможете избавиться от нее?»

Когда болезнь становится вашей личностью

Болезнь по-разному отражается на каждом из нас. Иногда, когда в жизни происходит что-то неуправляемое или чрезмерно напряженное, тело ломается, намекая, что ему необходим перерыв. Для многих болезнь становится возможностью впервые почувствовать настоящую заботу, ведь они наконец ставят себя и свое здоровье на первое место. Кого-то она заставляет обратиться к врачу, поход к которому долгое время откладывался. Вам даже не нужно делать выбор или иметь свободу действий в обращении за медицинской помощью; болезнь делает этот выбор за вас. Это может быть скрытым даром болезни – она не в ваших руках.

Однако если болезнь становится для вас постоянным способом спрятаться от жизни, ставшей невыносимой, и восстановить некое подобие равновесия, – часть вас, о которой вы даже не подозреваете, может сопротивляться выздоровлению. Если вы далеки от гармонии со своим телом, слишком заняты заботой о других или тем, чтобы угодить окружающим, то вы можете забыть, кем являетесь на самом деле. В таком случае болезнь служит не только отличным сигналом к пробуждению, но и выходом из положения.

Болезни могут вплетаться в личность и восприятие себя таким образом, что их бывает трудно разделить. Каждый день в больнице, медицинской или психиатрической, я вижу, как глубочайшие надежды, страхи, потребности и стремления людей выражаются через болезни. Это происходит потому, что другие пути выражения заблокированы.

Стоит спросить себя: «На что болезнь пытается мне указать?» Рано или поздно она может так глубоко проникнуть в вашу идентичность, что избавление от нее может показаться потерей частички себя. Таким образом, первым шагом к исцелению личности стоит сделать осознание того, что вы можете отделить от себя болезнь и притом остаться полноценным. К тому же это позволит извлечь уроки, которые помогут сформировать новое самоощущение.

В повседневной жизни мы часто меняем роли, чтобы угодить окружающим. Представьте себе стеклянную призму: маленькую, компактную и полупрозрачную, довольно простенькую на первый взгляд. А теперь поднесите ее к свету и слегка поверните. Сначала она окрашивается в один цвет, затем в другой – розовый, голубой, желтый. Точно так же в вас одновременно сосуществует множество версий вашей личности. Вы чей-то муж или жена, сын или дочь, брат или сестра, босс, любовник, друг детства. Для своего ребенка вы один человек, а для родителей совершенно другой. Это не делает вас менее самобытным – это просто часть того, что значит быть человеком, глубоко вовлеченным во множество различных отношений с другими людьми. То, кем мы являемся в каждый момент, зависит от контекста.

Иногда мы намеренно поворачиваем призму, чтобы представить определенную грань нашей личности. Например, я обнаружил, что бывают моменты, когда пациенты хотят, чтобы я взял на себя роль врача-консультанта и делал это смело, даже сурово; в другие моменты я могу почувствовать их потребность в том, чтобы я, образно говоря, снял белый халат и поговорил с ними как человек с похожими страхами и заботами. Знание того, когда и что делать и в какой степени погружаться в роль, – это навык, который мне пришлось оттачивать годами.

В остальных случаях мы автоматически переключаемся между личностями, даже не замечая этого. Например, укладывая детей спать, а затем спускаясь по лестнице, чтобы провести время с любимым человеком, вы бессознательно переключаетесь с роли родителя на роль партнера. В работе с пациентами я иногда называю это сменой масок. Грани нашей личности могут быть и впрямь подобны маскам, поскольку они одновременно раскрывают и скрывают то, кем мы являемся: раскрывают, потому что подчеркивают конкретную часть нашей личности, и скрывают, потому что при этом часто прячут все остальные.

Аспекты личности могут также походить на ярлыки, которые мир навешивает на вас, вне зависимости от вашего желания или выбора. Но независимо от того, какой образ вам больше нравится, важно помнить, что вы – это совокупность всех граней вашей личности.

Болезнь, особенно хроническая, длительная или неизлечимая, может стать маской, в которой мы застреваем и которую не можем снять со своего лица. Чтобы прийти к гармонии, необходимо обрести способность видеть сквозь ярлыки и понимать, что находится под ними. Призма, хотя и бесконечно многогранна, в конечном счете представляет собой единый прекрасный объект. И вы – тоже.

Существует и более глубокая часть нас, которая находится далеко за пределами того, что мы видим. Известный нейрохирург Уайлдер Пенфилд однажды делал операцию на головном мозге и, удалив часть черепа, прикасался к различным частям мозга бодрствующего пациента маленьким электродом, вызывая у того чувства, запахи, воспоминания и ощущения. Он предоставил нам карту функций мозга. Однако, насколько известно, Пенфилд так и не смог отыскать человеческое «я». О движениях и ощущениях, которые возникали при манипуляциях в определенных участках мозга, пациент всегда говорил: «Это сделали вы, а не я».

Наша культура поглощена ценностью личности в том виде, в каком ее видят другие люди. Общественное мнение влияет на наше самоопределение. Однако правда в том, что у каждого из нас есть личность более глубокая, полная и фундаментальная. Мы – это не то, что мы делаем. Мы – это не наше прошлое. Мы не обязательно такие, какими нас считают наши близкие. И мы, конечно, не являемся нашими болезнями. Истинное «я» существует невидимо и таинственно, скрываясь за множеством ярлыков и масок. Итак, как же изменить свое восприятие, чтобы увидеть себя настоящего?

Избавляясь от маски болезни

Главный парадокс ситуации заключается в том, что вы не можете заставить сдвиг фигур произойти. Во многих случаях, которые я изучал, включая историю Мирэй, то, как люди описывали произошедшие изменения в восприятии, казалось таким же «спонтанным», как и их исцеление. Но, как вы уже поняли, спонтанная ремиссия зачастую оказывается следствием вполне определенных действий; многие случаи свидетельствуют о длительном процессе создания основы для этого явления.

Я как раз обдумывал это, когда мать одной из моих пациенток вошла в кабинет. Она пожала мне руку. Ее улыбка была яркой, а взгляд теплым. Эта женщина выглядела как любой другой относительно обеспеченный родитель средних лет: подтянутая, собранная, элегантно одетая. Пока мы ждали ее дочь, она вкратце рассказала свою собственную историю. На протяжении долгих лет она была замкнута в модели деструктивного поведения: разрушала многочисленные браки, безуспешно пыталась оставить позади годы сексуального насилия, случившегося в детстве, возвращалась к привычкам злоупотребления психоактивными веществами, меняла места работы. Ей казалось, что она не в силах разорвать этот порочный круг. Долгое время она считала себя глубоко ущербной и обреченной на нездоровые решения, болезни и раннюю смерть. Все это настолько въелось в ее сущность, что она не могла представить, что может быть чистой, здоровой и счастливой. Описанная ею жизнь, казалось, не имела никакого отношения к женщине, сидящей передо мной, которая теперь явно была спокойна и процветала.

– Что изменилось? – спросил я, увлеченный ее рассказом и с нетерпением ждущий откровений о том, что помогло ей так трансформировать свою личность – мои пациенты прилагали все усилия, чтобы достигнуть похожих результатов, и ее опыт мог быть им полезен.

К моему удивлению, она смогла точно назвать момент, когда внезапно поняла, что неправильно интерпретировала историю своей жизни. Я сразу же распознал в этом своеобразный сдвиг фигур, который так много людей описывали раньше.

– Я до сих пор помню точную секунду, когда это произошло, – сказала она мне. – Это произошло на занятии йогой. Я стояла в позе ребенка, уткнувшись лбом в пол, и меня просто захлестнуло осознание, что я не была неполноценным человеком. Меня не определяли совершенные мной ошибки. Я была важна такой, какая я есть, и достойна хорошей жизни.

Я мало что знаю о йоге – это не совсем мое (по крайней мере, пока). Но после сеанса я посмотрел, что такое «поза ребенка», и обнаружил, что это самая простая из всех асан: вы подтягиваете колени к груди и сворачиваетесь калачиком, как ребенок в позе эмбриона. Вполне логично, что она смогла осознать себя, находясь в этой позе, – она вернулась к тому, откуда все началось, и вырвала недостатки истории с корнем, как сорняк.

Выйдя из студии йоги, она полностью изменила свою жизнь таким образом, чтобы отразить и почтить новое понимание себя. Прошло уже 12 лет, и ее жизнь преобразилась до неузнаваемости. На профессиональном поприще ее преследовал успех, а муж, с которым они были вместе вот уже десять лет, обожал ее. Возможно, она была той же самой женщиной, что и раньше, но она смогла заглянуть за пределы разрушительных ярлыков, в которые поверила из-за давления общества, и сбросить болезнетворные маски, которые скрывали ее истинную сущность. Она вернула себе свое «я», которое потеряла на этом непростом пути.

И на самом деле это не было внезапным озарением. Эта женщина заложила основу для сдвига фигур, который пережила после, ведь незадолго до судьбоносного занятия йогой она решила наконец серьезно отнестись к своему психическому и физическому здоровью. Она перепробовала множество стратегий, чтобы изменить свои привычки, но раз за разом терпела неудачу. Затем, отчаянно нуждаясь в переменах, она записалась на занятия йогой в качестве первого шага к здоровью. Именно так она оказалась в позе ребенка в тот день и испытала вспышку прозрения, которая в конечном итоге изменила ее жизнь. Она не просто оказалась в нужном месте в нужное время, она сама себя туда поместила. Это вышло не случайно, женщина сознательно подготовила себя к внутренним изменениям.

Когда я внимательно присмотрелся к изученным мною случаям, я понял, что они тоже не были случайностью или чудом. В каждом из них люди искренне старались понять, чего они хотят от жизни, и как они хотят (или не хотят) лечить свои болезни. В некоторых случаях они сильно изменили свою жизнь, и волны изменений отнесли их к выздоровлению. Было непросто, но это позволило им заново расставить приоритеты и взглянуть на свою жизнь с новой точки зрения – иначе говоря, выйти из СПРРМ.

Получается, мы не способны заставить вспышки озарения и сдвиги фигур произойти просто так, однако мы можем к ним подготовиться. Для этого необходимо проделать работу по культивированию почвы, чтобы семена гармонии смогли взойти.

Важно испытывать новые впечатления, чтобы выйти из СПРРМ и по-новому взглянуть на мир и на себя. Следует размышлять о том, что значит для вас ваша болезнь – что она «несет» и почему вы можете в некотором роде полагаться на нее.

Является ли болезнь вашим способом побега от угнетающей реальности? Чего вам не хватает? Не тратите ли вы слишком много своего времени на заботу о других вместо того, чтобы уделять внимание своим собственным потребностям и мечтам? Пытаетесь ли вы оправдать ожидания окружающих вместо того, чтобы жить своей собственной жизнью? Всегда ли вы говорите «нет», когда хотите этого? Знаете ли вы, чему ваша глубочайшая сущность хочет сказать решительное «да»? Задавая эти вопросы и предпринимая соответствующие шаги, вы, возможно, сумеете наконец поставить себя на первое место и жить так, что болезнь перестанет быть частью вашей идентичности.

Иногда, чтобы найти свое истинное «я», приходится столкнуться с фактом, что это «я» в конечном итоге смертно. Больны мы или нет, нам всем в какой-то момент приходится осознать это. Но для большинства из нас это сродни консервной банке, которую мы пинаем вдоль дороги, пока не дойдем до ее конца – даже несмотря на то, что честный взгляд на смертность человека может оказать мощное преображающее воздействие и помочь стимулировать тот сдвиг фигур, который необходим для исцеления личности.

Через пару недель после отказа от операции Уиппла Клэр Хейзер поехала в торговый центр, находящийся неподалеку от ее дома в Портленде. Она была одна. В последний раз она ездила туда со своей матерью, еще до того, как ей поставили диагноз. Тогда они ходили от магазина к магазину, болтая и примеряя одежду. Клэр вспомнила, как оценивала свое отражение в зеркале гардеробной. Теперь, находясь перед лицом смерти, было странно вспоминать, что она могла так легко думать о будущем – представляя, где она могла бы носить тот или иной свитер, и потирая ткань пальцами, чтобы оценить, как долго он сможет ей прослужить. Сегодня Клэр тоже смотрела в будущее, но совсем по-другому. Она старалась представить, каким мир будет без нее.

Упражнение из книги «Год жизни», над которым она работала, требовало, чтобы она шла по миру так, как будто ее в нем больше нет. Клэр проходила мимо магазинов по тому же маршруту, который обычно избирала, отправляясь за покупками для себя или мужа. Она проводила рукой по вешалкам с одеждой и думала о том, что после ее смерти они останутся на своих местах, пусть ассортимент магазина и сменится. На скамейках перед раздевалками все так же будут сидеть сутулящиеся, скучающие мужья. Люди на фуд-корте, ожидающие своей очереди, будут заниматься своими делами – работать, целовать своих детей или есть мороженое. А ее среди них уже не будет. Клэр даже начала верить, что ее никто не видит, будто бы она и вправду была призраком. Опустошающее, очень навязчивое чувство.

– Когда понимаешь, что мир будет существовать и без тебя, – говорит она сейчас, – ощущение, будто воткнули нож в сердце.

Это был трудный опыт, но Клэр призналась, что именно принятие возможности смерти стало катализатором ее выздоровления, и это действительно работает для многих, запуская процесс сдвига фигур.

Люди открывают для себя новую перспективу, которая позволяет им наконец увидеть, как они хотят жить и кем хотят быть. Это первая костяшка домино, которая запускает каскад изменений, пронизывающих их жизни, души и тела.

Но также это создает и парадокс. Как по-настоящему принять смерть, когда больше всего на свете вы хотите жить?

Глава 11

Исцеляя смерть

Врач, исцели себя сам.

Евангелие от Луки, 4:23

Когда я учился на втором курсе колледжа, я сделал предложение своей девушке, моей первой любви. Джейн сказала «да». Я помню, что чувствовал – я будто парил. У меня было тяжелое детство, но теперь я мог создать свою собственную семью и делать все по-другому.

Утром чудесного весеннего дня мы с четырьмя другими студентами погрузились в старый универсал и поехали из Чикаго в дом семьи Джейн в Коннектикуте. Я сидел на переднем сиденье вместе с ней и водителем. Джейн читала книгу, которую взяла по моему совету – «A Severe Mercy» Шелдона Ванакена; речь в ней шла об отношениях мужа и жены, и я нашел это очень трогательным. Всю дорогу я смотрел на то, как мимо проплывали поля Огайо, а затем, когда солнце село, и темные холмы Пенсильвании. Время от времени вдалеке появлялся квадратик света – фермерский дом, где кто-то еще не спал. Было уже поздно, и я продолжал размышлять о людях в этих домах – почему они не спали, были ли они одни, о чем они думали или беспокоились тем субботним вечером.

Как раз в тот момент, когда мы проезжали горный перевал близ Лок-Хейвена, перед нами по обледенелому мосту проехал трактор с прицепом. Между задней частью грузовика и перилами моста было всего несколько футов. Я помню, как закричал: «Поверни направо!» После этого память разлетается вдребезги – точно так же, как и лобовое стекло.

Сначала было жутко тихо. Казалось, будто мир остановился. А потом на меня хлынул поток эмоций.

Водитель грузовика выскочил из кабины, ругаясь и воя от ужаса. Один из пассажиров с заднего сиденья выбрался из машины и с криком убежал в темноту. Я сразу понял, что Джон, наш водитель, был мертв. Джейн тоже сильно пострадала – кровь беспрерывным потоком лилась из глубокой раны на ее шее. Когда я вытащил ее из машины, пульс уже угасал.

Было холодно и темно. Я едва ли замечал свои собственные раны, а потому быстро вытер кровь с глаз и принялся делать Джейн искусственное дыхание – это длилось больше часа, может быть, два. Скорая помощь не могла добраться до нас из-за обледенелых дорог, а вертолет отправили не сразу, так что я просто продолжал, не останавливаясь. Благодаря работе санитаром я знал, что как только вы начинаете делать искусственное дыхание, останавливаться нельзя, пока не прибудет помощь – так что я делал это, механически, тупо, пока, наконец, не прибыли врачи скорой помощи и не оттащили меня. Джейн была мертва.

Той же ночью, пока я лежал в отделении неотложной помощи, кто-то позвонил моим родителям. Оказалось, что мой дедушка – единственный человек в семье, который, как я чувствовал, действительно заботился обо мне, – неожиданно умер от сердечного приступа. Я никогда не забуду, как пластический хирург зашивал раны на моем лице, флиртовал с медсестрой и шутил, а я пытался понять, что жизнь, какой я ее знал, только что закончилась. Их голоса казались далекими, как будто я находился на дне колодца.

Два дня спустя я выскочил из отделения интенсивной терапии вопреки предписаниям врача и выписался из больницы. Они заставили меня подписать документы, в которых говорилось, что я понимаю риск и беру за него ответственность, ведь, по их мнению, я проколол легкое и мог умереть от коллапса. Я подписал бумаги. Единственное, что тогда имело для меня значение, – это успеть добраться до Коннектикута к похоронам Джейн. Я был упрям, зол, сбит с толку и скорбел, а потому собирался быть там, что бы ни встало на моем пути. Этот несчастный случай глубоко потряс меня. Хрупкость жизни стала совершенно очевидной. Только что Джейн уютно прижималась к моему плечу, переворачивая страницы книги, а в следующий момент я уже стоял по локоть в крови, пока врачи констатировали ее смерть.

Почему я все еще жив? Был ли во всем этом какой-то смысл? До этого момента моя жизнь была очень болезненной и запутанной, и после этого она стала лишь хуже. Почему это произошло? Почему два человека, которых я любил, покинули меня в один и тот же день? Можем ли мы знать, как придет смерть? И почему? Есть ли какая-то логика или здравый смысл в том, как устроена Вселенная, в том, как жизнь вспыхивает в ней, а затем исчезает, в том, как энергия формируется в материю, чтобы та после снова превратилась в энергию?

Тень того несчастного случая преследовала меня еще долго. Вопросы вихрем кружились в голове. Почва ушла из-под ног, оставив после себя лишь пропасть. Я больше не знал, чему верить.

Долгое время я пребывал в оцепенении и хотя, после окончания учебы выйдя на работу, внешне казался обычным парнем, внутри я был раздавлен. Некоторые люди скорбят быстро и сильно – я горевал долго. Однако, в конце концов, за чередой рутинных действий повседневной жизни во мне что-то ожило.

Для рождения тени необходим свет. Если и было что-то хорошее в том несчастном случае – в том, что я страдал из-за смерти двух людей, которых любил и почитал больше прочих, в том, что столкнулся лицом к лицу с возможностью своей собственной кончины, – так это то, что он освободил меня. Когда я очнулся от холодного, как туман, горя, я обнаружил, что меня перестало волновать, чего от меня хотят другие. Чего от жизни хотел я сам?

Впервые в своей жизни я стал серьезным студентом. Мне пришлось много работать, чтобы прийти в себя и сосредоточиться после травмы, но это помогло мне сформулировать множество вопросов, ответы на которые я был полон решимости найти. Они привели меня в кампус Принстонской теологической семинарии, где я нашел наставника, получил степень по теологии и углубился в философию науки и природу веры. Следом я поступил в медицинскую школу, где принялся за изучение науки о теле. Я шел своим собственным курсом, впервые в жизни заинтересованный лишь в том, чтобы жить своей подлинной жизнью. Несчастный случай и смерти Джейн и дедушки пробили брешь в замурованном узком коридоре моего мировоззрения, и через нее я увидел совершенно иной мир. В нем было много боли, ведь это был мир без Джейн, в котором я столкнулся со смертью лицом к лицу. Мир, в котором я больше не пытался угодить другим. В самом прямом смысле этот несчастный случай подарил мне жизнь, сделав ее возможной. Он освободил меня из клетки, из которой я никак не мог вырваться, даже больше – из клетки, о которой едва ли подозревал. Оказалось, что смерть – это дверь в новую жизнь.

Встреча со смертью может стать поворотным моментом в судьбе, вне зависимости от того, обусловлена ли она серьезной болезнью. Но, как и всегда, все не так просто, как кажется на первый взгляд.

Отторжение смерти запрограммировано в нас на всех уровнях. Как красноречиво сказал лауреат Пулитцеровской премии Эрнест Беккер в своей книге «Отрицание смерти»: «наши цивилизации построены на этом отрицании». Мы строим сложные культуры таким образом, чтобы ежедневно защищать себя от призрака неминуемой смерти. Какая-то часть нас верит в бессмертие, и мы стремимся к этому через религии, детей, достижения и памятники, которые мы создаем и верим, что это поможет пережить наше физическое «я». Как врач, я вижу это стремление в огромном количестве людей, которые игнорируют пожелания близких и не подписывают бумаги об отказе от реанимации, и в людях, оставляющих членов семьи лежать под системами жизнеобеспечения, несмотря на то, что время отпустить их давно пришло. Человеку легче отложить неизбежное. Мы, врачи, тоже так делаем: «Не в мою смену».

