Дэвид Стасавидж

Упадок и подъем демократии:

Глобальная история от античности до наших дней

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Моим родителям

Барбаре и Джерри

Предисловие

Откуда берётся демократия, как она поддерживается и каково её будущее? Эти вопросы особенно актуальны сегодня, в нашу эпоху демократической тревоги. Соединённые Штаты давно считаются успешным демократическим экспериментом и уроком для других; если когда-то люди думали, что республики должны быть маленькими, чтобы выжить, то американский опыт, похоже, доказал обратное. В последние десятилетия, по мере того как практика избрания лидеров на свободных выборах распространялась по всему миру, демократия приобрела ауру неизбежности, словно это была волна будущего, по крайней мере, для тех, кто был готов её слушать. Сегодня некоторые опасаются, что все эти выводы были слишком оптимистичными — сама демократия может оказаться менее долговечной, чем они когда-то думали, и даже если она выживет, она может быть захвачена немногими за счёт большинства.

Чтобы понять, где мы находимся сегодня и куда мы можем двигаться, нам необходимо расширить свой кругозор и обратиться к глубокой истории демократии, и именно это я предлагаю сделать в этой книге. Я занимаюсь исследованиями и пишу на эту тему уже двадцать лет, в частности, работая над долгой эволюцией представительных институтов в Европе. В последние годы я начал более чётко размышлять о сравнении регионов мира. Почему, спрашивал я, Европа пошла по принципиально иной политической траектории, чем Китай или Ближний Восток? Хотя многие учёные писали об экономической дивергенции, которая привела Европу к тому, что она стала первым регионом, прошедшим индустриализацию, меньше людей пытались объяснить это значительное политическое расхождение. Это будет одной из важных целей этой книги, и для её достижения нам потребуется рассмотреть не только демократию, но и логику автократии — противоположной формы правления.

Рассматривая широкий спектр человеческих обществ, мы обнаружим, что события в «отдалённых» местах и в отдалённые времена иногда могут рассказать нам удивительные вещи о наших собственных политических институтах сегодня. Демократия часто процветала там, где мы меньше всего этого ожидали. В рамках этого мы узнаем, что история демократии — это не только история великих мыслителей, писавших великие книги; Она также была создана обычными людьми, прагматично работающими над коллективным управлением собой.

Наконец, рассматривая в этой книге развитие наших современных демократий, мы лучше поймём их потенциальные сильные и слабые стороны. Конкретные институты, которые мы используем для управления собой сегодня, в значительной степени являются результатом длительного развития англо-американских практик, которое было в равной степени результатом обстоятельств и любой естественной эволюции. Демократия, которая у нас есть сегодня, — это лишь один из возможных способов организации вещей, и в заключение я хотел бы сказать, что, осознав это, мы сможем лучше понять, как она может развиваться в будущем.

ЧАСТЬ I. Ранняя демократия

Глава 1. Истоки демократического правления

НАС УЧАТ, что европейцы изобрели демократию. Мы узнаем, что ее изобрели греки, которые и дали нам само слово, а также слышим, что демократия в Греции умерла примерно через столько же времени, сколько просуществовала Американская республика. Затем демократия постепенно возрождалась в Европе в ходе долгой эволюции, начавшейся с таких событий, как Magna Carta и возникновение итальянских городских республик. Кульминацией стало создание политических систем, основанных на конкурентных выборах и всеобщем избирательном праве. В конечном итоге практика демократии распространилась и на другие континенты.

Одна из проблем этой истории заключается в том, что, когда европейцы начали завоевывать народы на других континентах, они иногда обнаруживали, что у местных жителей политические институты были более демократичными, чем те, которые они знали у себя на родине. В Северной Америке, когда французские миссионеры-иезуиты проникли на территорию народа, который они называли гуронами, они обнаружили политическую систему, основанную на центральных и местных советах с широким участием, в том числе и женщин. В 1636 году один миссионер заметил, что центральный совет гуронов был похож на «Генеральное собрание» страны.[1] В его родной стране, Франции, тоже было Генеральное собрание, но оно не собиралось более двадцати лет и не собиралось вновь до 1789 года. В Мезоамерике испанские завоеватели чаще всего сталкивались с обществами с иерархической политической системой, но не всегда. В 1519 году, когда Эрнан Кортес вступил на территорию Тлакскалы, он заметил, что, насколько он мог судить, форма правления «почти как в Венеции, или Генуе, или Пизе, потому что там нет одного верховного правителя».[2] На его родине в Испании был такой единый верховный правитель, король Карл I.

Примеры гуронов и Тлакскалы не являются единичными исключениями. На протяжении всей истории человечества многие общества на разных континентах независимо друг от друга развивали политические системы, в которых правящие были обязаны добиваться согласия тех, кем они управляют. Если рассматривать поиск согласия как основной компонент демократии, то можно сказать, что демократия сама по себе возникает среди людей естественным образом, хотя и далеко не неизбежно. Тогда возникает вопрос, когда и почему демократические практики выживают и процветают, и почему это происходит даже там, где люди не читали Аристотеля.

Другой вопрос, который мы должны задать: если ранние формы демократии существовали во многих регионах, то почему современная демократия — выбор представителей путем всеобщего голосования — возникла сначала в Европе и Соединенных Штатах? Ответ, как я полагаю, связан с особой траекторией развития Европы по сравнению с такими регионами, как Китай и Ближний Восток. По иронии судьбы, именно отсталость Европы заложила основу для подъема современной демократии.

Ранняя демократия и современная демократия

В своем первоначальном значении, которое использовали греки, слово «демократия» означает, что народ управляет, или, в более буквальном смысле, что народ обладает властью. Каждый гражданин участвует в управлении, и народ как коллектив правит.[3] В середине двадцатого века один ученый описал коренные общества южной Африки как имеющие «особый тип демократии».[4] Свободные выборы лидеров были неизвестны, но племенные вожди должны были править коллективно с помощью собраний и советов, которые ограничивали их действия: народ или его часть участвовали в управлении. Вместо того чтобы называть эту систему «своеобразной», я буду называть ее «ранней демократией». Этот термин удобен, потому что ранняя демократия отличалась от современной формы демократии, с которой мы знакомы сегодня.

Ранняя демократия существовала вместо государственной бюрократии. Это была система, в которой правитель управлял совместно с советом или собранием, состоящим из членов общества, которые сами были независимы от правителя и не подчинялись его прихоти. Они предоставляли информацию и одновременно помогали в управлении. В некоторых ранних демократиях правители выбирались советом, в других главную роль играла наследственность. Некоторые советы в ранних демократиях предполагали широкое участие общины, но в других случаях это были более элитарные собрания. Для тех, кто имел право, участие принимало глубокие и частые формы.

Ранняя демократия была настолько распространена во всех регионах земного шара, что мы должны рассматривать ее как естественное состояние человеческих обществ. Я не первый, кто говорит подобное, но я попытаюсь дать новый и более полный взгляд на эту идею, а также показать, когда и почему ранняя демократия преобладала.[5] Афины, как и многие другие демократические государства Древней Греции, представляют нам наиболее обширный пример ранней демократии, но было много других обществ в других местах, в которых ранняя демократия также была в порядке дня. Это было верно, даже если участие в жизни общества было не таким широким, как в Афинах. К примерам ранней демократии относятся гуроны и жители Тлакскалы, на которые я уже ссылался. Мы также увидим примеры из древней Месопотамии, доколониальной Центральной Африки, древней Индии и других мест.

Современная демократия отличается от ранней по нескольким важным параметрам. Это политическая система, в которой представители выбираются на конкурентных выборах при всеобщем избирательном праве. При всеобщем избирательном праве участие в политической жизни очень широкое, но в современной демократии участие населения в управлении также более эпизодическое, чем в ранней демократии. Представители часто встречаются для участия в управлении, но широкие слои населения не принимают в нем непосредственного участия, кроме как во время выборов. Эпизодическое участие является первой точкой перелома современной демократии, поскольку оно может породить недоверие и отстраненность граждан; необходимо постоянно прилагать усилия для преодоления этой проблемы. Вторая точка перелома современной демократии заключается в том, что она сосуществует с государственной бюрократией, которая управляет повседневными делами, и риск этого заключается в том, что народ может перестать верить в то, что он сам управляет. Вероятность этого будет меньше, если демократические практики возникнут до создания государственной бюрократии — тогда правители и народ смогут строить бюрократию совместно. Но если бюрократия появится первой, вероятность этого будет меньше, а это значит, что бюрократия может либо заменить, либо дополнить современную демократию. Все зависит от последовательности событий.

Если ранняя демократия возникла независимо во многих человеческих обществах, то современная демократия — более специфически европейское изобретение. Ранняя демократия была формой правления, которая оказалась устойчивой на протяжении тысячелетий. Современная демократия — это нечто более недавнее, и мы должны рассматривать ее как продолжающийся эксперимент. Чтобы понять, когда и почему этот эксперимент увенчается успехом, нам нужно сначала рассмотреть, как возникла как ранняя, так и современная демократия.

Истоки ранней демократии

Ранняя демократия возникла, когда правители нуждались в согласии и сотрудничестве со своим народом, поскольку не могли управлять самостоятельно. Люди имели возможность выразить свое согласие или несогласие в той или иной форме собрания или совета. Все правители — как демократические, так и автократические — нуждались в хотя бы молчаливом согласии своего народа, не поднимая восстания, но в ранней демократии согласие не было молчаливым: оно было активным.[6] В ранней демократии, даже если совет управляемых не имел формальной прерогативы накладывать вето на решения, принятые правителем, он все равно мог осуществлять власть, если его члены обладали информацией, которой не было у правителя.[7]

Три основополагающих фактора способствовали появлению ранней демократии. Прежде всего, она была более распространена в небольших государствах. Мы видим это, когда говорим о государствах в Европе, в доколониальной Африке или в Северной Америке до европейского завоевания. Малые масштабы позволяли членам общества регулярно посещать советы и собрания, которые были жизненной силой ранней демократии. В некоторых ранних демократиях система представительства помогала решить эту проблему масштаба: вместо того чтобы приглашать всех, выбирали одного человека. Но отдельным представителям все равно нужно было ехать на собрание, а избирателям — следить за ними, когда они там оказывались, а когда люди были разбросаны по большой территории, это было еще сложнее. Представительство было приспособлением к проблеме масштаба, но не решало ее.[8]

Второй фактор, который привел к ранней демократии, — это недостаток у правителей знаний о том, что производит народ.[9] Это дало им стимул разделить власть, чтобы лучше знать, какие налоги они могут взимать. Мы должны рассматривать «налогообложение» в широком смысле — с этой проблемой сталкивался любой правитель, который стремился присвоить или перераспределить экономические ресурсы. Иногда причиной неопределенности становились особенности природной среды, поскольку они затрудняли прогнозирование сельскохозяйственного производства.[10] В других случаях правители сталкивались с неопределенностью из-за отсутствия государственной бюрократии, которая могла бы измерять и оценивать производство. На протяжении всей истории неопределенность такого рода была большой проблемой для правителей при налогообложении. Если вы слишком пессимистично оцените, сколько вы можете обложить налогом, вы упустите потенциальный доход; если вы слишком оптимистично оцените, сколько вы можете обложить налогом, вы рискуете спровоцировать либо восстание, либо уход населения.

Третий фактор, приведший к ранней демократии, связан с балансом между тем, насколько правители нуждаются в людях и насколько люди могут обойтись без своих правителей. Когда правители больше нуждались в доходах, они с большей вероятностью соглашались на совместное правление, и это было еще более вероятно, если им нужны были люди для ведения войн. Не имея достаточных средств, чтобы просто заставить людей воевать, правители предлагали им политические права. Обратной стороной всего этого было то, что всякий раз, когда населению становилось легче обойтись без конкретного правителя — например, переехать на новое место, — правители были вынуждены управлять более консенсусно. Идея о том, что варианты выхода влияют на иерархию, на самом деле настолько общая, что применима и к другим видам, помимо человека. Среди таких разных видов, как муравьи, птицы и осы, социальная организация имеет тенденцию быть менее иерархичной, когда затраты на то, что биологи называют «рассеиванием», низки.[11]

Со временем ранняя демократия сохранилась в одних обществах, но угасла во многих других. Это происходило по мере роста масштабов общества, по мере того как правители приобретали новые способы контроля за производством, и, наконец, когда людям становилось трудно перебираться на новые территории. Именно по этим причинам в названии этой книги говорится сначала об упадке ранней демократии, а затем о подъеме современной демократии.

Является ли ранняя демократия подходящим термином?

Те, кто знаком с классической греческой мыслью, могут опасаться, что мое определение ранней демократии слишком широкое. Греки различали правление одного, немногих или многих, и для них слово demokratia ассоциировалось только с правлением многих, обычно в большом собрании.[12] Правление немногих было олигархией, и оно происходило в форме совета с ограниченным участием. Даже если управление при олигархии носило коллективный характер, это не было демократией в понимании греков. Ученые использовали разделение на собрание и совет, чтобы эмпирически различать демократии и олигархии.[13]

Почему же я принимаю определение ранней демократии, которое греки считали включающим и демократию, и олигархию? Я делаю это потому, что во многих человеческих обществах, которые на первый взгляд кажутся правлением немногих, также было участие многих. В некоторых ранних демократиях, которые я опишу, небольшое число людей принимало непосредственное участие в управлении, но затем они должны были предстать перед собранием или советом в населенном пункте, где они проживали. У гуронов в центральных советах участвовали только вожди, но они должны были предстать перед другим советом в своей родной деревне. В других обществах решения обычно принимали немногие, но в иных случаях проводились более широкие обсуждения и консультации.[14] Так было в городах месопотамского царства Мари.[15] Это явление было известно и в греческом мире, и его стали называть смешанной конституцией. Те, кто составил каталог политических режимов греческих городов, нашли много примеров смешанных конституций, и они также подтвердили тот факт, что часто трудно классифицировать полис как явно олигархический или явно демократический — почти каждый греческий полис имел некоторые элементы этих двух режимов.[16] Сам Аристотель говорил о городах, которые смешивали олигархию и демократию.[17] Для меня все это звучит так, как будто барьер между олигархией и демократией был очень проницаемым.

По всем этим причинам имеет смысл принять широкое определение ранней демократии. При этом я постараюсь подчеркнуть разнообразие внутри группы ранних демократий. В некоторых из них участие населения было очень широким, в то время как в других оно было более ограниченным.

Автократическая альтернатива

Автократия была альтернативой ранней демократии. Поскольку практически в любом обществе невозможно править в одиночку, успешной автократии способствовало создание государственной бюрократии. Вместо того чтобы полагаться на членов общества для предоставления информации и сбора доходов, автократы создавали бюрократию, укомплектованную подчиненными, которых они сами отбирали и сами контролировали. Это в корне отличалось от опоры на совет или собрание, состоящее из членов общества, не подчиняющихся прихоти правителя. Бюрократов можно было посылать для оценки того, что производят люди и сколько с них можно взять налогов, а также для сбора налогов. Их также можно было использовать для введения системы воинской повинности, не наделяя людей политическими правами. За всем этим стояла реальность военной силы — автократам нужно было нанимать и оплачивать специалистов по насилию. Некоторые из автократий, которые я рассмотрю, были очень эффективными, другие — гораздо менее, но во всех случаях они были очевидной альтернативой ранней демократии.

Выбор в пользу автократической альтернативы также зависел от владения техниками, которые обычно ассоциируются с цивилизацией. Самым важным из них было наличие письменности, чтобы бюрократы могли общаться на расстоянии и во времени. В главе 3 я приведу доказательства того, откуда взялась письменность, и покажу, что в этой истории были как элементы спроса, так и элементы предложения. Письменность появлялась, скорее всего, тогда, когда у общества возникала потребность в ней, например, когда оно выращивало урожай, который можно было хранить и записывать. Но был и важный элемент предложения, поскольку изобрести систему письма с нуля — задача не из легких. Письменность с большей вероятностью могли перенять общества, оказавшиеся рядом с соседями, у которых письменность появилась раньше.

Выбор в пользу автократической альтернативы зависел не только от наличия письменности, но и от других элементов цивилизации. Понимание геометрии помогало при межевании полей для целей налогообложения; понимание почвы позволяло государственным чиновникам классифицировать землю в зависимости от ее плодородности и взимать на этой основе различные налоги. Парадокс развития цивилизации заключался в том, что она позволяла автократии функционировать более эффективно.

Практика интенсивного сельского хозяйства была еще одним фактором, который помог облегчить бюрократическую альтернативу, сделав ландшафт более разборчивым. Слово «интенсивный» здесь относится к усилиям по получению более высоких урожаев с того же количества земли за счет увеличения человеческих усилий и капитала.[18] Если мы считаем, что бюрократы обычно обладают меньшей информацией о производстве, чем местные жители, то любой процесс, который делает производство более понятным для посторонних — если воспользоваться термином, который предпочитал Джеймс Скотт, — облегчает бюрократам работу.[19] Интенсивное сельское хозяйство часто делает это путем изменения порядка ландшафта, чтобы сделать производство более систематическим, а также часто более компактным. На одних типах местности это было более осуществимо, чем на других, но интенсивное сельское хозяйство зависело не только от природных условий; оно также зависело от развития цивилизации в виде новых технологий севооборота, вспашки, ирригации и террасирования. Это возвращает нас к парадоксу, согласно которому развитие цивилизации может способствовать развитию автократии.

В конечном счете, многие автократы, использовавшие бюрократическую альтернативу, смогли сделать это не потому, что создали государственную бюрократию, а потому, что унаследовали ее от предшественников. Макс Вебер писал, что бюрократия «относится к тем социальным структурам, которые труднее всего разрушить».[20] В Китае и на Ближнем Востоке мы увидим случаи, когда бюрократия сохранялась даже перед лицом массовых потрясений. Утверждение Вебера может иметь и обратное следствие: после разрушения бюрократии ее трудно восстановить с нуля. Именно с этой проблемой столкнулись Каролинги и другие правители в Европе после падения Рима, и это показывает, почему Европа выбрала другую траекторию политического развития.

Почему Европа была другой

Развитие ранней демократии вряд ли было уникальным для Европы. Собрания классической Греции, собрания германских племен, советы средневековых городов-государств — все они имеют сильное сходство с коллективным управлением в других регионах мира. Но Европа отличалась от них в нескольких важнейших аспектах. В отличие от того, что произошло в Китае и на Ближнем Востоке, ранняя демократия продолжала выживать и процветать в Европе, а не была полностью вытеснена автократическим и бюрократическим правлением. Это первое событие, которое мы должны рассмотреть. Европейцы также отличались тем, что в конечном итоге им удалось распространить практику ранней демократии на общества, охватывающие большие территории. Наконец, ранняя демократия в Европе через ряд этапов превратилась в современную демократию. Мы должны спросить, как средневековые европейцы развили практику политического представительства и как она в конечном итоге привела к выбору лидеров путем свободных выборов с всеобщим избирательным правом для взрослых.

Ирония ранней демократии в Европе заключается в том, что она процветала и процветает именно потому, что европейские правители очень долгое время были удивительно слабыми.[21] Более тысячелетия после падения Рима европейские правители не могли оценить, что производит их народ, и взимать на основе этого значительные налоги.[22] Самый яркий способ проиллюстрировать слабость европейцев — показать, как мало доходов они собирали. В конце концов европейцы разработали сильные системы сбора налогов, но на это у них ушло ужасно много времени. В средневековые времена и на протяжении части ранней современной эпохи китайские императоры и мусульманские халифы могли извлекать из экономического производства гораздо больше, чем любой европейский правитель, за исключением небольших городов-государств.

Чтобы увидеть раннюю слабость Европы, рассмотрим данные, приведенные на рисунке 1.1, где показаны оценки государственных доходов как доли общего экономического производства в четырех обществах: Китай при династии Сун в 1086 г. н. э., Ирак при Аббасидском халифате в 850 г. н. э., Англия и Франция около 1300 г. н. э.[23] Императоры Сун и аббасидские халифы могли извлекать в десять раз больше доходов по отношению к ВВП, чем европейские правители. Эти цифры относятся к центральному налогообложению; вопрос о местном налогообложении в Европе, в частности о десятине, которая шла на нужды церкви, будет обсуждаться в главе 5, и это не меняет моего общего вывода.

Один из дальнейших уроков рисунка 1.1 заключается в том, что если ранняя демократия и автократия были альтернативными путями политического развития, они не обязательно приводили к одному и тому же результату. Даже после того, как английские монархи согласились с Magna Carta, они были вынуждены довольствоваться гораздо более низким уровнем налогообложения, чем китайские императоры или мусульманские халифы.

РИСУНОК 1.1. Фискальные изъятия в трех регионах. (Источники см. в тексте).

Долгое время правители Европы находились в слабом положении из-за отсутствия государственной бюрократии. Они не владели многими технологиями, позволяющими бюрократии работать, а римляне не завещали им этот институт. В результате тем, кто хотел иметь бюрократию, приходилось начинать с нуля. Этому способствовало и то, что форма сельского хозяйства, распространенная в Европе, — экстенсивная, а не интенсивная — усложняла работу бюрократии. В конце концов, европейские государства создали сильные государственные бюрократии, во многом благодаря внешним угрозам, но к тому времени, когда это произошло, демократические практики очень прочно укоренились, а также были расширены для работы в крупных государствах. В такой последовательности бюрократия не заменяла демократию, как в случае с автократической альтернативой, а, напротив, становилась ее дополнением.

Чтобы увидеть фундаментальную слабость средневековых европейских государств, возьмем пример Филиппа Красивого из Франции, правившего с 1285 по 1314 год. Ему часто приписывают создание централизованной королевской администрации, но даже после его масштабных усилий Филипп все равно имел постоянный центральный бюрократический аппарат, состоящий всего из нескольких десятков человек, и не имел постоянной военной силы. В отсутствие этого биограф Филиппа Джозеф Стрейер утверждал, что Филиппу приходилось добиваться своих целей не только угрозой силы, поскольку «у него было мало сил, на которые можно было бы опереться».[24] Правление Филиппа будет напоминать череду переговоров с различными местными группами — в разрозненном порядке — с целью получения согласия и помощи в сборе доходов.[25]

Последняя ирония политического развития Европы заключается в том, что медленный прогресс науки и цивилизации благоприятствовал выживанию ранней демократии. В качестве примера можно привести влияние понимания почвы. С ранних времен правители Китая и Ближнего Востока стали понимать, как различные типы почвы способствуют сельскохозяйственному производству. Вооружившись этими знаниями, они могли лучше понять, сколько налогов они могут взимать со своих подданных, а не вступать в процесс переговоров и компромиссов. В Китае легенда, известная как «Дань Юя», или «Юй Гун», повествует о том, как Юй Великий, первый император династии Ся, обследовал каждую из своих девяти провинций и установил различные ставки налогов в зависимости от качества почвы. Хотя история о Юй является апокрифом, реальность ранних китайских представлений о почве таковой не является, и европейского аналога истории о Юй Великом не существует.

Государство появилось первым в Китае

Ход китайского политического развития напоминает европейский, поставленный на голову. Чтобы понять истоки китайского политического развития, нам нужно вернуться во второе тысячелетие до нашей эры. Первая историческая династия Китая — Шан — возникла на Лёссовом плато на северо-западе Китая, названном так по типу почвы, которая там встречается. Предыдущая династия, Ся, которая может быть мифической, а может и не быть, располагалась в том же районе.

Отличительной чертой общества Шан было то, что с самого раннего времени правление приняло автократическую форму. Практика Шан предусматривала, что цари выбирались в соответствии со строгим правилом наследования — нет никаких ссылок на совет или собрание, имеющее какой-либо выбор в этом вопросе, или какое-либо последующее влияние. Возможно, у шанцев была протобюрократия, но мы с большей уверенностью знаем, что шанские цари мобилизовали большие военные силы, численность которых исчислялась десятками тысяч. У Шан также была доминирующая центральная столица, которая была намного больше всех окружающих ее поселений.

Природные условия явно подталкивали китайское общество к автократии. Все ранние китайские династии возникли на Лёссовом плато. Лёсс — это мягкий тип почвы, облегчающий работу с простыми инструментами, а также очень пористый, обеспечивающий поступление воды к растущим растениям. Там, где был источник воды, лёссовая почва служила прекрасной основой для раннего сельского хозяйства. Лёссовая почва также присутствует в Европе, и первые земледельцы Западной Европы — культура Linearbandkeramik (LBK) — выращивали культуры на лёссовой почве. Однако в Западной Европе лёсс, как правило, откладывался на небольших разрозненных участках, а не на гигантской равнине, что привело к более рассредоточенному характеру ранних поселений. Возможно, это также привело к более долгосрочной тенденции к рассредоточению политической власти.