Но подавляющее большинство тех, кто победил неизлечимые болезни, говорит, что встреча лицом к лицу с собственной смертью была решающим шагом на их пути к исцелению.

– Когда оказываешься так близок к смерти, ты меняешься, – говорит Клэр. – Страх уходит. Ты чувствуешь себя так, словно сбросил груз с плеч, словно теперь ты свободен и можешь жить своей жизнью, сколько бы тебе ни осталось. Ты находишься в состоянии полного присутствия и благодарности. Это преображает тебя.

Иногда, чтобы найти свое подлинное «я», нужно сначала пройти через трудности, которые позволят понять ценность жизни и то, насколько она скоротечна.

Чудо смерти

Есть что-то необыкновенное в том, чтобы смотреть смерти в лицо и не отступать. В том, чтобы не искать обходные пути, а идти напролом – как сквозь огонь, сжигающий все, кроме истинных черт вашей личности. В такие моменты внезапно становится ясно, чего вы на самом деле хотите, кем вы являетесь и что должны делать со своей жизнью. Как ничто другое, смерть разъясняет, что лично для вас означает гармония, и помогает взглянуть на жизнь под новым углом.

Существует своего рода образная смерть ложного «я». Многие выжившие описывали это именно так и неоднократно говорили, что болезнь стала для них даром, позволившим им познать себя. Умирая, они обретали жизнь. Столкнувшись лицом к лицу с худшим, что могло случиться, и пройдя через это, они избавлялись от страха, сковывающего всех нас, а затем неожиданно понимали, что вольны жить, как захотят.

Для Клэр встреча с собственной смертью сделала возможным все: переоценку того, кем она была и чего хотела, подлинную жизнь, радикальные перемены. Мирэй же признавалась, что диагноз «разрешил» ей перестать жить чужими ожиданиями и посвятить жизнь действительно важным вещам.

Конфронтация со смертью может стать последней каплей, подталкивающей нас к исцелению личности, благодаря глубокому погружению в парасимпатическое состояние.

Осознание смертности, вызванное для многих неизлечимым диагнозом, может стать катализатором, который приведет к серьезному сдвигу в понимании своей истинной сущности. Словно переключатель, который щелкает, вызывая фундаментальный сдвиг фигур. Мы вдруг начинаем видеть себя за всем тем ворохом ярлыков, который на нас нацепило общество. Приоритеты меняются, и на первый план выходит забота о подлинном «я».

Когда вы избавляетесь от старого образа жизни, вы получаете полную свободу в создании личности, основа которой не лежит в болезнях или недостатках – вы можете построить самоощущение на своих положительных качествах и преимуществах.

Но, безусловно, некоторых людей смертельный диагноз может загнать в угол вместо того, чтобы освободить. Так что же связано с «исцелением» смерти? Что на самом деле означает встреча с ней лицом к лицу?

Давайте начнем с того, что, прежде всего, принять свою смертность – это не значит свернуться калачиком и ждать конца. Вы не должны соглашаться с прогнозом, который делается без учета вашей уникальной ситуации. У всех, с кем случались спонтанные ремиссии, внутри было нечто важное, независимо от того, были ли их болезни хроническими или неизлечимыми: что-то внутри них восстало, сказав, что они – люди, а не ходячие прогнозы.

Отказ умирать по расписанию

Легко услышать прогноз – предположение врача о том, как будет прогрессировать ваша болезнь, – и воспринять его как пророчество. Но у врачей нет хрустальных шаров. Они не могут заглядывать в будущее.

Прогноз – это наиболее вероятное течение болезни, основанное на том, что медицина видела и смогла задокументировать в прошлом. И этим данным далеко не всегда можно доверять.

Прогноз составляется путем изучения всех имеющихся свидетельств о заболевании. Мы ориентируемся на то место на графике, где большинство маленьких точек сгруппировано, образуя плотное облако. Между тем, это не значит, что другие точки не указывают на вариативность исхода: кому-то удается прожить меньше времени, чем ожидалось, а кто-то значительно превосходит предположения врачей. Диаграмма, на которой основаны все наши прогнозы, не учитывает того факта, что точно так же, как дождевое облако состоит из отдельных капель воды, каждая из этих точек является уникальной личностью. Прогноз же поглощает индивидуальные особенности, пряча их за средними значениями.

В связи с этим возникает сразу несколько вопросов: «Соответствует ли реальность прогнозам, просто потому что они являются наиболее вероятным исходом? Или мы вписываемся в эти значения, потому что верим в них? Следуем ли мы им лишь потому, что они соответствуют нашим ожиданиям, и придаем ли тем самым этим средним значениям еще больший вес?».

Возможно, мы просто продолжаем идти по биохимической траектории, по которой шли все это время. Врачи оценивают ее и пытаются предположить, где мы окажемся в конце пути, – это все равно что наблюдать, как мяч отскакивает от биты и описывает дугу в небе. Вы можете использовать свой опыт бейсбольного болельщика, знания игры и базовое понимание физики и гравитации, чтобы сделать максимально верное предположение. Но когда такие люди, как Клэр, Джунипер, Пабло, Мэтт, Джен, Патриция и Джерри, вносят в свою жизнь глубокие духовные изменения, это также имеет и биохимические последствия, что неизбежно меняет траекторию развития их болезни. Вместо того чтобы приземлиться на дальней части поля, как и положено, они поймали восходящий поток и улетели далеко за ограждение.

В медицинском мире часто разгораются споры о том, может ли сообщение людям их прогнозов и впрямь повлиять на исход их болезней. Некоторые исследования показали, что предоставление людям временных рамок означает, что именно столько они и проживут – они умирают «по расписанию», как будто послушно выполняя приказы. Будучи людьми, мы, врачи, склонны ошибаться, и из этого вытекает вопрос: «Следует ли в таком случае предоставлять пациентам всю имеющуюся у нас информацию?» Если надежда – это лекарство, а вера может изменить биологию организма, то нет ли небрежности в том, что мы ограничиваем срок жизни пациентов, которые беспрекословно верят нашим предположениям?

В дождливое апрельское воскресенье по дороге на работу, я включил радио и начал переключать станции. Скрипучий перестук дворников на лобовом стекле не слишком развлекал меня в пробке. Я случайно поймал частоту с эпизодом «Этой американской жизни» и сразу же зацепился за него. Эпизод назывался “В защиту невежества». [1] В центре сюжета была теория о том, что, возможно, иногда невежество – это блаженство. Возможно, в жизни были моменты, когда было полезно – или даже спасительно – чего-то не знать.

Лулу Ванг, кинорежиссер, рассказала историю своей бабушки, Най-Най, вздорной главы большой китайской семьи. Ванг описала ее как «пяти футов ростом с копной завитых белых волос». И все же, несмотря на не внушающие страх размеры, когда Най-Най входила в комнату, все слушали только ее. В возрасте 80-ти лет бабушка Ванг прошла плановое медицинское обследование, и у нее был диагностирован рак легких IV стадии. Врачи сказали, что ей осталось жить менее трех месяцев, и рекомендовали немедленно госпитализировать ее.

В некоторых культурах – например, в Китае, где и случилась история Ванг, – отношение к правам пациентов и участию семей в принятии решений об уходе немного отличается от принятого в Соединенных Штатах. Допустимо и даже рекомендуется скрывать от пациента информацию об их диагнозе и прогнозе, если те оказываются слишком мрачными.

В подобных ситуациях есть социальный аспект, и нет ничего необычного в том, что врачи сначала информируют семью пациента, которая, в свою очередь, решает, раскрывать ли подробности больному. В Соединенных Штатах и других западных странах мы придерживаемся гораздо более индивидуалистического подхода: пациент является первым и часто единственным, кто общается с лечащим врачом. Конфиденциальность и автономия имеют первостепенное значение.

Решение скрыть от кого-то неизлечимую болезнь многим может показаться шокирующим и неэтичным. Но это именно то, что сделала семья Ванг. Не бабушка Ванг пришла в кабинет врача, чтобы услышать результаты медосмотра, – это сделала ее младшая сестра, и после семейного совещания они решили не сообщать Най-Най о ее диагнозе.

Врачи были в ужасе. Они настаивали на том, что отказ от госпитализации был крайне безответственным поступком – рак прогрессировал очень быстро. Однако не существовало никакой возможности госпитализировать Най-Най, не сообщив ей диагноз. Ее младшая сестра (двоюродная бабушка Лулу, которую все звали «Маленькая Най-Най») боялась, что озвучивание болезни станет для нее ударом, от которого она, возможно, никогда не оправится. Она считала, что, не сказав о приближающейся смерти, они смогут продлить ее жизнь.

– Дело было не только в том, что она не хотела расстраивать сестру, – рассказала Ванг в эфире. – Она действительно верила, что молчание – это способ продлить ее жизнь. Зная характер сестры, Маленькая Най-Най беспокоилась, что ее охватят страх и депрессия. Она перестала бы есть и спать, потеряла бы интерес к жизни. Китайцы верят, что психическое и эмоциональное здоровье напрямую связаны с физическим.

Семья обратилась за вторым мнением, а затем и за третьим, надеясь, что диагноз, возможно, был ошибочным, но он был неопровержимым, и прогноз всегда был один и тот же: «Не больше трех месяцев». Когда Най-Най попросила показать ей отчет врача, ее семья изменила его, вычеркнув результаты неизлечимого рака и вложив поддельную ксерокопию результатов анализов. Чтобы бабушка не заподозрила, что люди хотят увидеться с ней из-за скорой кончины, семья устроила грандиозную вечеринку – жених и невеста планировали пожениться в следующем году, но перенесли дату свадьбы, чтобы все могли собраться, и Най-Най не догадалась о причине. Во время торжества, в то время как все улыбались и тайно, безмолвно прощались с ней, бабушка Ванг «оставалась сосредоточенной на будущем – будущем, частью которого, как она предполагала, она будет».

Все ожидали, что бабушка быстро ослабнет и скончается. Но этого не произошло.

Даже через год после предполагаемой «даты конца» она оставалась прежней и казалась вполне здоровой. В тот год она отказалась идти на медосмотр, сказав, что чувствует себя хорошо и в этом нет смысла.

Прошел еще год, и когда она обратилась к врачу, диагноз был тот же – запущенный рак легких и трехмесячный прогноз на жизнь. Однако на следующий год ситуация повторилась. И хотя тело Най-Най, казалось, застыло в этом состоянии, болезнь не прогрессировала и не регрессировала. Шли годы, но ничего не менялось. Ее тело, казалось, не получило сообщения о том, что ему должно стать хуже.

Когда Ванг брала интервью у своей двоюродной бабушки в прямом эфире, Маленькая Най-Най рассказала знаменитый китайский анекдот. Он звучал примерно так:

«Два человека идут к врачу на медосмотр. Один здоров, у другого – неизлечимая болезнь, но они обмениваются результатами, и каждый из них получает прогноз другого человека. Здоровый человек умирает, в то время как неизлечимо больной человек живет».

– А это точно анекдот? – спросила Лулу. – Как-то не очень смешно.

– О да, – смеясь, ответила бабушка.

Совершая тем вечером обход, я думал о том, на самом ли деле осведомленность о смертельном диагнозе вредит пациенту. Неужели мы все делаем неправильно? Озвучивая хорошо проработанные, тщательно выверенные прогнозы, основанные на статистике, не обрекаем ли мы людей на определенный исход?

По опыту врача психиатра я знал, что многие люди чувствуют себя подавленными, узнав о неутешительном прогнозе, а окончательный диагноз и вовсе разбивает их сердца. Они чувствуют страх, безнадежность и обреченность. Однако реакция очень индивидуальна – некоторые люди все же чувствуют себя увереннее, зная свой диагноз и предположения врача о том, как будет прогрессировать болезнь. Для них знание – это сила. Они знают, где находятся, видят ситуацию в перспективе и могут взять здоровье в свои руки. Они могут столкнуться с реальностью своей смерти, и тогда из стены она превращается в дверной проем, через который им удается с легкостью пройти.

Невозможно провести исследование, в котором вы отказываетесь говорить людям правду об их состоянии, а затем смотрите, что произойдет; это неэтично. И даже культуры, в которых такой подход получил широкое распространение, начинают стремиться к увеличению действий для пациентов и предоставлению им большего количества информации. В конечном счете метод заключается не в том, чтобы скрывать информацию от пациентов и держать их в неведении – ни в одном из изученных мной случаев спонтанной ремиссии незнание или уход от реальности людям не помогли. По крайней мере, им должна быть предоставлена возможность узнать, что их время может быть чуть более ограниченным, чем они предполагали. А мы, врачи, должны стараться делать более корректные прогнозы.

Нам необходимо перестать бояться «ложной надежды», ведь лучше дать ее, чем омрачить остаток жизни человека скорой смертью.

Стивену Джею Гулду, выдающемуся биологу-эволюционисту, который много лет преподавал в Гарварде, в возрасте 40 лет поставили диагноз «мезотелиома» – особенно смертельная форма рака, поражающая слизистую оболочку брюшной полости. По словам врачей, ему оставалось жить около восьми месяцев. Он был опустошен – до тех пор, пока не начал проводить собственное исследование и не понял, что средний показатель выживаемости – это лишь один из возможных результатов. Да, было больше случаев, сгруппированных примерно посередине, но было также и много других, разбросанных по обоим концам спектра.

Понимая, что надежд на самом деле больше, чем предполагал любой из его врачей, Гулд написал эссе, ставшее неким «призывом к оружию» для тех, кто сталкивается с подобными прогнозами, и назвал его «Не верьте медиане».

«Я не цифра, – настаивал Гулд в своем эссе. – Я не статистика. Я человек, и моя жизнь не следует по курсу, намеченному на медицинском графике».

Гулд решил, что существуют веские доказательства того, что оказаться на стороне увеличенной продолжительности жизни более чем возможно. В итоге он полностью вылечился от мезотелиомы и прожил еще 20 лет, прежде чем умереть от не связанных с ней причин.

Возможно, речь идет не столько о сокрытии информации о прогнозе, сколько о том, какую информацию преподносят врачи. Предлагают ли они медиану, ограничивая людей тем, что является усредненным показателем? Предлагают ли они надежду? Будет ли пациент наделен силой, зная, что есть «средние значения», которые сопровождаются множеством дополнительных возможностей? Могут ли врачи быть честными и реалистичными, учитывая возможность пациента стать исключительным случаем?

В 1954 году мировой рекорд в беге на милю составил четыре минуты и две секунды. В течение почти десяти лет никто не мог улучшить этот результат, и врачи считали, что сделать это физически невозможно. Однако Роджер Баннистер, студент-медик Оксфордского университета, справился с этой задачей. Это был важный момент для спорта – газеты всего мира опубликовали фотографию Баннистера, пересекающего финишную черту спустя 3 минуты 59 секунд после начала забега. Люди были поражены, но 45 дней спустя время Баннистера улучшили еще на полторы секунды. На сегодняшний день более 500 спортсменов пробежали милю менее чем за 4 минуты. Как только один человек продемонстрировал, что это возможно, другие смогли пойти по его стопам – то, что считалось физиологическим барьером, в конце концов, оказалось барьером психологическим.

История Лулу Ванг сильна и убедительна, и ее, безусловно, стоит включить в развивающееся понимание того, почему болезни иногда прогрессируют, а иногда отступают. И все же я не верю, что причина этого явления заключается в том, чтобы держать людей в неведении относительно их диагнозов. Помимо решений, которые мы не должны принимать за пациентов, мы лишили бы этих людей потенциально преобразующего опыта: встреча лицом к лицу со смертью может стать катализатором радикальных изменений в жизни и возможностью обрести ясность. Она может изменить не только наше здоровье, но и нашу жизнь. И когда мы смотрим на общую картину спонтанной ремиссии и ищем закономерности, мы видим, что все эти люди активно работали со своей смертностью: смотрели ей в глаза, боролись с ней и обретали смирение. Парадоксально, но бегство от смерти может причинить нам больше вреда, чем обращение к ней.

Как бегство от смерти убивает нас

В западной культуре люди не умеют умирать. Я не имею в виду, что мы этого не делаем, – в конце концов, это ждет всех нас. Я говорю о том, что мы живем в культуре, которая склонна отодвигать мысли о смерти в сторону или откладывать размышления о ней. И только приближаясь к концу пути, мы понимаем, что у нас не было возможности подумать не только о том, какой смерти мы хотим, но и о том, какая жизнь нас к ней привела.

Мы мало говорим о смерти, считая, что время задумываться о ней еще не пришло. Мы – культура, фетиш которой – молодость и красота; культура, в которой о смерти говорят вполголоса, тайком. Даже наши траурные ритуалы стали сухими и обезличенными.

Большинство из нас умирает в больницах, и кто-то, кого мы нанимаем и кого даже не знаем, приходит, чтобы позаботиться о наших вещах, забрать тело и подготовить его к погребению или кремации. Во многих культурах смерть близкого человека включает в себя очень интимные ритуалы, призванные как почтить память умершего, так и помочь членам семьи пережить горе. Например, омовение тела перед погребением – это ритуал, который сохранился во многих культурах, однако мы от него отказались. Скорбные ритуалы позволяли нашим предкам лично знакомиться с реальностью физической смерти, но сегодня в западной культуре широко распространено массовое отрицание этого явления. Вместо того чтобы иметь дело со смертью, мы передаем ее в третьи руки. Мы можем думать, что избавляем себя от ненужной боли и страданий, но чего мы лишаемся? Какой сопутствующий ущерб мы наносим нашим телам и душам?

Когда мы думаем, что у нас есть время, мы с меньшей вероятностью им воспользуемся. Наша неспособность замечать скоротечность жизни может не только помешать жить так, как мы действительно хотим, но и нанести вред физическому здоровью. Возьмем, к примеру, загадку хосписной помощи. Вы можете прочитать слово «хоспис» и сразу же ощутить негативную коннотацию; вероятно, оно наводит вас на мысль о смерти. И действительно, хосписная помощь – это уход за человеком в конце его жизни. Это может быть дом престарелых или другое подобное учреждение, но часто такая помощь оказывается пациенту и на дому. В двух словах, хоспис означает, что ваша болезнь неизлечима и вы больше не пытаетесь выздороветь, вместо этого уделяя основное внимание комфорту. Для многих пациентов это означает снятие болевых ощущений, но хосписная помощь часто представляет собой нечто гораздо большее. Она не только помогает пациентам чувствовать себя лучше, учитывая их индивидуальные обстоятельства, но и помогает им максимально использовать оставшееся время. Иногда хоспис включает в себя терапию и постановку целей. Такая помощь предполагает заботу не только о сиюминутных физических потребностях пациента, но и о неотложных эмоциональных и духовных вопросах.

Возможно, для вас не будет шоком узнать, что хосписная помощь действительно может продлить жизнь. В то время как образ хосписа прочно закрепился в нашем воображении – человек на смертном одре под капельницей с морфием, – реальность при этом выглядит совершенно иначе.

Несколько лет назад The New England Journal of Medicine – один из самых престижных медицинских журналов – опубликовал исследование, результаты которого свидетельствовали о том, что пациенты с неизлечимым раком легких, обратившиеся в хоспис сразу после постановки диагноза, жили в среднем на три месяца дольше, чем контрольная группа. К тому же в течение этого времени пациенты наслаждались лучшим качеством жизни.

Важно отметить, что речь вновь идет об усредненных значениях, а это значит, что бывали случаи и с совершенно другими результатами.

Когда я просмотрел это исследование, мне показалось, что в них не было ни одного истинного случая спонтанной ремиссии. Однако факт был налицо: прогрессирование заболевания замедлилось, а самочувствие пациентов улучшилось. Я посчитал это подсказкой. Есть что-то важное – даже существенное – в примирении со смертью. Возможно, это приносило людям покой, снижая их уровень беспокойства, а возможно, освобождало их от чужих правил и ожиданий. Как говорили мне все выжившие после неизлечимых болезней, в истинном понимании краткости и ценности жизни есть нечто преобразующее и освобождающее. Более того, я полагал, что в исследовании огромную роль сыграл уникальный подход конкретного хосписа, который был очень индивидуализирован.

Такая помощь, если присмотреться к ней по-настоящему, – замечательная модель ухода. Конечно, не все хосписы одинаковы – философия и действия персонала могут сильно различаться, – но их помощь представляет собой уникальную область медицины, в которой лечат не просто маску болезни, а находящегося под ней человека, его тело, сердце и разум. Они находят путь вперед, основываясь на конкретной личности, со всеми ее специфическими потребностями, желаниями и целями. А теперь представьте, что было бы, если бы мы применили принципы хосписа ко всем направлениям медицины. Представьте, что при лечении всегда учитывались бы цели пациента, его история, меры, которые следовало предпринять при изматывающих побочных эффектах, его глубокая тревога по поводу болезни и смерти, надежды и мечты. В итоге мы получили бы философию медицины, ориентированную на личность пациента в целом, вместо того чтобы упорно концентрироваться на болезни и упускать общую картину.

Однако вот в чем загвоздка хосписа: чтобы получить право на такую помощь, врач должен подтвердить, что вам осталось жить не более полугода.

Как мы поняли, врачи не знают наверняка, сколько человек проживет после постановки смертельного диагноза. Все, что они могут сказать, основывается на стандартном прогрессировании конкретного заболевания и задокументированных данных. Если они указывают на то, что средняя продолжительность жизни на данном этапе болезни не превышает шесть месяцев – бум! – вы попадаете в хоспис.

Однако каким бы замечательным ни был хоспис и насколько бы ни обещал продлить жизнь и улучшить самочувствие, некоторые люди не желают занимать предоставленное место. Они не могут признать, что у них осталось так мало времени. Смерть пугает их.

Какой жестокий парадокс: у вас может быть шанс на большее время, но, чтобы получить его, вы должны смириться с вероятностью скорой смерти. Для многих из нас это слишком тяжело.

Чем раньше вы попадете в хоспис, тем сильнее он сможет повлиять на продолжительность вашей жизни и ее качество. Согласно опросу 2012 года, более чем половине людей, которые, в конце концов, выбрали хоспис, на момент поступления обещали не больше 12-ти дней жизни. Клэр Хейзер говорила об этом в одном из наших многочисленных телефонных разговоров.

– Я близко дружила с консультантом по тяжелой утрате, работающим в хосписе, – сказала она мне. – Она говорила: «Клэр, большинство людей туда не идут. Они не решаются на это, даже находясь на смертном одре. Люди не принимают хосписную помощь, пока не заболевают настолько, что им остается жить несколько дней».

Нам предстоит проделать большую работу, как в медицине, так и в целом в культуре, ведь люди должны понимать, что разговоров о смерти не стоит бояться – она может многое рассказать нам о жизни.

В 2004 году швейцарский социолог Бернард Креттаз организовал неофициальную встречу в ресторане своего родного города Невшатель. Он недавно потерял жену, с которой прожил много лет, и был в ужасе от того, что считал «тиранической тайной», окружающей смерть в западной культуре. Его идея заключалась в том, что нужно организовать своего рода открытый салон, например, в ресторане или кафе, куда сможет прийти любой желающий. Никакой определенной повестки дня или конкретной темы для обсуждения – люди смогут просто прийти и поговорить о смерти, если потеряли близкого человека, сами столкнулись с надвигающейся смертью или просто захотели изучить эту концепцию.

«Я никогда не был так настроен на правду, как во время одного из таких вечеров, – пишет Креттаз в своей книге о движении «Кафе смерти», которое и основал. – И у меня такое впечатление, что собравшаяся компания благодаря смерти обретает подлинность». [2]

Независимо от того, в каком моменте своего жизненного пути вы находитесь, встреча лицом к лицу со смертью является неотъемлемой частью выяснения того, кем вы являетесь и что хотите делать со своим временем на этой земле. И даже те, кто уже пережил спонтанные исцеления от неизлечимых заболеваний, не застрахованы от необходимости бороться со смертностью в будущем.

У каждой истории есть конец

Легко забыть, что спонтанная ремиссия не означает излечения навсегда. В медицине данным термином называют любое неожиданное излечение или улучшение симптомов болезни, которая обычно прогрессирует, и такой пациент выходит далеко за рамки средних значений, становясь аутсайдером, исключительным случаем.

Помните мистера Райта? Его странное выздоровление, вызванное верой в кребиозен, который он принимал, с последующими рецидивами, случившимися из-за того, что его вера в препарат пошатнулась, – этот случай все еще квалифицируется как спонтанная ремиссия. Несмотря на то что Райт, в конце концов, умер от своей болезни, он по-прежнему является потрясающим примером и мощным напоминанием о том, на что способен человеческий организм. Он – образец силы надежды (и безнадежности), к которой мы все еще с недоверием присматриваемся. Я также считаю, что выздоровление Джанет Роуз (в прошлом Джен Шоу) от терминальной стадии волчанки следует квалифицировать как спонтанную ремиссию, хотя она и ощущает последствия волчанки на работе своего сердца по сей день. Джанет интерпретирует это как сигнал своего тела замедлиться, уменьшить стресс и расставить приоритеты в отношении здоровья. Невероятно, но она смогла вернуться, хотя стояла уже на пороге смерти – исцелилась сверх того, что любой врач считал возможным, и научилась использовать симптомы рецидива как инструмент поддержания своего здоровья.

Если гнаться за исцелением, которое длится вечно, то никогда не достигнешь цели. Испокон веков мы гнались за бессмертием, как за миражом.

Мифы и сборники рассказов полны историй о людях, отправившихся на его поиски: испанские конкистадоры, охотившиеся за источником молодости; император Древнего Китая, отправивший флотилии лодок в море за «эликсиром жизни»; история Гильгамеша, царя-воина из Месопотамии, который, увидев смерть друга в бою, впервые осознал свою собственную смертность и попытался выяснить, как от нее избавиться. Сегодня люди подвергают себя криогенной заморозке, надеясь, что проснутся в будущем, когда технологии продвинутся настолько, что их можно будет оживить и исцелить.

Но поиски бессмертия, похоже, никогда не увенчаются успехом. Например, тот китайский император принимал ртутные таблетки, потому что врачи сказали ему, что те продлят его жизнь, и неверная дозировка вскоре его убила. Литература полна историй о персонажах, которые достигли бессмертия только для того, чтобы возжелать смерти, ведь жизнь, которая в какой-то момент заканчивается, – это жизнь, имеющая смысл. Поиски бессмертия, похоже, всегда заканчиваются одинаково: искатели никогда не находят того, что ищут, хоть и тратят на это большую часть своих драгоценных жизней.

Был ли я в своем собственном поиске бессмертия? Годами я бегал, проводил исследования, летал то туда, то сюда, просматривал длинные электронные письма в поисках признаков настоящей спонтанной ремиссии… Сколько часов, дней, недель я потратил на записи в блокнотах, фиксируя то, что говорили мне люди? Возможно, какая-то часть меня хотела, чтобы именно это и было способом обмануть смерть. Если бы я раскрыл секрет спонтанных ремиссий, в случае обнаружения болезни я мог бы использовать его для себя – своего рода билет на выздоровление, который я мог бы держать наготове, если за мной явится какой-либо смертельный недуг. Было ли все это очередным поиском эликсира жизни?

Один из удивительнейших уроков, который я извлек из столь долгой работы – на данный момент она длится около 17-ти лет, – заключается в том, что я смог увидеть, как развивались истории людей, с которыми я сталкивался. У Патриции Кейн, например, до сих пор нет никаких признаков фиброза. Чтобы выразить благодарность за то, как болезнь изменила ее отношения с самой собой, она сосредоточила свою медицинскую работу на тех, кто в ней действительно нуждается. Она рассылает еженедельный информационный бюллетень под названием «Шутки от дока на каждый день», наполненный историями и цитатами, призванными заставить людей смеяться и чувствовать себя бодрее. Патриция верит, что смех – это лекарство, что благодарность может исцелять, что служение обществу дает ей цель в жизни и то, ради чего стоит жить, и что это помогает ей держать болезнь в узде. Я подписался на ее рассылку, и это действительно смешно. Вот анекдот из недавнего выпуска:

Микки сидел в кабинете врача и без конца произносил одну и ту же странную молитву.

– Хоть бы я был болен, хоть бы я был болен…

Пациент, сидящий рядом, спросил его:

– Зачем ты надеешься на то, что болен?

Микки ответил:

– Потому что, если я здоров, с чего бы мне чувствовать себя так плохо?

Пабло Келли и Мэтт Айрленд, молодые люди, пораженные неизлечимой мультиформной глиобластомой головного мозга, на момент написания этой книги все еще находятся в стадии ремиссии, растят своих маленьких детей и надеются на еще несколько лет здоровья и благодати, хоть и знают, что это не может длиться вечно.

Все же моя работа не была пустым поиском бессмертия, и меня оно тоже не занимало.

Было тяжело слышать все те истории, которыми так щедро делились со мной люди, – так же тяжело, как вспоминать автомобильную аварию, произошедшую со мной много лет назад. Вы понимаете, что можете делать все «правильно», и все равно заболеть, или же порой совершать «ошибки» – все мы их совершаем – и в конечном итоге прийти к выздоровлению. Как и некоторые из тех, с кем я беседовал для этой книги, вы даже можете добиться спонтанной ремиссии, но позже снова столкнуться с болезнью.

Мы многого не знаем и не контролируем. По другую сторону исцеления есть жизнь, но вместе с жизнью рука об руку ходит и ее тень – понимание, что когда-нибудь все подойдет к концу.

У каждой истории есть конец. Клэр Хейзер, чья история легла в основу этой книги, уехала на Гавайи, как всегда хотела. Они с мужем купили дом недалеко от Гонолулу, и чуть позже их дочь и зять переехали к ним. Они были музыкантами, выступающими по всему городу, и по вечерам, когда Клэр и ее муж устраивались на веранде, до них доносились звуки репетиций.

Клэр провела десять здоровых, счастливых лет на Гавайях со своей семьей после того, как ей была диагностирована неизлечимая форма рака. Однако в начале 2018 года одно из ее плановых сканирований обнаружило поражение легкого, подозрительно похожее на метастазы рака.

Поражение было маленьким и статичным – не растущим, – что сбивало с толку ее врачей. Метастазы, особенно каким-то образом связанные с ее первоначальным диагнозом, были странной находкой после всех этих лет и не вели бы себя таким образом. После биопсии все прояснилось: это была действительно аденокарцинома – последствие рака поджелудочной железы.

Плохие новости. И очень странные. После десятилетней отсрочки – и полного отсутствия следов болезни – рак вернулся. Но когда Клэр написала мне, чтобы сообщить об этом, она также сказала следующее: «Главное, что мои новые врачи теперь действительно верят, что у меня был рак поджелудочной железы. И онколог, и хирург, и терапевт – все насмехались над моим диагнозом, говоря, что он был ошибочным. На этот раз, когда хирург зачитал мне заключение о метастазах рака поджелудочной железы в легких, я почувствовала облегчение: мне наконец поверили. С недоверием со стороны врачей очень трудно свыкнуться. Иногда казалось, что врачи были моими врагами в той же степени, что и сам рак».

Неудивительно, что Клэр решила отказаться от агрессивного лечения. Сейчас ей 73, и ей вскоре предстоит еще одно сканирование. Она думает, что, возможно, приближается к концу своей жизни, но это ее не пугает. «Я здесь уже бывала», – говорит она. Клэр вновь решила, что, учитывая ее диагноз, прогноз и варианты лечения, она не хочет тратить оставшееся время на терапию, которая ухудшит ее самочувствие.

Это индивидуальное, невероятно личное решение, которое каждый должен принять для себя, исходя из своих конкретных обстоятельств.

Для Клэр «прожить чуть дольше» – не самоцель, ведь жизнь не нужна ей, если она будет наполнена побочными эффектами химиотерапии и часами, проведенными в приемной врача.

– Я уверена, что для кого-то это решение может быть правильным, – говорит она. – Но не для меня.

Недавно она пережила тяжелый период, когда снова чувствовала себя больной и истощенной. Усталость догнала нее. А операция на легких, призванная уточнить диагноз, заставила Клэр чувствовать себя еще хуже. Но сейчас, по ее словам, она чувствует себя хорошо. Как и всегда, это метод проб и ошибок. Она попробовала лекарство, которое должно было облегчить ее дыхание, но оно возымело обратный эффект, и Клэр прекратила прием. У нее бывают как тяжелые дни, так и легкие и приятные. И у нее все еще рак в последней стадии. Нелегко смотреть смерти в лицо, но Клэр рассказала, что ходит к психотерапевту, «чтобы разобраться в этом». Она вернулась к той же книге, которую использовала десять лет назад, «Год жизни», и называет ее «своей Библией».

– Камнем преткновения является не сама смерть, – говорит она мне с усмешкой. – А путь к ней.

Долгое время после несчастного случая, унесшего Джейн, я задавался вопросом, правильно ли отношусь к смерти – ее и своей собственной. Думаю, у меня было неправильное представление о том, что на самом деле означает встреча с ней.

Это не обязательно должно быть ужасно, болезненно или подавляюще. Как не существует и единого способа примириться со своей смертностью. Однако я точно знаю, что после того несчастного случая я впервые в жизни заинтересовался подлинностью жизни. Мирэй говорила, что, осознав, что на самом деле не является той, кем долгие годы пыталась казаться, она почувствовала, что с ее глаз будто «сорвали завесу».

Я видел себя и свое будущее совсем по-другому. И больше не чувствовал себя обязанным жить на чьих-либо условиях, кроме своих собственных.

Встреча лицом к лицу со смертью не означает, что вы сдаетесь ей. Вы можете принять ее, но все равно бороться за жизнь.

Выбирая жизнь

После того, как был озвучен диагноз неизлечимой метастатической меланомы, Мирэй Баннелл пережила много темных ночей. Она ломала голову над тем, как ей следует действовать дальше. Какая-то ее часть не хотела с этим бороться. Врачи сказали, что она умрет, и у нее не было оснований им не доверять.

– Я сидела за кухонным столом со своим парнем, и помню, как сказала ему: «Я чувствую, что у меня есть выбор. Я знаю, что решать только мне, и что это будет действительно тяжелая работа. Но я не уверена, что хочу это делать», – сказала Мирэй. – Его это очень задело.

Теперь Мирэй говорит, что в выборе этого пути было что-то привлекательное. В том, чтобы смириться с фактом скорой смерти, а затем «спокойно уснуть навсегда». Ее парень был расстроен ее словами, но лишь потому, что «не проходил через подобное».

– Он не знал. Но для любого, кто подходит к смерти так близко, что может к ней прикоснуться, в этом нет ничего странного, – говорит она сейчас.

В течение следующих двух ночей Мирэй засиживалась до рассвета, остро осознавая собственную смертность. Ей было непросто, но она все же приняла решение. Смерть ее не страшила. Она выбрала жизнь.

Пабло Келли, который живет в состоянии необъяснимой ремиссии, ставящей в тупик врачей, также понимает, что мультиформная глиобластома может повести себя непредсказуемо – навсегда остаться в стороне или же вернуться завтрашним утром.

– Я больше не думаю о смерти как о проблеме, – говорит он тихо, и голос его потрескивает в телефонной трубке. – Я должен был умереть давным-давно.

То, в чью пользу Пабло сделал выбор, очевидно по его нынешнему образу жизни. Он достаточно быстро принял решение не проходить стандартное лечение мультиформной глиобластомы из-за побочных эффектов, основным из которых было бесплодие. Пабло всегда мечтал о детях. Лечение, которое могло бы спасти ему жизнь, навсегда лишило бы его этой возможности. Ему не потребовалось много времени, чтобы принять решение.

– Если я собирался вылечиться, то хотел бы жить в окружении детей, – говорит он. – Но если я не смогу этого делать, тогда какой в этом смысл?

Пабло все еще находится в состоянии ремиссии. Он по-прежнему придерживается строгой диеты, которая, по его мнению, удерживает его в этом состоянии. Бывает трудно, когда все вокруг действуют по другому набору правил, но он каждый день делает сознательный выбор не зацикливаться на страхе. Он ест так, как ест, не потому, что боится смерти, а потому, что хочет жить.

Его дочь родилась в июне – здоровая и прекрасная.

– Я никогда не был так счастлив, – поделился он в тот день, когда написал мне, что стал отцом.

Размышляя о Пабло, я вспомнил слова Бернарда Креттаза, основателя движения «Кафе смерти». В последнем интервью он рассказал, что больше не устраивает никаких встреч, хотя и занимался этим более десяти лет. Когда интервьюер спросил о причине, Креттаз признал, что прекратить встречи было болезненным и непростым решением, но после того как он выслушал столько историй о том, как люди превозмогали смерть, он стал задумываться о том, что этим пора заняться и ему. Движение «Кафе смерти», по его словам, было вдохновлено реакцией на негативные коннотации, которые он усвоил в детстве. В день основания движения Креттаз сказал:

– Я обратился к греческим текстам и там нашел совет: «Проживайте каждое мгновение своей жизни так, как если бы оно было последним. Будьте максимумом того, кем вы являетесь». [3]

Будьте максимумом того, кем вы являетесь. Кто из нас мог бы сказать, что действительно так живет?

Перед завершением того интервью Креттаз сказал:

– Не имеет значения, где, как и когда я умру. Если вы вкладываете всю свою энергию в этот момент, значит, вы живете.

Он умер в возрасте 80 лет, через два года после того, как решил заняться своей собственной жизнью… и смертью.

Уровень энергии и самоотверженности среди тех, кто спонтанно исцелился, несравним с какой-либо другой категорией людей. Уместны сравнения лишь с великими спортсменами, ведь и те и другие – люди, которые делают то, что мы все считаем физически невозможным. Спортсмены полностью посвящают себя тренировкам, продвигаясь так далеко, как только могут, а затем и еще дальше, устанавливая рекорд за рекордом. Разве исцелившиеся от неизлечимых болезней не делали, в каком-то смысле, то же самое?

Глава 12

Сожгите свои корабли

Я знала, что не буду ощущать стыд или осуждение, если предпочту умереть. Но я также понимала, что если бы я захотела выбрать жизнь, то мне предстояла тяжелая работа.

Мирэй Баннелл, метастатическая меланома

Если бы я следовала законам медицины, то еще 15 лет назад оказалась бы в могиле.

Патриция Кейн, идиопатический легочный фиброз

Я приняла диагноз, но не прогноз.

Джунипер Штейн, анкилозирующий спондилоартрит

Я знал, что есть что-то за пределами медицины. Они оставили меня умирать, но я все еще здесь, 15 лет спустя.

Мэтт Айрленд, мультиформная глиобластома

Помните, что, если вы не возьмете на себя ответственность за свое исцеление, это сделает кто-то другой, и тогда результат вам, вероятно, не понравится.

Джерри Уайт, почечно-клеточный рак

В 1519 году Эрнан Кортес, испанский исследователь и конкистадор, высадился на побережье Мексики близ Веракруса, намереваясь заявить права Испании на земли, занятые ацтеками. У него было 11 кораблей, 13 лошадей и 500 человек, в то время как империя ацтеков простиралась от Мексиканского залива до Тихого океана и была самым большим и могущественным мезоамериканским королевством всех времен. Ее население насчитывало более пяти млн человек. Ее армия, которая славилась своей жестокостью и непобедимостью, была во много раз больше отряда Кортеса.

Самое интересное – Кортес даже не должен был туда прибыть. Командир отменил экспедицию в Мексику, но конкистадор проигнорировал его приказ и все равно отправился в далекие земли. Кортес располагал армией, которая была слишком мала для стоявшей перед ним задачи и, к тому же, не имела надежды на прибытие поддержки.

Флот из 11-ти кораблей, стоявших на якоре в бухте, был их единственным вариантом на случай неудачи, которая, к слову, была весьма вероятна. Однако как только все солдаты оказались на берегу, Кортес отдал шокирующий приказ: сжечь корабли.

Его слова показались солдатам безумными. И все же, если вдуматься, то становится ясно, что Кортес просто не желал оставлять своим людям выбора – они должны были победить. Избавившись от кораблей, он лишил их путей отступления.

– Мы возьмем город или умрем! – крикнул Кортес.

Я не отождествляю себя с конкистадорами той эпохи, грубо обращавшимися с культурами коренных американцев. Однако история Эрнана Кортеса и его армии, бывшей намного меньше свирепой и легендарной боевой силы, против которой они шли воевать, навсегда засела в моей памяти. Несмотря на то, что именно Кортес всегда находится в центре внимания этой истории, я хочу, чтобы вы представили себя одним из его солдат. Представьте, что у вас есть жизнь, семья, цели и мечты, и вдруг вы оказываетесь на пляже, где наблюдаете, как сгорает ваш единственный способ ко всему этому вернуться. План побега обращается в пепел. Представьте, каково осознать, что единственный путь – это идти вперед, зная, что ты либо победишь, либо останешься ни с чем.