Быстрое развитие государственной бюрократии также подтолкнуло Китай в сторону автократии. Обычно западные наблюдатели называют Цинь (221–206 гг. до н. э.) первой династией, установившей бюрократическое правление в Китае. На самом деле корни китайской бюрократии уходят гораздо дальше в прошлое. Первые недвусмысленные свидетельства бюрократического правления относятся к династии Западная Чжоу, которая просуществовала с 1047 по 772 год до нашей эры. Чжоуская бюрократия состояла из параллельных административных подразделений, включавших Большой секретариат, Шесть и Восемь армий, министерство и королевский дом.[26] Многие должности в этой бюрократии были наследственными, особенно в ранние периоды, но со временем меритократическое продвижение стало нормой.

В ходе последующей эволюции китайского государства бюрократический набор и управление становились все более рутинизированными, и это происходило за счет наследственных родов. В Западной Европе после падения Рима правители проводили политику предоставления земельных наделов в обмен на военную службу. Эти пожалования, как правило, были односторонними. Со временем это привело к формированию категории членов общества, обладавших значительной автономией. Присутствие этой группы сыграет важную роль в раннем развитии средневековых собраний. В Китае ситуация развивалась в противоположном направлении. С совершенствованием системы императорских экзаменов во времена династий Тан и Сун китайские правители получили в свое распоряжение средство набора бюрократов, которое не зависело от неподконтрольных им общественных сетей. Быть членом элиты теперь означало быть частью самого государства.

Исламские правители унаследовали государство

Ближний Восток шел к автократии иным путем, чем Китай, и это показывает, как наследование государства может быть вредно для демократии. Ранняя демократия была основной формой правления в Аравии в доисламский период — правители управляли на основе консенсуса через советы. Одним из объяснений этого было то, что в кочевом обществе люди, недовольные решениями правителя, могли просто переехать в другое место. Другим важным фактом было то, что у правителей не было ничего даже слабо напоминающего государство: у них не было ни бюрократии, ни постоянной военной силы. Эту закономерность мы увидим и в других регионах, таких разных, как равнины Северной Америки и леса Центральной Африки.

Один из способов интерпретации того, что произошло в Аравии дальше, заключается в том, что приход ислама фатально подорвал демократические перспективы, но эта точка зрения не очень хорошо согласуется с историей. Намеки на управление при самом Мухаммаде говорят о том, что он действовал на основе консультаций по тем же причинам, что и другие аравийские правители: это был единственный способ наладить отношения. Текст, широко известный как Конституция Медины, дает представление об этом. В исламе также существует традиция, согласно которой первые четыре «праведных» халифа были выбраны коллективно, а не чисто по наследству, а в самом Коране в двух местах говорится о необходимости того, чтобы правители управляли через процесс шуры, что по-арабски означает «консультации».

Именно быстрое наследование уже существовавшего государства, а не ислама, привело к гибели ранней демократии на Ближнем Востоке. По мере того как исламские завоеватели распространялись за пределы Аравии, они вскоре столкнулись с более густонаселенными землями, где люди занимались интенсивной и оседлой формой сельского хозяйства, что в корне отличалось от условий Аравии. На территории нынешнего Ирака эти земли входили в состав Сасанидской империи, и за столетие до исламских завоеваний сасанидам удалось создать централизованную бюрократию для сбора налогов с плодородного сельскохозяйственного региона, который стал известен как Савад — «Черная земля». Столкнувшись с этим наследством, арабские завоеватели, свергнув сасанидское руководство, кооптировали его бюрократию. В результате, несмотря на протесты, халифы теперь могли править самодержавно, почти не нуждаясь в консультациях. Преемственность халифата стала наследственной.

Стремительная географическая экспансия стала еще одним фактором, подорвавшим демократию на Ближнем Востоке. Ранняя демократия в доисламской Аравии, как и во многих других человеческих обществах, была маломасштабной и осуществлялась лицом к лицу: старейшины отдельных племенных групп собирались, обсуждали и приходили к какому-то заключению. Этот процесс был неформальным именно потому, что обстоятельства позволяли неформальность. С исламскими завоеваниями встал вопрос о том, как управлять государством не лицом к лицу, а на расстоянии сотен и даже тысяч миль. Некоторые ученые предполагают, что в этой ситуации была необходима практика, которую в конечном итоге переняли европейцы: форма политического представительства, позволяющая осуществлять демократическое управление на больших расстояниях.[27] Но европейцам потребовались столетия проб и ошибок, чтобы прийти к такому решению; жителям исламского мира пришлось бы разобраться в этом в течение нескольких десятилетий.

Последнее, что следует подчеркнуть в связи с исчезновением демократии на Ближнем Востоке, — это то, что большую роль здесь сыграла случайность. Мусульманские завоеватели смогли унаследовать бюрократическое государство, потому что сасанидские правители в Ираке недавно построили его. Если бы исламская экспансия произошла на сто лет раньше — в шестом, а не в седьмом веке, — не было бы никакой бюрократии, которую можно было бы унаследовать. Последующая история демократии на Ближнем Востоке могла бы быть совсем другой.

Прибытие современной демократии

Современная демократия развилась из ранней демократии, и этот процесс начался в Англии, а затем достиг более полного размаха — для свободных белых мужчин — в Соединенных Штатах. Современная демократия — это форма правления, при которой политическое участие широко, но эпизодично: граждане участвуют в голосовании за представителей, но это происходит только через определенные промежутки времени, и существует мало средств контроля, кроме голосования — представители не могут быть связаны мандатами или инструкциями.[28] Все это контрастирует с ранней демократией. В ранних демократиях участие в выборах часто ограничивалось меньшим числом людей, но те, кто пользовался этим правом, участвовали гораздо чаще. Кроме того, те, кто выбирал представителей, могли связывать их мандатами, а отдельные населенные пункты могли либо накладывать вето на центральные решения, либо отказываться от них. Это создавало значительную блокирующую силу и, следовательно, необходимость в консенсусе. По этой причине в меньшей степени существовала проблема «тирании большинства», тогда как с ней приходится сталкиваться всем современным демократиям.

Если современная демократия принимает ту или иную форму, то во многом это объясняется особенностями англо-американской истории. Англия, а затем и Соединенные Штаты отклонились от общеевропейской модели, и нам важно понять, как и почему это произошло. Это также поможет нам понять потенциальные точки перелома современной демократии.

Совет и собрание существовали по всей Европе в средневековый и ранний современный периоды. В континентальной Европе ассамблеи функционировали так же, как и в ранних демократиях других стран: депутаты часто были связаны строгими мандатами, а местные избиратели имели право отклонять решения центра. Это не сильно отличалось от того, как управляли собой гуроны северо-восточных лесов, и те правители континентальной Европы, которые пытались отклониться от этой модели, имели ограниченный успех.

Уже в XIV веке управление советами в Англии стало выглядеть совершенно иначе. Хотя английские монархи управляли совместно с парламентом, им также удалось навязать требование, чтобы депутаты направлялись без мандатов от своих округов и чтобы решения большинства были обязательными. Единственным ограничением, которое избирательные округа могли наложить на депутатов, был запрет на их переизбрание. Эта британская модель отсутствия мандатов у депутатов со временем стала нормой для всех современных демократий. Ни одна представительная демократия с конца XVIII века не допускает явных мандатов — все, что можно попытаться сделать, это неформальные усилия, такие как «Контракт с Америкой» Республиканской партии 1994 года, и отсутствие мандатов имеет серьезные последствия для функционирования демократии.[29]

Ирония судьбы Англии заключается в том, что именно монархическая власть способствовала отходу от ранней демократии, и поэтому современная демократия включает в себя элемент автократии. Именно по этой причине, когда после 1688 года парламент стал верховной властью, Уильям Блэкстоун, знаменитый юрист, писал, что он обладает «абсолютной деспотической властью».[30]

Хотя Англия положила начало развитию современной демократии, она не спешила продвигать этот процесс дальше. Даже после того, что принято называть «Актом о великой реформе» 1832 года, лишь крошечная часть всего населения могла голосовать.[31] Здесь мы сталкиваемся с загадкой: хотя английские радикалы семнадцатого века, такие как левеллеры, впервые задумали всеобщее избирательное право для мужчин как способ управления обществом, их идеи впервые были реализованы в Северной Америке, а не в Англии. Хотя мы часто думаем о 1776 или 1787 годах как о начале американской демократии, начиная с XVII века очень широкое избирательное право для свободных белых мужчин стало нормой в североамериканских колониях Англии.

Широкое мужское избирательное право утвердилось в британской части колониальной Северной Америки не благодаря самобытным идеям, а по той простой причине, что в условиях изобилия земли и нехватки рабочей силы у простых людей были хорошие возможности для выхода. Это был тот же фундаментальный фактор, который благоприятствовал демократии в других обществах. Предоставление политических прав и совместное правление было необходимым следствием того, что те, кто находился наверху, занимали слабую позицию. Торговые компании и другие лица, которым было поручено создать колонии, сначала пытались управлять в иерархической манере, но это продолжалось недолго. Не имея возможностей для принуждения и администрирования, они вскоре обнаружили, что им необходимо управлять совместно с собраниями колонистов. Первое такое собрание состоялось в 1619 году в Джеймстауне, штат Вирджиния.

Есть и вторая, трагическая сторона истории о том, как нехватка рабочей силы повлияла на управление Северной Америкой, и она тоже началась в 1619 году. Те же экологические условия, которые подтолкнули колониальные правительства к предоставлению политических прав белым, послужили стимулом для создания системы рабства для африканцев. Получите ли вы политические права или попадете в рабство, зависело от качества того, что экономисты назвали бы «внешним опционом». Кроме тех, кого забирали недобровольно — а мы увидим, что такие случаи были, — перед британскими мигрантами стоял выбор: не приезжать в Новый Свет вообще. У африканцев, прибывавших в Новый Свет, такого выбора не было. Оказавшись в Новом Свете, британские мигранты, недовольные предлагаемыми условиями, часто могли переехать в другое место, но африканские рабы, пытавшиеся бежать, вряд ли могли рассчитывать влиться в общую массу населения, и мы знаем, что уже в елизаветинскую эпоху африканцы воспринимались и изображались англичанами негативно.[32] Политические права для белых и рабство для африканцев вытекали из одного и того же основного экологического условия — нехватки рабочей силы. Прошло триста пятьдесят лет после 1619 года, прежде чем афроамериканцы получили право голоса наравне с другими. То, что афроамериканцы в конце концов получили право голоса, указывает на еще одну особенность современной демократии: именно потому, что она основана на идее широкого участия, у тех, кто исключен, есть особенно весомые аргументы, чтобы требовать права голоса.

Конституция США 1787 года способствовала переходу к современной демократии. Она сделала это неожиданным образом, устранив многие элементы ранней демократии, которые существовали в конституциях штатов еще в 1780-х годах. После 1787 года представители больше не могли быть связаны мандатами или инструкциями, в то время как это было распространено в колониальных ассамблеях, а также в ассамблеях ранних штатов. Кроме того, выборы стали проводиться реже, в то время как даже после 1776 года выборы в законодательные органы штатов чаще всего происходили ежегодно. Отдельные штаты также должны были соглашаться с решениями центрального правительства в вопросах налогообложения и обороны. В отличие от ранней демократии, Конституция позволяла создать мощную центральную государственную бюрократию и предлагала такую форму политического участия, которая была широкой, но при этом лишь эпизодической и предполагала управление на очень большой территории. Мы все еще находимся в процессе изучения того, может ли этот эксперимент сработать.

Альтернативные взгляды на демократию

До сих пор я излагал историю распространения ранней демократии и ее трансформации в современную демократию. Существуют и альтернативные точки зрения, которые касаются роли политических идей, неравенства и экономического развития.

Политические идеи

Самое прямое объяснение появления демократии заключается в том, что кто-то должен был изобрести эту практику, и греки сделали это первыми. Даже если демократия в Греции в конце концов угасла, память о ней не исчезла, и, начиная со средневековой эпохи, западноевропейцы могли опираться на эту греческую традицию, а также на более позднюю римскую. С этим аргументом есть две большие проблемы.

Во-первых, такие народы, как гуроны или тлакскаланы, никогда не читали Аристотеля, однако им удалось придумать формы правления, которые показались европейцам поразительно демократичными. Члены германских собраний, описанных Тацитом, тоже не читали Аристотеля.

Вторая проблема заключается в том, что даже для Европы интерпретация политических идей работает не так хорошо. Я приведу здесь один пример, прежде чем рассмотреть его подробнее в главе 5. Мы знаем, что греческие идеи о правительстве были утеряны для западноевропейцев спустя некоторое время после падения Рима, пока они впервые не появились в латинском переводе в эпоху Средневековья. Политический теоретик Дж. Г. А. Покок утверждал, что повторное открытие греческих идей о полисе оказало глубокое влияние на независимые городские республики Северной Италии, но это не очень помогает нам понять, как эти городские республики вообще возникли. Мы знаем, что «Политика» Аристотеля впервые появилась в латинском переводе примерно в 1260 году н. э., но подавляющее большинство итальянских коммун стали автономными задолго до этой даты. Похоже, что средневековым горожанам пришлось самостоятельно изобретать демократическое управление, и поразительно, что это произошло сначала в Европе, а не на исламском Ближнем Востоке, поскольку в этом регионе труды Аристотеля никогда не терялись.

Идеи о демократии имеют значение, и я буду подчеркивать это на протяжении всей книги. Но простое представление о том, что демократия появилась у европейцев благодаря классической традиции, не убеждает. Европейцы продвигали дело демократии даже в те моменты, когда классическая традиция была забыта, а другие народы продвигали дело демократии, никогда не изучая классическую традицию в первую очередь.

Неравенство

Идея о том, что неравенство вредит демократии, имеет глубокие корни: в обществе, разделенном на имущих и неимущих, будут возникать завистливые настроения, подрывающие мирное демократическое правление. Имущие также могут быть более восприимчивы к призывам демагогов, поэтому демократия не должна долго существовать в условиях высокого неравенства.

Вполне логично, что в демократическом обществе существуют мощные силы, способствующие равенству. Поскольку бедных больше, чем богатых, они могут голосовать за кандидатов, предлагающих что-то сделать с неравенством. Это может быть прогрессивное налогообложение, а также прогрессивная политика расходов, например, субсидируемое государством образование.

Стандартный взгляд на неравенство и демократию находит меньше поддержки, чем можно было бы подумать. Примером тому служит Западная Европа в XIX и XX веках. Во многих странах современная демократия возникла и поддерживалась, несмотря на высокий и растущий уровень неравенства. В то же время сама по себе демократия зачастую мало что могла изменить в неравенстве, и со временем элиты осознали это. Если авторы «Федералистской книги» были одержимы опасностью, которую республика могла представлять для собственности, то к концу XIX века западноевропейские элиты научились относиться к этому более беззаботно — зачем беспокоиться о всеобщем избирательном праве, если оно не приведет к тому, что вас обложат высокими налогами или экспроприируют? Этот вывод имеет как хорошие, так и плохие последствия: демократия может быть более устойчивой, чем мы думаем, перед лицом высокого неравенства, но если вас беспокоит неравенство, то демократия сама по себе не является решением проблемы.

Экономическое развитие

Одна из самых устойчивых идей о демократии заключается в том, что она может существовать только в богатых странах. Нетрудно понять, откуда взялась эта идея, ведь самые богатые страны мира сегодня почти всегда являются демократиями. Основная причина этого заключается в том, что, когда бедных людей становится меньше, уменьшается и аудитория для автократических демагогов. Бедные люди могут чувствовать, что им нечего терять от альтернатив демократии, и, кроме того, они могут быть менее образованными в отношении политического процесса, или так гласит аргумент.[33]

Идея о том, что экономическое развитие является необходимым условием демократии, была значительно укреплена Сеймуром Мартином Липсетом, одним из самых выдающихся политологов двадцатого века. В 1959 году Липсет исследовал различные показатели развития: доход на душу населения, количество человек на один автомобиль и на одного врача, а также количество радиоприемников, телефонов и газет. Данные Липсета свидетельствовали о том, что странам, имеющим низкие показатели по этим параметрам, сложнее поддерживать стабильную демократию. С тех пор как он написал эту книгу, вокруг этого вывода было много споров. Одни считают, что развитие действительно вызывает демократию.[34] Другие утверждают, что демократия и развитие обусловлены другими факторами.[35]

Проблема с гипотезой экономического развития заключается в том, что если мы рассматриваем возникновение демократии в Европе как очень долгий процесс, растянувшийся до средневековой эпохи и даже раньше, то нам нужно помнить, что в эти ранние века Европа не была более развитой, чем остальной мир, — более того, зачастую все было наоборот. Даже когда перешли к современной демократии, многие европейские страны были довольно бедными по нашим сегодняшним меркам. К моменту появления Третьей французской республики в 1870 году Франция имела тот же уровень ВВП на душу населения, что и Танзания сегодня.

Аналогичные выводы мы получаем, когда меняем соотношение и спрашиваем, как демократия влияет на экономическое развитие. Стандартный аргумент заключается в том, что демократия будет более благоприятна для экономического роста, поскольку в демократическом обществе люди будут чувствовать, что их собственность находится в большей безопасности. Я подробно остановлюсь на этом вопросе в главе 8. Факты показывают, что, сравнивая раннюю демократию и автократию, мы видим, что у каждой из этих систем были сильные и слабые стороны, когда речь шла об экономическом развитии. Именно потому, что ранний демократический режим был режимом децентрализованной власти, риск того, что центральный правитель попирает права собственности, был невелик. Однако децентрализованная власть может также привести к возникновению барьеров на пути новых участников рынка, и поэтому ранняя демократия может стать тормозом для инноваций. Примером тому может служить Голландская республика. Когда мы смотрим на автократии, то видим обратную картину: в Китае и на Ближнем Востоке они помогли создать очень широкий рынок, по которому могли распространяться идеи и инновации, но ахиллесовой пятой автократии была нестабильность. При централизованной власти и бюрократическом государстве существовал риск того, что правители могли внезапно изменить политику в нежелательном направлении.

Оптимистичный взгляд на современную демократию заключается в том, что она обладает всеми преимуществами ранней демократии для роста без ее недостатков. Лидеры будут полезно ограничены, но есть большой национальный рынок с меньшим количеством барьеров для входа. В главе 9 я проведу сравнение между Соединенным Королевством и Голландской Республикой, чтобы показать, как можно привести этот аргумент. Но если это сравнение заставляет нас с оптимизмом смотреть на современную демократию, то история Соединенных Штатов может дать нам повод задуматься. Будучи первой настоящей современной демократией, Соединенные Штаты имели интегрированный национальный рынок, но даже в этом случае то и дело возникали барьеры для входа на рынок, обусловленные монопольной властью. Речь идет как о рубеже двадцатого века, так и о рубеже двадцать первого.[36]

Будущее демократии

Ранняя демократия существовала на протяжении тысяч лет в самых разных человеческих обществах: это был очень надежный институт. Одним из главных мотивов, побудивших меня рассказать эту историю, была попытка представить современную демократию в новом свете. В сравнительном плане современная демократия просуществовала совсем недолго. Мы должны рассматривать ее как продолжающийся эксперимент и, возможно, даже удивляться тому, что современная демократия вообще выжила. На протяжении всей истории человечества общества либо управлялись автократически кем-то, кто распоряжался государственной бюрократией, либо имели нечто, напоминающее раннюю демократию, где государство отсутствовало, власть была децентрализована, а общий размер общества, скорее всего, был небольшим. Идея о том, что в таком большом государстве, как тринадцать американских колоний, можно поддерживать демократию в сочетании с центральным государством, была беспрецедентной. Мы можем использовать уроки истории, чтобы сделать три вывода о будущем демократии.

Новые демократии

Первый вывод касается множества новых демократий, появившихся после 1989 года. Сегодня во всем мире существует множество обоснованных опасений по поводу ослабления демократии или «отката», и в новостях мы видим один за другим примеры стран, скатывающихся к автократии. Политологи даже придумали совершенно новую категорию для стран, которые больше не считаются демократическими, но все еще проводят выборы — они называют эти случаи конкурентным авторитаризмом.[37]

Чтобы лучше понять происходящее, нам следует сделать шаг назад. Вместо того чтобы сосредоточиться на событиях последних нескольких лет, посмотрите на сегодняшний день с точки зрения 1988 года — года, предшествовавшего падению Берлинской стены. Если бы вы были вооружены лучшими политологическими исследованиями того времени и кто-нибудь спросил вас, какова вероятность того, что такая страна, как Гана, через тридцать лет станет динамично развивающейся демократией, вы бы ответили, что это маловероятно. Гана была слишком бедна и слишком этнически разделена, чтобы выжить в качестве демократии.

Почему же предсказания 1988 года оказались столь ошибочными? Неожиданное падение Берлинской стены было бы одной из главных причин, но недавнюю волну демократизации нельзя приписывать только исчезновению соперничества сверхдержав. Более глубокий урок, который преподносит история, заключается в том, что при определенных условиях, а они вряд ли редки, демократическое правление — это то, что естественно для человека. Многие из обществ, перешедших к демократии после 1989 года, практиковали ранние формы демократии задолго до того, как столкнулись с европейцами. Технология современной демократии, с выборами и партиями, является чем-то новым, но основной принцип демократии — то, что народ должен иметь власть — не является таковым.

Есть еще один потенциальный урок, который можно извлечь из опыта недавно демократизировавшихся стран: как ранняя демократия существовала вместо государства, так и демократизация после 1989 года с большей вероятностью выживет, если первоначальная власть центрального государства будет слабой. Африканские страны с более слабыми государственными структурами в 1989 году с большей вероятностью станут демократиями сегодня, в то время как на Ближнем Востоке сохранение государственных структур принуждения на протяжении столетий стало препятствием для демократии.[38]

И последнее, что мы должны отметить в связи с распространением современной демократии, — это то, что во многих случаях институты подотчетности на выборах были наложены на ранее существовавшие институты ранней демократии. Есть основания полагать, как показала политолог Кейт Болдуин, что даже в этом новом контексте институты ранней демократии могут продолжать обеспечивать важные формы подотчетности.[39]

Устойчивость автократии

Второе предсказание, которое некоторые люди сделали относительно демократии в 1989 году, касалось Китая, и оно тоже оказалось не совсем верным. Некоторые задавались вопросом, обязательно ли рыночное экономическое развитие приведет к политической либерализации и к тому, что Китай начнет больше походить на Запад. Считалось, что по мере того как общество будет становиться богаче, люди будут в более выгодном положении, чтобы требовать демократии. Также считалось, что рост может поддерживаться только при условии политической либерализации. Ни одно из этих предсказаний не оправдалось, по крайней мере, пока.

Уроки истории помогают нам понять, почему в Китае сохранилась автократия. В течение длительного периода в течение последних двух тысячелетий Китай был богаче Европы, несмотря на то что форма правления в Китае была автократической и бюрократической, в то время как европейские правители управляли с помощью собраний. Коммерческая революция Средневековья в Западной Европе часто приписывается развитию ранней демократии, но мы увидим, что в Китае также произошла своя средневековая коммерческая революция. Она была связана с более высоким уровнем дохода на душу населения, чем в Западной Европе, но это не привело к отходу Китая от автократии, так почему же мы должны ожидать, что рост Китая в более поздние времена приведет к другим результатам?

Другой ключевой факт для понимания Китая связан с вопросом последовательности. Автократия — очень надежная форма политического развития, если государство приходит к ней первым. Я не утверждаю, что предшествующий опыт государственной бюрократии делает невозможным последующий переход к современной демократии, и не говорю, что отсутствие государственного развития делает развитие современной демократии непременным; оно просто гораздо более вероятно.[40] В Европе картина была совершенно иной, поскольку формы раннего демократического управления существовали в течение столетий до создания бюрократий.[41] В итоге, вместо того чтобы рассматривать Китай как отклонение от стандартного пути политического развития, установленного европейцами, он просто является альтернативным путем управления, причем очень стабильным.

Будущее американской демократии

Уроки истории наконец-то могут рассказать нам кое-что о будущем демократии в Соединенных Штатах. Согласно одной из точек зрения, Соединенные Штаты были яркой демократией благодаря Конституции, предоставленной нам основателями, но мы внезапно сбились с пути. То, что мы считали незыблемыми нормами приличия и благопристойности, вдруг стало нарушаться. В то же время доверие ко многим нашим институтам находится на рекордно низком уровне или близко к нему. Траектория развития других несостоявшихся демократий позволяет предположить, что именно в этот момент происходит переход к автократии. Более глубокий взгляд на историю демократии говорит нам о том, что у нас все еще есть причины для оптимизма, но только если мы поймем, что позволило американской демократии выжить: постоянные инвестиции в поддержание связи граждан с удаленным государством.