История Эрнана Кортеса находит отклик [1], потому что на каком-то уровне мы знаем, что преодолеть невозможную ситуацию можно – но только в том случае, если вы не оставите себе другого выбора. Вот что значит «сжечь свой корабль» – не оставить себе ни спасательного круга, ни запасного плана, никакого варианта, кроме как идти навстречу невзгодам.

Когда я думаю о том, как сжечь корабль в контексте исцеления, я думаю о Томе; когда я спросил его о поблажках, например, ел ли он что-нибудь помимо богатой питательными веществами диеты, чтобы вылечить диабет, Том ответил: «Никогда». Я думаю о Джунипер Штейн, которая усердно занималась йогой, разрушая кальцификации, цементировавшие ее суставы, и теперь является одной из самых здоровых и жизнерадостных людей, которых я знаю. Я думаю о Джен, которая отпустила своих детей, чтобы и она, и они могли быть свободны – душераздирающе трудный поступок для родителя, который, судя по всему, спас ей жизнь. Я думаю о Мирэй, сидящей за своим кухонным столом и решающей, хочет ли она бороться за свою жизнь. Когда каждый из этих людей нашел свой личный ключ к здоровью, они удвоили результат.

Большинство из нас, осознаем мы это или нет, оставляют себе «запасный выход» – путь назад к старому поведению, привычкам, системам убеждений и представлениям о себе.

Мы составляем новый план, принимаем судьбоносное решение, но все равно оставляем в глубине сознания лазейку – лодку в гавани, – чтобы, когда стресс станет слишком сильным, мы могли вернуться к старой жизни и типичным способам восприятия и мышления. Для некоторых «лодка» – это алкоголь или наркотики, для других – отношения, провоцирующие стресс, для кого-то – еда. Это может означать сидеть сложа руки и позволять другим людям – врачам, членам семьи – прокладывать курс вашей жизни и здоровья вместо того, чтобы делать это самостоятельно. Поначалу кажется невероятно трудным вносить большие, радикальные изменения – такие, которые необходимы для поддержания здоровья и жизненной силы.

Исцелившиеся после неизлечимых болезней не оставляют себе выхода. Как только они осознают, что перемены помогают им чувствовать себя лучше и быстрее выздоравливать, они избавляются от любых путей возвращения к старому образу жизни. Это может означать что угодно: от отказа от нездоровой пищи, как это сделала Клэр, до разрыва отношений, которые мешают вам быть самим собой, как это пришлось сделать Джен. Чтобы вылечиться от терминальной стадии волчанки, Джен пришлось оставить токсичный брак, напряженную работу, финансовые трудности и натянутые отношения с детьми, которые никогда не знали ее здоровой. Она улетела в Бразилию, резко выпав из своей жизни, как будто выпрыгнув с парашютом из терпящего крушение самолета. И когда она попыталась вернуться в нее после того, как ощутила улучшения, у нее случился рецидив. Чтобы испытать радикальное исцеление, ей пришлось создать совершенно иную жизнь.

Все, кого я описал в этой книге, разработали уникальный подход к исцелению. Они нашли свой собственный путь к исцелению личности, и, добравшись до цели, не оставили себе возможности вернуться. Они сожгли свои корабли.

Взять здоровье под свой контроль

Одна из проблем, которая мешает исследованиям спонтанного исцеления, заключается в неспособности количественно оценить степень, в которой люди участвуют в различных методах лечения. Множество экспертов пытаются выяснить, участвовал ли кто-то в определенной программе лечения, но не то, как и в какой степени. Люди подходят к задачам совершенно по-разному – некоторые так, как будто от этого зависит их жизнь, а некоторые потому, что в конце получат 50 долларов.

Научный метод позволяет нам использовать стандартизированный подход к экспериментам, с помощью которого можно проводить сравнения, важные для получения цельной картины. Это создает шаблон, который мы используем для измерения эффективности лекарств, методов лечения, изменений образа жизни и так далее. Но не все поддается измерению.

Традиционный научный метод в том виде, в каком он обычно практикуется, предназначен только для изучения вещей, которые мы можем увидеть и потрогать. Когда мы анализируем воздействие лекарства на организм, мы точно знаем, сколько граммов содержится в таблетке, которую принимает испытуемый. Но когда мы проводим исследование, которое измеряет влияние чего-то вроде медитации, мы подходим к нему аналогичным образом – и это в корне неверно. Мы можем записать, что Джейн Доу медитировала три раза в неделю по 20 минут, и сравнить ее данные с контрольной группой, которая вообще не медитировала. Однако мы так многого не знаем о Джейн. Насколько интенсивными были ее сеансы? В какой степени она была вовлечена в процесс? Насколько эффективны были для нее медитативные техники для успокоения режима «сражайся или беги» и инициирования реакции релаксации? Как глубоко она зашла? Что значила для нее ее медитативная практика? Ждала ли она просто, когда закончится это время, или же участвовала в процессе с энтузиазмом и открытым сердцем?

Существует так много нюансов, так много внутренних факторов, которые невидимы для тщательно контролируемых количественных исследований. Наш дизайн исследования может показать, что Джунипер Штейн занималась йогой по два часа каждый день, но он не отразит, насколько интенсивнее она занималась, чем женщина, выполняющая позу лотоса рядом с ней. Он может сказать нам, что Патриция Кейн молилась определенное количество часов, но не то, что эти молитвы для нее означали.

При рассмотрении спонтанного исцеления становится очевидным, что степень вовлеченности в тактику лечения может иметь первостепенное значение. И все же большинство исследований игнорируют это или оказываются не в состоянии это объяснить. Мы постоянно видим, что люди, перенесшие какое-либо вмешательство – от химиотерапии до диеты и медитации, – реагируют на них по-разному. Мне пришло в голову, что релевантной независимой переменной может быть не наличие или отсутствие конкретного вмешательства, а то, как пациенты его используют. В юности мне часто говорили: «Колледж – это то, что ты сам из него сделаешь». Они имели в виду, что я не мог просто отсиживаться в классе и ожидать, что получу глубокие и обширные знания и умения, которые могли бы действительно изменить мою жизнь. Я должен был сделать эту часть сам.

Таким образом, возникает вопрос: «Насколько глубоко люди погружаются в различные пути к исцелению и насколько это на самом деле важно?»

Медицина находится на ранних стадиях принятия – хоть и неохотного – роли разума в исцелении тела. Некоторые врачи, наконец, начинают рекомендовать методы снижения стресса, поскольку пришли к пониманию того, насколько большую роль режим «сражайся или беги» играет в развитии болезней. Но что-то нас сдерживает.

Большинство из нас, как врачей, так и пациентов, все еще обучены искать «серебряные пули» – более легкое и простое лечение, нежели фундаментальное изменение жизни. Однако явление спонтанной ремиссии научило нас, что более глубокое осознание нашей ценности и силы способно изменить нашу физиологию. Если мы предположим, что разум силен настолько, что способен менять вектор развития болезни, из этого следует, что значительные изменения в психике могут вызывать и значительные физиологические преобразования – в некоторых случаях даже ремиссию.

В конце 1980-х годов исследование [2], проведенное в Стэнфордском университете Дэвидом Шпигелем, показало, что женщины с раком молочной железы жили в среднем на 18 месяцев дольше, если посещали групповую терапию два раза в неделю. Это исследование привлекло много внимания прессы и до сих пор часто цитируется, но повторить его у других ученых не вышло.

И тогда Аластер Каннингем попробовал еще раз. Каннингем – профессор и психолог, главной страстью которого была работа на пересечении поведенческой медицины и психологии здоровья, – разработал методику, изучающую связь между терапией и выживанием. В 1990-х годах он руководил онкологической клиникой в Университете Торонто. В возрасте 47 лет у него самого был диагностирован рак толстой кишки III стадии с шансом на выживание, не превышающим 30 %. Доктор Каннингем был особенным по нескольким причинам, и именно эти уникальные характеристики заставили меня обратить внимание на его историю. В отличие от традиции, согласно которой психологи, обученные хитростям разума, имеют мало общего с медициной, он был психологом, работающим в медицинской клинике для онкологических больных. Для него это была не просто абстракция или профессиональный интерес – это было личное.

В 1998 году Каннингем провел исследование [3], итоги которого противоречили работе Шпигеля: связь между терапией и выздоровлением или долголетием обнаружена не была. Каннингем пришел к выводу, что групповая терапия не оказала существенного влияния на течение заболевания или выживаемость.

Однако он заметил другую интересную деталь. Очень небольшая часть исследуемой группы действительно показала значительное улучшение после терапии. Семь женщин в группе вмешательства прожили значительно дольше, чем остальные, две из них были все еще живы через восемь лет после начала исследования и, по-видимому, находились в ремиссии. Это была слишком маленькая выборка, чтобы назвать ее статистически значимой; общий вывод Каннингема все равно должен был звучать как «существенного эффекта не обнаружено». Но после ознакомления с рассказами пациенток об их опыте участия в тестировании Каннингем начал подозревать, что уровень вовлеченности человека в терапию имеет важное значение для результата.

Он обнаружил, что выжившие женщины активно искали дополнительные подходы к исцелению. Их личный вклад в ход терапии был велик, и это было заметно.

Они задействовали интенсивную медитацию, целенаправленную практику йоги, ведение дневника, преднамеренную благодарность и многое другое – по сути, они демонстрировали не только способность брать на себя ответственность за собственное лечение, но и готовность радикально менять привычки, распорядок дня и даже более масштабные основы своей жизни. Признавая, что возможны и другие интерпретации, Каннингем предположил, что отношение в духе «вставай и действуй» может быть связано с более длительным выживанием или ремиссией.

Он не ожидал найти это в своем исследовании и, следовательно, не искал, но, обнаружив, не смог проигнорировать. Теперь он знал, что одной из составляющих выздоровления была более внимательная забота о себе.

Затем Каннингем разработал более целенаправленное лонгитюдное исследование [4] для изучения связи между тем, что он назвал «психологической работой» и продолжительностью жизни пациентов с метастатическим раком. Психологическая работа – это термин, который раскидывает довольно широкую сеть, и в эту сеть мы можем поместить множество методик, используемых исцелившимися. На этот раз Каннингем сосредоточился на высокомотивированных пациентах, которые ранее проявляли интерес к методам самопомощи. Он обнаружил взаимосвязь между «вовлеченностью в самопомощь» и продолжительностью выживания.

Следующее исследование Каннингема, проведенное в 2002 году и получившее название «Борьба за жизнь: качественный анализ процесса самопомощи с помощью психотерапии у пациентов с метастатическим раком» [5], явилось небывалой попыткой углубиться и выяснить, что на самом деле происходило – как количественно, так и качественно – в жизни пациентов во время участия в исследованиях. Несмотря на небольшой объем выборки, исследование было выполнено очень тщательно, и более 100 часов было посвящено изучению истории каждого участника – немногие ученые прикладывают столько усилий. Каннингем обнаружил, что девять пациентов, которых он классифицировал как «очень вовлеченных», регулярно посвящали время – часто по несколько часов – медитации, воображению, когнитивному мониторингу, ведению дневника или релаксации. Восемь из них наслаждались высоким качеством жизни и прожили по крайней мере на два года дольше своих первоначальных прогнозов, а двое из этой восьмерки продемонстрировали полные, неожиданные ремиссии, и болезнь не вернулась к ним даже спустя годы после публикации.

На другом конце спектра Каннингем выделил восемь испытуемых, которые были значительно менее вовлечены, чем участники в среднем. По их собственным отчетам, они либо не верили в то, что самопомощь поможет изменить траекторию их заболевания, либо им мешали такие проблемы, как заниженная самооценка. Другими словами, они чувствовали себя недостойными этих усилий. Ни один испытуемый не мог сказать, что качество его жизни было надлежащим. Только одна женщина из этой восьмерки прожила более двух лет после постановки диагноза и, следовательно, находилась на нижней границе кривой, хотя ее медицинский прогноз в начале терапии и не был более неблагоприятным, чем в группе с «высокой вовлеченностью».

Каннингем сделал вывод, что люди, которые были сильнее вовлечены в то, что он называл «терапией самопомощи», жили почти в три раза дольше, чем испытуемые с низкой вовлеченностью.

Интересно отметить, что методы самопомощи, которые определил Каннингем, очень тесно связаны с видами духовной, психологической и меняющей жизнь деятельности – той, что выполняли пациенты, испытавшие спонтанные ремиссии.

Каннингем развил свои исследования в базовую структуру, которая различала условия или характеристики, связанные с низкими и высокими результатами выживания.

Состояния, связанные с низкими результатами выживания:

• негибкость, обоснованная низкой самооценкой или фиксированным мировоззрением;

• скептицизм в отношении методов самопомощи или ограниченная способность их применения;

• отвлечение на другие виды деятельности;

• поиски смысла вне индивида, во внешнем источнике;

• противоположные взгляды на обоснованность духовных идей.

Условия, связанные с более длительным выживанием:

• сильная воля к жизни;

• фактические изменения в привычках мышления и деятельности;

• практики релаксации, медитация, визуализация, когнитивный мониторинг;

• вовлеченность в поиск смысла своей жизни.

Отличались ли выжившие психологически от своих соучастников по исследованию? В чем была разница?

В исследовании [6], в котором была предпринята попытка прояснить этот вопрос, Каннингем обнаружил, что выжившие, как правило, демонстрировали гораздо более высокую степень раннего участия в своей психологической самопомощи, чем другие. Серия исследований влияния йоги на выздоровление от рака показала, что к ремиссии пришли лишь люди, которые имели совершенно иное, гораздо более глубокое и значимое отношение к практике, чем те, кто незначительно улучшил свое здоровье. Результаты многочисленных экспериментов убедили Каннингема в том, что участие в работе по «исцелению личности» потенциально является важным фактором выздоровления. Однако из-за того, что лишь такая небольшая часть испытуемых действительно проводила работу над собой, было трудно – если не невозможно – донести это осознание до широких масс. Исследования, как правило, основываются на средних показателях, которые безжалостно размывают исключительные, делая эффект от влияний, протестированных Каннингемом, «минимальным».

Как Каннингем ни старался, он не мог преодолеть проблему традиционных подходов – сама их конструкция уничтожала вопрос, на который он пытался ответить. То, как вы относитесь к какой-либо практике или действию, имеет огромное значение, и, как обнаружил Каннингем, разработать исследование, которое действительно учитывало бы степень вовлеченности участников, практически невозможно. Оно будет полностью полагаться на самоотчет и прозрачность, а также подвержено капризам языка и восприятия.

Аластер Каннингем был уникальным человеком, подходящим для решения этой проблемы. Сейчас он на пенсии, но по-прежнему руководит группами тех, кто хочет взять лечение в свои руки. Важно отметить, что он был по обе стороны стола – как психолог и как пациент.

Что Каннингем увидел в ходе экспериментов, которые заняли большую часть его карьеры, так это то, насколько глубоко мы погружаемся в пути исцеления и какое огромное влияние это может оказать на течение болезни.

В этом есть здравый смысл. Мы, конечно, ожидаем, что количество и качество усилий окупаются в спорте, но теряем эту перспективу, когда речь заходит о нашем здоровье.

Важно отметить, что взять на себя ответственность за процесс выздоровления – это не то же самое, что взять на себя вину за болезнь. Конечно, чем больше у нас знаний, тем больше и возможностей, но важно помнить, что вы едва ли можете рассказать достаточно данных о своей семье, культурной запрограммированности и генетической структуре. Частью сопротивления «медицине разума и тела» является убеждение, что такой подход обвиняет пациентов в их болезнях. Основная теория заключается в том, что недостатки (люди будут чувствовать, что они навлекли на себя болезнь из-за того, что сделали или не сделали) перевешивают любую потенциальную выгоду. И хотя я не согласен с этим утверждением, должен признать, что в этом есть доля правды. Некоторые люди действительно ощущают себя подавленными из-за необходимости взять на себя ответственность за свое исцеление, и движение «медицины разума и тела» не всегда преуспевает в том, чтобы отделить «вину» от «собственности».

То, что вы больны, – не ваша вина

Одной из хороших черт нашей нынешней медицинской модели является то, что вы можете прийти к врачу, вылечиться и не почувствовать осуждения или давления. Иногда вам хочется, чтобы ваша простуда была просто простудой, болезнь сердца – болезнью сердца, а проблемы с алкоголем или биполярное расстройство – следствием внешних факторов. И в этом есть смысл. Марсия Энджелл в статье для New England Journal of Medicine [7] хоть и признает, что определенная ценность в изучении связи между болезнью и разумом есть, считает, что это не стоит глубокого изучения, потому что потенциальный ущерб от обвинения людей в их болезнях слишком велик.

Доктор Энджелл жестко критикует характеристику болезни как отражение психики. Она приводит замечательный пример из истории о том, как предполагалось, что туберкулез имеет психологические истоки, пока не было обнаружено, что он связан с микобактериями и чувствителен к лечению рифампицином. То же самое можно сказать и о сифилисе или гонорее. Но биологическая основа не всегда указывает на биологическую причину. Другими словами, участие биологии в формировании и течении болезни не значит, что она же является первопричиной.

Отвержение связи тела с разумом со стороны Марсии Энджелл, похоже, связано не столько с вопросом о том, есть ли в ней что-то стоящее для изучения, сколько с опасением, что люди будут винить себя в своих болезнях. Ее позиция справедлива и важна, но она существует вне вопроса о роли, которую глубокие убеждения о себе и мире играют в состоянии здоровья человека.

Мы можем и должны придерживаться позиции, что не виноваты в своих недугах и способны на многое, когда дело доходит до исцеления от них. Как говорит Опра: «Чем лучше мы понимаем проблему, тем лучше мы с ней справляемся».

Случай с Джоном Сарно – прекрасный тому пример. Сарно, умерший всего несколько лет назад в возрасте 93-х лет, был врачом Нью-Йоркского университета, чей подход к лечению хронической боли был, мягко говоря, противоречивым. Он считал, что большинство хронических болей имеют психологическую основу, и видел их корни не в чувстве вины, а в источнике возможностей. Он принимал пациентов, боль которых не поддавалась традиционным методам лечения, и утверждал, что примерно 80 % из них в итоге справляются с неприятными ощущениями. [8]

В его некрологе в The New York Times подробно рассказывалось, как коллеги из Нью-Йоркского университета «принижали его заслуги в общении с другими, несмотря на то, что некоторые посещали его в частном порядке, когда сами чувствовали себя плохо». Я испытал на себе эту динамику; это трагично и противоречит истинному духу научного сообщества, что политика здравоохранения заставляет людей занимать такую категоричную общественную позицию. Но также важно понимать, что существует и множество смышленых профессионалов, которые желают большей свободы, чтобы говорить вслух о волнующих всех проблемах.

Правоту доктора Сарно доказали, пусть и, к сожалению, после его смерти. Спустя долгие годы сомнений и скептицизма по всему миру появляются исследования [9], доказывающие, что хроническая боль часто имеет эмоциональную основу. Сарно продвигался вперед, зная, что его пациенты испытывали радикальное выздоровление, когда к хронической боли подходили через призму эмоций и беспокойства, хотя у него и не было подтверждающих это исследований. И все же он был прав.

Я считаю, что, как врачи, мы должны больше прислушиваться к пациентам – и не только в смотровой. Я имею в виду, что мы должны прислушиваться к более масштабным сообщениям, к множеству голосов, шепчущих по всей стране и всему миру, пытаясь рассказать нам, что им известно о своем теле, болезнях и исцелении. Вы не представляете, как много людей писали отзывы Джону Сарно, чтобы поделиться тем, как его методология спасла их жизни, в то время как ответ медицинского сообщества был таким: «Исследования этого не подтверждают». Что ж, теперь, наконец, подтвердили.

Я помню, как один мой пациент сказал: «Я знаю, что держусь за травмы дольше, чем другие люди». Это засело у меня в голове, и теперь я понимаю почему – это точно отражает то, как так много людей могут интуитивно понимать что-то о том, как их тела исцеляются или сопротивляются этому, а современная медицина просто не приспособлена к тому, чтобы их слышать.

Если мы хотим добиться радикального прогресса в области здравоохранения, мы должны начать искать целостную правду, а не те крупицы, которые укрепляют наши предубеждения и скептицизм.

Мы придерживаемся слишком поляризованных концепций – общепринятой медицины и медицины разума и тела, – чтобы иметь результат. Каждая сторона демонизирует другую, не в состоянии признать, что и в том, и в другом подходе есть что-то верное. Неспособность или нежелание исследовать правду о людях, достигших поразительных результатов в управлении своим здоровьем, основывается на страхе, что кто-то может почувствовать вину за свою болезнь.

Так кто же сумеет исправить положение дел?

Вы.

На протяжении многих лет я видел, что изменения происходят медленно, даже несмотря на то, что технологии развиваются семимильными шагами. У нас есть доступ к невероятным ресурсам – от переносных устройств, которые используют большие объемы данных, чтобы дать нам представление о внутренней работе организма, до передовых технологий иммунотерапии, с помощью которых исследователи перепрограммируют клетки из наших тел, а затем повторно используют их в качестве новых, усиленных борцов с раком. Все это захватывающе и обладает невероятным потенциалом для революционно новых подходов к здоровью и исцелению. Но пользуемся ли мы этой возможностью?

Изменения, в которых мы нуждаемся, означают переоценку самой структуры медицины, базовых предположений о том, как врачи подходят к своей практике и болезням пациентов. Движущими силами перемен здесь будут не доктора, а такие люди, как вы и я. Люди, которые решили, что не собираются ждать, пока эксперты найдут необходимые решения. Те, кто чувствует притяжение чего-то более высокого, являются движущими силами прогресса – ваш выбор может повлиять не только на ваше собственное здоровье и жизнедеятельность, но и на всю область медицины.

Если вы слышите нечто, заставляющее чувствовать себя виноватым или ответственным за свою болезнь, а не наделяет вас силой, это следует игнорировать. Отложите это в сторону – это не для вас, и это нормально.

Не каждое сообщение предназначено для всех слушателей без исключения. Не все будет резонировать или вдохновлять вас. И не все должно происходить сразу. Иногда болезнь действительно нужна, чтобы сделать передышку – выделить время для перестройки, отдыха, переоценки. Иногда мы еще не готовы попрощаться с той частью себя, которая сдерживает нас. Иногда, как в случае с Мирэй и многими другими людьми, которые испытывают спонтанное исцеление, нам нужно время. Дайте себе это время. Для жизни не существует строго установленного графика. Самопознание должно восприниматься как возможность, а не как бремя. Если это кажется вам обузой, возможно, сейчас неподходящее время для того, чтобы сжечь свою лодку, – и это нормально. Этот путь принадлежит лишь вам. И никому другому.

Чтобы двигаться вперед, важно помнить: нет правильных или неправильных действий. Речь идет о том, чтобы жить осмысленной жизнью, в которой вы понимаете свою ценность и знаете, какова ваша цель и чего вы хотите от жизни – какой бы короткой или длинной она ни была.

Сара попала в клинику Маклин, когда ей было 38 лет, и она была одержима несколькими маниями. Большую часть своей жизни она боролась с биполярным расстройством, а в последнее время – еще и с рецидивами алкоголизма. Сара жила в доме своей матери, не работала и проматывала все имеющиеся деньги. Ее семья снова и снова отправляла ее в больницу, когда симптомы выходили из-под контроля, но назначаемые ей лекарства, похоже, уже не действовали так эффектно, как раньше.

Идентичный близнец Сары, Тереза, попросила меня о семейной встрече. Еще в подростковом возрасте ей поставили такой же диагноз, как и сестре, – биполярное расстройство – и она тоже боролась с ним в течение многих лет. Она прекрасно понимала, через что проходит Сара, и хотела помочь. Когда настал день встречи и Тереза вошла в мой кабинет, я был ошеломлен: сходство между сестрами оказалось едва уловимым. Сара боролась с физическими недугами, которые часто являются побочным эффектом психических заболеваний; биполярное расстройство может сильно влиять на здоровье организма – от ожирения до заболеваний сердца и щитовидной железы, возможно, вызванных гормонами стресса, бомбардирующими клетки и ткани организма во время вспышек заболевания. Сара выглядела на много лет старше сестры – многочисленные эпизоды алкоголизма, депрессии и мании сказались в том числе и на ее теле.

Тереза рассказала мне свою историю. Когда им с сестрой было по 20 лет, они жили по схожей траектории, посещая одного и того же психиатра, который назначал им одно лекарство, а затем отменял его и пробовал другое. Казалось, они никак не могли взять симптомы под контроль. Тереза начала замечать, что другие подходы, как правило, помогали ей оставаться более стабильной: например, держаться подальше от алкоголя и следить за тем, что она ест и достаточно ли спит.

– Когда мне исполнилось 28, я просто решила, что с меня хватит – хватит цикла бесконечных лекарств, разговорной терапии, рецидивов, – сказала она. – Я хотела сама управлять своей жизнью.

Тереза отказалась от обработанных продуктов и погрузилась в буддийскую практику медитации. Медитация – не волшебная таблетка, которая может вылечить серьезное психическое заболевание, но для Терезы она стала якорем, вокруг которого вращались все остальные изменения. Учитывая уровень ее самоотверженности и преданности обучению, я не сомневаюсь, что этот подход оказал глубокое влияние на ее сознание и, как следствие, тело.

Было трудно добиться реальных изменений – особенно в течение двух первых лет, – но практика медитации открыла Терезе дверь в мир других больших перемен и в итоге привела ее к полноценной карьере и браку с любящим ее человеком.

Тереза чувствует, что забота о себе укрепила ее резервы, а потому мелкие неудачи больше не выбивали ее из колеи. Последние восемь лет она была здорова, счастлива и не принимала никаких лекарств.

– Ты можешь сделать это, – сказала она своей сестре. – Ты просто должна решиться.

Сестры сидели бок о бок, но выглядели они так, словно пришли из двух разных миров. В возрасте их разделяло 60 секунд, но в состоянии здоровья – годы.

Эти близнецы наглядно иллюстрируют, что биология – это еще не все. ДНК идентичных близнецов одинакова на 99 %, и все же их физическое здоровье значительно разнится. Медицинские карты Сары и Терезы теперь выглядят так, что, не зная их лично, врач, вероятно, никогда не догадался бы об их родстве. У Терезы момент «сжигания лодки» произошел давно, в то время как Сара все еще не была к нему готова. Именно тогда их жизни пошли разными путями.

Полагаться на старые привычки, распорядок дня, образ мышления – это не недостаток характера. Это – часть человеческого бытия. Как мы уже выяснили, СПРРМ не только делает нашу жизнь более эффективной и управляемой, но также может и саботировать нас. Даже люди, которые вносят жизненно важные изменения на пути к здоровью и выздоровлению, часто оставляют для себя лазейку. Иногда этот выбор бессознателен – вы оставляете открытой дверь к нездоровому поведению, которое по какой-либо причине помогало вам пережить трудные, неспокойные времена. Если у вас есть лодка, плавающая где-то вдали, когда уровень стресса низок, а условия жизни оптимальны – и при этом вы выигрываете бой, – это, вероятно, нормально. Проблема возникает, когда ситуация усложняется. Когда кажется, что вы можете проиграть. Когда вы сомневаетесь в своем желании вести борьбу. Вот тогда вы отступаете – если у вас есть место, куда можно отступить. Организм чувствует себя комфортно в режиме прежнего гомеостаза.

Чтобы достичь желаемой жизни, особенно во время болезни, вы должны определить все лодки, которые ждут вас в гавани, и сжечь их как можно скорее.

Ранее мы немного говорили о том, как может выглядеть «лодка» – она может быть привычкой, пищей или веществом. Очевидным примером может служить пристрастие, например, к алкоголю или табаку, но все, к чему вы привязаны и что вызывает в вашем мозгу реакцию «стимул-вознаграждение», попадает в эту категорию. Продукты, занятия, распорядок дня и даже определенные люди могут активировать эту дофаминовую петлю и удерживать вас в колее, которая, как вы знаете, вам не подходит. Однако разглядеть эти самые лодки весьма непросто, и часто они выглядят как «мотивы, согласно которым этого делать не стоит».

Когда мы сталкиваемся с фундаментальными переменами, мы можем подсознательно искать причины, по которым изменения не сработают или не оправдают потраченных усилий. Отговорить себя от внесения необходимых изменений – это тоже своего рода лодка. Неожиданно ей могут оказаться отношения – иногда даже позитивные отношения с другом, возлюбленным или членом семьи могут стать причиной отказа от изменений из-за страха, что перемены каким-то образом нарушат сложившиеся связи. Эмоции и ожидания других людей могут показаться вам веской причиной не двигаться вперед, и это будет удерживать вас на месте. И это правда: иногда окружающие люди могут испытывать трудности, когда мы вносим в свою жизнь радикальные изменения. Эмоции и ожидания других людей становятся лодкой – кажущейся веской причиной не двигаться вперед с такими изменениями, потому что вы слишком боитесь того, что можете их потерять.

Один из способов определить свои проблемы – попытаться представить жизнь, в которую уже внедрены выбранные вами изменения, и осознать причины, почему вам не стоит этого делать. Беспокоит ли вас чей-то гнев или разочарование? Боитесь ли вы неизвестности? Представляете ли вы свою жизнь без рутины, на которую полагаетесь, и чувствуете ли обиду и сопротивление?

Иногда, решая перейти к новому образу жизни, мы действительно переживаем потери. Когда я ушел из дома, чтобы вести ту жизнь, которая, как я считал, мне подходит, я многое потерял: дом, общину, большую часть семьи и, что самое главное, ту версию себя, которую оставил в маленьком городке, полном кукурузных полей. Однако приобрел я гораздо больше. В точности как армия Кортеса – лишившись флота, они завладели империей. Чтобы найти в себе мужество поджечь спичку, необходимо сосредоточиться не на том, что мы теряем, а на том, что сможем получить.

Зажигая спичку

Люди находят мотивацию для радикальных перемен и придерживаются ее самыми разными способами. Клэр Хейзер рассказывала, что поначалу ею двигал исключительно страх. В первые дни после постановки диагноза, когда ее тошнило от ужаса при мысли о скорой смерти, она наткнулась в интернете на исследования, в которых говорилось, что рак поджелудочной железы часто является следствием чрезмерного потребления соли.

– Я люблю соль, – сказала она. – А потому была поражена тем, как быстро смогла исключить ее из своего рациона. Однако страх работает лишь как кратковременная мотивация и не поможет по-настоящему изменить вашу жизнь.

Страх заставил Клэр начать изменения, но такой запал быстро пропадает. Он не может поддерживать вас на протяжении долгого пути борьбы с хронической или неизлечимой болезнью. Для Клэр работа, которую она проделала, чтобы противостоять смерти и решить, как она хотела бы прожить оставшееся ей время, заставила этот страх испариться и подарила ей возобновляемый источник мотивации и силы. Клэр начала задавать вопросы: «Чему рак пытается меня научить?», «В чем смысл этой болезни?», «Какие возможности он передо мной открывает?».

Клэр нашла мотивацию в том, чтобы быть бескомпромиссной в своем стремлении к жизни, провести которую она собиралась, прислушиваясь к своему телу и двигаясь к образу жизни и мышления, который помогал ее телу, разуму и душе чувствовать себя лучше.

Фразу «я приняла диагноз, но не прогноз», надолго засевшую в моей голове, однажды обронила Джунипер Штейн. Она смирилась с тем, что ей придется жить с болезнью – чего она не принимала, так это скоропостижной кончины. Джунипер не хотела быть невестой в инвалидном кресле, не хотела быть обузой для своей семьи. Она ясно видела жизнь, которую действительно хотела: семью, полноценно функционирующее тело и возможность жить, не отвлекаясь на изнурительную боль. Проходя через самые тяжелые, самые болезненные дни практики йоги, она держала эту картинку в уме.

Мирэй Баннелл же призналась, что ей было легко осознать необходимые изменения, однако трудно собраться с мыслями. Разум, казалось, сопротивлялся переменам, ведь привык к определенным наборам удовольствий и способов их достижения, а новые и новые выбросы дофамина и серотонина лишь подпитывали закрепившиеся паттерны.

– Похоже на переговоры, – говорит она сейчас. – Мое физическое тело убеждало разум в важности исцеления, но тот упорно противился необходимой для этого дисциплине.

Когда уровень стресса высок, мы возвращаемся к старым, отработанным способам борьбы с ним. Наука предупреждает, что под давлением или в качестве сиюминутного решения мозг может сыграть с нами злую шутку и убедить нас, что правильнее всего использовать знакомый путь.

«Всего разок», – говорим мы себе.

Наш разум силен в этом. Проще всего проследить это в рамках зависимости – нейронные пути, которые ведут к немедленному удовольствию и комфорту, играют против нас в тех сценариях, которые ориентированы на здоровье и способность к радикальному исцелению. Даже определенные способы мышления могут вызывать привыкание. Негативный или ограничивающий образ мышления, например, может мешать вам развивать целебные паттерны поведения. А сломать и переписать старые модели мышления, привычки и убеждения так же трудно, как преодолеть зависимость. Ваша биология и неврология сделают все, чтобы удержать вас от изменений.

Итак, как же действовать при столкновении со столь сложным противником – вашим собственным разумом и телом?

Некоторые люди отмечают изменения церемонией. Некоторые совершают большие перемены сразу – как Джен, которая уехала в Бразилию, или Пабло, быстро сменивший диету и до сих пор не позволяющий себе ее нарушать. Другие же лучше справляются, постепенно удовлетворяя свои более глубокие потребности, чтобы нездоровые или устаревшие модели поведения начали исчезать сами по себе. Они «заполняют пустоту в душе» до тех пор, пока не понимают, что нужда в этом исчезает.

Когда вас захлестывает волна стресса и вам грозит опасность вернуться к старым привычкам или убеждениям, может быть трудно принять правильное решение.

Важно заранее составить план действий в подобной ситуации, ведь ваш разум (СПРРМ) обманет вас, как только почувствует слабину. Вот несколько вопросов, которые нужно себе задать:

• каковы мои триггеры? В каких ситуациях или обстоятельствах я больше всего склоняюсь к старым моделям поведения? Могу ли я избежать этого или лучше подготовиться к таким моментам;

• каково мое видение собственной жизни? Есть ли что-то настолько вдохновляющее, что я бы пожертвовал сиюминутным удовольствием, чтобы достичь этого? Что поможет мне этого достичь? Что может помешать;

• к кому я могу обратиться за советом? Кто поддержит меня вместо того, чтобы переубеждать;

• какую «награду» я могу себе дать за то, что довел дело до конца? (выберите что-то значимое и немедленно достижимое – например, разговор с кем-то, кто вам небезразличен, или прослушивание любимой песни, – это должно быть что-то, что заставляет чувствовать себя наилучшим образом);

• что поможет мне понять свою ценность и увидеть значимость и доброту, которые я приношу в этот мир;

• почему я решил внести эти изменения в свою жизнь? Как я представляю себе здоровое тело и свою новую жизнь.

Наш разум устроен таким образом, что мешает нам по-настоящему сжечь наши лодки и пойти ва-банк, подталкивая к привычкам, рутинным действиям и убеждениям, которые могут помешать исцелению. Зачем прокладывать новую тропинку через лес, если уже есть давно протоптанный «верный» путь? Представьте себе воду, текущую по руслам рек, по глубоким канавкам, вырубленным в земле. Мысли идут по пути наименьшего сопротивления, точно так же, как это делает вода. Со временем русла становятся все глубже, а течение все более неконтролируемым.

Мы уже знаем, что СПРРМ может привязать нас к образцам мышления и привычкам, составляя карту нашего будущего. Но мы также знаем и то, что СПРРМ может быть переписана.

Создание нового нейронного пути – это прыжок веры. Хорошая новость заключается в том, что мы можем строить новые нейронные связи, которые показывают, что удовольствие и вознаграждение можно получать и от здоровых привычек. Однако нельзя возвести флот, не освободив место в гавани.

Представьте себе Индиану Джонса, пробирающегося через храм смертельных препятствий в конце «Индианы Джонса и Последнего крестового похода». Он сталкивается лицом к лицу с широкой, непреодолимой пропастью. Единственный способ двигаться дальше – это шагнуть с обрыва, не имея ни малейшего представления о том, что произойдет дальше. И он идет вперед. Его нога касается твердого камня, из которого сделан крошечный, узкий мостик; мост был там всегда, пусть и скрывался от глаз археолога. Когда ваш мозг создает новые синапсы, передатчики в нейронах совершают аналогичный скачок, достигая пропасти, чтобы соединиться и построить новый мост. Когда Индиана Джонс пересекает пропасть, он бросает на мост песок, чтобы в следующий раз его было легче увидеть. Нейронные связи в вашем мозгу работают таким же образом, делая путь более легким и знакомым, на случай, если он снова вам понадобится.

На создание нового нейронного пути уходит 45 дней – полтора месяца. Если подумать, в масштабе жизни это не так уж и много! Но когда вы занимаетесь этим изо дня в день, пытаясь изменить привычки, образ мыслей и убеждения, которых придерживались всю жизнь, время может тянуться очень долго.

Чтобы пережить эти 45 дней, относитесь к себе как к собаке Павлова. Теперь ваша задача – привести себя в неврологическое состояние, как будто вы – сам себе лабораторная крыса. Вам нужно доставлять себе мгновенное удовольствие, когда на пути к исцелению вы сталкиваетесь с какими-либо трудностями. Все что угодно – от распознавания негативного или ограничивающего образа мыслей до выбора исцеляющей пищи вместо той, что вызывает воспаление, – заслуживает награды. Составьте свой собственный список. Что приносит вам пользу?

И помните, что то, что вы делаете, – это создание совершенно новой карты. Трудно идти, когда прокладываешь путь по диким землям. Это всегда неприятно и страшно, но вы двигаетесь вперед. Вы покинули берег; гавань осталась далеко позади. Лодка больше не будет ждать вас. Повернуть назад – не вариант. «Мы возьмем город или умрем».

Вы можете делать все что угодно в течение этих 45-ти дней – после них у вас впереди будет целая жизнь.

За последние 15 лет я видел много ошеломляющих выздоровлений. И, как мы уже говорили в этой книге, каждый из случаев уникален. Есть только одна история, в точности похожая на историю Клэр; только одна, похожая на историю Мирэй. Но именно в личном мы находим универсальное, и я верю, что это – путь вперед.

Чтобы медицина совершила следующий важный скачок, нам нужно действовать в соответствии с некоторыми из самых важных уроков спонтанной ремиссии, согласно которым для выздоровления мы должны поработать над следующими аспектами: питанием, иммунной системой, реакцией на стресс и личностью. Именно эти нити ярко пронизывают ткань почти каждой истории выздоровления, которую я изучал.

Перед тем как помогать системе здравоохранения, мы должны совершить революцию в меньшем масштабе, для самих себя, – и сумеем сделать это, если сожжем свои лодки.

Когда я уехал в колледж, я навсегда покинул дом. В течение многих лет я жил, пытаясь найти компромисс между тем, чего ожидало от меня общество, и тем, чего хотел от жизни я сам. Моя семья была заперта в рамках карательных, жестоких правил, в которых я больше не мог существовать, но и покидать их было больно – ставки были высоки. Уйдя, я больше не смог бы вернуться в дом детства. Я был бы отлучен от церкви. Я был бы мертв для них.

Это решение стало одним из самых тяжелых, что я когда-либо принимал. И одним из самых важных. Тогда я понял, что отсутствие путей отхода – лучшая мотивация для перемен. Я был тем, кто покинул лодку, чтобы выбраться с берега; моя семья – теми, кто сжег эту лодку. Трудный период в жизни – например, болезнь – часто является временем, когда люди предпочитают перестать оглядываться на прошлое. Однако вспомните историю Кортеса: солдаты лишь следовали приказу. Иногда беда сжигает вашу лодку за вас. Вопрос состоит в том, лежите ли вы на берегу, с грустью разглядывая небо, или двигаетесь вперед?

Никто из нас не знает, сколько времени ему отведено. У нас нет ключа к бессмертию – даже спонтанное исцеление не длится вечно.

То, что нашли люди, пережившие неизлечимую болезнь, – лишь способ двигаться вперед, осознав и приняв, что конец придет, но никто не заберет у них возможность прожить оставшееся время полноценно и счастливо. Они решились на глубокие перемены, которые помогли им почувствовать себя лучше, и смогли на них опереться. Если это означало полную перестройку их жизни, они сделали это. Если это означало отпустить ограничивающие отношения, они отпустили их. Они смотрели в зеркало и спрашивали: «Какую историю я рассказываю о себе и что в ней плохого?» Никто из них не отправился в это путешествие с мыслью, что они обманут смерть; они двинулись в путь с миссией вернуть себе жизнь. Они исцелили отношения с собственным телом, реакции на стресс и жизненные трудности, токсичные или разрушительные убеждения о мире и о том, что возможно. Наконец, они привнесли исцеление в историю о том, кем они являются, чтобы обрести свободу и способность вносить спасительные изменения.

– Это была прежде всего борьба разума и духа, – говорит Мирэй о своем выздоровлении. – А тело просто последовало за ними.

Заключение

Медицина надежды и возможности

Стоя на краю, можно увидеть то, чего не разглядишь, находясь в центре. Большие, немыслимые вещи первыми замечают те, кто смотрит издалека.