Конституция 1787 года установила демократическое правление на большой территории, гораздо большей, чем это было характерно для ранних демократий, и это было сопряжено с формой участия, которая была широкой, но в то же время эпизодической. Но Конституция не решила проблему масштаба волшебным образом. Уже через три года после принятия Конституции Джеймс Мэдисон в эссе под названием «Общественное мнение» подчеркнул, что в любой республике, охватывающей огромную территорию, необходимы конкретные инвестиции для обеспечения того, чтобы общественность могла информировать себя о правительстве. Поэтому он поддержал усилия Конгресса по субсидированию распространения газет. Некоторые считают, что это помогло стабилизировать ранней республики. Другие выступали за государственную поддержку школьного образования в Ранней Республике по той же причине, и это привело к возникновению движения «Общая школа».

Более широкий урок эссе Мэдисона об общественном мнении заключается в том, что в условиях большой демократии идею о том, что общество может точно информировать себя, чтобы доверять правительству, нельзя воспринимать как должное. Сегодня мы видим это на примере того, что в больших демократиях уровень доверия к правительству ниже, чем в малых. Мы видим это и по тому, что в Соединенных Штатах и других странах граждане склонны доверять местным органам власти и органам власти штатов больше, чем центральным правительствам, и то же самое справедливо для местных, а не национальных СМИ. В то же время мы видим, что, хотя масштаб затрудняет поддержание доверия, большой масштаб — это не судьба. Это означает, что в крупной современной демократии мы должны уделять этой проблеме повышенное внимание и решать ее путем постоянных инвестиций в вовлечение граждан.

Помимо большой территории, Соединенные Штаты отличаются от ранних демократий еще и сильным центральным государством. В ранних демократиях вопрос о возвращении к авторитаризму практически не стоял, поскольку это можно было сделать только с помощью принудительной государственной власти, а такой власти не существовало. Когда такие правители, как Филипп Справедливый из Франции, пытались пойти авторитарным путем в отсутствие государства, они оказывались обречены на постоянные сделки и переговоры. А что же сегодня в Соединенных Штатах?

Один из возможных ответов — сказать, что нам грозит опасность скатиться к автократии, потому что у нас мощное государство. История указывает на более взвешенный ответ. Она подсказывает, что главное здесь — последовательность политического развития. После того как автократы создали мощную государственную бюрократию, трудно перейти к демократии, но если на первом месте стоит правление советом или собранием, особенно если оно предполагает формализованные договоренности, распространяющиеся на большую территорию, то у демократии больше шансов возникнуть и пережить развитие бюрократии.[42] Благодаря практике ранней демократии члены общества приобретают привычку действовать коллективно, и у правителей и народа появляется возможность противостоять автократии и вместо этого совместно строить государство. В Англии давняя традиция коллективных действий помогла парламенту противостоять попыткам Генриха VIII править с помощью прокламаций и недавно созданной бюрократии. В главе 7 мы увидим, как этот же процесс потерпел неудачу на Ближнем Востоке, потому что формы ранней демократии, приспособленные только к общению лицом к лицу, были малопригодны для сопротивления автократическим посягательствам в политиях масштаба халифата.

В конечном итоге, хотя наша давняя традиция коллективного управления может помочь защитить Соединенные Штаты от автократии, мы также должны различать выживание демократии в целом и выживание демократии, которой мы удовлетворены. Если граждане чувствуют себя все более разобщенными и недоверчивыми, а в демократической политике доминируют единицы, то выживание нашей формы правления может показаться не такой уж большой победой, как нам казалось вначале.

Глава 2. Ранняя демократия была широко распространена

КОГДА СЕГОДНЯ МЫ ГОВОРИМ О ДЕМОКРАТИИ, мы имеем в виду политическую систему, в которой все взрослые могут регулярно голосовать на свободных и честных выборах, в которых участвуют несколько кандидатов. По большей части это развитие двадцатого века. Но если мы вспомним первоначальное определение demokratia, согласно которому народ должен управлять собой — или иметь власть, — мы можем представить себе демократию в других формах. Ранняя демократия имела несколько общих черт.

Самым важным элементом ранней демократии было то, что правящие должны были получать согласие на свои решения от совета или собрания. Даже в самых автократических системах никто никогда не правит в одиночку — ему приходится управлять через подчиненных, у которых он может спросить совета перед принятием решения. Но это принципиально отличается от необходимости получать согласие совета или собрания людей, которые не зависят от вас и вполне могут быть равными вам. Такова была ранняя демократия.

Второй элемент, присутствующий во многих, хотя и не во всех, ранних демократиях, заключался в том, что правители не просто наследовали свое положение: для того чтобы занять лидирующие позиции, требовалось согласие других. Наследственный элемент мог дать вам преимущество, например, принадлежность к определенному роду, но вас все равно должны были выбрать и признать лидером. Задумываясь о важности наследственности, мы должны помнить и о том, какую роль она играет в наших современных обществах. Пишущий о том, что считал демократической системой коренных американцев Великих равнин, Роберт Лоуи заметил, что «как у сына Рокфеллера или Моргана больше шансов стать великим бизнесменом, чем у бедняка, так и сын вождя кри охотнее признавался храбрецом, чем сирота».[43]

До сих пор мы ничего не сказали о масштабах политического участия в ранней демократии. В Афинах к концу V века до н. э. участие было очень широким и охватывало всех свободных взрослых мужчин; оно также было частым и активным. Это исключительный случай. Но даже если в немногих других ранних обществах участие было столь широким, существует множество других примеров, когда участие все же было широким. Говоря об этом, мы также должны помнить, что в Афинах женщины не играли никакой роли в политике, а свободное население Афин держало рабов.

Цель этой главы — в первую очередь описать, а не объяснить. Начав с демократической истории Афин, я подробно опишу особенности пяти ранних демократий, а затем пяти ранних автократий. В конце главы я рассмотрю свидетельства более широкого круга обществ: 186 обществ, входящих в Стандартную кросс-культурную выборку. Работа по объяснению того, почему одни ранние государства были демократическими, а другие — нет, будет оставлена для глав 3 и 4. Тем не менее, я буду иногда упоминать особенности, которые указывают на объяснение. Ранняя демократия, скорее всего, процветала в малых формах, в тех случаях, когда правители не обладали потенциалом принуждения, обеспечиваемым государственной бюрократией, и когда правителям было трудно контролировать экономическое производство и движение населения.

Афинский прецедент

Ученые обычно утверждают, что демократическая система правления появилась в Афинах в 508 году до н. э. благодаря ряду реформ, проведенных аристократом по имени Клисфен.[44] Слово demokratia появилось лишь спустя некоторое время после этой даты, поскольку сам Клисфен говорил об isonomia — равных законах для всех.[45] Демократия сохранялась в Афинах, хотя и с перерывами, до завоевания города Македонией в 322 году до н. э.

Хотя реформы Клисфена произошли в один момент времени, афинская демократия была продуктом долгой эволюции, со многими из тех же фоновых условий, которые мы увидим за пределами Греции. Верно и то, что кроме Афин существовало множество древнегреческих демократий. Здесь я сосредоточусь только на Афинах среди греческих примеров по той практической причине, что их история лучше всего документирована.[46]

Первой предпосылкой для возникновения афинской демократии стал крах предшествующего централизованного и автократического политического строя. В Греции бронзового века цари в больших дворцах управляли государствами с помощью бюрократии и военной элиты, и эти царства были более сложными, чем все, что существовало в Греции до этого времени.[47] Примерно в 1200 году до н. э. эта цивилизация рухнула. Как часть общего исчезновения цивилизации бронзового века в восточном Средиземноморье, шок в Греции был особенно тяжелым. Рухнули государства, экономика, исчезла даже письменность.[48] Грамотные жители Греции бронзового века использовали письменность, известную нам сегодня как линейная B. Это был язык, которым пользовались лишь несколько профессионалов, вероятно, почти исключительно в бюрократии.[49]

В новых греческих государствах, возникших после распада бронзового века, правителям не хватало бюрократии, и они вынуждены были править путем консультаций. Мы можем увидеть возможные свидетельства этого в «Илиаде» и «Одиссее».[50] Написанные для описания событий бронзового века, эти два текста, как утверждают некоторые, несут следы общества, в котором они были написаны, в том виде, в каком оно существовало около 700 г. до н. э. В них описывается, как греки считали циклопов нецивилизованными, потому что те не проводили собраний, советов или агораев. В другом случае старейшины на собрании выносят суждения, а простые люди высказывают свое мнение.[51]

Афины стали полисом, занимавшим весь Аттический полуостров (площадь около 2 500 квадратных километров). Это было много по сравнению с большинством других городов-государств Греции, площадь которых составляла в среднем менее 100 квадратных километров, но территория, контролируемая Афинами, все равно была небольшой по сравнению с государствами за пределами Греции.[52] Компактная география благоприятствовала развитию ранней демократии в Греции так же, как позже это произойдет в других странах: до появления современного транспорта простой факт попадания на собрание мог быть обременительным.[53]

В раннем афинском полисе контроль осуществляли аристократы, занимавшие свои должности по праву рождения. Существовала исполнительная власть, избираемая из числа аристократии, состоявшая из девяти архонтов, которые служили один год, а также совет, известный как ареопаг, состоявший из тех, кто ранее служил архонтами.[54]

К 594 году до н. э. Афины столкнулись с тяжелым экономическим кризисом, сопровождавшимся классовым антагонизмом. Согласно традиции, афинская элита назначила Солона, чтобы он предложил реформы. Солон отменил систему долговой кабалы и создал новый совет, буле — совет четырехсот, который должен был соперничать с ареопагом. Буле готовил повестку дня для более крупного собрания граждан, известного как экклесия. После реформ Солона все взрослые граждане мужского пола могли участвовать в экклесии, но членство в буле по-прежнему было открыто только для богатых.

Последующие реформы Клисфена представляли собой не только политические изменения, но и глубокую реорганизацию самого афинского общества. Клисфен реорганизовал Афины в 139 демов — подразделений численностью от 150 до 250 человек.[55] Помимо принадлежности к тому или иному демову племени, граждане были связаны с одним из десяти новых искусственно созданных «племен», которые теперь посылали по 50 человек, выбранных по жребию, в Совет из 500 человек, управлявший повседневными делами города. По замыслу, демы, составляющие то или иное племя, не были выходцами из одного и того же географического региона Аттики. Это создавало то, что политологи назвали бы «сквозным расколом».

Афинская структура племен удивительно похожа на клановую структуру гуронов и ирокезов — можно быть членом того же клана, что и другой, не живя в той же местности. Такая сквозная структура представляется хорошей стратегией для лучшего скрепления общества.

Один из способов, которым Афины соответствуют некоторым ранним демократиям, но не другим, заключается в том, что женщины полностью отсутствовали в формальной политике, даже на уровне дема.[56] Я вернусь к вопросу об участии женщин в политической жизни в нескольких последующих пунктах этой главы.

Последняя критическая эволюция афинской демократии произошла через несколько десятилетий после реформ Клисфена. В 462 году до н. э. новый набор реформ дал афинским низшим классам большее влияние в эклесии.[57] До этого теты, как их называли, могли принимать пассивное участие в собрании, но не могли занимать должности.[58] Теперь их участие стало гораздо более непосредственным, поскольку они могли и говорить, и занимать должности.

Реформы 462 года до н. э. произошли в то время, когда афинская элита нуждалась в своем народе. Логика предоставления тетам большего политического голоса была изложена афинским наблюдателем, который стал известен потомкам как «Старый олигарх». Он не был сторонником демократии, но считал ее необходимой по следующей причине.

Правильно, что бедные и простые люди там [в Афинах] должны иметь больше власти, чем знатные и богатые, потому что именно простые люди управляют флотом и приносят городу силу; они обеспечивают рулевых, боцманов, младших офицеров, сторожей и корабельных мастеров; именно [все] эти люди делают город могущественнее, чем гоплиты и знатные и уважаемые граждане. А раз так, то справедливо, чтобы все занимали государственные должности по жребию и по выборам, и чтобы любой гражданин, который пожелает, мог выступать в собрании.[59]

До военных конфликтов с Персией Афины в основном участвовали в конфликтах с небольшим количеством тяжелой пехоты, известной как гоплиты. С самого начала конфликта с Персией морская мощь, включающая гребные триремы, приобрела гораздо большее значение. Афинский флот требовал очень значительных людских ресурсов — по одной из оценок, 15 000 человек.[60] Хотя многие гребцы были рабами, многие другие происходили из свободного населения Аттики.

Возможно, Афины были уникальны, но условия, которые привели к афинской демократии, не были такими — мы будем видеть их снова и снова. Первым из них был небольшой масштаб. Афины могли быть большими по сравнению с другими греческими городами-государствами, но они были маленькими по сравнению с другими соседями в регионе. Кроме того, начиная с персидских войн, афинская элита нуждалась в военной службе для широких слоев населения, и это привело к тому, что служба в обмен на политические права превратилась в услугу за услугу.[61] Наконец, афинская демократия возникла после краха предшествующего автократического и бюрократического строя.

Ранние демократии за пределами греческого мира

Принято считать, что в ранних обществах охотников-собирателей естественной политической системой была некая форма «примитивной демократии». Столь же распространено мнение, что эта практика исчезла с изобретением сельского хозяйства — Роберт Даль заявил об этом в своей книге 1998 года «О демократии», ставшей каноническим текстом среди политологов.[62] На самом деле Даль был слишком поспешен, заявляя об упадке ранней демократии; многие человеческие общества сохраняли раннюю демократию еще долго после перехода от небольших групп охотников-собирателей. Далее я вкратце рассмотрю пять примеров ранней демократии, затем перейду к примерам ранней автократии, а затем приведу данные по более широкой выборке обществ.

Месопотамское царство Мари

Один из старейших примеров ранней демократии происходит из древней Месопотамии в третьем и втором тысячелетиях до нашей эры. В 1943 году датский ассириолог Торкильд Якобсен утверждал, что в Месопотамии было распространено управление собраниями, пока централизованные правители не разрушили эту модель. У Якобсена не было прямых доказательств, подтверждающих это утверждение, поэтому он обратился к «Эпосу о Гильгамеше», в котором происходит дискуссия между царем Гильгамешем и советом старейшин. Говорят, что Гильгамеш искал народной поддержки в конфликте с царем Аггой из Киша. Чтобы получить эту поддержку, он обратился к старейшинам города Урука, которые затем рассмотрели этот вопрос на своем собрании. Они согласились оказать поддержку, и о Гильгамеше говорят, что он обрадовался и «печень его стала яркой».[63]

Даже если не было народного референдума о сопротивлении Кишу, описанная здесь ситуация значительно более демократична, чем если бы Гильгамеш пытался править с помощью страха и силы. Большая проблема заключается в том, что мы не знаем, так ли все было на самом деле. Возможно, самого Гильгамеша даже не существовало.

С тех пор как Якобсен написал эту книгу, появились новые свидетельства, подтверждающие его историю.[64] Мари было древним царством, которое начиналось как город, всего лишь в пределах современной границы Сирии и Ирака, и некоторое время было владением Аккадской империи, только чтобы снова стать независимым после того, как эта империя пала. Мари просуществовало как независимое царство до тех пор, пока в 1761 году до н. э. вавилонский император Хаммурапи не вторгся в него и не разрушил его — всего за несколько лет до того, как он издал свод законов, которым прославился.

Хотя правителями Мари были цари, им приходилось договариваться с отдельными населенными пунктами, чтобы получить доход, и городские советы несли коллективную ответственность за эти налоги. Эти советы, вероятно, были элитными, но в некоторых случаях, очевидно, в них принимали участие более широкие слои населения.[65] Первый способ, которым это происходило, — когда все население города собиралось, чтобы выслушать царское провозглашение. Простой призыв послушать — это не то, чем была ранняя демократия, но второй пример гораздо ближе к этому. В некоторых случаях большое количество жителей города собиралось вместе, чтобы сказать, сколько они могут внести в бюджет центрального правительства — таким образом, королевская политическая власть сочеталась с местными традициями коллективного управления.[66]

Дальнейшие свидетельства ранней демократии в Марийском царстве связаны с режимами, которые пришли ему на смену. В Месопотамии существовала общая закономерность: когда центральная государственная бюрократическая власть ослабевала, правители все чаще обращались к местным советам для сбора доходов. С 423 по 404 год до н. э., при персидском царе Дарии II, в городах существовало нечто, называемое просто «собрание», а в сельской местности — «собрание старейшин».[67] Мы снова увидим переливы между автократией и ранней демократией в главе 7, когда произойдет исламское завоевание Месопотамии. Мусульмане завоевали Ирак сразу после серии централизаторских реформ, проведенных сасанидскими монархами, и это имело серьезные последствия, поскольку захватчики унаследовали государственную бюрократию.

Географическое положение и природная среда Марийского края также благоприятствовали развитию ранней демократии, что можно назвать «швейцарской» моделью, когда демократия выживает в труднодоступных местах. Мы увидим это позже в этой главе на примере древних республик в предгорьях Гималаев и в горных районах Мексики. В случае с Мари важна была не только удаленность от густонаселенных районов южной Месопотамии. Мари находился в негостеприимной для сельского хозяйства местности. Бедная почва, малое количество осадков и очень ограниченные возможности для ирригации — некоторые считают, что вообще непонятно, зачем был основан город Мари.[68]

Республики в Древней Индии

В 326 году до н. э. Александр Македонский предпринял попытку завоевать Индию, и по мере продвижения члены его свиты записывали рассказы о различных обществах, с которыми они сталкивались, и о том, как эти народы управляли собой. Во многих случаях они находили институты, напоминающие города-государства-республики, существовавшие в Греции. Но идея древнеиндийских республик недолго продержалась в умах европейцев. Позднее ученые отвергли эти рассказы как случай, когда чужаки проецируют образы институтов из своей страны на иностранные общества. Деспотизм — так они считали — должен был быть нормой.[69]

Вплоть до двадцатого века древнеиндийские республики практически не обсуждались, и на этот раз дебаты были окрашены колониальным контекстом. Если индийцы когда-либо управляли собой только посредством тирании, то это могло каким-то образом узаконить британское правление; если же существовала история индийских республик, то это могло оправдать независимость.[70]

В 1902 году английский ученый по имени Томас Рис Дэвидс заметил, что некоторые из самых ранних буддийских текстов представляют картину общества, в котором монархии и республики существовали бок о бок. Изображаемый период приходится на шестой и седьмой века до нашей эры, то есть за два-три столетия до того, что увидела свита Александра. Рис Дэвидс оказался в том же положении, что и Торкильд Якобсен в своем описании Месопотамии — потенциально мифический текст давал дразнящие свидетельства ранней демократии, но доказательств не было.

Рис Дэвидс привел пример Шакья — клана Будды. Дела клана происходили на собрании, где присутствовали и молодые, и старые, и, должно быть, включали в себя налогообложение.[71] Клан избирал одного вождя — известного как раджа — для ведения заседаний собрания и председательствования в государственных делах. Рис Дэвидс считает, что раджа, должно быть, занимал должность, подобную римскому консулу, — председательствующий, но не настоящий начальник.[72] В тех же текстах описывается управление деревней с участием собрания всех домохозяев.[73] Это, конечно, очень похоже на раннюю демократию.

Со времени написания первой работы Риса Дэвидса появились дополнительные тексты, подтверждающие его ранние утверждения, а в 1968 году Дж. П. Шарма пришел к выводу, что идея республик в Древней Индии была вполне обоснованной.[74] Древнеиндийские республики существовали, прежде всего, в предгорьях Гималаев, в восточной части современных Уттар-Прадеша и Бихара. И снова ранняя демократия выжила в труднодоступных местах.

Мы также должны спросить, имели ли женщины в древней Индии право на участие в политической жизни. Согласно одной из гипотез, собрание «видатха» могло быть деревенским собранием, в котором участвовали и мужчины, и женщины. Некоторые называют его «самым ранним народным собранием» индоарийских народов.[75] Проблема заключается в том, что это утверждение основано исключительно на письменных свидетельствах из Риг-веды, и один ученый заметил, что существует больше интерпретаций видатхи, чем ученых, которые работали над этой проблемой.[76] Ромила Тхапар, известный историк ранней Индии, предположила, что видатха была не собранием, а ритуальным мероприятием для раздачи подарков, поэтому она не допускала какого-либо значимого участия женщин в политике.[77]

Гуроны северо-восточных лесов

Теперь рассмотрим случай ранней демократии в совершенно другом регионе мира, о котором у нас есть гораздо больше этнографических свидетельств. В 1609 году во время путешествия по реке Святого Лаврентия французский исследователь Самюэль Шамплен столкнулся с коренным народом, который французы стали называть гуронами, что на французском языке того времени было термином, которым обозначали грубиянов. Гуроны называли себя вендатами. В последующие годы французские миссионеры-иезуиты отправились на территорию гуронов, чтобы попытаться обратить их население в христианство. В результате они оставили обширные записи, описывающие гуронское общество, включая то, как его жители управляли собой.[78] Благодаря этим записям мы знаем больше об обществе гуронов в момент контакта с европейцами, чем об ирокезах, их более известных соседях на юге. Что касается ирокезов, которые сами называли себя хауденосауни, или «люди длинного дома», то лучшие этнографические свидетельства относятся к более поздней эпохе после занесения европейских болезней и огнестрельного оружия.

РИСУНОК 2.1. Карта Гуронии.

Гуроны жили на компактной территории в южной части современного Онтарио, примерно в пятидесяти шести километрах с востока на запад и в тридцати двух километрах с севера на юг.[79]. Население было разделено примерно на двадцать деревень, и ранняя карта, составленная французскими миссионерами, показанная на рис. 2.1, свидетельствует о том, что эти деревни часто располагались вблизи рек и таким образом, что до каждой деревни можно было добраться за три-четыре дня.[80] Деревни не были спланированы каким-либо централизованным образом, что сильно контрастирует со схемами расселения в некоторых автократиях, которые мы еще увидим.

Кукуруза была основным источником пищи для гуронов, а остальные калории они получали от охоты и собирательства. Тип сельского хозяйства, который они практиковали, заставлял перемещать деревни каждые двадцать лет или около того. Общество гуронов делилось на четыре отдельных племени с восемью отдельными кланами; отдельная деревня могла принадлежать одному племени, но в ней было представлено несколько кланов, что создавало ту же сквозную картину, которую мы видели у афинских племен.

Политические институты гуронов включали в себя коллективное управление на трех разных уровнях. Прежде всего, в каждой деревне было несколько вождей, отвечавших за гражданские дела, по одному на каждый клан. Эти должности вождей были наследственными, в том смысле, что они обычно происходили из одного определенного рода, но члены клана решали, кто из членов рода получит эту должность, а в матрилинейном и матрилокальном обществе гуронов последнее слово оставалось за женщинами. Подразумевалось, что вожди могут быть смещены кланом в любой момент, если их деятельность будет сочтена неудовлетворительной. По общему мнению, французские иезуиты были удивлены отсутствием иерархического управления в гуронском обществе по сравнению с их родной Францией. В отличие от дофина во Франции, гуронские вожди занимали свои должности только в том случае, если их община считала их достаточно качественными.[81]

Каждая деревня гуронов управлялась советом, в котором главную роль играли вожди и группа, которую иезуиты называли «стариками», но при этом они отмечали, что «каждый желающий может присутствовать и имеет право выражать свое мнение».[82] Деревенский совет отвечал за организацию предоставления общественных благ, таких как содержание защитного палисада для жителей. Он также организовывал перераспределение продовольствия в случае необходимости и решал судебные споры между членами различных кланов.

Выше уровня деревни у каждого гуронского племени также был совет, состоящий из вождя племени и вождей кланов. Вождь племени, хотя и был номинально главным, обладал незначительной властью принуждения и не имел реальных подчиненных, которых можно было бы использовать для этой цели, а отдельные вожди кланов сохраняли высокую степень независимости.

Последним уровнем управления гуронов был совет конфедерации. Здесь центральная власть тоже была слаба, и решения принимались на основе консенсуса. Каждое племя имело право подчиниться или не подчиниться решению конфедерации — принцип единогласия, который мы увидим в европейских ранних демократиях, таких как Голландская республика. В основе этого лежал тот факт, что у тех, кто находился в центре, не было в распоряжении независимых средств принуждения. Тот факт, что гуроны были расселены на относительно компактной территории, может объяснить, как им удавалось поддерживать систему ранней демократии не только на уровне деревни и племени, но и на уровне всей конфедерации. Для посещения заседаний совета было достаточно нескольких дней пути.