Курт Воннегут

На берегах Греции: 300–350 гг. до н. э

Давайте перенесемся в прошлое, в другую эпоху. Представьте, что вы живете в Древней Греции, в маленькой деревушке, в кирпичном доме с деревянными ставнями, защищающими вас от палящего средиземноморского солнца. Во внутреннем дворе есть место, где ваши дети играют с очищенными и отполированными козьими или овечьими косточками. Ваша семья набирает воду из колодца во дворе и печет пироги с медом и инжиром в глиняной печи.

Вы родом из семьи фермеров или рыбаков, а потому спать ложитесь с заходом солнца. Вы много работаете; ваша жизнь нелегка. Если вы заболеете или поранитесь, местный врач может прописать вам травы или научить специальной молитве. Чтобы помочь себе выздороветь, вы посещаете храм и оставляете подношение из золота или серебра – которые вы, возможно, не можете себе позволить, – Асклепию, богу исцеления. Если вы очень больны, вы совершаете паломничество в один из великих храмов – асклепионов, – расположенных на побережье.

Асклепион является своего рода лечебным центром, ведь объединяет в себе эмоциональную, духовную и физическую заботу. По прибытии туда вас отправляют в «инкубацию», где вы ночуете в общежитии с другими пациентами. Утром вы встречаетесь со жрецом, рассказываете ему о своих снах, и он разрабатывает для вас рецептурный план. Обычно он начинается с периода очищения (катарсиса) – перехода на чистую, богатую питательными веществами диету и лечебного похода в баню. Вам могут назначить арт-терапию – процесс очищения или обработки эмоций посредством творчества. Жрец-целитель может составить для вас личную молитву или мантру, которую вы будете держать в уме и повторять, чтобы сохранять позитивный настрой. Если потребуется более серьезное лечение или операция, покидать асклепион не придется: опытные хирурги проведут процедуру под своеобразной анестезией, приготовленной с помощью опиума. Ваше имя может быть даже выгравировано на мраморной плите, навсегда сохранив информацию о том, откуда вы родом, какова была ваша болезнь и в чем состояло лечение, – мраморной плите, которую найдут спустя тысячи лет.

Меня поражает, насколько близки некоторые из этих древних ритуалов к шагам, предпринятым людьми, пережившими спонтанное исцеление.

Незамедлительные, радикальные перемены в рационе, самоанализ, избавление от стресса и рутины обычной жизни с помощью переезда в место исцеления и погружение в сообщество, которое стремится к физическому и духовному здоровью, а также использование снов, молитв и медитаций как подтверждение того, что исцеление часто начинается не с физического тела.

Я не выступаю за откат прогресса. Речь идет не о том, чтобы вернуться назад, – в то время мы мало что понимали в вопросах тела и болезни. Люди бросали монеты в священные источники, загадывая желание исцелиться; когда я бросаю пенни в фонтан, я все же понимаю, что это меня не вылечит. Но стоит спросить: «Не забыли ли мы в спешке к прогрессу что-нибудь существенное? Как выглядела бы медицина, если бы мы могли возвратиться в прошлое, вернуть забытые знания и вплести их в невероятный гобелен науки, инноваций и технологий, которым обладаем сегодня?» Медицина будущего, без сомнения, восстановит утерянные кусочки мозаики, чтобы обнаружить новые пути к исцелению. Ей придется это сделать.

Гонолулу, Гавайи: 2049 г. н. э

– Доброе утро, Клэр. Добро пожаловать в клинику «Велнесс». Как вы себя чувствуете сегодня?

Женщина заходит в отведенную ей палату, и датчики сканируют ее лицо, благодаря чему немедленно извлекают из базы данных историю ее болезни. Данные собираются из различных источников: с трекеров, датчиков в окружающей среде, переносных устройств, приложений, оцифрованных данных из медицинской карты и многого другого. Когда искусственный интеллект тепло приветствует Клэр, как старую подругу, он одновременно – со скоростью, в миллион раз превышающей скорость взаимодействия человеческих нейронов между собой, – собирает имеющиеся данные в подробный портрет. Искусственный интеллект знает и помнит больше о здоровье и истории болезни Клэр, чем она или ее врач, возможно, физически могли бы запомнить. Он знает, что у нее в семье был рак – ее двоюродная бабушка, в честь которой она и названа, умерла от этой болезни еще до того, как Клэр появилась на свет.

Сегодня раковые заболевания встречаются гораздо реже. За годы, прошедшие после перестройки медицинской системы, случаев заболеваний, связанных с образом жизни (рака, диабета, болезней сердца и таких хронических недугов, как, аутоиммунные расстройства и депрессия), стало так мало, что люди перестали вести точную статистику.

Пока Клэр раскладывает вещи, успокаивающий голос искусственного интеллекта подсказывает ей переодеться в халат. Тем временем, используя уникальный алгоритм, ИИ собирает данные Клэр, ища точки связи между уязвимостями в области здравоохранения и возможностями для более благополучной жизни, без особых усилий соединяя точки, на выяснение которых раньше у людей уходила целая жизнь. Он знает о привычках Клэр и о том, какие изменения она внесла или пытается внести в свой образ жизни. Рекомендации, которые он дает, основаны на сверхчеловеческой способности анализировать миллионы возможных вариантов развития событий. Он может сопоставлять информацию с новыми научными данными, так как постоянно добавляет в базу новые рецензируемые исследования и отмечает, кому из пациентов они могут помочь.

ИИ также известно, как его прошлые рекомендации сказались на здоровье того или иного пациента. Более того, он знает, смог ли пациент их придерживаться, а потому в случае необходимости может проанализировать данные и предложить новый темп или план, который будет более привлекательным или удобным. Его рекомендации совершенно непредвзяты. Кроме того, к тому времени, когда Клэр входит в клинику, искусственный интеллект уже знает все; данные поступали в ее файл в течение многих недель, и ей не нужно ничего рассказывать – все это уже и так есть в системе. Теперь это работа ИИ – быть предельно беспристрастным, безупречным наблюдателем. Он существует только для вас и для того, чтобы помочь вам привнести в вашу жизнь здоровье и процветание.

Но подождите – а где же врач Клэр? Заменили ли ИИ врачей-людей?

Отнюдь.

В 2049 году ИИ освободили врачей, чтобы они действительно были врачами. Они стали настоящими мастерами исцеления, и они абсолютно незаменимы.

Клэр могла бы встретиться с ИИ, не выходя из своей спальни, лишь открыв приложение на ноутбуке. Искусственный интеллект проникает в ее дом и отлично подходит для проверки питания, целей, уровня стресса, а также для быстрого определения того, сколько времени она смогла провести в парасимпатическом состоянии. Но сегодня – день для личного визита в клинику. Ведь порой Клэр нужно нечто большее, чем просто проверка. Сегодня она нуждается в личном присутствии своего тренера по здоровью, который знает ее и заботится о ней иначе, нежели незаметно сопровождающий ее искусственный интеллект.

Клэр мало что знает о двоюродной бабушке, в честь которой ее назвали, однако ее мама часто о ней рассказывала.

Бабушка была теплым, неиссякаемым путеводным светом для их семьи – кем-то, кто, казалось, всегда твердо стоял на своем и был искренен с другими, не имея предрассудков. Она оставила после себя руководство по выздоровлению от рака поджелудочной железы, которое стало своего рода хитом.

Первоначально опубликованное Клэр в интернете в виде электронной брошюры, руководство состояло из коротких статей, взятых из записей ее двоюродной бабушки. Освежающе прямолинейно и честно, в нем излагались шаги и решения, которые Клэр предприняла, борясь со смертельной болезнью и думая, что она доживает последние месяцы своей жизни. А потом наступил неожиданный финал: она не умерла. Рак исчез более чем на десять лет. Врачи были сбиты с толку и, пытаясь объяснить необъяснимое, дискредитировали ее диагноз. Но Клэр знала свое тело; она знала, что диагноз был верным. И когда рак вернулся после невероятно долгой ремиссии, ее диагноз наконец окончательно подтвердили. Медицинское сообщество должно было начать относиться к ней серьезно.

И дело было не только в том, что произошло с Клэр. Голоса людей, переживших радикальное выздоровление, становились все громче, доносясь из разных уголков мира. Люди больше не принимали мнение, что они были исключением из правил, а их исцеление – случайностью или чудом. Они были полны решимости помочь другим больным прийти к похожему результату, но уже быстрее, с учетом совершенных ими ошибок.

И это сработало. Путь, проложенный двоюродной бабушкой Клэр, стал хорошо протоптанным. Многие люди пошли по ее стопам и пришли к радикальному исцелению. Все стало проще. Еще в начале 2000-х годов Клэр никто не поддерживал – она в одиночку пробиралась через дикую местность, усеянную шипами скептицизма и сопротивления. Но по мере того, как все больше и больше людей требовали от врачей другого подхода к исцелению, медицинский мир начал меняться.

Технологии тоже активно развивались – нанороботы теперь можно легко вводить в кровоток, чтобы находить и уничтожать разрастающиеся раковые и стареющие клетки, восстанавливать стенки кровеносных сосудов, восстанавливать пораженную щитовидную железу или сердце и многое другое. Переносные устройства, которые собирают необходимые данные, фиксируя артериальное давление, насыщение крови кислородом и уровень стресса, стали доступными и повсеместными. Возможности взлетели до небес, а затраты упали, поскольку цифровые законы дематериализации и демонетизации продолжали творить свое волшебство. [1] Однажды созданные алгоритмы можно бесплатно воспроизводить миллиарды раз, поэтому у общества больше нет проблем с доступом к ним.

Эти технологии просты и ненавязчивы [2], незаметно интегрируются в жизнь Клэр и знают, в каком режиме работает ее организм. Им известно, какие ситуации помогают ей расслабиться, а какие поднимают уровень стресса. Они могут даже побудить ее переосмыслить происходящее, чтобы переключиться со стресса угрозы на стресс вызова. Когда утром Клэр нажимает на значок приложения на своем телефоне, она видит календарь: каждое запланированное на день событие имеет цветовую маркировку, указывающую, дадут ли они возможность переключиться в режим работы парасимпатической нервной системы (прогулка в обеденный перерыв по окрестностям рядом с офисом или встреча с другом) или использовать стресс как вызов (встреча со сварливой коллегой, которая навязывает ей свои идеи).

Всю неделю искусственный интеллект Клэр загружает план питания в ее телефон, чтобы продукты были упакованы и ожидали получения или даже доставки к моменту, как она вернется домой. В течение всего дня на ее браслете вибрируют напоминания о необходимости пить воду и делать перерывы для отдыха. Она склонна к головным болям, и для нее поддержание водного баланса и управление стрессом – лучший способ предотвратить их, чтобы избежать необходимости принимать лекарства.

Когда врач Клэр входит в кабинет, она чувствует прилив окситоцина, который возникает, когда рядом находится близкий друг или любимый человек. Она действительно наслаждается встречами со своим врачом – они происходят примерно раз в несколько месяцев и длятся столько, сколько им нужно (или, по крайней мере, ей так кажется). Клэр помнит, как маленькой девочкой ходила к врачу со своей матерью и проводила большую часть своего времени с медсестрами, которые взвешивали ее, измеряли и заполняли бесконечные контрольные списки.

Раньше, когда доктор наконец входил в кабинет, имея в запасе всего несколько минут на осмотр, первое, на что он смотрел, был экран компьютера, а не сама Клэр.

Теперь же с врачом у Клэр налажена настоящая связь. Эта женщина присутствовала при рождении детей Клэр, а затем провела ее через множество трудных моментов с точки зрения здоровья. Она хорошо разбирается в искусстве общения с людьми; этот навык стал основной частью учебной программы во всех ведущих медицинских школах. Клэр описывает свои проблемы – беспокойство из-за работы, деловая сделка, которая оказалась очень сложной, ощущение, что ее тело плохо реагирует на стресс, а также проблемы с пищеварением, регулированием температуры и засыпанием. Как и любая женщина в ее возрасте с подобным семейным анамнезом, Клэр подвержена риску развития аутоиммунных заболеваний, и она беспокоится, что перечисленные симптомы – их ранние признаки.

– Возможно, так оно и есть, – соглашается ее врач. – Стресс может быть триггером для многих аутоиммунных заболеваний, особенно если вы генетически к этому предрасположены. Но давайте сделаем все, что в наших силах, чтобы отключить этот триггер.

Искусственный интеллект уже предупредил доктора о том, что уровень кортизола и адреналина у Клэр был слишком высоким и что ее сон прерывался большую часть ночей. Быстрое касание экрана планшета, который врач берет со стойки (большую часть визита он ей не нужен, поскольку ее главная цель – общаться с Клэр), показывает, что последняя проверка теломер Клэр – простой мазок со щеки, который занимает всего несколько секунд, – подтвердила хорошее состояние здоровья. Биологический возраст, который куда лучше отражает положение дел, чем хронологический, тоже порадовал как врача, так и Клэр. Но если возникает серьезная стрессовая ситуация, хорошо бы заняться ей сразу – когда пациенты этого не делают, это может привести к тому, что люди потеряют интерес к жизни и почувствуют себя в ловушке, из-за чего в организме происходит множество неприятных изменений.

В течение оставшейся части сеанса Клэр и ее врач обсуждают данные и выводы, собранные ИИ, и составляют план дальнейших действий. Он включает в себя разговор с мужем о проблемах на работе, чтобы получить от него чуть больше поддержки, возврат к противовоспалительной диете, которая в прошлом удивительно хорошо сказывалась на ее здоровье, и выделение времени по утрам для плавания, занятий йогой или короткой прогулки по окрестностям. Все эти вещи, как обнаружил ИИ, немедленно снижают уровень кортизола и способствуют тому, чтобы держать его под контролем даже в самые напряженные дни. Несколькими нажатиями на сенсорный экран доктор настраивает искусственный интеллект так, чтобы он отслеживал уровень стресса Клэр и маркеры воспаления в ее крови, чтобы те могли уловить любое изменение, прежде чем оно приведет к опасным последствиям.

Десятилетия назад мы мечтали о системе медицины, которая служила бы ограждением на вершине скал жизни, однако вместо этого мы лишь парковали машины скорой помощи у подножия, чтобы лечить уже упавших людей. Пусть мы и спасали жизни, но не работали с причинами страданий.

Революция в медицине, подпитываемая технологиями, надеждой и ярким примером людей, добившихся успехов в достижении ремиссии, наконец-то привела нас к правильному подходу. Врач Клэр и вся система, работающая за ее спиной, стали этим самым ограждением.

В 2049 году забота о теле и разуме полностью интегрирована в систему здравоохранения благодаря невидимой связи физического и искусственного миров. Алгоритмы знают нас лучше, чем мы знаем самих себя. Они могут обнаружить причины чувств, которых мы обычно не замечаем. Они говорят, какие отношения и взаимодействия вызывают у нас стресс, а какие наполняют энергией и спокойствием. Людям стало легче пробиваться через преграды извечных «вы должны», через давление и желания других, а также наших собственных стремлений угодить окружающим. Нам постоянно напоминают об ответственности за свое психическое, физическое и духовное здоровье.

Врачи больше не обременены невыполнимой задачей оставаться в курсе множества медицинских исследований по всем существующим заболеваниям и методам лечения, благодаря чему они могут сосредоточиться непосредственно на человеке. ИИ выполняет всю мыслительную работу за врачей, чтобы те могли слушать, сострадать и консультировать. Людей принимают в медицинскую школу не за способность запоминать огромные массивы данных, а за интерес к человеческому здоровью и общению. Врач Клэр больше не является экспертом по ее телу – с помощью ИИ Клэр справляется с этим сама, – но остается ее наставником, и не будет преувеличением сказать, что между ними существует определенная форма любви. Клэр чувствует, что ее видят и любят в теплом, объективном, профессиональном, непредвзятом смысле, и она всегда выходит из кабинета с чувством, что только что поговорила с кем-то мудрым, тем, кто потратил годы на развитие глубокого понимания человеческого поведения, а также уважения к человеческому выбору и расширению прав и возможностей.

Как только было доказано, что забота и внимание врача способны трансформировать пациентов на субатомном уровне, ценности медицинского мира резко изменились. От врачей больше не ожидают, что они будут хранилищами информации – их работа состоит в том, чтобы устанавливать связь, видеть всю картину жизни пациента и сострадательно адаптировать лечение к его опыту в этом мире. Искусственный интеллект не заменил врача; он позволил врачу слушать, внедрять инновации, быть другом и наставником и по-настоящему практиковать искусство медицины, которое включает в себя переплетение четырех столпов современной медицины – улучшение рациона питания, работа с реакцией на стресс, исцеление иммунной системы и, наконец, исцеление личности. Существует множество исследований, которые подтверждают, что четвертый столп является наиболее важным, а потому врачи выписывают все больше рецептов для действий, переживаний и серьезных изменений в жизни, нежели для лекарств.

Самое главное – мы выяснили арсенал умений ИИ и его пределы. Ни один искусственный интеллект в мире не сможет обеспечить человека единственным, что действительно исцеляет, – любовью.

ИИ может обнаруживать и систематизировать огромные массивы данных в направлении улучшения физического и даже психического здоровья, а также выявлять проблемы и источники плохого самочувствия и расстройств лучше, чем разум самого опытного эксперта. Но он не может любить. Технологии могут ввести нас в мир беспрецедентного физического комфорта и революционных методов лечения, но человек все равно нуждается в любви, непредвзятом сострадании, одобрении и связи. Мир любви и высшие сферы, к которым она позволяет нам получить доступ, возможно, и являются причиной любого исцеления. При определенных условиях, которые мы, по общему признанию, еще не очень хорошо понимаем, физический мир подчиняется законам любви и даже формируется ими. Как только вы к этому приходите – болезни больше нечего делать в вашем теле.

Когда Клэр покидает клинику, ее курс корректируется. Она не упадет с обрыва. Ни сегодня, ни в ближайшее время.

Бостон, Массачусетс: наши дни

На стене в моем офисе висят два документа. Пациенты часто замечают их при первом посещении – для этого я их там и повесил. Это Декларация независимости и Декларация об освобождении.

Мы считаем эти истины самоочевидными: люди созданы равными, а Создатель наделил их неотъемлемыми Правами, среди которых Жизнь, Свобода и Стремление к счастью.

Я храню их там как напоминание: часто то, что нам действительно нужно, – это не лекарства или разговорная психотерапия с таким человеком, как я (хотя, конечно, иногда это может помочь), а освобождение от всего, что нас угнетает. Только так мы можем прийти к жизни, в которой станем лучшей, подлинной версией самих себя.

– Слава богу, на Бостонском чаепитии не было психиатров! – иногда говорю я своим пациентам, чтобы повеселить их. – Они бы выписали этим людям рецепт на лекарство и отправили их домой.

Но им не нужен был антидепрессант, вроде золофта. Им нужно было сбросить цепи угнетения и получить самое важное – жизнь, полную свободы, уважения и достоинства. Им нужно было сделать мир лучше, чтобы реализовать свой истинный потенциал и подарить нам свой уникальный свет.

Декларация независимости во многих отношениях была историей. Все революции – это истории. Они помогают увидеть, как часто то, что кажется нам невозможным, рано или поздно случается. Они рисуют видение лучшего будущего.

Сейчас нам нужна еще одна революция. Революция историй.

Историй о ремиссии, выздоровлении и жизни после болезни. Историй о том, как люди оказались там, где оказались.

Все люди, пережившие неизлечимую болезнь, у которых я брал интервью, рассказывали о стремлении поделиться своими историями с миром, какими бы болезненными и личными они ни были. Они рассказывали о самоанализе, об ужасающей встрече лицом к лицу со смертью и раскрытии своего истинного «я». Услышав неутешительный прогноз, они чувствовали себя одинокими, не видели выхода и не желают, чтобы через это проходили другие.

Когда Клэр Хейзер впервые поставили диагноз, она упорно искала откровения людей, которые вылечились от рака поджелудочной железы на ее стадии. И не смогла найти ни одного. Именно поэтому она решила поделиться своей историей так подробно и обстоятельно. Она хотела, чтобы следующий человек, который отправится на поиски подобной истории выживания, нашел ее. Как и многие другие, кто обращался ко мне, Клэр делала это в надежде, что сможет помочь людям; она понимала, что речь шла о создании окна возможностей для людей со всего мира.