Многие утверждают, что женщины играли заметную роль в политике гуронов, и считается, что их соседи-ирокезы на юге были такими же. Как в гуронском, так и в ирокезском обществе мать клана назначала нового вождя, которого затем утверждали мужчины совета.[83] Брюс Триггер, самый известный исследователь гуронов, утверждал, что это право назначения было не только церемониальным: женщины могли как избирать, так и смещать вождей. Наблюдатели-иезуиты рассказывали, что женщины отвергали нового вождя, потому что «ожидали увидеть при нем только разбитые головы».[84] По мнению Триггера, это стало возможным благодаря матрилокальному характеру гуронского общества: живя от рождения до смерти в одной расширенной семье, женщины оказывались в более выгодном положении, когда мужчины женились на семьях своих жен.[85] У нас также есть четкие свидетельства участия женщин в политической жизни ирокезов. В своем классическом этнографическом отчете Льюис Генри Морган указал на способность ирокезских женщин назначать и смещать вождей, а в дальнейших записях говорится о том, что женщины собирали совет, чтобы давать советы вождям.[86]

Откуда же взялась матрилокальность, если она так повлияла на участие женщин в политике? В 1884 году Фридрих Энгельс предположил, что все общества начинались с матрилинейных и матрилокальных отношений и постепенно эволюционировали в патрилинейном направлении, где женщины находились в подчиненном положении. Мы знаем, как Энгельс пришел к этому аргументу, потому что он познакомился с работой Льюиса Генри Моргана после того, как обнаружил этнографические заметки Карла Маркса после его смерти.[87] Гипотеза матрилокального происхождения Энгельса параллельна тому, что другие предлагали для божеств в ранних обществах: сначала все они были женщинами и постепенно были заменены мужчинами.[88]

Некоторые современные антропологи утверждают, что матрилокальность возникает, когда женщины играют важную роль в производстве пищи, а у ирокезов и гуронов это произошло благодаря выращиванию кукурузы.[89] Есть и другая гипотеза: матрилокальность — это стратегия доминирующей группы, которая расширяет территорию с подчиненными группами. В этом случае матрилокальность впервые стала бы практиковаться тысячу лет назад, когда на эту территорию пришли гуроны и ирокезы.[90]

В отличие от выбора вождя, формальное участие в совете как в гуронском, так и в ирокезском обществе оставалось исключительно мужским делом. Это касалось советов на уровне конфедерации, племени и даже деревни. Французские иезуиты рассказывали, что гуронские женщины отвечали за разжигание костра, вокруг которого проводился совет, но как только это было сделано, они уходили на улицу и их места занимали мужчины.[91] Элизабет Тукер, известный специалист по ирокезским группам, заметила, что даже в 1961 году женщины не выступали на заседаниях совета.[92] Однако в более ранние времена, как говорят, мнения пожилых женщин передавались на заседании совета мужчинами.[93]

Мезоамериканская республика Тлакскала

Автократический Тройственный союз ацтеков — самое известное государство в Месоамерике XVI века, но оно было не единственным; по соседству со столицей ацтеков Теночтитланом располагалось общество, организованное на ранних демократических принципах. Европейцы открыли Тлакскалу, когда Эрнан Кортес вступил на ее территорию в 1519 году, и он описал ее в следующих выражениях:

Провинция занимает девяносто лиг в окружности, и, насколько я смог судить о форме правления, она почти как Венеция, или Генуя, или Пиза, потому что здесь нет одного верховного правителя. В этом городе живет множество лордов, а люди, обрабатывающие землю, являются их вассалами, хотя каждый из них имеет свои земли, одни больше, чем другие. Затевая войны, они собираются все вместе и, собравшись, решают и планируют их.[94]

Общество, которое увидел Кортес, было таким, где люди имели разный политический статус, но оно также было далеко от автократии. Несколько десятилетий спустя, составляя отчет по заказу испанской короны, Диего Камарго введет в обиход термин «Республика Тлакскала».

Ученые узнали о политической системе Тлакскалы, используя как рассказы времен испанского завоевания, так и археологические находки.[95] Оба источника свидетельствуют о том, что Кортес был в целом прав: республикой управлял совет из 50–100 титулованных дворян, а в совете было четыре главных лидера.[96] Знатность была не строго наследственной, поскольку люди любого социального статуса могли быть облагодетельствованы, если они оказывали исключительные услуги, особенно на войне. У тлакскаланцев действительно существовала бюрократия, но в их фискальных механизмах сохранялась определенная децентрализация. Каждый член совета отвечал за административный округ, называемый текалли.

Еще одна особенность Тлакскаланской республики отличала ее от других рассмотренных здесь примеров ранней демократии. Во многих случаях ранняя демократия возникала, когда несколько местных общин объединялись в единое целое, но именно потому, что процесс централизации оставался незавершенным, местные власти сохраняли значительный голос в принятии решений. В Тлакскале все было иначе: традиционные структуры были полностью переработаны, но ранняя демократия сохранилась.[97] Это напоминает о том, как Клисфен перестроил афинское общество.

Сельское хозяйство, которым занимались его жители, может быть одной из причин выживания ранней демократии в Тлакскале. Ацтеки в долине Мексики практиковали интенсивную форму сельского хозяйства, чему способствовала ирригация, и правителям было относительно легко отслеживать, что люди могут производить. Описания сельского хозяйства в Тлакскале свидетельствуют о том, что оно было более примитивным.[98] Из-за пересеченной местности и непостоянства количества осадков в провинции Тлакскала правителям, возможно, было сложнее определить, сколько люди производят.

Республиканство в Центральной Африке

Ранняя демократия существовала и во многих доколониальных африканских обществах, но европейцы долго не могли ее распознать. В 1940 году два антрополога по имени Мейер Фортес и Э. Э. Эванс-Притчард представили политические системы доколониальной Африки в одной из двух форм: безгосударственные общества или централизованные государства.[99] В первой категории было мало власти выше уровня деревни. Вторая категория — это автократия: верховный правитель, не имеющий возможности контролировать свои действия, управлял через бюрократию.

До Фортеса и Эванса-Притчарда Фредерик Лугард, британский колониальный администратор, нарисовал еще более суровую картину африканских автократий.

Похоже, они стали деспотиями, отмеченными безжалостным пренебрежением к человеческой жизни. Холокосты жертв приносились в жертву для умиротворения божества или по прихоти деспота. Такими были королевства Уганда и Уньоро на востоке, а также Дахмоей, Ашанти и Бенин на западе.[100]

Фортес, Эванс-Притчард и Лугард игнорировали возможность существования ранней демократии в доколониальной Африке. Мы можем использовать новаторскую работу Яна Вансины, который извлекал уроки из устных традиций, чтобы прийти к другому выводу о народах региона.[101] Во всей Центральной Африке — регионе, расположенном на территории современной Демократической Республики Конго, — отдельные местные общины, как правило, возглавлял один человек (мужчина), который в некоторых случаях управлял с помощью деревенского совета. Лидеры, как правило, приобретали свои должности путем накопления богатства, а не по наследству. Антропологи называют такие общества обществами «больших людей».[102]

Как только они начали формировать более крупные образования, превышающие уровень деревни, центральноафриканские полисы приняли две различные формы. Одни развивались в автократическом направлении, когда один человек управлял через подчиненных, которых выбирал сам. В других местные лидеры успешно сопротивлялись централизации — это были ранние демократии.

Говорящие на языке тшилуба жители Касаи — региона на юге современной Демократической Республики Конго — основали систему управления, называемую лваба. В рамках этой системы республиканского правления один «большой человек» избирался своими сверстниками в качестве вождя на двух– или трехлетний срок. В обмен на это он должен был выплачивать своим сверстникам значительную сумму.[103]

Народ луимби, проживающий на территории современной Анголы, также сопротивлялся централизации своих вождей. Вожди, стоявшие выше уровня деревни, назначались советом на первоначальный двухлетний срок, который мог быть продлен, но не более чем на восемь лет.[104]

Уже в XV веке народ сонгье, также проживающий в Касаи, создал «аристократическую республику», основанную на системе эата. Население делилось на два класса. Представители высшего класса избирали президента на срок от трех до пяти лет. Как и в случае с тшилуба, избранный лидер делал ценные подарки своим соплеменникам. Президент, который не мог быть переизбран, затем отправлялся жить в священную рощу деревьев, известную как эата. Поскольку несколько таких рощ сохранилось, можно датировать появление этого института пятнадцатым или шестнадцатым веком.[105]

Ирония в трех предыдущих историях заключается в том, что часть этнографических свидетельств, подтверждающих их, исходит от колониального чиновника, который сетовал на то, что бельгийское государство навязало систему наследственных вождей по всему Конго. В 1933 году Огюст Вербекен утверждал, что это незнание местных институтов объясняет, почему африканское население враждебно относится к внешнему контролю; адаптация политики к местным реалиям была бы более разумной. Эта модель, когда европейские колонизаторы делали должности вождей наследственными, на самом деле не ограничивалась этой частью Конго или этим конкретным колонизатором.[106]

В некоторых обществах Центральной Африки сложилась система, при которой центральная власть была наследственной, принадлежащей одному клану или роду, но даже в этих случаях сохранялась ранняя демократия. В королевстве Куба центральные лидеры пользовались многими царскими атрибутами, включая погребальные церемонии, которые длились целый год. Тем не менее, они были обязаны, чтобы их предложения рассматривались советом знати, который мог высказать свое мнение; они делали это, двигая пояса вверх и вниз.[107] Хотя центральный совет Кубского царства был элитарным, в каждой деревне участие было более широким, в нем участвовали староста, или кубол, представитель и совет.[108]

Мы видели пять примеров ранней демократии в таких разных регионах, как Месопотамия, Древняя Индия, северо-восточные лесные районы Америки, Мезоамерика и Центральная Африка. Учитывая такое большое разнообразие, трудно утверждать, что демократия была изобретена в одном месте и в одно время; вместо этого она является чем-то естественным для человека. Но то, что ранняя демократия возникла естественным путем, не означает, что она была неизбежной, и в следующем разделе мы увидим, что автократия также присутствовала во многих регионах.

Примеры ранней автократии

В своем буквальном смысле, означающем единоличное правление, автократия является неправильным термином, поскольку, за исключением самых маленьких человеческих групп, ни один лидер не правит в одиночку. От ранней демократии раннюю автократию отличало то, что правителям не нужно было делить власть с советом или собранием. В ранних автократиях те, кто правил, использовали подчиненных, которых контролировали сами.

Третья династия Ура

Я начал обсуждение ранней демократии с царства Мари в Северной Месопотамии. Здесь я рассмотрю царство в южной Месопотамии, которое было организовано совершенно по-другому. Если в случае с Мари мы видели намеки на то, что природная среда затрудняла автократам установление бюрократического правления, то более благоприятная среда в Южной Месопотамии делала прямо противоположное.

Как и другие царства региона, правители Третьей династии Ура (2112–2004 гг. до н. э.) начали с города, а затем построили более крупное царство. При этом они создали то, что один из ученых назвал самым централизованным государством, существовавшим в этом регионе.[109] Правители Ура контролировали территорию, разделенную на отдельные провинции, в которых существовала двойная система управления: в каждой провинции был губернатор, подчинявшийся монарху и происходивший из доминирующей местной семьи. Само по себе это могло бы означать высокую степень местной автономии, но в Уре у каждой провинции также был свой генерал, который был сторонним человеком, лояльным только монарху.[110]

Основную часть институциональных реформ во времена Третьей династии Ура провел правитель по имени Шульги. Он правил сорок восемь лет, и список его реформ дает нам пример того, что вы могли бы сделать для успешного преобразования вашего общества в раннюю автократию.[111]

1. Создать постоянную армию

2. Создайте единую административную систему

3. Ввести налоговую систему для перераспределения

4. Создайте школы переписчиков для бюрократов

5. Реформировать систему письма

6. Внедрение новых процедур бухгалтерского учета

7. Реорганизация мер и весов

8. Представьте новый календарь

9. Сделайте себя божеством

Ирония этих реформ заключается в том, что, хотя они предполагают контроль сверху вниз, во многом они также связаны с развитием цивилизации. Реформы письменности, новые методы учета, общее обучение бюрократов, реорганизованная система мер и весов — все это звучит как благо. Но, делая общество более понятным, эти нововведения могли также способствовать автократическому контролю.

Тройственный союз ацтеков

Далее рассмотрим случай ацтеков, где автократия вытеснила раннюю демократию. Тройственный союз ацтеков представлял собой лигу, в которой три города, Теночтитлан, Тескоко и Тлакопан, доминировали над тем, что ранее было рядом независимых городов-государств.[112]

Каждый отдельный город-государство в империи ацтеков назывался альтепетль. В своей первоначальной форме эти города управлялись царем, известным как тлатоани, который выбирался советом знати, состоявшим из родственников умершего правителя. Тлатоани занимал большой дворец и пользовался возвышенным положением, но были и элементы ранней демократии. Совет знати помогал тлатоани, и некоторые предполагают, что управление городом включало в себя процесс переговоров между королем, знатью и группами простолюдинов. Возможно, эта традиция управления с помощью совета была унаследована от более ранних обществ в этом регионе, но никакие исторические записи пока не могут подтвердить эту интригующую идею.[113]

Основным муниципальным налогом у ацтеков был земельный налог, взимавшийся с каждого домохозяйства, а простолюдины также облагались трудовыми налогами. Ацтекские общины практиковали интенсивную форму сельского хозяйства с существенным орошением. Подобные сельскохозяйственные усовершенствования помогли поддержать высокий уровень плотности населения, который, по оценкам, достиг 100–150 человек на квадратный километр к моменту испанского завоевания.[114] В такой обстановке было сложнее уходить, а правителям, соответственно, было проще контролировать свой народ. Тройственный союз также собирал налоги с каждого из входящих в него городов. В документе, известном как Кодекс Мендосы (Codex Mendoza) (см. рис. 2.2), показаны налоги для провинции Уакстепек. Ряды знаков слева и снизу — это города, входящие в состав, а в центральной части изображены виды и количество собираемых товаров.

РИСУНОК 2.2. Раздел Кодекса Мендосы. Источник: Smith 2015, 77, первоначально опубликовано в Berdan and Anawalt 1992, 4:54–55.

Когда Тройственный союз завоевывал другие города, модель управления становилась все более автократичной, поскольку местное население теряло большую часть контроля над своими делами. Завоеванный тлатоани, оказавшийся недружелюбным, мог быть заменен внешним вмешательством в пользу местных вельмож, которые были более сговорчивыми. Альянс также создал новую систему налоговых провинций, отдельных от существующих городских правительств, которые управлялись бюрократическим аппаратом из имперских сборщиков налогов. Согласно некоторым источникам, в бюрократический аппарат входил один чиновник в главном провинциальном городе и по одному на каждую провинцию в имперской столице Теночтитлане. Другие утверждают, что в каждом городе провинции было по одному имперскому сборщику налогов.[115] В любом случае, эта бюрократия была эффективной, поскольку с помощью обширных налоговых реестров она взимала налоги не только ежегодно, но иногда раз в полгода или даже раз в квартал.[116]

Три главных ацтекских города — Теночтитлан, Тескоко и Тлакопан — также имели по тлатоани, и в принципе каждый из лидеров двух других городов имел право утвердить или отвергнуть выбор нового правителя в третьем городе.[117] На практике главенствующее положение занял Теночтитлан.

О характере императорского правления ацтеков ведутся споры. Более старая традиция в изучении ацтеков подчеркивает чисто автократическую форму правления. Более поздние ученые утверждают, что власть правителя все же была ограничена.[118] Высшим органом власти в империи был орган, состоящий из внутреннего совета, в который входили главы трех главных городов и четыре премьер-министра. Внешний совет включал в себя эту внутреннюю группу, а также «всех владык империи». Это был не тот тип совета, который характерен для ранней демократии, поскольку он относился в основном к бюрократическим подчиненным.

Почему империя ацтеков развивалась в сторону все большей автократии? Опыт ацтеков открывает две возможности, которые мы рассмотрим в следующих главах. Первая заключается в том, что наличие центральной бюрократии уменьшило информационное преимущество, которое производители имели над центральными правителями в Теночтитлане. Вторая заключается в том, что рост демографического давления сделал вариант выхода менее осуществимым.

Опыт ацтеков также указывает на еще одну особенность ранней демократии, которую мы будем наблюдать снова и снова. До современной эпохи, когда небольшие ранние демократии страдали от внешних завоеваний и интеграции в более крупное государство, это очень часто приводило к переходу к автократическому правлению при поддержке бюрократии. По какой-то причине бюрократия оказалась более легкой в управлении, чем ранняя демократия.

Инки

Инки на пике своего могущества контролировали территорию, превышающую даже территорию ацтеков — от десяти до двенадцати миллионов жителей на площади около миллиона квадратных километров.[119] Во многих отношениях пример инков противоречит тому, что мы говорили до сих пор об истоках ранней демократии и ранней автократии. Если ранняя демократия имела тенденцию выживать лучше всего в труднодоступных местах, то у инков было много таких мест, которые они завоевали. Если ранней демократии благоприятствовала непредсказуемость сельскохозяйственных урожаев, то инки контролировали регион, где урожаи сильно варьировались от местности к местности, в особенности из-за перепадов высот. Автократия инков в конечном итоге преуспела, потому что государственная бюрократия преодолела эти препятствия.

Чтобы понять, как инки превратились из небольшой группы земледельцев, выращивавших кукурузу, в правителей самой большой империи в Америке, нам нужно сначала рассмотреть местный институт под названием айлью, на котором была построена их империя.[120] Во времена испанского завоевания айлью был основной структурой общины в Андах: группа примерно из тысячи человек, которые владели землей сообща и имели взаимные обязательства друг перед другом. Члены айлью могли быть формально родственниками или нет — главное, что кровное родство или нет, но все они действовали как одна семья, сотрудничая и страхуя друг друга от рисков. Одни говорят, что айлью возникли тысячи лет назад как часть адаптации человека к неопределенной природной среде, другие утверждают, что они появились в доинкский период в ответ на формирование государства.[121] В любом случае, айлью стали основным структурным элементом правления инков.

Над айлью стояла центральная администрация Инки, и сказать, что центральная администрация Инки была упорядоченной, значит преуменьшить. Империя была разделена на четыре части, управляемые апу, или повелителем, и каждая из них состояла из провинций с двадцатью тысячами семей, которыми управлял этнический губернатор-инка, назначаемый центром. Бюрократы помогали губернатору, в том числе и те, кто был обучен системе узлов кипу для записи событий, сделок и других сообщений.[122]

Наиболее распространенное понимание извлечения доходов в экономике инков заключается в том, что правители использовали идеологию, при которой взаимные обязательства, связанные с отдельным айлью, распространялись на всю империю. На практике это в основном означало перемещение людей для выполнения трудовых обязательств по корве, а не перемещение товаров. Впоследствии это послужило основой для систем принудительного труда «мита» и «энкомьенда», использовавшихся испанскими завоевателями. Инки также активно переселяли людей на новые территории — по одним оценкам, от трех до пяти миллионов человек.[123] Это ошеломляющая цифра, если учесть, что речь идет об обществе без современных средств транспорта и связи и даже без колеса.

Если мы знаем, что центральное управление Инки было автократическим, то мы меньше знаем о том, как имперский контроль изменил то, что происходило внутри отдельного айлью. Было ли это похоже на случай с ацтеками, когда города, которые изначально управляли собой на ранних стадиях демократии, утратили эту черту? Айлью и сегодня остается важным социальным институтом в андских сообществах, и многие используют его в качестве примера эгалитаризма. Мы знаем, что во времена до Инки айлью был организован вокруг выдающегося человека, которого почитали после смерти, но само по себе это мало что говорит об управлении.

Миссисипские вождества

Ранняя автократия существовала не только среди общин Северной и Южной Америки к югу от Рио-Гранде. В начале XVI века испанские конкистадоры проникли на территорию, которая сегодня является юго-восточной частью Соединенных Штатов. Они увидели примеры обществ, которые радикально отличались от гуронов или ирокезов; это были общества миссисиппов, существовавшие примерно с 1000 г. н. э. Миссисипи были строителями курганов, которые после своего исчезновения оставили на ландшафте следы, сильно удивившие последующих европейских завоевателей. Их общества характеризовались оседлым населением, которое практиковало интенсивные формы сельского хозяйства, обычно основанные на выращивании кукурузы, и часто располагались в долинах рек с высокой плотностью населения. Крупнейшее из известных поселений миссисиппов, Кахокия, расположенное чуть восточнее современного Сент-Луиса, насчитывало около пятнадцати тысяч человек.[124] По стандартным меркам общества миссисиппов были более развитыми цивилизациями, чем коренные американцы северо-восточных лесов, такие как гуроны. Они практиковали более интенсивные формы сельского хозяйства, поддерживали большую численность населения и оставили нам свидетельства более высокого уровня художественного развития. Миссисипские общества также оказались значительно более автократичными.

Археологи раскопали курганы, оставленные миссисиппинцами, чтобы лучше понять, как было организовано их общество. К сожалению, поскольку у миссисиппинцев не было письменности, они не оставили прямых следов того, как они управляли собой. Некоторые люди могут предположить, что строительство курганов подразумевает автократию. Пример Древнего Египта, несомненно, побуждает к этому, поскольку мы думаем о подневольном труде, возводящем гробницы для фараона. Другие считают, что не стоит так спешить с негативной интерпретацией. Возможно, население хотело принять участие в великом деле, подобно тому, как Марсово поле было добровольно построено жителями Парижа во время Французской революции.[125]

Проблема с этой идеей заключается в том, что археологические данные показывают, что вожди в Кахокии имели возвышенный статус очень неприятного рода. В месте, которое теперь получило банальное название «Курган 72», можно увидеть избранных людей, похороненных с большим количеством бус, а рядом с ними — останки многих молодых женщин, которые были казнены либо путем удушения, либо перерезания горла.[126]

Более прямые свидетельства о миссисипских обществах мы можем почерпнуть из рассказов об экспедиции Эрнандо де Сото. Между 1539 и 1541 годами во время своего путешествия по Северной Америке де Сото и сопровождавшие его люди столкнулись с могущественным племенем, известным как Куса. Считается, что куса жили на территории современной северной Джорджии в месте, которое обычно называют «Маленьким Египтом».[127] Как и гуроны и ирокезы, куса были земледельческим обществом, и их основной культурой был маис. Но если отбросить это сходство, то почти все остальное было другим.

Наш рассказ об экспедиции де Сото принадлежит одному из ее спутников, который стал известен потомкам как «Джентльмен из Эльваса». По прибытии экспедицию де Сото встретил вождь Куса, которого несли на подводе несколько его людей и который был окружен людьми, играющими на флейтах и поющими.[128] Сам по себе этот факт ничего не доказывает, но возвышение вождя Куса, безусловно, говорит о том, что он был не просто первым среди равных. В других юго-восточных вождествах также было принято носить правителей на руках подобным образом.

Последующие археологические находки еще больше подтверждают идею о том, что вожди Куса обладали возвышенным статусом. На территории Малого Египта были найдены следы нескольких платформенных курганов, относящихся к разным эпохам. Принято считать, что эти курганы служили для подчеркивания власти правителей в миссисипских вождествах. Резиденция вождя располагалась на кургане, и он выполнял там свои церемониальные обязанности.[129]

Вождь Куса непосредственно управлял относительно небольшой территорией, но де Сото и его спутники путешествовали в течение двадцати четырех дней, встречая деревни, жители которых, как говорят, признавали его верность, платя дань маисом или другими товарами. К сожалению, у нас мало прямых свидетельств того, как управлялись куса, потому что, в отличие от французских иезуитов на территории гуронов, Эрнандо де Сото не был заинтересован в том, чтобы записывать ученые отчеты.

Народ натчез дает нам последний пример, указывающий на автократическое правление среди народов Миссисипи. Натчезы были поздним миссисипским народом, проживавшим вблизи одноименного города, и сохранили свою культуру в неприкосновенности в течение некоторого времени после контакта с европейцами. Французский путешественник по имени Антуан Симон ле Паж дю Прац в 1720-х годах несколько лет жил среди натчезов и изучал их язык. Он оставил обширный этнографический отчет об этих путешествиях в своей книге Histoire de la Louisiane. Дю Прац описал, что произошло, когда вождь племени натчез по имени Жгучий Змей заболел и умер. На его похоронах две его жены были задушены и похоронены вместе с ним, а также его врач, главный слуга, носильщик трубки и несколько других слуг.[130] Ле Паж дю Прац не стеснялся в выражениях, описывая политическую систему нэтчезов как деспотическую.[131]

Мы должны рассмотреть возможность того, что дю Прац придерживался предвзятой точки зрения в интересах Франции. Некоторые наблюдатели подвергают сомнению это изображение автократии нэтчезов, говоря, что оно было в основном показным: возможно, у нэтчезов были «автократические манеры», но не «автократическое правление».[132] Правда, Ле Паж дю Прац упоминает в своей хронике, что военный совет был созван в одном случае, но нет никаких доказательств регулярных встреч.[133] Похороны Стенг Серпента говорят о том, что автократические манеры нэтчезов иногда могли быть очень неприятными.