Упомянутые в этой книге люди сосредоточились на исцелении не только тела, но и личности, и в этом заключается важнейший приоритет новой науки и новой медицины – мы движемся вперед, отказываясь от зависимости от рандомизированных исследований, которые совершенно не учитывают уникальности пути каждого отдельного человека. И все же ваше исцеление – это нечто большее, чем вы или те, кого вы любите. Мы все являемся частью истории человеческого здоровья, гораздо более великой, чем наша собственная боль, смертность или выздоровление; частью истории, которая началась тысячи лет назад и будет продолжаться после того, как нас всех не станет. Наш общий вклад в постоянно меняющуюся человеческую историю поможет определить, в каком направлении она будет двигаться.

Нам нужна надежда.

Она уже есть в историях тех, кто преодолел неизлечимые болезни. Она уже в сердцах тех врачей, медсестер и хирургов, которые применяют надежду как лекарство – как бы тяжело им ни было работать внутри и против системы, которая нацелена на увеличение числа болезней и лечение «серебряными пулями» вместо того, чтобы культивировать здоровье. Она уже есть в научных исследованиях, пусть и скрытая в тени средних значений. Смотрите по сторонам. Обращайте внимание на точки, разбросанные по дальним краям диаграммы. Не позволяйте закону средних чисел похоронить их. Они есть, и их больше, чем мы думаем. Верьте, что вы можете быть одним из них, если это то, чего вы действительно хотите. И подтолкните своего врача к тому, чтобы он помог вам сделать это возможным.

Перемены не происходят просто так. Они происходят не тогда, когда просто должны произойти. Они случаются, когда люди говорят громче. Когда они больше не хотят, чтобы их игнорировали. Когда они выкрикивают свои истории с крыш. Помогите нам совершить революцию. Поделитесь своим видением медицины с теми, кто болен и страдает, с медицинскими работниками, у которых есть возможность изменить систему изнутри, а также со своими близкими, которым, возможно, еще не приходилось сталкиваться с тяжелой болезнью – пусть и надеясь, что им никогда не придется этого делать. И я, и каждый участник моего исследования, верим, что наши истории, наконец, будут настолько громкими, что всем придется встать и слушать.

Примечание автора

Когда я начал это исследование в 2003 году, я чувствовал себя одиноким, но с каждым годом в этой области появляется все больше исследований – наша культура начинает смещаться в сторону большей открытости к изучению и повышению важности благополучия. Важно замечать, как усердно работают ученые над тем, чтобы сделать мир лучше.

Превосходная книга Келли Тернер «Рак. Радикальная ремиссия. 9 ключевых факторов для полного выздоровления» (2015) повествует о неожиданном выздоровлении от рака, а совсем недавно Тернер еще и основала сеть для тех, кто хочет улучшить свое здоровье. В книге «Победа разума над медициной. Революционная методика оздоровления без лекарств» (2014) Лисса Рэнкин обсуждает тему спонтанной ремиссии, представляя выдающееся руководство для всех, кто стремится привнести в свою жизнь другой уровень заботы о себе. Повысить качество жизни людей также помогли и многие другие: Кэрил Хиршберг, Марк Йен Бараш и их книга «Замечательное выздоровление» (Remarkable Recovery, 1995), Берни Сигел и его книга «Любовь, медицина и чудеса», Кеннет Пеллетьер и его «Разум как целитель, разум как убийца» (Mind as Healer, Mind as Slayer, 1977) и Луиза Хей и ее работа «Исцели свое тело». Каждая из этих работ позволила по-новому взглянуть на ценность здоровой личности.

Также в 2014 году Национальный институт рака объявил о разработке «инициативы исключительного реагирования» и собрал образцы тканей для анализа у более чем 100 пациентов.

Наконец, в 2018 году доктор Айзек Сэмюэл Коган, заведующий кафедрой биоинформатики Гарвардской медицинской школы, создал исключительную сеть реагирования, и она может стать первым национальным реестром пациентов, которые реагируют на лечение, неэффективное для других. Проект надеется собрать данные, которые, в конечном итоге, выявят закономерности, объясняющие, что именно помогло тем или иным пациентам.

Исследование, обсуждаемое в этой книге, смогло проследить, как развивались жизни его участников в течение многих лет, что особенно важно, когда речь идет о спонтанной ремиссии. Необходимо обозначить для медицинского сообщества важность изучения спонтанного выздоровления не только при раке, но и во всем спектре заболеваний. Я надеюсь, что эти инициативы, среди прочего, приведут к новой эре научных исследований, которые позволят нам по-настоящему понять свое тело и использовать эти знания.

Пожалуйста, посетите www.drjeffreyrediger.com, чтобы получить программу упражнений и подсказок, направленных на то, чтобы вдохновить вас на увлекательное путешествие к здоровью и благополучию.

Благодарности

Прежде всего, невозможно выразить словами мою глубокую благодарность всем тем, кто великодушно впустил меня в свою жизнь, поделившись своими медицинскими картами и историями замечательных выздоровлений, часто позволяя мне следить за ними в течение многих лет. В результате этого общения я безвозвратно изменился – стал другим человеком и гораздо лучшим врачом.

Я также в долгу перед всеми пациентами больницы МакЛин и клиники «Добрый самаритянин», которые делились со мной самыми сокровенными историями, даже если их жизнь была полна трудностей. Они раскрыли мне то, что на самом деле делает нас людьми, а также предоставили свидетельства того, насколько ментальное влияет на физическое и наоборот.

Я невероятно благодарен команде Idea Architects. Алисса Никербокер была разумна, способна и невозмутима на протяжении всего проекта, даже в контексте собственных родов, бессонных ночей и моих ошибок в письме, – иначе говоря, превосходным человеком. Я безмерно благодарен необыкновенно уверенным рукам и многолетней мудрости Дуга Абрамса и Эллен Стифлер (Transmedia Agency), а также многим другим сотрудникам Idea Architects: Бу Принс за ее проницательный, блестящий коучинг, Тай Лав, Лара Лав, Джанель Джулиан, и всем тем, кто был более чем терпелив и вдумчив, мудр и тактичен.

Моя искренняя благодарность и любовь также распространяются на всю команду Flatiron Books. Главные из них – Боб Миллер и Сара Мерфи, перед которыми я в неоплатном долгу, и чей характер и мудрость невероятно меня впечатлили. Другие сотрудники Flatiron также неустанно и самоотверженно выполняли свою работу – я был тронут и впечатлен. Для меня большая честь общаться с людьми такого высокого уровня и мастерства.

Эта книга не была бы такой, какая она есть, без поддержки и мудрости Джилл Болт Тейлор, которая стала не только моим близким другом, но и советчиком в том, как оставаться верным своим основным убеждениям и ориентироваться в мире письма и устной речи. Будучи неиссякаемым источником гениальной языковой импровизации, при первой встрече она сказала мне: «Я ждала вас 22 года. За все это время ни один врач не спросил, как мне удалось полностью восстановиться после инсульта». Это замечательное заявление во многом отражает основную цель написания этой книги.

Я также хочу поблагодарить своих коллег и друзей из больницы МакЛин, Гарварда и медицинского центра «Добрый самаритянин», которые на протяжении многих лет оказывали мне незаменимую поддержку. Руководящая команда МакЛин – Скотт Раух, Джо Голд, Гейл Цимпреа, Дункан Маккорт, Симон Сав, Лиза Льянас, а также Марк Лонгсджо, Дарлин Скотт и Рич Сильва – поддерживала меня во время взлетов и падений этого проекта. Я никогда не смогу забыть персонал поддержки, в том числе Мэриэнн Беттс и Сью Макфи, которые заботятся о большем количестве вещей, чем кто-либо может себе представить, а также Рут Бирнс, которая была моим постоянным источником поддержки и ободрения. Кроме того, я хочу поблагодарить руководящую команду медицинского центра «Добрый самаритянин», включая доктора Мариселлу Марреро, Кеннету Лоусону, а также Мэтью Хескета и Мэтью Котти за их терпение по отношению к часам и дням, пока я писал. И, наконец, благодарю докторов Карима Малека (онколог, ИммуноГен), Каушала Мехта (нейрорадиолог, медицинский центр «Добрый самаритянин») и Криса Катаволоса (старший специалист по здравоохранению, медицинский центр «Добрый самаритянин»), ставших для меня источником критической проницательности, а также докторов Андреаса Мершина (Массачусетский технологический институт), Генри Стаппа (Калифорнийский университет в Беркли) и Майкла Роана (МакЛин/Гарвард), оказавших помощь с частью книги о физике. Однако прошу считать любые ошибки в этом тексте моими и только моими.

Многие из нас в глубоком долгу перед разного рода учителями в нашей жизни, и для меня это, безусловно, правда. Этого будет мало, но я ограничусь выражением благодарности лишь нескольким: доктору Ричарду Бутману, Кенни Додду и Джерри Руту из Уитонского колледжа, покойному доктору Джеймсу Лодеру и Диогену Аллену из Принстонской теологической семинарии, покойному доктору Лесу Хейвенсу и Джону Маку, а также доктору Эллен Лангер из Гарварда – все они глубоко повлияли на становление моей личности своей человечностью и необычной точкой зрения. Я также благодарен доктору Иссаму и Кэти Немех за неустанное терпение, которое они проявляли, пока я пытался примириться с тем, как люди исцеляются, и факторами, связанными с такими выздоровлениями. Они – отличная команда и прекрасная семья, которая посвятила свою жизнь исцелению и благополучию других, продолжая быть для меня образцом вдохновения. То же самое относится и к Мигелю Коллу, который показал мне живой пример стойкости и самоотверженности, а также к Анне Кювелье и Newport group, которые расширили мое понимание того, насколько таинственным и удивительным на самом деле является человеческое тело. Неоценимую поддержку эта книга также получила от исследований Билла Хейнса и мудрых советов Ким Шефлер.

Я хочу поблагодарить членов моей семьи, многие из которых пошли на жертвы, чтобы эта книга могла появиться на свет. Мои дети, Лэндон, Брин и Симеон, освещают этот мир, мотивируя меня двигаться вперед. А еще есть Дэвид – мой брат и друг. Мы живем в разных мирах, окруженные людьми и средствами массовой информации с очень непохожим друг на друга восприятием мира. Он помогает мне понять, что мы все нуждаемся в одних и тех же вещах и что на самом деле все далеко не так поляризовано, как предполагают нынешние СМИ.

Я хочу выразить особую признательность Рэйчел Дональдс, моей коллеге и лучшей подруге. Она вдохновляет меня в стольких направлениях, что их сложно сосчитать, и ее работа в качестве основателя Biosay особенно важна – Рэйчел создала ее, стремясь дать людям инструменты, необходимые для заботы о своем здоровье и благополучии. Она воодушевила меня на некоторые идеи, изложенные в этой книге, и я верю, что ее работа поможет нам войти в новый мир, в котором здоровье и жизненная сила зависят не столько от лекарства, сколько от способа взаимодействия со здоровьем и состояния ума (www.biosay.com). Я верю в эту миссию и считаю ее учебным пособием к этой книге.

Наконец, я также хочу поблагодарить Дэвида и Нери Дональдсов за то, что являются теми, кто они есть – выдающимися помощниками и мудрыми советчиками, помогающими ориентироваться в океанах разнообразных миров и идей. Особенно я благодарен Нери, которая управляет многими сферами моей жизни, в том числе контрактами и всевозможными личными и профессиональными связями, и все это с вниманием к мельчайшим деталям и потрясающим мастерством.

Примечания

Введение

1. Caryle Hirschberg and Brendan O’Regan, Spontaneous Remission: An Annotated Bibliography, Institute of Noetic Sciences, 1993.

1. Вперед, в невозможное

1. Некоторые болезни неоднократно упоминаются в этой книге. Изученные болезни являются самыми неизлечимыми из известных болезней и поэтому послужили лучшим примером для моего скептического исследования.

2. William B. Coley, “Contribution to the Knowledge of Sarcoma,” Annals of Surgery 14, no. 3 (1891): 199–220, www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC1428624/? page=1.

3. Carol Torgan, “Immune System Shaped by Environment More Than Genes,” National Institutes of Health, February 2, 2015, www.nih.gov/news-events/nih-research-matters/immune-system-shaped-environment-more-genes.

4. S.M. Rappaport, “Implications of the Exposome for Exposure Science,” Journal of Exposure Science and Environmental Epidemiology 21, (2011): 5–9.

2. Прирожденные убийцы

1. Вдохновение для создания этого визуального образа было почерпнуто из стихотворения Джозефа Малинса, опубликованного в журнале Iowa Health Bulletin в 1912 году: “The Fence or the Ambulance”.

2. Robert Langreth, “Six Miracle Cancer Survivors,” Forbes, March 2009.

3. “White Blood Cells Can Sprout ‘Legs’ and Move Like Millipedes,” Science Daily, May 4, 2009, www.sciencedaily.com/releases/2009/05/090504094424.htm.

4. Charles W. Schmidt, “Questions Persist: Environmental Factors in Autoimmune Disease,” Environmental Health Perspectives, June 2011.

5. Marc Ian Barasch, “Remarkable Recoveries: Research and Practice from a Patient’s Perspective,” Hematology/Oncology Clinics of North America 22, no. 4 (2008): 755–766, www.academia.edu/20207816/Oncology_Hematology_Article.

6. Там же, с. 756.

7. M. K. Bowers and C. Weinstock, “A Case of Healing in Malignancy,” American Academy of Psychoanalysis Journal 6, no. 3 (1978): 393–402. Также можно найти в базе данных о спонтанной ремиссии Института ноэтических наук, https://library.noetic.org/library/publication-bibliographies/spontaneous-remission, Приложение 2, с. 541–542.

8. Более века назад Зигмунд Фрейд определил психическое здоровье как способность одновременно любить и работать – способность дарить и получать любовь на глубоком уровне, а также продуктивно и осмысленно работать в течение длительного периода времени. Неудивительно, что выздоровление Дэниела отразилось на резких сдвигах в сторону повышения компетентности в обеих этих областях.

9. Ученые постепенно приходят к изучению влияния положительных эмоций на иммунную систему. Например, Дженнифер Стеллар, Дачер Келтнер и их команда сообщили, что положительные эмоции связаны с более низким уровнем провоспалительных цитокинов у здоровых людей в двух отдельных исследованиях (J. E. Stellar, N. John-Henderson, C. L. Anderson, A. M. Gordon, G. D. McNeil, and D. Keltner, “Positive Affect and Markers of Inflammation: Discrete Positive Emotions Predict Lower Levels of Inflammatory Cytokines,” Emotion 15, no. 2 (2015): 129–133, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed /25603133). Из других исследований мы знаем, что устойчивый уровень цитокинов связан с ухудшением здоровья и широким спектром заболеваний, таких как болезни сердца, диабет 2-го типа и аутоиммунные заболевания.

10. James McIntosh, “What Is Serotonin and What Does It Do?” Medical News Today, February 2, 2018, www.medicalnewstoday.com/kc/serotonin-facts-232248.

11. Jessica M. Yano, Kristie Yu, Gregory P. Donaldson, et al., “Indigenous Bacteria from the Gut Microbiota Regulate Host Serotonin Biosynthesis,” Cell 161, no. 2 (2015): 264–276, www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC4393509/.

12. Paul Enck, “Spore-Forming Bacteria Regulate Serotonin Biosynthesis in the Gut,” Gut Microbiota for Health, June 22, 2015, www.gutmicrobiotaforhealth.com/en/spore-forming-bacteria-regulate-serotonin-biosynthesis-in-the-gut/.

13. Mary Longmore, Ian B. Wilkinson, Andrew Baldwin, Elizabeth Wallin, Oxford Handbook of Clinical Medicine, Oxford University Press, 2014, p. 417.

14. Такое видение делает бактерии скорее сопутствующим фактором, чем причиной заболевания. Мы постоянно окружены миллионами бактерий, находящимися как внутри, так и снаружи нашего тела. Они могут стать захватчиками только тогда, когда в иммунной системе что-то существенно сломано.

15. Эта история имеет некоторое сходство с тем, что мы слышали от Дэниела, безграничная любовь любимой бабушки которого так повлияла на его выздоровление, что он стал постоянно ощущать ее присутствие. Подобное часто всплывает в историях о спонтанных ремиссиях.

16. H. Foster, “Lifestyle Changes and the ‘Spontaneous’ Regression of Cancer: An Initial Computer Analysis,” International Journal of Biosocial Medicine 10, no. 1 (1988): 17–33.

3. Ешьте, чтобы исцеляться

1. Emily Boller, Starved to Obesity: My Journey Out of Food Addiction and How You Can Escape It Too! (New York, Post Hill Press, 2019).

2. Хотя диабет 2-го типа технически не является «неизлечимым» заболеванием, его обычно считают таковым. Врачи Вуда не считали его обратимым и были шокированы, когда он все-таки выздоровел.

3. Global Report on Diabetes (Geneva, Switzerland: World Health Organization, 2016), https://apps.who.int/iris/bitstream/handle/10665/204871/9789241565257_eng.pdf;jsessionid=0F963002F4841769C455B12790BD8BDA?sequence=1.

4. Процент людей во всем мире, страдающих диабетом, почти удвоился с 1980 года, увеличившись с 4,7 до 8,5 % среди взрослых. В последние годы распространенность заболевания растет еще быстрее, причем не только у взрослых, но и у детей. Это оказывает все большее влияние не только на качество жизни и финансовые вложения отдельных лиц и семей, но и на экономику стран. Считается, что растущие показатели ожирения имеют важную связь с растущей распространенностью диабета.

5. D. W. Nyamai, W. Arika, P. E. Ogola, E. N. M. Njagi, and M. P. Ngugi, “Medicinally Important Phytochemicals: An Untapped Research Avenue,” Research and Reviews: Journal of Pharmacognosy and Phytochemistry 4, no. 1 (2016): 35–49, www.rroij.com/open-access/medicinally-important-phytocemicals-an-untapped-research-avenue-.php?aid=67696.

6. Claire Haser, Living with Pancreatic Cancer, www.livingwith pancreaticcancer.com.

7. B. Chassaing et al., “Dietary Emulsifiers Impact the Mouse Gut Microbiota Promoting Colitis and Metabolic Syndrome,” Nature, March 2015.

8. T. Colin Campbell, “Nutrition, Politics, and the Destruction of Scientific Integrity,” T. Colin Campbell Center for Nutrition Studies, August 16, 2016.

9. T. Colin Campbell, The China Study (Dallas, TX: BenBella Books, 2017).

10. Campbell Appleton, “Effect of High and Low Dietary Protein on the Dosing and Postdosing Periods of Aflatoxin B1-Induced Hepatic Preneoplastic Lesion Development in the Rat,” Cancer Research 43, no. 5 (1983): 2150–2154.

11. Banoo Parpia, Cornell-China-Oxford Project videocast, Cornell University. www.cornell.edu/video/playlist/the-china-project-studying-the-link-between-diet-and-disease.

12. 200 лет назад, в начале 1800-х годов, когда потреблять сахар могли только высшие слои общества, средний американец потреблял около 2 фунтов сахара в год – менее 1 % от потребляемых калорий. К настоящему моменту это число настолько выросло, что в среднем человек потребляет примерно 152 фунта сахара (и кукурузного сиропа) в год. Каждая страна, переходя на западную диету, следует этой тенденции, и особенно это распространено в крупных городах. Уровень потребления сахара настолько высок, что разговоры о принятии «сбалансированного подхода» часто не имеют смысла, поскольку то, что мы называем «нормальным», на самом деле вредно. «Сколько сахара вы едите? Результаты могут вас удивить!», Департамент здравоохранения и социальных служб Нью-Гэмпшира, www.dhhs.nh.gov/dphs/nhp/documents/sugar.pdf.

13. Lily Sanborn, “Sugar Cravings: Evolution, Addiction, or Both?” Frontiers: Washington University Review of Health, April 20, 2015.

14. “2019: The Year for Nutrition,” Lancet 393, no. 10168 (2019): 200, www.thelancet.com/journals/lancet/article/PIIS0140-6736(19)300807/fulltext?utm_campaign=tleat19&utm_source=HubPage.

15. Я испытал нечто похожее, когда по приглашению друга провел некоторое время на греческих островах. Здесь, как и на протяжении многих веков, люди по вечерам сидят на улице, наслаждаясь беседой и блюдами из овощей и рыбы, а также бокалом вина (средиземноморская диета). Трагично, что в таких крупных городах, как Афины, люди стекаются в рестораны быстрого питания, которые считаются «крутыми» лишь потому, что пришли с Запада или из США. Показатели сердечных заболеваний, диабета, рака, ожирения и других заболеваний не просто растут – они стремительно взлетают. Мы, как жители Соединенных Штатов, можем добиться большего и должны сделать это, чтобы замотивировать другие страны следовать по этому пути.