РИСУНОК 2.3. Королевство Азанде. Источник: Evans-Pritchard 1971, 170. Воспроизведено с разрешения лицензиара через PLSclear.

Азанде из Центральной Африки

Королевство африканского народа азанде — яркий пример автократического правления в доколониальной Центральной Африке.[134] Как мы видели в Мезоамерике, в доколониальной Центральной Африке ранние демократии и автократии существовали бок о бок. Король племени занде выбирал тех, кто управлял его территорией, и не был связан никакими принципами или практиками согласия. Короли обычно назначали своих старших сыновей губернаторами отдельных провинций, а также имели значительный центральный двор, в который входили как бюрократы, так и воины.[135] Этот двор существовал за счет продовольствия, поставляемого в виде дани населением. У королей Занде были публичные аудиенции, но они служили для передачи королевской власти, а не для получения согласия. Короли не были строго наследственными, но и не выбирались каким-либо консенсусным способом: когда король умирал, правители отдельных провинций становились королями по своему усмотрению, что обычно приводило к жестокой борьбе между ними.

Мы можем узнать больше об Азанде, взглянув на диаграмму на рисунке 2.3. Географическая схема королевства, нарисованная Э. Э. Эванс-Притчард, подтверждает идею автократии. Буква «K» в центре обозначает королевский двор, в то время как маркеры «G» обозначают дворы региональных губернаторов, назначенных королем. Связи между различными дворами представляют собой тропинки, проложенные в лесу. В обязанности региональных губернаторов входило держать их открытыми, поэтому дорожки поддерживались с помощью палок, которыми ноги утаптывали высокую траву. В ситуации, изображенной на рисунке, (почти) все дороги вели к королю, поэтому губернаторы часто могли попасть к другим губернаторам только через двор короля.

Более широкий взгляд на раннюю демократию и автократию

Чтобы выйти за рамки рассмотренных до сих пор ранних демократий и автократий, мы можем использовать этнографические данные из Стандартной кросс-культурной выборки. В 1960-х и 1970-х годах группа антропологов под руководством Джорджа Питера Мердока разработала две большие базы данных по мировым культурам. Они использовали существующие этнографические отчеты для записи культурных, экономических и политических практик различных обществ. Политика не была основной темой этой группы, но они уделили ей некоторое внимание. Они закодировали небольшое количество политических практик для более чем тысячи обществ в «Этнографическом атласе Мердока», а также более обширный набор политических практик для 186 обществ. Эта вторая группа называется Стандартной кросс-культурной выборкой (SCCS).[136] Каждое общество в ней является представителем определенного микрорегиона — идея состоит в том, чтобы сравнить общества, которые развивались независимо друг от друга. Точное кодирование практик такого большого количества различных обществ — сложнейшая задача даже для команды исследователей-экспертов. Мы должны признать, что ошибки измерения в SCCS неизбежны, но это все равно очень полезный способ получить представление о широких тенденциях.

Для каждого общества антропологи устанавливали определенную «точку отсчета» во времени, исходя из года, в котором была проведена основная этнографическая работа. Даты установления точек варьируются в широких пределах — от испанских рассказов XVI века об инках и ацтеках до описания народа яномамо в Амазонии, датированного 1965 годом. Основная масса свидетельств относится к концу XIX века и первым десятилетиям XX века, поэтому не стоит рассматривать эту подборку данных только как «ранние» общества.

Поскольку многие из обществ SCCS изучались уже после того, как европейские контакты стали реальностью, кто-то может спросить, не были ли наблюдаемые демократические практики привнесены европейцами. Лингвистические данные свидетельствуют против этого: общества, принявшие в свой язык больше иностранных слов, не имели больше шансов на существование управления советами.[137] Другой способ решить эту проблему — сосредоточиться только на обществах с более ранними датами, и я буду ссылаться на это в дальнейшем.

Первое, о чем могут рассказать данные, — это когда и где существовала какая-либо форма управления. В 6 процентах обществ не было управления выше уровня домохозяйства — отдельные семьи жили сами по себе. Еще в 38 процентах обществ управление осуществлялось на уровне местной общины, но не выше. На практике это означало, что группы численностью от нескольких сотен до нескольких тысяч человек действовали независимо друг от друга. Наконец, в остальных обществах — чуть более половины — существовала некая форма центрального управления, которая связывала отдельные общины.

Данные также могут подсказать нам, предполагало ли правление одного человека через подчиненных или, наоборот, правление совета. В обществах с индивидуальными общинами и централизованным управлением советы могли существовать либо на местном, либо на центральном, либо на обоих уровнях.[138] Напомним, что у гуронов ранняя демократия включала советы как внутри отдельных общин, так и для всей конфедерации. В Марийском королевстве ранняя демократия включала в себя управление советами в отдельных городах, но не на центральном уровне. Это были два разных варианта ранней демократии.

На рисунке 2.4 представлена наглядная иллюстрация ранней демократии и автократии по всему миру. Знаками X отмечены общества, в которых советское управление существовало либо на уровне общины, либо на центральном уровне, либо на обоих уровнях — это ранние демократии. Остальные общества — те, где советов не было, — автократии. Выводы, сделанные здесь, подкрепляют выводы, сделанные в остальной части этой главы. Ранняя демократия была очень широко распространена в человеческих обществах.

РИСУНОК 2.4. Управление советами в разных регионах. На основе данных Стандартной кросс-культурной выборки, как описано в тексте. В обществах, отмеченных знаком X, управление осуществлялось советом либо на местном, либо на центральном уровне. В обществах, отмеченных символом O, управление советами отсутствовало. Современные границы стран показаны для облегчения определения местоположения.

Другая четкая закономерность в отношении управления советами, не показанная на рисунке 2.4, заключается в том, что оно было более распространено на местном уровне. Советское управление присутствовало чуть более чем в половине случаев на уровне общины, но только в трети случаев на центральном уровне.[139] И снова мы видим, что ранняя демократия была более распространена в малых формах.

Ученые, составившие Стандартную кросс-культурную выборку, не уделяли много времени обсуждению того, что они обнаружили в политической организации. Одна из причин этого может заключаться в том, что они были в основном заинтересованы в том, чтобы установить, что различные общества можно выстроить по единому эволюционному пути от простого к более сложному. История ранней демократии и ранней автократии указывает в сторону от единого эволюционного пути: вместо этого она демонстрирует две совершенно разные траектории политического развития, как это подчеркивали более поздние антропологи, такие как Ричард Блантон и Лейн Фаргер.[140].

Политическое участие

Лишь немногие из советов обществ SCCS имели столь широкое участие, как в афинской экклесии, но они далеко не всегда были элитарными, особенно на местном уровне, где, по одной из оценок, две трети советов имели широкое участие общины.[141]. Данные также дают некоторые сведения о том, как выбирались лидеры, но их кодирование — дело непростое.[142] Вместо того чтобы четко разделять себя на две группы, одна из которых полагалась на выборы, а другая — на наследственность, многие общества имели практику, которая находилась между этими двумя случаями — решения принимались на основе неформального консенсуса.

Стоит уделить дополнительное время вопросу о политическом участии женщин в обществах SCCS, потому что мы знаем о нем гораздо меньше, чем о мужчинах. Предвзятость могла привести к тому, что те, кто писал ранние этнографические отчеты, не интересовались политическим участием женщин. Кроме того, участие женщин в политической жизни могло происходить неофициально, и посторонним людям было сложнее его распознать. Здесь следует вспомнить, что у гуронов и ирокезов женщины играли важную косвенную роль в политике, но не принимали непосредственного участия в заседаниях совета. Данные СЦКК дают некоторую поддержку этой идее: когда участие женщин в политической жизни определяется широко и включает косвенное влияние, эта характеристика встречается в большем числе обществ.[143]

Один из давних аргументов заключается в том, что, когда женщины играли заметную роль в производстве продуктов питания, более широкие общественные механизмы с меньшей вероятностью приводили к их маргинализации. Антропологи утверждают, что женский контроль над производством пищи был важен для зарождения матрилокальности, когда муж переезжал к родственникам жены, и матрилинейности, когда наследование шло по женской линии.[144] Как мы видели ранее, это подходит к случаям гуронов и ирокезов, но эти общества также были одними из первоначальных вдохновителей этого аргумента. Чтобы оценить его должным образом, нам нужны более широкие доказательства, а здесь их меньше: средний женский вклад в пропитание в обществах SCCS был лишь немного выше в тех случаях, когда женщины участвовали в политике.[145]

Помимо производства продуктов питания, второй способ, с помощью которого женщины могли получить политическое влияние, — это участие в войнах. В таких разных условиях, как древние Афины и Европа XIX века, мы знаем, что участие в военных действиях имело такой эффект для мужчин, так что, возможно, то же самое можно сказать и о женщинах. Возьмем, к примеру, амазонок — группу, которую греки считали женщинами-воинами, жившими к северу от Черного моря. Геродот описал встречу, в которой группа мужчин, возглавляемая скифами, пыталась сделать амазонок своими женами, но те ответили ей следующим образом.

Мы не смогли бы жить среди ваших женщин, потому что наши обычаи не совпадают с их обычаями. Мы стреляем из лука, бросаем копья и ездим на лошадях, но не знаем женских обязанностей.[146]

Хотя Геродота часто критикуют за причудливые истории, здесь он не ошибся. Современные археологические данные свидетельствуют о том, что женщины действительно участвовали в военных действиях в степях Центральной Азии. Мы знаем об этом из погребений, в которых женщины были захоронены с многочисленным оружием, а также из того факта, что на их скелетах часто видны следы боевых травм. Распространенные в этих захоронениях сгибы ног указывают на жизнь, проведенную в седле, а вооруженные женщины составляют более трети захоронений в определенных местах.[147]

Из саг Центральной Азии мы также знаем, что женщины-воины играли непосредственную, даже главенствующую роль в управлении государством. Согласно нартской саге о народе, известном сегодня как черкесы, общество первоначально было организовано по матриархальному принципу, а затем перешло к патриархальному.

В былые времена существовал Совет матриархов, состоявший из мудрых и дальновидных зрелых дам. Совет обсуждал повседневные проблемы молодых нартов, устанавливал законы и обычаи, в соответствии с которыми молодежь должна была вести свою обыденную жизнь. При составлении соответствующих указов члены Совета полагались на свой многолетний опыт и проницательность.[148]

Считается, что матриархальное правление у черкесов закончилось, когда королева амазонок положила конец конфликту с черкесскими мужчинами, выйдя замуж за их принца. После этого она посоветовала своим последовательницам сделать то же самое.

Свидетельства о захоронениях не слишком помогают понять, существовало ли когда-нибудь что-то вроде Совета матриархов, но если ничего подобного не было, нам все равно придется задаться вопросом, почему автор саги счел нужным придумать эту часть истории. Подобно тому, как греческие рассказы об амазонках когда-то ошибочно считались чистым мифом, мы не должны так быстро выносить такое же суждение и здесь.

Есть еще один важный вывод, который мы можем сделать на основе данных SCCS: как и сама ранняя демократия, участие женщин в политической жизни было гораздо более заметным в небольших обществах. С каждым последующим шагом в управлении — от домохозяйств, которые сами себя обеспечивали, к управлению местными общинами, к появлению центрального государства — участие женщин в управлении становится все менее очевидным.[149] Как будто изобретение политики означало исключение женщин.

Неравенство

Последний вопрос, который мы хотели бы задать, — это вопрос о том, был ли уровень экономического неравенства в ранних демократиях ниже, чем в автократиях. До сих пор авторы, занимающиеся изучением ранних государств, обычно фокусировались на предыдущем вопросе: определяет ли наличие любой формы государства степень неравенства в обществе. Принято считать, что установление центрального порядка приводит к социальному расслоению. Некоторые полагают, что создание политического порядка среди людей — это неизбежно история неравенства и порабощения, довольно удручающая картина.[150]

Первый способ задуматься о неравенстве — обратиться к разработанным антропологами показателям «социального расслоения». Данные SCCS подтверждают принятое мнение о том, что центральное управление связано с большим расслоением, и результаты поразительны. Среди обществ, где не было никакого управления выше общины, 63 процента не имели социального расслоения, но это было верно только для 13 процентов обществ с центральным управлением. Это огромная разница. Если же мы рассмотрим социальное расслоение в обществах с советами и без них, то увидим гораздо меньше различий между этими двумя подгруппами.[151] Похоже, что центральные государства были связаны с расслоением, но способ управления государством — демократический или автократический — имел меньшее влияние.

Чтобы лучше понять вывод о централизованном управлении, нам нужно взглянуть на то, как был построен показатель социальной стратификации в SCCS.[152] В наборе данных общества считаются стратифицированными, если в них существует «широкая дифференциация профессионального статуса», или, другими словами, люди занимаются разной работой. Наличие нескольких типов профессий указывает на то, что общество было более сложным, но не говорит нам о том, насколько вариативным был статус людей с разными профессиями. Это также ничего не говорит нам о том, возможно ли людям переходить от одной профессии к другой. Мы можем вспомнить, что в Республике Тлакскала было много страт, но при этом наблюдалась значительная социальная мобильность.

Чтобы получить более полное представление о неравенстве, нам, возможно, придется заглянуть за пределы SCCS. Недавно группа антропологов и археологов предложила новую оригинальную меру неравенства в богатстве. Не имея прямых показателей богатства, они используют разброс в размерах планировок домов.[153] Коэффициент Джини для этого распределения, который принимает значение ноль при идеальном равенстве и единица при идеальном неравенстве, служит косвенным показателем неравенства богатства.[154]

Данные о планировке домов указывают на огромную вариативность неравенства в богатстве в древних обществах. В Теотиуакане в Мезоамерике — обществе, которое предшествовало ацтекам примерно на тысячелетие, — коэффициент Джини для разброса размеров домов составлял 0,12 — крайне низкое значение. Если бы коэффициент Джини для размера дома напрямую отражал реальное богатство, это означало бы, что уровень неравенства намного ниже того, который наблюдается в любой современной рыночной экономике. Иначе обстояли дела в Среднем царстве Древнего Египта, где коэффициент Джини для разброса размеров домов составлял 0,68 — показатель, близкий к уровню неравенства богатства в современном европейском или американском обществе. Это необычно, учитывая уровень развития Древнего Египта: в очень бедном обществе будет существовать естественный потолок неравенства до тех пор, пока люди не будут обложены налогами до уровня ниже прожиточного минимума.[155] По мере того как общество становится богаче, максимально возможный уровень налогообложения увеличивается.

Сравнение Древнего Египта и Теотиуакана также поднимает вопрос о том, влияла ли модель управления на уровень неравенства богатства. Древний Египет был автократией, и хотя археологи не знают точно, как управлялся Теотиуакан, многие считают, что это была не автократия.[156] Археологи, собравшие данные о планировке домов, также отнесли различные общества к коллективным или автократическим формам управления. В ряду мезоамериканских обществ коллективное управление явно ассоциировалось с меньшим неравенством богатства.[157] Таким образом, это некоторое свидетельство того, что ранняя демократия ассоциировалась с меньшим неравенством, но его следует рассматривать как частичное и предварительное.

Заключение

Мы видели, что ранняя демократия была широко распространена в человеческих обществах; фактически, она была почти такой же распространенной, как и автократия. Тот факт, что люди управлялись этими двумя совершенно разными способами на протяжении нескольких тысячелетий и во многих регионах мира, должен привести нас к однозначному выводу: единого пути политического развития не существует. Мы также должны отказаться от представления о том, что демократия была изобретена в одном месте в одно время, а затем распространилась в других местах. Напротив, демократия — это то, что, похоже, приходит к людям естественным путем, даже если это далеко не неизбежно. До сих пор мы видели намеки на то, что ранняя демократия с большей вероятностью могла выжить в небольших условиях, в отсутствие сильной государственной бюрократии и, наконец, в отсутствие многих технологических достижений, которые мы обычно ассоциируем с цивилизацией. Теперь мы можем глубже изучить, что привело общества на путь ранней демократии или автократии.

Глава 3. Слабые государства унаследовали демократию

ЕСЛИ МЫ СОГЛАСНЫ с тем, что ранняя демократия и ранняя автократия были двумя альтернативными путями политического развития, то следующий вопрос — что привело общество к тому, что оно пошло по одному пути, а не по другому. В этой главе я буду утверждать, что ранняя демократия с большей вероятностью преобладала, когда правители были неуверенны в производстве, когда людям было легко уйти, и, наконец, когда правители нуждались в своем народе больше, чем народ нуждался в них. Факты, полученные в разных регионах мира в разные периоды времени, подтверждают эти утверждения. Практика ранней демократии была для правителей одним из способов справиться с этими проблемами, но мы увидим и альтернативный путь: создать государственную бюрократию, которая заменила бы управление советами. Наконец, мы увидим, что бюрократия и советы иногда могут дополнять друг друга.

Что мы понимаем под слабым государством

Дуглас Норт, известный историк экономики, определил государство как организацию, которая получает доход в обмен на защиту.[158] Защита может рассматриваться в очень широком смысле. Это может быть защита от внешних захватчиков; это может быть страхование от таких событий, как голод; это может даже включать в себя виды «социальной защиты», на которые мы ссылаемся сегодня. Доходы также можно рассматривать в очень широком смысле, включая налогообложение в валюте, натуральное налогообложение или любые другие усилия по перераспределению экономических излишков от одних людей к другим. У квакиутль северо-западного побережья Северной Америки не было официальной системы налогообложения, но Франц Боас сообщал, что вожди регулярно присваивали до половины улова от охоты и рыбалки.[159]

Правители, желающие получить доход, сталкиваются с фундаментальной проблемой: чем меньше они знают о том, сколько люди производят, тем сложнее им разработать налоговую стратегию. Жан-Батист Кольбер (министр финансов Людовика XIV), как говорят, описал проблему налогообложения как ощипывание гуся, чтобы получить как можно больше перьев, не заставляя его шипеть. Неопределенность в отношении производства усложняла задачу некоторых правителей, когда они знали, сколько перьев они могут ощипать. Чем больше неопределенность, тем больше шансов, что вы выберете такой уровень налогообложения, который вызовет протесты населения, или вместо этого выберете такой, который будет ниже того, что люди готовы платить.

Вторая проблема, связанная с первой, заключается в том, что у населения могут быть варианты, если они чувствуют, что их слишком сильно обделяют. У них могут быть средства для насильственного протеста, переезда в другое место или просто отказа платить, если у правителя мало возможностей для принуждения. На протяжении всей истории в условиях, когда недовольные люди могли просто взять и переехать, положение тех, кто правил, было более шатким.

На самом деле проблема риска ухода является настолько общей, что не ограничивается человеческими обществами. Мотивированная своими наблюдениями за различными видами птиц в разных местах обитания, орнитолог Сандра Вехренкамп разработала теоретическую модель, иллюстрирующую эту возможность.[160] В случае с животными нет вопроса о богатстве, налогообложении или согласии; вопрос заключается в том, кто получает возможность размножаться, а кто обречен помогать другим в процессе размножения. Рассматривая ряд видов, Вехренкамп показал, что высокие затраты на «рассеивание» связаны с большей иерархией. Рассеивание означает возможность для особей найти новое место для размножения.

На протяжении всей истории человечества ранняя демократия была одним из способов решения двойной проблемы — выхода и неопределенности. Решение ранней демократии предполагало признание своей слабости и коллективное правление с членами общества. Совет или собрание — основной элемент ранней демократии — обеспечивал форум, на котором правители и управляемые могли обсуждать реальный размер заработной платы. Члены совета также могли участвовать в сборе доходов и содействовать управлению в более широком смысле. Чтобы поверить в то, что обсуждения в советах действительно могут выявить что-то, кроме фальшивых новостей, нам не нужно ничего предполагать о доброте человеческой природы. Правдивое общение было бы возможным, если бы между правителями и населением существовала некая общность интересов, например, потребность в защите. Этому также способствовало бы взаимное стремление к мирному урегулированию, а не к конфликту.[161]

Одна из примечательных особенностей решения совета для управления заключается в том, что для оказания влияния членам совета не обязательно иметь формальное право вето на предложение правителя. Достаточно просто обладать лучшей информацией о производстве. Реальная власть зависит не только от формальных полномочий — писаных правил — но и от того, кто обладает лучшей информацией.[162]

Альтернативой ранней демократии было принятие решений без консультаций с советом и последующая подготовка к возможным негативным последствиям. Такое решение было бы более целесообразным в тех случаях, когда природные условия делали сельскохозяйственное производство более предсказуемым. Кроме того, это было бы проще, если бы у людей было меньше возможностей выйти из игры или выразить протест. Все это подкреплялось тем, что править без совета или собрания гораздо проще, если есть бюрократия, решающая проблемы информации и исполнения.

Существует еще один метод решения проблемы неопределенности при сборе доходов — наем налоговых фермеров — частных лиц, которые соглашаются собирать налоги в обмен на единовременное вознаграждение. Как и ранняя демократия, налоговое фермерство позволяет сэкономить на необходимости наличия у правителя бюрократического аппарата, способного оценить, сколько доходов можно собрать. Идея заключается в том, что если налоговые фермеры обладают лучшей, чем правитель, информацией о местных условиях, если они будут торговаться друг с другом за право собирать определенные налоги, это позволит выявить полезную информацию.[163] Как и в случае с бюрократией, мы должны рассматривать налоговое фермерство как потенциальную замену ранней демократии.

Пригодность для сельского хозяйства и образование государства

Существует устоявшееся представление о том, что общества с централизованным управлением возникли в районах, более пригодных для ведения сельского хозяйства. Традиционная версия заключается в том, что сельскохозяйственное производство создавало избыток, что позволило возникнуть центральному управлению в сочетании с социальной иерархией. Другой вариант этого аргумента заключается в том, что сельское хозяйство позволило увеличить плотность населения, а плотность населения повысила вероятность формирования центрального управления.[164]

Далее я буду использовать показатель сельскохозяйственной пригодности, чтобы показать две вещи. Во-первых, пригодность к ведению сельского хозяйства действительно предсказывает наличие централизованного управления выше уровня отдельной общины. Во-вторых, пригодность к ведению сельского хозяйства сама по себе не предсказывает, является ли управление автократическим или демократическим. Говоря иначе, количество калорий, которые можно извлечь из земли, определяет наличие управления, но не его тип. Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется искать ответ в другом месте.

Для составления схемы сельскохозяйственной пригодности мы можем использовать данные о местной сельскохозяйственной пригодности, подготовленные Продовольственной и сельскохозяйственной организацией Объединенных Наций. Эти данные по всем регионам земного шара отражают количество различных культур, которые можно выращивать. Два экономиста, Одед Галор и Омер Озак, использовали эти данные, чтобы задать следующий вопрос: Если предположить, что известно, какие культуры можно выращивать и какова их калорийность, то какое максимальное количество калорий можно произвести на данном участке земли?[165] Они выполнили этот расчет для каждого набора ячеек сетки, покрывающей земной шар с разрешением пять минут долготы на пять минут широты (примерно 10 километров на 10 километров). Я буду называть этот показатель калорийным потенциалом. Чтобы максимизировать вероятность того, что калорийный потенциал отражает особенности природной среды, а не вмешательство человека, Галор и Озак построили свой показатель в предположении, что в почву не вносится никаких удобрений и она не орошается.[166]

Для измерения управления я использую данные SCCS, чтобы построить бинарный показатель, который делит общества на две категории. К первой категории относятся те случаи, когда управление существует только на уровне общины, или когда управление существует выше местной общины, но в очень простой форме, когда кто-то вроде вождя связывает воедино небольшое количество общин. Вторая категория включает все случаи, когда существовали более сложные формы центрального управления.

Оказалось, что калорический потенциал — надежный предиктор центрального управления. Если мы посмотрим на набор обществ SCCS с калорийным потенциалом выше медианного, то центральное управление существовало примерно в 40 процентах случаев. В обществах с калорийным потенциалом ниже среднего центральное управление существовало лишь в четверти случаев.[167] Некоторые предполагают, что этот результат обусловлен прежде всего пригодностью для выращивания зерновых культур, а не нехранимых клубней, таких как ямс и маниока. В таком случае аргумент состоит в том, что центральное управление возникает не потому, что есть избыток, а потому, что есть хранимый избыток.[168]

Сельскохозяйственная пригодность предсказывает наличие государства, но она не очень помогает нам в предсказании того, является ли правление автократическим или демократическим. Чтобы убедиться в этом, мы можем использовать SCCS, чтобы провести различие между обществами, где правители управляют самостоятельно или с помощью совета. Когда калорийный потенциал выше медианы, советское правление присутствует в 66 процентах случаев; когда ниже медианы, оно присутствует в 55 процентах случаев. Это разница, но не очень большая.[169]

Сельскохозяйственная изменчивость и ранняя демократия

Выберет ли общество демократический или автократический путь политического развития, зависело в меньшей степени от количества калорий, которые можно извлечь из земли, и в большей — от вариативности этого показателя в разных регионах. На протяжении всей истории неопределенность в отношении сельскохозяйственного производства была основным препятствием для правителей, стремящихся знать, сколько они могут обложить налогом своих избирателей. В районах, где сельскохозяйственное производство более непредсказуемо, эта проблема будет еще более острой, если только те, кто управляет, не найдут способ получить доступ к информации. Непредсказуемость сельскохозяйственного производства будет зависеть от аспектов природной среды, таких как локальные различия в почвах, пересеченность местности и количество осадков. Она также зависит от того, как люди изменили природную среду — например, внедрили ирригацию. В последующем я сосредоточусь на природных факторах, оставив те факторы, которые зависят от вмешательства человека, для обсуждения технологии и демократии в главе 4.

РИСУНОК 3.1. Вариативность калорийности и управление советами. На рисунке показаны уровни вариабельности калорийности в обществах с управлением советами и без него.

Для измерения сельскохозяйственной неопределенности мы можем вернуться к данным, собранным Галором и Озаком, и изучить, как уровни калорийности варьировались от места к месту.[170] Эта информация позволяет нам построить показатель, называемый вариабельностью калорийности — стандартное отклонение калорийности в локализованной области из девяти клеток сетки.[171] Используя его, мы можем рассмотреть связь между вариабельностью калорийности и ранней демократией, как показано на рисунке 3.1. На графиках такого типа горизонтальная линия в середине каждой категории показывает медианный уровень изменчивости калорийности, а ячейки выше и ниже этой линии представляют по одной четверти обществ в этой категории. Два «уса» представляют собой оставшуюся часть наблюдений в каждой категории, за исключением выбросов. Мы видим, что общества с ранним демократическим правлением имеют более высокую вариабельность калорийности.[172]

На рисунке 3.1 показано, что изменчивость калорийности привела к управлению советом, но без дополнительных доказательств мы можем опасаться, что наблюдаемая здесь взаимосвязь — просто совпадение. Один из способов продвинуться дальше в этом вопросе — посмотреть, какие еще данные можно использовать для демонстрации такой же взаимосвязи. Благодаря монументальной работе Джозефа Йоргенсена, новаторского американского антрополога, мы располагаем подробной базой данных, охватывающей практику 172 групп коренных американцев на западе Северной Америки, по сути, всех групп, расположенных к западу от Великих равнин.[173] Йоргенсен обнаружил, что управление советами присутствовало примерно в половине случаев. Чтобы оценить условия окружающей среды в этих обществах, мы можем снова использовать данные Галора и Озака для построения показателя вариабельности калорийности. Оказалось, что в этой группе обществ, среди тех, которые занимались сельским хозяйством, более высокая изменчивость калорийности ассоциировалась с большей вероятностью существования правления совета.[174] Таким образом, эта связь больше не кажется простым совпадением.

Возможно, связь между советами и изменчивостью калорийности может быть обусловлена чем-то иным, нежели потребностью правителей в получении информации. Изменчивость сельскохозяйственного производства может также означать, что у людей появляется больше стимулов для торговли или, возможно, для обмена пищей в качестве страховки от риска, и этим может управлять совет. Оказалось, что даже после учета этих дополнительных факторов мы все равно видим тесную связь между изменчивостью калорийности и наличием совета.[175] Кроме того, торговля и разделение рисков могут управляться не только советом, но и автократией. В автократической древней Шумерии подобные вопросы решали храмовые зернохранилища.

Есть еще один момент, касающийся взаимосвязи между изменчивостью калорийности и присутствием совета, который мы, возможно, захотим рассмотреть. До сих пор я рассматривал изменчивость сельскохозяйственного производства только в пространстве, но не во времени. Если те, кто правит, используют совет, чтобы узнать об изменчивости такого рода, то не узнают ли они в итоге достаточно, чтобы обойтись без совета? На самом деле, мы можем показать, что связь между советом и изменчивостью калорий сохраняется, если мы сосредоточимся на измерении временной изменчивости. Для этого мы можем использовать изменения, вызванные Колумбийским обменом, взаимным распространением новых растений, животных, и болезней между регионами мира после «открытия» европейцами Америки.[176] Для каждого из обществ SCCS мы можем построить меру, основанную на локализованной вариативности, которая отражает изменения в количестве калорий, которое можно было извлечь из земли до и после обмена. Используя этот метод, мы видим, что в обществах SCCS, где в результате обмена наблюдалась большая локализованная временная вариация, с большей вероятностью существовало советское управление.[177]

Варианты выхода и ранняя демократия

Возможность выхода была второй основной характеристикой, благоприятствовавшей ранней демократии, поскольку она создавала рычаги влияния на лидеров. Мы уже видели намеки на этот эффект при сравнении различных обществ в Северной Америке до завоевания. Гуроны и ирокезы, которые управляли собой демократическим путем, были мобильными обществами, в то время как в автократических миссисипских обществах мобильность была ниже. Аналогичные наблюдения можно сделать для обществ коренных американцев на Великих равнинах, монголов и доколониальной Африки.[178]

Циркумцизия против выхода

Когда антропологи и археологи пишут о вариантах выхода, они часто используют слово «циркумскрипция». В 1970 году Роберт Карнейро предложил теорию «обхода» раннего формирования государства. Идея заключалась в том, что ранние государства формировались на территориях с достаточно высокой плотностью населения и там, где какая-то особенность природной среды делала выход людей дорогостоящим или невозможным. Долина Нила в Египте является одной из иллюстраций такой возможности. Поначалу люди селились небольшими группами в разных местах долины, но по мере роста населения расселение становилось все более равномерным. Поскольку долина Нила представляла собой узкую полосу земли с пустыней по обеим сторонам, в конце концов больше не осталось места для передвижения, и образовалось иерархически организованное государство.[179] Карнейро также предположил, что социальные силы могут создавать окружение. Вместо запретной пустыни, возможно, присутствие поблизости враждебных обществ, которые блокируют возможность выхода.

Теория окружения представляет нам две возможности: либо люди обходятся без какой-либо формы управления, либо их теснят на небольшой территории, где их эксплуатирует верховный правитель. Ни один из этих вариантов не кажется очень веселым. Но исторические данные указывают и на третью возможность: если давление обрезания слабо, центральное управление все еще может существовать, но правителям придется управлять по согласию, чтобы избежать ухода населения.

Эволюция обществ коренных американцев на территории нынешних юго-восточных Соединенных Штатов дает нам возможность еще раз убедиться в том, что окружение может привести к более автократической форме правления. Говоря о периоде до 1000 года н. э. на востоке США, археологи называют его вудландским. Эти годы характеризуются существованием сообществ, которые первоначально полагались на дикую пищу, но со временем развили ранние формы сельского хозяйства. Ближе к концу этого периода появляются свидетельства значительного демографического давления, эндемических войн и дефицита ресурсов.[180]

Начиная примерно с 1000 г. н. э. археологические данные свидетельствуют о резком изменении культуры на юго-востоке США. Общества теперь практиковали интенсивную форму кукурузного земледелия. У них были крупные поселения с большими курганами, как в Кусе, и все больше свидетельств иерархии. Как и в случае с Кусой, у нас нет свидетельств из первых рук о том, как именно управлялись эти общества, но есть археологические данные, подтверждающие наличие политической иерархии.

На северо-востоке Соединенных Штатов после 1000 года н. э. не произошло никаких резких изменений — продолжался период Вудленда. Вспомните модель гуронского общества, обнаруженную французскими иезуитами в XVII веке. Гуроны были земледельческим народом и, как и миссисипцы, выращивали кукурузу. Но они не практиковали интенсивную форму сельского хозяйства. У них были вожди, но эти вожди не занимали такого положения, как на Юго-Востоке, и мы знаем, что политика проводилась на основе консенсуса как на уровне деревни, так и на более высоких уровнях.

Может ли теория циркумцизии помочь объяснить разницу между политическими институтами в Северо-Восточных лесах и на Юго-Востоке, и если да, то почему циркумцизия произошла именно в последнем регионе? География дает одно из возможных объяснений. Миссисипские общества, как правило, занимали долины рек с богатыми сельскохозяйственными землями, окруженные территориями, которые были менее пригодны для интенсивного сельского хозяйства, которое они практиковали. В таких условиях, если вы, ваша семья или ваша деревня были недовольны своим правителем, было бы трудно переехать в другое место. В северо-восточных лесах, у таких народов, как ирокезы и гуроны, деревни, как правило, переселялись каждые десять-сорок лет. Это было обусловлено типом сельского хозяйства, поэтому у людей все еще оставалась возможность уехать.

РИСУНОК 3.2. Плотность населения и управление советами у коренных американцев. Плотность населения представляет собой количество людей на квадратную милю. Данные были собраны Йоргенсеном (1980).

Плотность населения и управление советами

Другой способ оценить влияние стратегий выхода — посмотреть непосредственно на плотность населения. Возможно, в районах с более высокой плотностью населения у людей меньше возможностей для выхода, и поэтому ранняя демократия была бы менее вероятной. На рисунке 3.2 показана зависимость частоты управления советом для коренных американских групп в наборе данных Йоргенсена от предполагаемой плотности населения. При очень низком уровне плотности населения (менее одного человека на пять квадратных миль) управление советом присутствовало примерно в 40 процентах случаев. Предположительно, в таких условиях организация совета была бы более сложной. При более высоком уровне плотности населения (от 0,2 до 1 человека на квадратную милю) советское управление присутствует более чем в трех четвертях случаев. После этой точки, с каждым последующим увеличением плотности населения, вероятность увидеть совет снижается. К моменту, когда плотность населения достигает пяти человек на квадратную милю, вероятность увидеть совет становится не выше, чем в самых малонаселенных районах. Когда плотность населения превышает 25 человек на квадратную милю, советов вообще не существует — весьма поразительный факт.

Следует помнить, что «высокая» плотность в наборе данных Йоргенсена означает 25 и более человек на квадратную милю. По современным меркам это не так уж и много — 25 человек на квадратную милю — такая же плотность, как в современной Небраске, восьмом наименее густонаселенном штате США. Логично, что среди коренных американцев увеличение плотности населения повлияло бы на управление советом даже при очень низких уровнях, поскольку эти народы широко использовали землю, и это было бы верно даже для тех, кто практиковал зарождающиеся формы сельского хозяйства.[181] Средняя плотность населения, наблюдаемая в наборе данных WNAI, близка к плотности населения, рассчитанной для доколониальной Африки — еще одного региона, где, по мнению ученых, низкая плотность населения способствовала попыткам людей выйти из общества.[182] Мы также видим четкую и аналогичную взаимосвязь между плотностью населения и наличием советов в обществах Стандартной кросс-культурной выборки.[183]

Военная демократия: Когда правители нуждались в своих людях

В предыдущем разделе мы видели, что, когда люди могли собирать вещи и переезжать в другие места, это делало раннюю демократию более вероятной. Оборотной стороной этой проблемы было то, что в некоторых обстоятельствах правители испытывали особенно сильную потребность в своем народе. На протяжении долгой истории внешние угрозы заставляли правителей предоставлять своим людям право голоса в качестве компенсации за военную службу. Это было особенно вероятно, когда преобладающие военные технологии делали необходимой мобилизацию большого количества людей. Мы видели это в Афинах в классический период, когда был старый олигарх: если массы нужны были для того, чтобы грести корабли, то им следовало разрешить посещать и выступать в экклесии, а также занимать оплачиваемые политические должности.

Концепция «военной демократии» была придумана Льюисом Генри Морганом, ранним американским антропологом, с которым мы познакомились в главе 2. В своем исследовании ирокезов, опубликованном в 1851 году, Морган увидел очевидную связь между участием всех взрослых мужчин в военных действиях и правом всех взрослых мужчин присутствовать и выступать на советах. Четверть века спустя Морган развил эту идею в книге «Древнее общество»; исследуя широкий спектр обществ Европы и Америки, Морган предположил, что военная демократия — это ранняя стадия политического развития, через которую прошли все общества. Карл Маркс и Фридрих Энгельс воспользовались выводами Моргана, а ранний британский антрополог Герберт Спенсер сделал аналогичные заявления о происхождении управления советами среди коренных американских групп на Великих равнинах.[184]

В обществах SCCS наблюдается поразительная корреляция между престижем, которым пользовались воины, и наличием ранней демократии. На рисунке 3.3 мы видим, что когда воины пользовались большим престижем, вероятность существования советского правления была примерно в два раза выше, чем когда воины не пользовались особым престижем.

Мы не должны понимать рисунок 3.3 так, будто престиж воинов — это то, что приводит к ранней демократии. Более правильная интерпретация заключается в том, что престиж воинов и их роль в управлении — это взаимодополняющие способы скрепить сделку между теми, кто управляет, и теми, кто сражается. В главе 11 мы увидим еще один пример этого явления из Европы XIX века, где люди говорили о принципе «один человек, одно оружие, один голос».

РИСУНОК 3.3. Военная демократия. Данные Стандартной кросс-культурной выборки, показывающие распространенность управления советами в обществах по уровню престижа воинов.

Бюрократическая альтернатива

Была альтернатива совместному правлению с советом: создать государственную бюрократию. Вместо того чтобы полагаться на членов совета в предоставлении информации о производстве, а также в сборе налогов, эту работу могли выполнять обученные бюрократические подчиненные. Для обществ SCCS мы используем показатель присутствия бюрократов, определяемый как подчиненные, выбранные правителем и не принадлежащие к его собственной семье.[185] Бюрократы присутствовали примерно в трети случаев, и одна поразительная особенность этих данных заключается в том, что они почти исключительно присутствовали в обществах, в которых власть распространялась за пределы местной общины. Возможно, это объясняется просто более высоким уровнем экономического развития этих обществ, но может также отражать эффект масштаба. И снова кажется, что в бюрократии было что-то такое, что облегчало расширение масштабов, как это было в случае с ранней демократией.

РИСУНОК 3.4. Бюрократы и советы как альтернативы. На рисунке показаны уровни изменчивости калорийности, различающие общества с советами и без них, с бюрократами и без них. (Определения см. в тексте).

Рассмотрим теперь эмпирическую закономерность, которую мы наблюдали в начале этой главы: в обществах с большей вариативностью сельскохозяйственного потенциала с большей вероятностью существовало управление советами. Если бюрократы и члены совета могут играть взаимозаменяемые роли, предоставляя информацию и обеспечивая соблюдение законов, то мы должны увидеть следующую картину в данных: без бюрократии должна быть положительная корреляция между изменчивостью калорийности и наличием совета; с бюрократией корреляция между ними должна отсутствовать.

На двух верхних панелях рисунка 3.4 показана связь между наличием совета и изменчивостью калорийности при отсутствии бюрократов. Мы видим значительно более высокую вариативность калорийности в обществах с советами. Это соответствует тому, что мы видели на рисунке 3.1. Теперь рассмотрим две нижние панели рисунка 3.4. На них показана та же взаимосвязь для обществ, в которых есть бюрократы. Здесь мы видим совсем другую зависимость: уровни изменчивости калорийности в обществах с советами и без них практически идентичны. Бюрократы и советы иногда могут выступать в качестве заменителей.[186]

Хотя советы и бюрократия могут выступать в качестве заменителей, они также могут быть и дополнениями. Сегодня во многих странах демократическое правление сочетается с бюрократическим управлением, и это одна из отличительных черт современной демократии. Возможно, то, что бюрократия подрывает демократию, зависит от последовательности: если бюрократия возникнет первой, то правителям будет не нужна демократия, но если демократия возникнет первой, то возможен и другой исход. Регулярно посещая совет или собрание, люди вырабатывают привычку к коллективным действиям. Когда эта привычка выработается, они смогут сдерживать правителя даже при наличии бюрократии, а также смогут управлять самой бюрократией. Совет и бюрократия могут дополнять друг друга, поскольку бюрократы будут обладать большим мастерством в решении некоторых задач.

Истоки бюрократии

Какие факторы повышали вероятность создания бюрократии? Одним из них является форма ведения сельского хозяйства в обществе. Интенсивное сельское хозяйство часто влечет за собой изменение ландшафта — и повышение уровня доходчивости для правителей — поскольку производство становится более систематическим. Если бюрократы обладают меньшим знанием местности, чем члены общества, то, сделав производство более понятным, им будет легче выполнять свою работу. Во многих, хотя, конечно, не во всех, случаях бюрократы также участвовали в разработке систем интенсивного сельского хозяйства.[187]

Один из способов оценить интенсивность сельскохозяйственной системы — посмотреть на урожайность с одного участка земли. С учетом этого рассмотрим данные, приведенные на рисунке 3.5.[188] В Древнем Египте, Древнем Шумере и Китае урожайность на гектар была примерно в три-четыре раза выше, чем в средневековой Англии. То же самое мы увидим, если сравним первые три общества с любым другим местом в средневековой Европе, за исключением контролируемых мусульманами частей Сицилии и Испании. Как выяснилось, первые три общества на рисунке 3.5 имели сильные бюрократии, в то время как средневековая Англия — нет. Интенсивное, высокоурожайное сельское хозяйство не обязательно означает более высокую производительность в общем смысле. Чтобы оценить это, нам нужно знать, что может быть произведено после учета всех факторов производства — труда, земли и капитала.[189] Я предполагаю, что в этих четырех обществах интенсификация сельского хозяйства была связана с другой формой политической организации.

РИСУНОК 3.5. Урожайность сельскохозяйственных культур в ранних обществах в литрах на акр. (Источники см. в тексте).

Если мы хотим разобраться в том, как, почему и где развивалось интенсивное сельское хозяйство, нам стоит обратить внимание на влиятельную работу Эстер Босеруп. В 1965 году она предположила, что демографическое давление заставляет общества внедрять все более интенсивные формы сельского хозяйства, чтобы прокормить большее количество людей с того же участка земли.[190] Если это правда, то мрачные предсказания Томаса Мальтуса о том, что рост населения можно сдержать только голодом и болезнями, не всегда будут сбываться.[191]

Босеруп также рассмотрела противоположный вариант благотворного цикла, когда демографическое давление стимулирует сельскохозяйственные инновации. Она назвала это «порочным кругом малочисленности населения и примитивных технологий».[192] В обществах, где люди очень интенсивно использовали землю, например, часто переходили с поля на поле, население должно было быть рассредоточено по небольшим поселениям на большой территории. Она считала, что такие общества могут оказаться в ловушке низкого уровня экономического, культурного и социального развития. Ирония порочного круга Бозерупа заключается в том, что именно в таких условиях можно было ожидать процветания ранней демократии.

Главное, что следует помнить о модели Бозерупа, — это то, что интенсификация сельского хозяйства зависит от развития новых технологий. Сама Бозеруп старательно подчеркивала, что демографическое давление не неизбежно приведет к технологическому прогрессу. Это означает, что для того, чтобы понять, откуда берется бюрократия, в следующей главе мы должны рассмотреть инновации в сельскохозяйственной технике, а также в других технологиях, и то, как они происходили.

Заключение

В этой главе мы рассмотрели множество свидетельств, которые указывают на один четкий вывод: когда правители находились в слабом положении по отношению к тем, кем они управляли, ранняя демократия процветала. Особенности природной среды сыграли свою роль в определении этой слабости; чем труднее было правителю наблюдать за тем, что производят люди, и чем легче было людям переехать в другое место, тем больше была вероятность того, что правители разделят власть с советом. Особенности государственной организации также играли важную роль. Если правителям везло с бюрократией, это укрепляло их позиции по отношению к обществу. Следующий вопрос — как технология повлияла на то, что общество выбрало раннюю демократию или бюрократическую альтернативу.

Глава 4. Когда технологии подорвали демократию

РАЗВИТИЕ ДЕМОКРАТИИ часто рассматривается как признак прогресса человечества, то же самое можно сказать и о движении технологий вперед. По многим причинам новые технологии позволяют увеличить производство и повысить уровень жизни, а также способствуют попыткам более эффективно общаться и сотрудничать. Это оптимистичный взгляд на технологии и демократию. Здесь я хотел бы рассмотреть альтернативную точку зрения: во многих случаях прогресс в производстве и коммуникации подрывал раннюю демократию. Новые технологии письма, картографии, измерений и сельскохозяйственного производства сделали бюрократическую альтернативу более эффективной.

Другая тема, которой я буду заниматься в этой главе, связана с изначальной технологической отсталостью Европы по сравнению с Китаем и Ближним Востоком. Такие, казалось бы, обыденные изобретения, как почвенные карты, появились в Китае и на Ближнем Востоке за тысячелетие или более до того, как они появились в Европе. Точно определить, почему Европа так медленно развивала или перенимала эти технологии, нелегко. Ясно лишь то, что, ограничиваясь более примитивными технологиями, европейские правители находились в более слабом положении по отношению к своим обществам. Именно технологическая отсталость Европы дала демократии шанс.

Сначала я рассмотрю технологические достижения, связанные с пониманием и составлением карт почвы, геометрией и умением проводить геодезические исследования, а также с усовершенствованием сельского хозяйства. В этих областях средневековые европейцы отставали от многих других обществ. Затем я рассмотрю более фундаментальную технологию: изобретение и внедрение письменности. Письменность очень важна для нашей истории, поскольку она помогла сделать бюрократическую альтернативу осуществимой. Однако была одна область, в которой европейцы опередили другие общества: совершенствование огнестрельного оружия. Как утверждает историк экономики Филип Хоффман, европейцам удалось завоевать другие общества не потому, что они были более развитыми в целом; они сделали это потому, что у них было оружие.[193]

Понимание и картирование почвы

Китае, у ацтеков или в сасанидском Ираке правители с ранних лет развивали знание почвы и умение составлять ее карты. Европейские правители приобрели эту способность только в XIX веке, и их отсталость в этом аспекте, возможно, помогла сохранить раннюю демократию.

Знание почвы критически важно для сельскохозяйственного производства, и по той же причине оно также критически важно для тех, кто хочет обложить сельское хозяйство налогами. Если правитель знает, сколько люди могут произвести, то он также знает, сколько налогов можно взимать, не заставляя гуся шипеть, если вернуться к метафоре Колберта. Почвоведы пишут, что на разных континентах и в разные века налоговый императив стимулировал инновации в картографии почв.[194] Потенциальный риск картографии почв для демократии заключается в том, что по мере того, как производство становится все более разборчивым, правители могут обойтись без ранней демократии. Если бюрократы знают, как составить точную карту почвы и на основании этого начислять налоги, то кому нужно беспокоиться о совете или собрании?

Карты Китая в «рыбьем масштабе»

История о том, как китайцы впервые составили карту земли, начинается с мифического рассказа об императоре Ю Великом, который, по преданию, основал династию Ся в конце третьего тысячелетия до нашей эры. У нас нет никаких доказательств того, что Юй вообще существовал, но рассказ о его деятельности, известный как «Юй гун», или «Дань Юя», по-прежнему важен, поскольку его использовали в последующие века.

Согласно «Юй гуну», первый император Ся предпринял несколько шагов, чтобы составить план своего царства, которое было разделено на девять провинций, и установить основу для налогообложения. Посещая каждую провинцию, Юй отмечал, в частности, качество почвы, и на основании этого устанавливал налоговую квоту провинции. Вот что Юй заключил о провинции Цзи.

Почва этой провинции была беловатой и мягкой. Ее доход составляли представители высшего класса с некоторой долей второго.[195]

Мы не знаем, когда была написана «Дань Юя». Она появляется в сборнике, известном как «Книга документов», или «Шаньшу», который, по традиции, был составлен Конфуцием. Нам известно, что китайцы начали составлять карты качества почвы очень рано и использовали их в налоговых целях.[196] Статус текста «Юй гун» подкрепляет идею о том, что последующие китайские мыслители считали эту историю о составлении карт почвы важной. Даже если это всего лишь легенда, кто-то должен был придумать идею назначения налоговых ставок в зависимости от качества почвы, а европейского аналога «Юй гун» не существует.