4. Перекрыть магистраль болезни

1. John A. Dodson, Andrew Petrone, David R. Gagnon, et al., “Incidence and Determinants of Traumatic Intracranial Bleeding Among Older Veterans Receiving Warfarin for Atrial Fibrillation,” JAMA Cardiology 1, no. 1 (2016): 65–72.

2. “The Top 1 °Causes of Death,” World Health Organization, May 24, 2018, www.who.int/mediacentre/factsheets/fs310/en/.

3. B. A. Glenn, C. M. Crespi, H. P. Rodriguez, N. J. Nonzee, S. M. Phillips, et al., “Behavioral and Mental Health Risk Factor Profiles Among Diverse Primary Care Patients,” Preventative Medicine S0091-7435(17)30495-4, December 22, 2017, doi:10.1016/j. ypmed.2017.12.009. B. Bortolato, T. N. Hyphantis, S. Valpione,

G. Perini, M. Maes, et al., “Depression in Cancer: The Many Biobehavioral Pathways Driving Tumor Progression,” Cancer Treatment Reviews 52, January 2017, 58–70, doi:10.1016/j.ctrv.2016.11.004.

4. Noha Ahmed Nasef, Sunali Mehta, and Lynnette R. Ferguson, “Susceptibility to Chronic Inflammation: An Update,” Archives of Toxicology 91, no. 3 (2017): 1131–1141.

5. Там же, с. 1131.

6. Существует распространенный миф о том, что высокий уровень жира в кровотоке приводит к тому, что холестерин прилипает к стенкам артерий, тем самым вызывая атеросклероз. Теперь же мы знаем, что это – следствие недопонимания истинного процесса: без повреждения эндотелия развитие бляшки произойти не может. Robert P. Hoffman, “Hyperglycemic Endothelial Dysfunction: Does It Happen and Does It Matter?” Journal of Thoracic Disease 7, no. 10 (2015): 1693–1695. See also: E. P. Weiss, H. Arif, D. T. Villareal, E. Marzetti, and J. O. Holloszy, “Endothelial Function After High-Sugar-Food Ingestion Improves with Endurance Exercise Performed on the Previous Day,” American Journal of Clinical Nutrition 88, no. 1 (2008): 51–57.

7. Nasef, Mehta, and Ferguson, “Susceptibility to Chronic Inflammation.” Terrence Deak, Anastacia Kudinova, Dennis F. Lovelock, Brandon E. Gibb, and Michael B. Hennessy, “Neuroimmune Mechanisms of Stress Across Species,” Dialogues in Clinical Neuro-science 19, no. 1 (2017). Ruth A. Hackett and Andrew Steptoe, “Type 2 Diabetes Mellitus and Psychological Stress – A Modifiable Risk Factor,” Nature Reviews: Endocrinology 13, no. 9 (2017): 547–560. Petra H. Wirtz and Roland von Känel, “Psychological Stress, Inflammation, and Coronary Heart Disease,” Current Cardiology Reports, September 20, 2017, 111.

8. “Autoimmune Disease List,” American Autoimmune Related Diseases Association, www.aarda.org/diseaselist/.

9. F. G. Hage, “C-reactive protein and hypertension,” J Hum Hypertens 28, no. 7, (2014): 410–415.

10. Amit Kumar Shrivatava, Harsh Vardhan Singh, Arun Raizada, Sanjeev, and Kumar Singh, “C-reactive protein, inflammation and coronary heart disease,” The Egyptian Heart Journal Review 67, no. 2 (2015): 89–97.

11. J. Watson, A. Round, and W. Hamilton, “Raised inflammatory markers,” BMJ 344, no. 454 (2012).

12. A. Nerurkar, A. Bitton, R. B. Davis, R. S. Phillips, and G. Yeh, “When Physicians Counsel About Stress: Results of a National Study,” JAMA Internal Medicine 173, no. 1 (2013): 76–77.

13. P. H. Wirtz and R. von Känel, “Psychological Stress, Inflammation, and Coronary Heart Disease,” Current Cardiology Reports, September 20, 2017, 111.

14. Ljudmila Stojanovich, “Stress and Autoimmunity,” Autoimmunity Reviews 9, no. 5 (2010): A271–A276.

15. L. Stoianovich and D. Marisavlievich, “Stress as a trigger of autoimmune disease,” Autoimmune Review 7, no. 3 (2008).

16. “How Stress Influences Disease: Study Reveals Inflammation as the Culprit,” Science Daily, April 2, 2012, www.sciencedaily.com/releases/2012/04/120402162546.htm.

17. Nicole D. Powell, Erica K. Sloan, Michael T. Bailey, Jesusa M. G. Arevalo, Gregory E. Miller, et al., “Social Stress Up-Regulates Inflammatory Gene Expression in the Leukocyte Transcriptome via β-Adrenergic Induction of Myelopoiesis,” Proceedings of the National Academy of Sciences 110, no. 41 (2013): 16574–16579.

18. M. Østensen, L. Fuhrer, R. Mathieu, M. Seitz, and P. M. Villiger, “A Prospective Study of Pregnant Patients with Rheumatoid Arthritis and Ankylosing Spondylitis Using Validated Clinical Instruments,” Annals of the Rheumatic Diseases 63, no. 10 (2004): 1212–1217.

19. Jose U. Scher, Andrew Sczesnak, Randy S. Longman, Nikki Segata, Carles Ubeda, et al., “Expansion of Intestinal Prevotella copri Correlates with Enhanced Susceptibility to Arthritis,” eLife, November 2013.

20. S. Dimitrov, E. Hulteng, and S. Hong, “Inflammation and Exercise: Inhibition of Monocytic Intracellular TNF Production by Acute Exercise via β2-Adrenergic Activation,” Brain, Behavior, and Immunity 61, March 2017, 60–68, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/28011264.

5. Активируйте режим исцеления

1. Theodore M. Brown and Elizabeth Fee, “Walter Bradford Cannon: Pioneer Physiologist of Human Emotions,” American Journal of Public Health, October 2002.

2. Walter B. Cannon, The Way of an Investigator (New York: W. W. Norton, 1945).

3. H. Benson, J. A. Herd, W. H. Morse, and R. T. Kelleher, “Behavioral Induction of Arterial Hypertension and Its Reversal,” American Journal of Psychology 271, no. 1 (1969): 30–34.

4 Anne Harrington, The Cure Within: A History of Mind-Body Medicine (New York: W. W. Norton, 2008).

5. S. W. Lazar, C. E. Kerr, R. H. Wasserman, et al., “Meditation experience is associated with increased cortical thickness,” Neuroreport. 2005; 16(17):1893–97. www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC1361002/.

6. Rachael Donalds, “Digital” Determinants of Health, TEDx New Bedford, February 23, 2018. https://youtu.be/89CjV6tqIAM.

7. Sian Yong Tan and Yvonne Tatsumura, “Alexander Fleming: Discoverer of Penicillin,” Singapore Medical Journal, July 2015.

8. E. S. Epel, J. Daubenmier, J. T. Moskowitz, S. Folkman, and E. Blackburn, “Can Meditation Slow Rate of Cellular Aging? Cognitive Stress, Mindfulness, and Telomeres,” Annals of the New York Academy of Sciences 1172, August 2009, 34–53.

9. E. S. Epel, E. H. Blackburn, J. Lin, F. S. Dhabhar, N. E. Adler, et al., “Accelerated Telomere Shortening in Response to Life Stress,” Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 101, no. 49 (2004): 17312–17315.

6. Исцеляющее сердце

1. “The Inflammatory Reflex: A New Understanding of Immunology,” SetPoint Medical, https://setpointmedical.com/science/inflammatory-reflex/.

2. Barbara L. Fredrickson, Michael A. Cohn, Kimberly A. Coffey, Jolynn Pek, and Sandra M. Finkel, “Open Hearts Build Lives: Positive Emotions, Induced Through Loving-Kindness Meditation, Build Consequential Personal Resources,” Journal of Personality and Social Psychology 95, no. 5 (2008): 1045–1062, www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3156028/.

3. Barbara Fredrickson, Love 2.0: Finding Happiness and Health in Moments of Connection (New York: Hudson Street Press, 2013).

4. Bethany Kok and Barbara Fredrickson, “Upward Spirals of the Heart: Autonomic Flexibility, as Indexed by Vagal Tone, Reciprocally and Prospectively Predicts Positive Emotions and Social Connectedness,” Biological Psychology 85, no. 3 (2010): 432–436.

5. Nicole K. Valtorta, Mona Kanaan, Simon Gilbody, Sara Ronzi, and Barbara Hanratty, “Loneliness and Social Isolation as Risk Factors for Coronary Heart Disease and Stroke,” Heart 102, no. 13 (2016): 1009–1016, https://heart.bmj.com/content/102/13/1009.

6. Julianne Holt-Lunstad, Timothy B. Smith, Mark Baker, Tyler Harris, and David Stephenson, “Loneliness and Social Isolation as Risk Factors for Mortality: A Meta-Analytic Review,” Perspectives on Psychological Science 10, no. 2 (2015): 227–237. See also: “Loneliness Has Same Risk as Smoking for Heart Disease,” Harvard Health Publishing, June 2016, www.health.harvard.edu/staying-healthy/loneliness-has-same-risk-as-smoking-for-heart-disease.

7. Jane E. Brody, “The Surprising Effects of Loneliness on Health,” New York Times, December 11, 2017, www.nytimes.com/2017/12/11/well/mind/how-loneliness-affects-our-health.html.

N. J. Donovan, O. I. Okereke, P. Vannini, R. E. Amariglio, D. M. Rentz, et al., “Association of Higher Cortical Amyloid Burden with Loneliness in Cognitively Normal Older Adults,” JAMA Psychiatry 73, no. 12 (2016): 1230–1237. doi:10.1001/jamapsychiatry.2016.2657.

8. Tim Adams, “John Cacioppo: ‘Loneliness Is Like an Iceberg – It Goes Deeper Than We Can See,’” Guardian, February 28, 2016, www.theguardian.com/science/2016/feb/28/loneliness-is-like-an-iceberg-john-cacioppo-social-neuroscience-interview

9. Karin Brulliard, “A Woman’s Dog Died, and Doctors Say It Literally Broke Her Heart,” Washington Post, October 19, 2017, www.washingtonpost.com/news/animalia/wp/2017/10/19/a-womans-dog-died-and-doctors-say-her-heart-literally-broke/.

10. Abhishek Maiti and Abhijeet Dhoble, “Takotsubo Cardiomyopathy,” New England Journal of Medicine 377, October 2017, e24, www.nejm.org/doi/10.1056/NEJMicm1615835.

11. Neeta Mehta, “Mind-Body Dualism: A Critique from a Health Perspective,” Mens Sana Monographs 9, no. 1 (2011): 202–209, www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3115289/.

7. Исцеляющая вера или вера в исцеление

1. J. Levin, “Prevalence and Religious Predictors of Healing Prayer Use in the USA: Findings from the Baylor Religion Survey,” Journal of Religion & Health 55, no. 4 (2016): 1136–1158, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/27075199.

2. Everett L. Worthington Jr. and Michael Scherer, “Forgiveness Is an Emotion-Focused Coping Strategy That Can Reduce Health Risks and Promote Health Resilience: Theory, Review, and Hypotheses,” Psychology and Health 19, no. 3 (2004): 385–405, www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/0887044042000196674.

3. Имя этого человека было изменено в целях конфиденциальности.

8. Сила плацебо

1. Robert Langreth, “Six Miracle Cancer Survivors,” Forbes, March 2009. www.forbes.com/2009/02/11/cancer-cure-experimental-lifestyle-health_0212cancer.html#140bd28d6277.

2. S. M. Vaziri-Bozorg, A. R. Ghasemi-Esfe, O. Khalilzadeh, H. Sotoudeh, H. Rokni-Yazdi, et al., “Antidepressant Effects of Magnetic Resonance Imaging-Based Stimulation on Major Depressive Disorder: A Double-Blind Randomized Clinical Trial,” Brain Imaging Behavior 6, no. 1 (2012): 70–76, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/22069111.

3. William J. Cromie, “Depressed get a lift from MRI,” The Harvard Gazette, January 22, 2004. https://news.harvard.edu/gazette/story/2004/01/depressed-get-a-lift-from-mri/.

4. Эрвин Шредингер, один из основателей квантовой механики, рассказал миру ныне известную всем историю о коте. Он сделал это, чтобы показать, насколько абсурдна квантовая механика, даже если она и реальна. Кот одновременно и мертв, и жив, пока ваше наблюдение за ним не приведет к тому, что он станет либо живым, либо мертвым. Наблюдение за мертвым котом создает историю трупного окоченения. Нахождение его живым создает, например, историю голода. Наблюдение создает прошлое. (Как психиатр, я подумал, что для моих пациентов это означает возможность иметь хорошее детство в любом возрасте!)

9. Исцеление вашей личности

1. Faruk Tas, “Metastatic Behavior in Melanoma: Timing, Pattern, Survival, and Influencing Factors,” Journal of Oncology, Volume 2012, Article ID 647684, http://dx.doi.org/10.1155/2012/647684.

2. K. A. Katz, E. Jonasch, F. S. Hodi, et al., “Melanoma of unknown primary: experience at Massachusetts general hospital and Dana-Farber Cancer Institute,” Melanoma Research, vol. 15, no. 1, (2005): pp. 77–82.

3. G. Vijuk and A. S. Coates, “Survival of patients with visceral metastatic melanoma from an occult primary lesion: a retrospective matched cohort study,” Annals of Oncology, vol. 9, no. 4, (1998): 419–422.

4. Хорошее описание может быть найдено в статье Майкла Поллана “How to Change Your Mind” (New York: Penguin, 2018), 301.

5. “Dr. Vincent Felitti: Reflections on the Adverse Childhood Experiences (ACE) Study,” YouTube video, 32:33, posted by National Congress of American Indians, June 23, 2016, www.youtube.com/watch?v=-ns8ko9-ljU.

10. Вы – это не ваша болезнь

1. Harry McGurk and John MacDonald, “Hearing Lips and Seeing Voices,” Nature 264, no. 5588 (1976): 746–748, www.nature.com/articles/264746a0.

2. A. J. Crum and E. J. Langer, “Mind-Set Matters: Exercise and the Placebo Effect,” Psychological Science 18, no. 2 (2007): 165–171.

3. Becca R. Levy and Ellen Langer, “Aging Free From Negative Stereotypes: Successful Memory in China and Among the American Deaf,” Journal of Personality and Social Psychology 66, no. 6 (1994): 989–997.

4. F. Pagnini, C. Cavalera, E. Volpato, B Comazzi, F. Vailati Riboni, C. Valota, K. Bercovitz, E. Molinari, P. Banfi, D. Phillips, and E. Langer, “Ageing as a mindset: a study protocol to rejuvenate older adults with a counterclockwise psychological intervention,” BMJ Open 9, no. 7 (2019): e030411. www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/31289097.

5. E. Smith, M. Desai, M. Slade, and B. Levy, “Positive Aging Views in the General Population Predict Better Long-Term Cognition for Elders in Eight Countries,” Journal of Aging and Health, July 24, 2018. https://doi.org/10.1177/0898264318784183.

6. Giovanni Pico della Miranola, Oration on the Dignity of Man, 1496.

7. J. E. Logan, E. N. Rampersaud, G. A. Sonn, K. Chamie, A. S. Belldegrun, et al., “Systemic Therapy for Metastatic Renal Cell Carcinoma: A Review and Update,” Reviews in Urology 14, nos. 3–4 (2012): 65–78.

11. Исцеляя смерть

1. Lulu Wang. This American Life, “In Defense of Ignorance,” Act One. Chicago Public Media, April 22, 2016.

2. Bernard Crettaz, Cafés Mortels: Sortir la Mort du Silence (Geneva, Switzerland: Labor et Fides, 2010).

3. Sophie Elmhirst, “Take Me to the Death Cafe,” Prospect, January 22, 2015, www.prospectmagazine.co.uk/magazine/take-me-to-the-death-cafe.

12. Сожгите свои корабли

1. История о Кортесе и сожжении кораблей, которая, впрочем, может быть вымышленной, широко известна, но я хочу поблагодарить Тони Роббинса за то, что он напомнил мне об этой мощной аналогии.

2. D. Spiegel, J. R. Bloom, H. C. Kraemer, and E. Gottheil, “Effect of Psychosocial Treatment on Survival of Patients with Metastatic Breast Cancer,” Lancet 2, no. 8668 (1989): 888–891, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/2571815.

3. A. J. Cunningham, C. V. Edmonds, C. Phillips, et al., “A Randomized Controlled Trial of the Effects on Survival of Group Psychological Therapy for Women with Metastatic Breast Cancer,” Psycho-Oncology 7, no. 6 (1998): 508–517.

4. A. J. Cunningham, C. V. Edmonds, C. Phillips, K. I. Soots, D. Hedley, and G. A. Lockwood, “A Prospective, Longitudinal Study of the Relationship of Psychological Work to Duration of Survival in Patients with Metastatic Cancer,” Psycho-Oncology 9, no. 4 (2000): 323–339, www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/10960930.

5. A. J. Cunningham, C. Phillips, J. Stephen, C. Edmonds, “Fighting for life: a qualitative analysis of the process of psychotherapyassisted self-help in patients with metastatic cancer,” Integrative Cancer Therapies 1, no. 2 (2002): 146–161.

6. A. J. Cunningham and K. Watson, “How Psychological Therapy May Prolong Survival in Cancer Patients,” Integrative Cancer Therapies 3, no. 3 (2005): 214–229.

7. Marcia Angell, “Disease as a Reflection of the Psyche,” New England Journal of Medicine 312, June 1985, 1570–1572, www.nejm.org/doi/full/10.1056/NEJM 198506133122411.

8. Julia Belluz, “America’s most famous back pain doctor said pain is in your head. Thousands think he’s right.” Vox, July 23, 2018. www.vox.com/science-and-health/2017/10/2/16338094/dr-john-sarno-healing-back-pain.

9. A. J. Burger, M. A. Lumley, J. N. Carty, D. V. Latsch, E. R. Thakur, M. E. Hyde-Nolan, A. M. Hijazi, and H. Schubiner, “The effects of a novel psychological attribution and emotional awareness and expression therapy for chronic musculoskeletal pain: A preliminary, uncontrolled trial.” Journal of Psychosomatic Research 81 (February 2016): 1–8. www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/26800632.

Заключение

1. Peter H. Diamandis, Steven Kotler, Abundance: The Future Is Better Than You Think (New York: Free Press, 2012).

2. Rachael Donalds, “Digital Determinants of Health,” filmed in New Bedford, CT. TEDx video, www.youtube.com/watch?v=89CjV6tqIAM.

Об авторе

Джеффри Д. Редигер – доктор медицинских наук, профессор Гарвардской медицинской школы, медицинский директор юго-восточного Центра психиатрии взрослых МакЛин, а также директор по связям с общественностью больницы МакЛин, одного из ведущих психиатрических институтов страны и лидера в области новаторских неврологических исследований. Сертифицированный врач и психиатр, он также является руководителем отдела поведенческой медицины в медицинском центре «Добрый самаритянин» и имеет степень магистра богословия в Принстонской теологической семинарии. Доктор Редигер получил множество наград, связанных с уходом за пациентами, и был номинирован на Национальную премию Bravewell Leadership Award, которая присуждается врачам, внесшим значительный вклад в область интегративной медицины. Его работы также были показаны на радио и телевидении, в таких программах, как «Шоу Опры Уинфри» и «Доктор Оз».

www.drjeffreyrediger.com

Примечания

1

Массачусетская больница общего профиля.

2

Канарейки очень чувствительны к газам, в том числе метану и угарному газу, и гибнут даже от незначительной примеси его в воздухе. В прежнее время рудокопы часто брали клетку с канарейкой в шахту и во время работы следили за птицей. Если она внезапно начинала проявлять признаки беспокойства или падала, люди поспешно покидали выработку. – Прим. ред.

Content

Джеффри Д. Редигер
Исцеленные
Вселяющие надежду истории необъяснимого выздоровления

Введение Распаковка черного ящика медицинских чудес

Часть первая Невероятный иммунитет

Глава 1 Вперед, в невозможное

Глава 2 Прирожденные убийцы

Глава 3 Ешьте, чтобы исцеляться

Глава 4 Перекрыть магистраль болезни

Глава 5 Активируйте режим исцеления

Глава 6 Исцеляющее сердце

Часть вторая Чудесный разум

Глава 7 Исцеляющая вера или вера в исцеление

Глава 8 Сила плацебо

Глава 9 Исцеление вашей личности

Глава 10 Вы – это не ваша болезнь

Глава 11 Исцеляя смерть

Глава 12 Сожгите свои корабли

Заключение Медицина надежды и возможности

Примечание автора

Благодарности

Примечания

Об авторе

Примечания