К тому времени, когда средневековые европейские правители начали проводить официальные ассамблеи для сбора налогов, китайские правители использовали свои знания о почве для совершенствования альтернативной методики. Они составляли кадастровые карты, на которых фиксировались свойства почвы на очень локальном уровне. На рисунке 4.1 показана одна из таких карт, датируемая началом правления династии Мин в конце XIV века. Подобные документы стали известны как «юлин ту» или «карты рыбьей чешуи», поскольку на них были изображены участки, содержащие различные типы почв.[197] Эти карты и собранная с их помощью информация использовались для установления дифференцированных налоговых ставок для различных участков земли, основанных на свойствах почвы. Это не обязательно предполагало научное понимание того, как на самом деле функционирует почва; речь шла о способности воспринять и зафиксировать эмпирическую закономерность. Когда европейцы наконец-то занялись составлением почвенных карт — а это произошло только в XVIII и XIX веках, — они были основаны на более глубоком научном понимании функций почвы.[198]

РИСУНОК 4.1. Китайская карта «рыбьей чешуи». Источник: Yee 1994, 85.

Еще одна вещь, которую иллюстрируют эти карты с рыбьей чешуей, — это то, как понимание почвы могло повысить востребованность бюрократии. Вооруженные рекомендациями о том, как различные типы почвы приводят к разным уровням продуктивности сельского хозяйства, китайские бюрократы могли предоставлять правителям более полную информацию, и у них было меньше необходимости обращаться за советом к членам местного общества.

Если знание почвы способствовало самодержавному правлению в Китае, не стоит думать, что это неизбежно означало произвольное или капризное налогообложение; китайские наблюдатели лелеяли историю Юя, потому что думали как раз наоборот — способность составлять карту почвы, как утверждалось, позволяла создать более справедливую систему налогообложения, в которой налоги взимались бы в зависимости от платежеспособности. В более поздних династиях ученые ссылались на пример дани Ю. В качестве примера можно привести историка Ма Дуаньлиня из династии Сун, который сделал это в тексте, впервые написанном в 1307 году и опубликованном императорским указом в 1322 году.[199] Это показывает, как даже автократы могли подчеркивать справедливость налогообложения, возможно, чтобы повысить уровень выполнения своих требований.[200]

Почвенные глифы ацтеков

Способность китайцев составлять карты почвы не была уникальной среди ранних обществ. Ацтеки также понимали, что такое качество почвы и как его можно использовать для установления налоговых ставок. Как мы видели в главе 2, ацтеки приложили немало усилий для регистрации земельных владений на уровне домохозяйств, и в рамках этого процесса они также фиксировали тип и качество земли, которой владели. Частично это включало в себя отслеживание того, орошался ли участок земли. Те, кто составлял реестры, также фиксировали тип почвы с помощью глифов, как показано на рисунке 4.2. Они взяты из записи, известной как Códice de Santa María Asunción, которая была составлена через несколько десятилетий после испанского завоевания.[201] Мы можем установить, что эти глифы представляют собой практику ацтеков, а не что-то привнесенное испанцами, потому что сами испанцы не обладали необходимыми знаниями для этого.[202]

Способность ацтекских правителей точно наносить почву на карту и понимать ее свойства имела решающее значение для решения проблемы информации, которая в противном случае могла бы заставить их править совместно с советом. Тот факт, что у ацтеков была система письменности, унаследованная от предшествующего общества ольмеков, способствовал этому.

РИСУНОК 4.2. Почвенные глифы ацтеков. Источник: Барбара Уильямс и Х. Р. Харви, Códice de Santa María Asunción (Солт-Лейк-Сити: University of Utah Press, 1997).

Европейцы поздно поняли, что такое почва

Ирония раннего почвоведения в Европе заключается в том, что его отсутствие способствовало развитию демократии. Если мы начнем с римского наследия, то одной из поразительных особенностей системы налогообложения империи является то, что она никогда не основывалась на рубрике налогообложения населения в зависимости от качества почвы. Одна из причин этого может заключаться в том, что классические мыслители знали о свойствах почвы меньше, чем китайцы или ацтеки. Среди греческих философов Ксенофонт, возможно, первым понял, что определенные почвы подходят для определенных видов растений.[203] Римские наблюдатели расширили его знания и даже предложили экспериментальные тесты для определения того, подходит ли почва в той или иной местности для выращивания той или иной культуры, например винограда для вина. Эти тесты были предложены Колумеллой.[204] Но классические европейские мыслители не дошли до создания схем классификации почв, которые можно было бы использовать для целей налогообложения.

Германские нашествия не способствовали развитию почвоведения в Европе. Спустя столетия после падения Рима, когда китайцы составляли карту почвы и использовали ее для установления налоговых ставок, европейцы признали важность почвы, но не составили ее карту и не придумали, как использовать ее для налогообложения. Возьмем, к примеру, знаменитую «Книгу Судного дня» в Англии — реестр, составленный в 1087 году и фиксирующий все налогооблагаемые богатства королевства. В Domesday Book практически нет упоминаний о качестве почв, то же самое можно сказать и о более позднем земельном реестре, составленном Эдуардом I в 1279 году.[205] Мы знаем, что английские короли в эту эпоху опережали своих континентальных коллег, когда речь шла о прямом налогообложении земли. Если англичане не вели учет свойств почвы, то вполне логично, что никто другой в христианской Европе также не вел его.

К эпохе Возрождения европейские мыслители снова стали писать о почве и ее свойствах. Проблема заключалась в том, что дальше всего они продвинулись в предположении, что более плодородная почва может позволить содержать большее количество населения. В первой главе первой книги «Рассуждений» Макиавелли утверждает, что «город следует размещать скорее в той местности, где плодородие почвы дает возможность стать великим». Это звучит как труднооспоримое предложение, но нашлись те, кто попытался это сделать. Жан Боден, великий французский политический философ, предположил, что почвы низкого качества побуждают людей быть более трудолюбивыми и менее «женоподобными».[206] Здесь он повторил мнение, высказанное ранее Геродотом на основе воображаемого высказывания персидского царя Кира: «Мягкие места обычно порождают мягких людей».[207] Это было не очень продвинутое понимание почвы.

Геометрия и способность к геодезии

Умение проводить межевание земли для налогообложения зависит не только от понимания почвы, но и от знания геометрии. История, пересказанная Геродотом — а нам следует осторожно относиться к его правдивости в этом вопросе, — дает нам одну из ранних иллюстраций того, как достижения в геометрии позволили государству лучше облагать налогом своих подданных. Каждый год разлив Нила в Египте смывал часть земли. Это ставило сборщиков налогов в затруднительное положение, когда они пытались взимать налоги с того или иного участка. Как измерить потерю земли? Геродот описал решение в следующих терминах.

Когда река уничтожала часть чьего-то участка, человек заявлял царю о потере, а царь посылал экспертов, чтобы измерить, сколько земли было потеряно, и тогда людей можно было обязать платить налог пропорционально тому, что осталось. И мне кажется, что геометрия была изобретена здесь, а затем передана из Египта в Элладу, хотя именно от вавилонян эллины узнали о полусферических солнечных часах с их указателем и двенадцати делениях дня.[208]

Конечно, геометрия была изобретена не таким образом, но Геродот был прав, говоря, что египтяне владели математическими методами измерения земли, и это помогало правителям следить за своими подданными. Аналогичные истории мы видим в Шумере в период Ура III. Столетие назад немецкие ученые к своему изумлению обнаружили, что шумеры использовали алгоритмы, которые позволяли решать то, что мы сегодня называем квадратными уравнениями. Шумеры использовали их для составления карт земельных участков для кадастровых реестров.[209]

Теперь сравните измерение земли в Древнем Египте и Шумере с тем, как это происходило в нормандской Англии во времена составления «Книги Судного дня». Набор мер, использовавшихся в Англии в это время, был специальным, часто основанным на длине частей человеческого тела, и был мало единообразен от места к месту.[210] Знания геометрии также были более ограниченными, чем в Древнем Египте или Шумере. Возможно, это способствовало тому, что вместо того, чтобы исходить из точно измеренных участков земли, налоговые оценки в «Книге Домсдея» исходили из более условных мер.

Сельскохозяйственная техника

Средневековые европейцы использовали принципиально иные сельскохозяйственные технологии по сравнению с теми, что применялись в Китае или во многих регионах Ближнего Востока. В главе 3 мы видели, что урожайность на единицу земли в Китае и Халифате была выше, чем в Западной Европе. Более высокая урожайность сама по себе не обязательно говорит нам о том, что европейское сельское хозяйство было менее эффективным; чтобы сделать такое заявление, нам нужно быть в состоянии показать, что производительность была выше после учета всех факторов производства, включая не только землю, но также труд и капитал. Моя цель — показать нечто иное. Я хочу утверждать, что европейцы медленнее развивали технику интенсивного сельского хозяйства, которую переняли многие другие общества, и это еще один способ, с помощью которого состояние европейских технологий не благоприятствовало бюрократической альтернативе.

Европейцы отставали в развитии сельскохозяйственных технологий

Интенсификацию сельского хозяйства обычно называют по-разному. Каждый из них подразумевает одну и ту же основную идею — использование большего количества ресурсов на данном участке земли. Говоря об интенсификации сельского хозяйства, Эстер Бозеруп обратила внимание на частоту обработки земли. В сельскохозяйственных системах «срубил и выжег» земля обрабатывается всего один-три года, после чего люди переходят на новые участки, оставляя существующий участок под паром на несколько десятилетий. Такая форма сельского хозяйства создает очевидные проблемы для центрального государства, пытающегося контролировать население. В Европе подсечно-огневое земледелие сохраняло свое значение вплоть до античности, возможно, до 500 г. до н. э. В основных районах Китая и восточного Средиземноморья эта форма сельского хозяйства исчезла за несколько тысячелетий до этой даты.[211] Европейцы перешли к новой форме более оседлого сельского хозяйства, когда поле обрабатывалось один год из двух. Это стало возможным благодаря добавлению двух средств производства: простого плуга, известного как арда, и домашнего скота, который пасся на необрабатываемых землях, а затем по ночам наносил свой навоз на сельскохозяйственные угодья. Примерно в начале первого тысячелетия нашей эры в Европе получила распространение новая система, основанная на трехлетнем севообороте, которая стала известна как «трехпольная система». Именно эта система сельского хозяйства стала преобладающей на протяжении всего Средневековья и раннего Нового времени. В Китае более интенсивная система севооборота сложилась еще при династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.); она предполагала выращивание трех культур в течение двух лет на одном участке земли.[212] В тех районах Китая, где выращивали рис, за этим последовало еще более частое выращивание.

Достижения в технологии вспашки стали ключевым элементом, позволившим обществам оставлять землю под паром на более короткие периоды времени, будь то в Европе, Китае или других странах. Плуг можно рассматривать как капитал, вносящий вклад в производство, эффективность которого зависит от его конструкции. В Европе именно замена арды на тяжелый плуг помогла создать трехпольную систему. Хотя в некоторых частях Европы он был известен уже несколько столетий, тяжелый плуг не стал общепринятым в Европе до начала первого тысячелетия.[213] В Китае тяжелый плуг был широко распространен за тысячу лет до этой даты.[214] Китайские фермеры также разработали сеялки, которые обеспечивали более высокое соотношение урожая к посевному материалу, и они не были приняты в Европе до начала современного периода.[215]

Последним ключевым элементом интенсификации сельского хозяйства стало использование ирригации в тех районах, где осадки были недостаточными или непредсказуемыми. Крупномасштабные ирригационные системы были характерной особенностью сельского хозяйства Китая начиная с династии Хань. В засушливых районах Южной Европы ирригация была известна еще римлянам, но широкое распространение она получила только после арабских вторжений, и, как мы увидим, когда европейцы вновь завоевали эти районы, они не смогли перенять арабские технологии.[216]

Почему Европа отстала в развитии интенсивного сельского хозяйства

Одним из курьезов средневекового европейского сельского хозяйства является тенденция не перенимать методы интенсивного земледелия у соседних обществ, даже если это было возможно. Одной из возможных причин этого являются совершенно разные климатические условия Северной Европы и Восточного Средиземноморья. Во многих землях, завоеванных арабскими армиями, обеспечение посевов достаточным количеством воды было постоянной проблемой. У фермеров Северной Европы часто была прямо противоположная забота: они должны были следить за тем, чтобы их поля были достаточно осушены.[217] Возможно, разные проблемы требовали разных решений.

Вторая возможная причина, по которой средневековые европейцы не перешли к более интенсивной форме сельского хозяйства, заключается в том, что им это было не нужно. Эта мысль снова возвращает нас к Эстер Бозеруп: Если плотность населения была низкой, а пахотных земель было много, то почему бы их не использовать? Мало сомнений в том, что около 1000 г. н. э. плотность населения была значительно выше в таких местах, как Китай, Ирак и Египет, по сравнению с Западной Европой. Потенциальная проблема заключается в том, что к 1000 году н. э. фермеры в Китае и восточном Средиземноморье уже несколько тысячелетий занимались интенсивным сельским хозяйством. Чтобы адекватно оценить гипотезу Бозерупа, нам нужно знать, какова была первоначальная плотность населения в таких местах, как долина Нила и северный Китай, до начала интенсификации сельского хозяйства.

Вполне возможно, что и климат, и плотность населения препятствовали развитию интенсивного сельского хозяйства в средневековой Европе, но есть важная причина, по которой это не может быть полной историей. Рассмотрим, что произошло, когда у европейцев появилась возможность перенять методы интенсивного сельского хозяйства у другого общества. Когда европейцы в XII и XIII веках вновь завоевали земли в Италии и Иберии, принадлежавшие мусульманскому населению, они столкнулись с тем, что называют «арабской сельскохозяйственной революцией».[218] Там было сложное использование ирригации, чему способствовали новые формы гидравлических технологий, а также большое разнообразие видов культур, выращиваемых с помощью более высокой механизации.

Завоевывая Сицилию и южную Испанию, европейцы могли бы подумать о сохранении сельскохозяйственных инноваций, введенных арабами, но этого не произошло, и тот факт, что этого не произошло, может сказать нечто важное о силах, противостоящих развитию технологий в христианской Европе.[219] Методы, разработанные арабами для Сицилии и Андалусии, конечно, были менее актуальны в Нидерландах или Германии, но европейцы могли хотя бы сохранить эти методы в тех районах южной Европы, где они работали. Многие культуры, о которых европейцы узнали от арабов, в конечном итоге были приняты в Европе, но только через несколько столетий.

Экскурсия по различным регионам, вновь завоеванным европейцами, рассказывает об этом. На Сицилии арабы с помощью ирригации выращивали сахар, хлопок, цитрусовые, артишоки, шпинат и баклажаны. Похоже, это был рай даже для самых взыскательных любителей овощей. Под контролем европейцев Сицилия вернулась к более элементарному сельскохозяйственному режиму — выращиванию пшеницы и выпасу скота, и Сардиния последовала той же схеме. В Андалусии под арабским контролем города Севилья и Кордова имели смешанную форму сельского хозяйства, включавшую пшеницу, оливки и орошаемые сады для выращивания многих других культур. После европейского завоевания эти города стали центрами овцеводства. Валенсия, по-видимому, была единственной областью, которая противостояла этой общей тенденции к интенсификации и развитию сельского хозяйства. Там европейские завоеватели сохранили ирригационные системы и более широкий спектр сельскохозяйственных культур.[220]

История реконкисты показывает, что европейцы не перенимали передовые методы ведения сельского хозяйства не только потому, что у них было больше осадков или больше земли на душу населения. По тем или иным причинам европейцы сопротивлялись технологическому прогрессу, даже когда он был им по сути предоставлен.

Важность писательства

Помимо всех техник, о которых я уже упоминал, был и более фундаментальный элемент, лежащий в основе развития человеческих представлений о почве, геометрии и улучшении сельского хозяйства. Письменность — катализатор цивилизации, позволяющий общаться, развивать искусство и науку. С момента своего появления письменность была также инструментом управления. С ее помощью правителям было проще фиксировать, где находятся люди и что они производят. Исходя из европейского опыта, мы привыкли считать письменность благом для демократии, особенно если люди имеют к ней широкий доступ. Как мы увидим, так было не всегда. Это было особенно верно в отношении форм письма, которыми владела лишь небольшая административная элита.

Когда мы думаем о «письме», мы должны дать ему широкое определение. Письменность в той алфавитной форме, в которой она существует сегодня, позволяет записывать информацию, чтобы люди не помнили все в голове. Она также облегчает общение на расстоянии. В некоторых случаях, например в китайской системе идеограмм, письменность могла объединить группы, говорящие на диалектах, которые не были понятны друг другу. Но на протяжении истории общества иногда достигали этой цели и без письменности в той форме, о которой мы думаем сегодня. Один из примеров — система узелков на веревочках «кипу», разработанная инками. Ученые до сих пор спорят о том, как работала эта система, но они согласны с тем, что она позволяла бюрократии передавать и получать сложные сообщения на большие расстояния.[221]

Как начиналось писательство

Прежде чем исследовать последствия появления письма, нам следует сделать небольшой экскурс, задавшись вопросом о том, как, где и почему возникло письмо. Одна из возможных версий происхождения письменности — объяснение со стороны спроса — заключается в том, что она появилась, когда в ней возникла потребность. Письменность могла появиться, когда общество перешло к сельскому хозяйству и когда у него появились продукты, которые можно было хранить, а также сделки, которые нужно было фиксировать. Когда люди думают об этой истории, они часто имеют в виду изобретение клинописи в Шумере. Раскопки в древнем шумерском городе Ур показали, что 85% текстов фиксируют те или иные экономические сделки. Таким образом, письменность развивалась в соответствии с потребностями растущей экономики, а также растущего государственного налогового аппарата.[222] Письменность позволила людям общаться на расстоянии и во времени (по крайней мере, в одном направлении).

Объяснение происхождения письменности со стороны спроса может помочь нам понять, почему некоторые общества не смогли освоить письменность даже после того, как познакомились с ней. Джек Гуди, известный антрополог, предположил, что если некоторые доколониальные западноафриканские общества не приняли письменность, то это произошло потому, что их экономика была основана на клубнях, а не на зерновых.[223] Клубни обычно плохо хранятся, и поэтому не было необходимости в том, чтобы письменность служила машиной времени, поскольку после сбора урожая сельскохозяйственные продукты должны были быть быстро потреблены. Это согласуется с тем фактом, что асанте (современная Гана) так и не приняли письменность для своей экономики, основанной на выращивании ямса, а вот хауса (современная Нигерия), экономика которых была основана на выращивании зерновых, приняли письменность. Более широкие свидетельства соответствуют схеме, предложенной Гуди. Только 13 процентов обществ из стандартной кросс-культурной выборки, в которых основной сельскохозяйственной культурой были клубнеплоды, также использовали формальную систему письма или что-то эквивалентное ей. Среди обществ, где основной сельскохозяйственной культурой были зерновые, письменность использовали 49 процентов.[224] Это поразительное различие.

Одна из потенциальных проблем с аргументом Джека Гуди заключается в том, что логика могла работать и в обратном смысле: возможно, ранее принятие письменности благоприятствовало развитию сельского хозяйства, основанного на выращивании зерновых. Мы можем решить эту проблему, обратив внимание не на то, действительно ли общество выращивало клубни или зерновые, а на относительную пригодность земли, на которой оно располагалось, для выращивания клубней или зерновых. При рассмотрении относительной пригодности земель для выращивания клубней и зерновых мы продолжаем наблюдать очень сильную эмпирическую связь: письменность была гораздо менее распространена в районах, наиболее пригодных для выращивания клубней.[225]

Второй способ задуматься о происхождении письменности — это вопрос предложения. Даже если потребность в письменности существует, обществу сложно создать ее самостоятельно. На протяжении всей истории большинство обществ решали эту проблему, заимствуя свою систему письма у соседей.[226]

Считается, что письменность была независимо изобретена в трех местах. В Шумере письменность появилась благодаря клинописным табличкам, которым предшествовали более ранние формы ведения записей с помощью жетонов и печатей.[227] В Древнем Китае письменность возникла благодаря знакам на костях оракулов, а в Мезоамерике — благодаря надписям, изобретенным ольмеками. Возможно также, что ранние общества долины Инда разработали свою собственную систему письма самостоятельно, но на это также могли повлиять контакты с Шумерией. В регионах, окружающих эти три ранних общества, стиль письма в значительной степени зависел от типа письма, использовавшегося их создателями.

Расстояние может помочь объяснить, почему некоторые общества не приняли письменность, хотя могли бы ее использовать. Возьмем, к примеру, миссисипские вождества, существовавшие в Северной Америке примерно с 1000 по 1500 год н. э. Их экономика была основана на выращивании зерновых (особенно кукурузы), излишки которых присваивались и хранились. Предположительно, было бы полезно записать это. Но, возможно, миссисипцы просто были слишком далеко от Месоамерики, чтобы изучать там письменность. Несмотря на некоторое культурное сходство между миссисиппинцами и мезоамериканцами, нет никаких доказательств прямых контактов между ними. Оказалось, что в рамках стандартной кросс-культурной выборки расстояние от ольмеков, шумеров или китайцев является сильным предиктором того, была ли у общества система письма. Дальнейшие тесты подтверждают идею о наличии причинно-следственной связи между расстоянием, пригодностью для выращивания зерновых культур в отличие от клубней и принятием письменности.[228]

Влияние письменности на раннюю демократию

Если письменность облегчает отслеживание экономического производства, то это также может облегчить управление без помощи совета. Таким образом, мы могли бы ожидать, что наличие письменности будет ассоциироваться с автократическим правлением, а не с правлением совета. По крайней мере, в стандартной кросс-культурной выборке данные не подтверждают этот аргумент в пользу прямого эффекта. В обществах с письменностью вероятность советского правления была такой же, как и в обществах без письменности. Это согласуется с нашим предыдущим выводом о том, что бюрократы могут быть либо заменой, либо дополнением к совету. Чтобы убедиться в том, что письменность, поскольку она расширяла возможности бюрократов, могла заменить совет, мы можем поискать косвенный эффект. В предыдущей главе мы увидели, что, когда у правителей есть бюрократия, нет никакой связи между изменчивостью калорий и наличием совета. Если для функционирования бюрократии необходима письменность, то при ее наличии мы должны наблюдать аналогичный эффект.

Две верхние из четырех панелей рисунка 4.3 относятся к обществам без письменности.[229] Как и прежде, вертикальная ось на каждой панели измеряет изменчивость калорийности. Среди обществ без письменности более высокая изменчивость калорийности, как правило, связана с управлением советами. Теперь рассмотрим две нижние панели. Здесь в обществах с письменностью мы не видим связи между изменчивостью калорийности и наличием совета. Как будто наличие письменности устранило любое информационное преимущество, которое люди имели перед правителями.

РИСУНОК 4.3. Письменность и ранняя демократия. На рисунке показаны уровни изменчивости калорийности, различающие общества с советами и без них, с письменностью и без нее. (Определения см. в тексте).

Алфавиты против более сложных систем

Последний аспект письма, который мы должны рассмотреть, — это то, насколько сложно человеку овладеть техникой. В Месопотамии клинописная система письма усиливала социальный контроль — лишь небольшая часть населения имела к ней доступ, другие же могли придавать письму почти магическое значение.[230] В случае с китайскими логограммами или кипусом Инки мы имеем очень сложные системы другого рода. Когда же мы рассматриваем что-то вроде греческого алфавита, унаследованного от финикийцев, мы имеем нечто более простое и доступное. В Греции принятие алфавита позволило получить гораздо более широкий доступ к письменности, чем в бронзовом веке, когда в царских дворцах использовались неалфавитные формы письма, которые сегодня мы называем линейным письмом А и линейным письмом Б.

Инкское кипу — удивительный пример инструмента, сродни письму, который был настолько сложным, что его использование ограничивалось административной элитой. Кипу — это система записи сложной информации, состоящая из ряда струн и множества вспомогательных струн.[231] Длина, ширина, количество и порядок струн передавали полезную информацию, как и цвет отдельных струн, который мог использоваться для обозначения различных типов предметов, людей или событий. Человека, который мог интерпретировать кипу, называли кипукамайок или «хранитель узлов». Похоже, что к этой категории людей относились исключительно инкские бюрократы.

Самым сильным контрастом по сравнению со сложностью инкского кипу является система письма, основанная на алфавите. Некоторые утверждают, что принятие алфавитной формы письма подтолкнуло общество в более демократическом направлении, снизив стоимость доступа.[232] Несомненно, изучение алфавитной системы письма требовало меньше затрат времени, чем изучение линейного письма B или A, тысяч китайских иероглифов, египетских иероглифов или интерпретация кипу. Однако следует помнить, что римляне сделали для распространения алфавита не меньше, чем любое другое общество, а их империя не была демократичной.[233]

Если письменность в целом возникла во многих местах, то идея алфавита, похоже, появилась только в одном месте и в одно время: все алфавиты, используемые людьми, произошли от древнеханаанского алфавита и его преемника, финикийского алфавита.[234] Геродот, вероятно, первым рассказал историю о том, как греки, жившие в Ионии, переняли буквы у финикийцев, а затем переосмыслили их, чтобы лучше соответствовать разговорному греческому языку.[235] В отличие от его истории о происхождении геометрии, эта, скорее всего, достоверна.

Если мы хотим узнать, способствовало ли алфавитное письмо демократизации общества, то нам не помешало бы знать, почему ханаанеи и финикийцы разработали его в первую очередь. Известно, что древнеханаанейский алфавит был создан на основе предшествующего алфавита, который был пиктографическим по форме, но это ничего не говорит о мотивах тех, кто стремился преобразовать эту раннюю форму письма. Одна из интерпретаций рассматривает развитие ханаанского письма как часть попытки писцов города-государства Угарит развить политическую идентичность, независимую от больших империй, которые их окружали.[236] В этом случае это не имело бы ничего общего с демократизирующим влиянием.

Где европейцы были впереди: Технология огнестрельного оружия

Просматривая список технологий, в которых европейцы (в основном) отставали от других обществ, мы можем начать задаваться вопросом, почему именно европейцы завоевали мир, а не наоборот. Ответ на этот вопрос может заключаться в том, что, хотя европейцы отставали во многих областях, они были далеко впереди, когда речь шла о технологии огнестрельного оружия. Когда Эрнан Кортес и его армия столкнулись с ацтеками, они обнаружили общество с более сложной системой сельскохозяйственного производства и налогообложения, чем существовавшая в его родной Испании. Но у испанцев было оружие, а у ацтеков — нет.

Чтобы понять развитие технологии огнестрельного оружия, мы можем обратиться к работам историка экономики Филипа Хоффмана.[237] В своем недавнем исследовании он рассмотрел эволюцию технологии огнестрельного оружия в Европе и то, как это дало европейцам решающее преимущество, когда они начали путешествовать и сталкиваться с другими обществами. Как известно, европейцы не были первыми, кто разработал и использовал порох для войны — это право принадлежит китайцам. Что отличало Европу, так это то, как межгосударственная конкуренция привела к постоянному совершенствованию технологии огнестрельного оружия.

Чтобы убедиться в этом, рассмотрим следующий пример, предложенный Хоффманом. В период с 1600 по 1750 год темп стрельбы французских войск из мушкетов увеличился в десять раз.[238] Это означает ежегодный рост производительности труда на 1,5%, что можно ожидать в современной развитой экономике во время экономического роста. Рост производительности труда в других секторах европейской экономики в это время, вероятно, был бы лишь на одну десятую быстрее. Таким образом, в секторе огнестрельного оружия было нечто уникальное.

Лучшим объяснением развития европейского огнестрельного оружия может служить ожесточенная межгосударственная конкуренция, охватившая континент в течение половины тысячелетия, предшествовавшего 1815 году. В этом контексте технологический прогресс должен был принести высокую прибыль. Именно такое объяснение предлагает Хоффман. Единственная оговорка, которую я бы предложил, заключается в том, что в течение долгого времени межгосударственная конкуренция между европейскими государствами не приводила к развитию у них такого добывающего потенциала, который наблюдался в Китае династии Сун или Ираке Аббасидов более чем за тысячу лет до этого. По тем или иным причинам европейцам лучше удавалось создавать оружие, чем бюрократию.

Заключение

Суть этой главы заключается в том, что развитие цивилизации часто подрывало раннюю демократию. Это происходило всякий раз, когда новые или усовершенствованные технологии уменьшали информационное преимущество членов общества над правителями. Это происходило и в дальнейшем, когда улучшение сельского хозяйства приводило к тому, что люди жили ближе друг к другу в более фиксированной манере, чтобы их легче было контролировать бюрократам. Наконец, правители обзавелись системами письменности, которые могли служить опорой для бюрократии. Я не утверждал, что развитие технологий всегда и неизбежно приводило к подобным последствиям, но тот факт, что это часто происходило, поражает.

ЧАСТЬ II. Расхождение

Глава 5. Развитие представительства в Европе

МНОГИЕ УЧЕНЫЕ задавались вопросом, почему Европа пошла по экономическому пути, отличному от Китая и Ближнего Востока, и политические институты играли главную роль в объяснении этого расхождения. Люди подчеркивают, что Европа была разделена на множество государств, а не была единой; у нее была традиция свободы; у нее были политические институты, которые заставляли правителей искать согласия у своих подданных. Но если огромное экономическое расхождение объясняется этим политическим расхождением, то почему произошло политическое расхождение? В следующих четырех главах я попытаюсь дать новый ответ на этот вопрос.

Древняя свобода леса

Откуда европейцы впервые взяли идею о том, что правитель должен спрашивать согласия у своих подданных? Французские ученые XVIII и XIX веков разделились на два лагеря в этом вопросе. Для одних все это пришло от греков и римлян.[239] Для других ранняя демократия пришла совсем из другого места: из традиций германских племен, захвативших Европу после падения Рима. Для вдохновения представители этой школы опирались на Тацита и его рассказ о первых германцах. Причисляя себя к последнему лагерю, Монтескье заметил, что «эта прекрасная система была открыта в лесу».[240] В XIX веке Франсуа Гизо, известный французский историк и политик, писал о «древней свободе леса».[241]

За «романистскими» и «германистскими» взглядами стоит распространенное предположение, что ранняя демократия была изобретена в одном месте и в одно время; мы уже видели, что это неверно. Многие человеческие общества независимо друг от друга развивали идею принуждения правителей к получению согласия от своего народа. Вместо того чтобы задаваться вопросом, была ли ранняя демократия изобретена германскими племенами, мы должны выяснить, были ли условия в Европе похожи на условия в других местах, где процветала ранняя демократия.

Прежде чем двигаться дальше, необходимо решить один терминологический вопрос. При обсуждении управления различными народами Европы мы стоим перед выбором между двумя общепринятыми и взаимно неудовлетворительными терминами. Первый вариант — это обращение к «германским» народам. Проблема с этим заключается в том, что многие народы Европы в то время не говорили на германских языках. Второй вариант — обратиться к «варварским» народам, но это имеет очевидные уничижительные последствия. В дальнейшем я буду придерживаться термина «германцы», даже если он лишь отчасти точен.[242]

Тацит о германцах

Тацит утверждал, что среди германских племен короли выбирались из знатных родов, а не наследовали свои должности. Они собирались на собрания, где обсуждались важные дела, и неодобрение встречалось ревом, а одобрение выражалось звоном копий.[243] Юлий Цезарь писал о таком же способе принятия решений, когда описывал, как собравшийся народ криками и лязгом оружия выражал свою поддержку Верцингеториксу, великому галльскому вождю, которого войска Цезаря в конце концов победили в битве при Алезии в 52 году н. э.[244]

Люди давно спорят о том, насколько достоверен рассказ Тацита.[245] У нас нет доказательств того, что он когда-либо посещал Германию, а одним из его источников вполне могла быть книга Плиния Старшего «Германские войны», текст которой ныне утрачен. Возможно, у Тацита были и другие интересы для его предприятия. Он писал для римской аудитории, переживавшей значительные политические перемены. Возможно, он дал положительное описание германского правления, чтобы подчеркнуть то, что, по его мнению, потеряли сами римляне.

Несмотря на все возможные способы, которыми Тацит мог исказить свой рассказ, есть простая причина, по которой его описание управления у германцев, вероятно, соответствует реальности: оно соответствует стилю управления, который мы наблюдаем во многих других обществах, где центральная государственная власть слаба или отсутствует. Что люди неправильно понимали в Таците, так это идею о том, что германцы изобрели совершенно новый стиль управления — они просто следовали общечеловеческой модели.

Сборка Marklo

Система собраний, описанная Тацитом, — это ранняя демократия. Есть дразнящие свидетельства, полученные несколькими столетиями позже, что некоторые германские группы, возможно, также разработали систему политического представительства. В представительной системе жители населенных пунктов выбирают людей, которые представляют их в центральных собраниях. Европейцы не могут утверждать, что изобрели представительство; в главе 2 мы видели, что оно практиковалось и в таких обществах, как гуроны. Тем не менее нам хотелось бы знать, как и когда европейцы впервые сделали этот шаг.

Согласно раннесредневековому тексту, известному как «Старая жизнь Лебуина», до завоевания Саксонии Карлом Великим в 804 году н. э. народы этого региона управлялись самостоятельно, без короля и с помощью ежегодного представительного собрания. В тексте говорится, что представители в центральное собрание в Маркло избирались местными округами с отдельным представительством знатных, полусвободных и свободных.

Как и во многих других случаях, относящихся к этому раннему периоду, историки расходятся во мнениях относительно того, что на самом деле означает эта история из «Старой жизни Лебуина». Если воспринимать его буквально, то он указывает на удивительно сложную форму политического представительства, существовавшую уже в VIII веке, за четыре столетия до того, как европейцы, как считается, разработали эту практику. Некоторые историки готовы принять документ за чистую монету, но другие выражают серьезные сомнения.[246] История может быть попыткой утвердить мифические политические права саксов после восстания низшего класса в 840-х годах, известного как Стеллинги.[247]

Даже если собрание в Маркло так и не состоялось, в этой истории поражает то, что уже в IX веке кто-то в Западной Европе представлял себе представительное правительство, действующее подобным образом и распространяющееся на обширную территорию. Как и в случае с Тацитом, это подкрепляет идею о том, что демократическое поведение или, по крайней мере, мысли о демократическом поведении — это нечто естественное для человеческих обществ.[248]

Римское наследство — отсутствие государства

Раннесредневековые западноевропейские государства также получили важное римское наследство в дополнение к германскому, и наследие, оставленное римлянами, в корне отличалось от того, что было завещано внешним захватчикам в Китае и на Ближнем Востоке, как недавно подчеркнул Вальтер Шайдель.[249] Даже в период расцвета империи Риму так и не удалось создать сильную центральную государственную бюрократию. Римские императоры даже не пытались сделать это, по крайней мере, до правления Диоклетиана, которое началось в 285 году н. э. Вместо этого римское правление опиралось на стратегию косвенного управления другими обществами, которые они завоевывали. В Западной Европе управление осуществлялось через города, элита которых получила статус римских граждан и отвечала за сбор налогов на местах.[250] Каждый город и управляемая им территория назывались civitas. Цивитас управлялся советом, который на Западе назывался курией. Члены курии заседали пожизненно и обычно насчитывали по сто человек на город, хотя иногда в курии могло быть до шестисот членов.[251] Эта схема вновь возникла в средневековой Западной Европе после возрождения городов. Правители многих империй до нашей эры опирались на местную элиту для помощи в управлении, но римская модель была особенно децентрализованной. При Диоклетиане размер римской бюрократии увеличился, и стандартная оценка общего размера позднеримской бюрократии составляла около тридцати тысяч человек, если учитывать все типы чиновников.[252] Как мы увидим в следующей главе, это все равно составляло лишь четвертую часть от числа бюрократов, существовавших примерно в ту же эпоху в ханьском Китае.

Центральная государственная организация, которую римляне создали в Западной Европе, распалась вскоре после падения империи. В таких местах, как Галлия, римляне оставили структуру организации, которая сохранилась на местном уровне, но центральная структура, связывающая эти населенные пункты воедино, исчезла.[253] Существует значительная неопределенность относительно того, когда именно центральное налогообложение рухнуло в римских провинциях на Западе. Лучшей оценкой, вероятно, будет сказать, что германские правители унаследовали налоговые системы, которые находились в значительном упадке, даже если в некоторых местах, таких как вестготская Испания, они продолжали существовать некоторое время. Ясно и то, что вместо формального налогообложения в германских королевствах чаще всего правители обменивали землю на службу.[254] В конечном итоге это привело к фрагментации государства.

В то время как распад Римской империи на Западе уничтожил существовавшую центральную государственную бюрократию, на Востоке ситуация вряд ли могла быть иной. Византия фактически начиналась с представительного собрания: старого сената Римской империи на Востоке. Это могло бы показаться хорошим началом для ранней демократии, но со временем в этом органе все больше стала доминировать бюрократия: императоры увеличивали его размеры и назначали бюрократов непосредственно на сенаторские должности. Император Лев VI, правивший с 886 по 912 год, лишил сенат всех реальных полномочий, которые у него оставались. Георгий Острогорский, выдающийся историк Византии, предположил, что законодательство Льва ознаменовало конец длительного процесса, в ходе которого вся власть перешла в руки императора и государственной бюрократии, лишив представительные органы реальной власти.[255]

Законодательство Льва VI завершило процесс, в ходе которого бывшая Римская империя на Западе и империя на Востоке пошли в противоположных направлениях политического развития. На Востоке правители успешно реализовывали бюрократическую альтернативу. На Западе сохранилось наследие римского управления на местном уровне, но центральная бюрократия исчезла.

Экстенсивное сельское хозяйство способствовало развитию ранней демократии

Вторым наследством европейских правителей после падения Рима стала форма сельского хозяйства, которая создавала дисперсную структуру общества и ставила большие проблемы перед теми, кто стремился построить бюрократию. Здесь следует вспомнить наблюдения Эстер Бозеруп о «порочном круге малочисленного населения и примитивных технологий». В Китае все ранние династии располагались на Лёссовом плато вокруг Желтой реки. Лёсс — это тип почвы, которая легка, пориста и легко обрабатывается даже самыми примитивными инструментами. Высокое содержание ила в почве также обеспечивало хороший запас воды для растений.[256] Наличие лёссовой почвы на обширной территории, вероятно, способствовало развитию централизованного общества.

Первыми земледельцами в Европе были люди, известные как культура ЛБК, что означает «Линейно-бандкерамическая». Эти люди, названные так за характерные полосатые узоры на оставленной ими керамике, также селились в районах с лёссовыми отложениями, обычно в долинах рек.[257] Но если в Китае было единое лёссовое плато, то в Европе залежи этой почвы были гораздо меньше и географически отделены друг от друга. Это привело к возникновению децентрализованной модели социальной организации, которую экологи называют «идеальным деспотическим распределением». Первые люди, прибывшие в район, богатый лёссом, занимали лучшие земли. Потомство и/или последующие прибывшие особи занимали участки все более низкого качества. В конце концов, те, кто искал новую землю, решали понести затраты на переезд на новую территорию.[258] Это было похоже на прыжки по островам.

Возможно, распределение почв и способствовало экстенсивному земледелию в Европе, но был и другой фактор: средневековые европейцы не имели технологий, необходимых для интенсивного сельского хозяйства. Как мы видели ранее, во многих сельскохозяйственных обществах рост численности населения поддерживается за счет повышения интенсивности сельского хозяйства. Эти же особенности интенсивного сельского хозяйства могут сделать результаты более предсказуемыми и наблюдаемыми. Помимо использования ирригации, это подразумевает применение средств производства (удобрений) и управление посевами. Европейцы значительно медленнее пошли по этому пути. За пределами основных и изначально урбанизированных районов Фландрии и Ломбардии навоз лишь изредка использовался в качестве удобрения.[259] Аналогичным образом, европейские методы управления земельными ресурсами не слишком продвинулись вперед в период раннего средневековья. Правда, европейцы научились оставлять землю под паром и, в отличие от римлян, со временем стали использовать тяжелый плуг, но после того, как эти методы были приняты, дальнейшие инновации в земледелии были ограничены.[260]

Вместо того чтобы постепенно повышать интенсивность сельского хозяйства, европейцы поддерживали дальнейший рост населения за счет расширения земледелия на новых землях, расчищая болота, топи и леса. Это движение продолжалось до середины XIII века, когда большая часть пахотных земель была расчищена. Развитие тяжелого плуга также способствовало этому переходу. Правителей могла прельстить возможность обложения налогом сельскохозяйственного производства на вновь расчищенных землях, но они также столкнулись с новой информационной проблемой. На девственной территории, не имеющей четкого послужного списка, было сложнее определить, сколько продукции можно производить и, соответственно, какую ставку налога следует установить.

Некоторые утверждают, что условия ведения сельского хозяйства в Европе также были весьма непредсказуемыми. Великий французский медиевист Жорж Дюби считал, что «Западная Европа неоспоримо является одним из самых разнообразных регионов в мире по своим местным сельскохозяйственным условиям».[261] На основе записей XII века он обнаружил, что урожайность пшеницы в двух поместьях близ Клюни (в Маконне) в один и тот же год составляла 6:1 и 2:1 соответственно. Это соотношение относится к количеству урожая, полученного при определенном количестве посевного материала. Урожайность также существенно варьировалась от года к году.[262]

Утверждения Дюби об изменчивости трудно подтвердить систематическими данными. Мы уже выяснили, что урожайность в таких местах, как древняя Шумерия, была гораздо выше, чем в Англии. Поскольку у нас есть данные по отдельным местам, мы также можем сравнить изменчивость урожаев. На рисунке 5.1 представлена изменчивость урожайности в средневековой Англии и древней Шумерии, причем изменчивость здесь выражена относительно среднего значения для каждого общества. Для каждого общества я изменил масштаб урожайности так, чтобы она приняла среднее значение за единицу, а затем показал распределение.[263] Две кривые показывают некоторые различия, в частности, из-за большего преобладания средней урожайности в Англии и меньшей склонности к очень низкой урожайности в Шумере. Но если проверить все формально, то окажется, что урожайность в двух обществах вполне может вытекать из одного и того же статистического распределения.[264]

В конце концов, возможно, средневековое европейское сельское хозяйство было более изменчивым, чем сельское хозяйство в других регионах, но наиболее характерной чертой западноевропейского сельского хозяйства была очень низкая урожайность по сравнению с обществами в Шумере, Египте и Китае. Этому способствовали различные свойства почвы, но более фундаментальное объяснение кроется в том, что Европа отставала в развитии сельскохозяйственных технологий.

РИСУНОК 5.1. Изменчивость урожайности в средневековой Англии и древнем Шумере. Английские урожаи приведены по данным Campbell 2007. Урожайность в Шумере — по данным Maekawa 1974.

Попытка бюрократического правления в эпоху Каролингов

До сих пор мы видели, что римское наследие Западной Европы и ее сельскохозяйственная модель благоприятствовали ранней демократии. Далее мы должны спросить, как последующие правители справлялись с попытками восстановить бюрократическое правление. Подобно монголам, вторгшимся в Китай, и мусульманам, захватившим Ирак и Египет, франки были внешними завоевателями, вытеснившими другую цивилизацию. То, что первоначально было римской провинцией Галлия, стало известно как Королевство франков, крупнейшее государство в Западной Европе. Сначала Франкской Галлией управляла династия Меровингов, самым известным правителем которой является Хлодвиг, прославившийся тем, что принял христианство. Затем, с 752 года н. э., Regnum Francorum стала управляться преемником династии Каролингов, которые удерживали власть, по крайней мере номинально, до 987 года н. э.

Каролинги не унаследовали бюрократию, поэтому они попытались создать ее заново. На местном уровне структуры управления римской Галлии, сосредоточенные на пагусе, или графстве, сохранились.[265] В эпоху Меровингов и Каролингов отдельными графствами управлял граф, который сам выбирал подчиненных ему чиновников, называвшихся centenarius, и управлял подразделением графства, известным как centena, или «сотня».

Если бы мы судили о правлении Каролингов по делам на местном уровне, то, вероятно, сказали бы, что пока все хорошо — сохранение римского периода поразительно. Но проблема заключалась в том, что римские структуры централизованного контроля над каждым пагом не пережили конца империи. Франкская Галлия была крайним примером такого бюрократического коллапса, но даже в самой Италии, если остготские захватчики и унаследовали элементы римского центрального управления, те тоже быстро растаяли.[266]

Хлодвиг, правивший с 481 г. н. э. до своей смерти в 511 г., восстановил централизованный контроль над тем, что было римской Галлией. В королевстве Меровингов отдельными графствами управлял граф, выбранный королем.[267] Короли Меровингов также использовали королевских эмиссаров. В ходе завоевательных походов Хлодвиг и последующие правители Меровингов унаследовали земли, которые когда-то были частной собственностью римских императоров. Они стали известны как фиск.[268] Правители Меровингов и Каролингов получали большую часть своих доходов с этих земель. Они также пытались повысить налоги, но без особого успеха.[269] В некоторых случаях эти налоги назывались «подарками».[270] Это указывает на слабость положения, в котором оказались правители — никто никогда не называл налоги, выплачиваемые китайскому императору, подарками.

Хотя Каролингам не удалось создать централизованную систему налогообложения, они ускорили развитие местного налога, и ирония заключается в том, что он в основном стал приносить прибыль церковным властям. В 779 году в Герстальском капитулярии Карл Великий постановил, что его подданные обязаны платить церковную десятину.[271] Учитывая название, можно подумать, что десятина составляет всего 10 процентов от урожая, но на практике точная сумма сильно варьировалась и часто была значительно меньше, даже до одной тридцатой.[272]

Традиционный взгляд на правление Меровингов заключается в том, что после нескольких эффективных королей колеса начали отваливаться, и объяснение этому — последующая череда монархов «ничего не делающих». Эта фраза является одним из переводов термина «les rois fainéants», популярного среди французских историков. Некоторые из этих королей взошли на престол, будучи еще детьми, и это, должно быть, не способствовало делу. Но вместо того, чтобы приписывать неудачи Меровингов личным качествам, нам следует также учитывать, что перед «ничего не делающими» королями стояла очень сложная задача — восстановить порядок на большой территории.

Каролинги установили несколько более успешное центральное управление, чем их предшественники Меровинги. Они опирались как на ассамблеи, так и на непосредственно назначаемых королевских чиновников, но в последней области успех был далеко не полным. Розамонд Маккиттерик, один из самых авторитетных историков этого периода, сказал, что «центральное управление Каролингской монархии было крайне рудиментарным».[273]

Основу каролингской бюрократии составляли два типа чиновников: графы и эмиссары, известные как missi dominici. Как и в эпоху Меровингов, графы управляли подразделениями, которые являлись прямым наследником римского пажа. По лучшим оценкам, королевство Карла Великого насчитывало около шестисот графств к северу от Альп.[274] Первоначально Каролинги придерживались политики, согласно которой граф не должен быть уроженцем региона, в котором он правит. Это была обычная бюрократическая практика во многих человеческих обществах; она минимизировала риск сговора между местными правителями и теми, кем им поручено управлять. Проблема для Каролингов заключалась в том, что такая практика просуществовала недолго. Уже в 802 году некоторые местные магнаты стали назначаться управляющими своими графствами, и со временем это стало нормой.

Как и положено любой бюрократии, первоначально Каролинги хотели, чтобы графы служили по воле императора, но на практике замена, похоже, происходила редко, и один и тот же человек мог занимать должность в одной и той же области целых тридцать лет. Постепенно графские должности оставались в пределах одной семьи, а к концу IX века стали наследственными.[275] По мере того как центральные правители слабели, семья, контролировавшая фьеф, все чаще становилась единственной, кто мог им управлять. С течением поколений это переросло в феодальный порядок.[276] Одним из поздних следствий этого стало то, что существовали члены общества, независимые от правителя, которых необходимо было собирать в совет или собрание.

Роль missi dominici была впервые официально закреплена Карлом Великим в указе, изданном в 802 году, систематизировавшем то, что при Меровингах было ситуативной практикой.[277] Missi, чей титул означает просто эмиссары правителя, выбирались непосредственно королем с целью контроля за выполнением его планов. Как правило, на один округ, известный как missaticum, приходилось два missi: один — чиновник светского происхождения, другой — церковного.[278] Хотя некоторые утверждают, что missi dominici служили только в областях, отличных от тех, откуда они родом, есть множество примеров, отклоняющихся от этой практики.[279]

Главное, что следует признать в отношении missi dominici, это то, что если они и были протобюрократами, то это была чрезвычайно тонкая бюрократия по сравнению с той, что существовала в Аббасидском халифате или Китае. Историки каролингской эпохи не придерживаются единого мнения, когда речь заходит о missi. Одни считают, что эти чиновники практически не влияли на местные события. Другие утверждают, что способности Карла Великого и его преемников влиять на местные события были недооценены.[280] В любом случае, трудно избежать вывода, что missi dominici было слишком мало, чтобы мы могли утверждать, что существовало государство Каролингов.

Самый обширный список, которым мы располагаем, был составлен в 1890 году историком Виктором Краузе.[281] Он выделил 108 отдельных событий с участием мисси в период правления Карла Великого (768–814).[282] Список Краузе, конечно, неполный — многие события с участием мисси были утеряны, — но если только скорость потери не была поразительно высокой, лучше всего предположить, что в каждый момент времени было не более нескольких десятков мисси.[283] Это при населении империи, которое могло насчитывать десять миллионов человек, разбросанных по территории площадью 1,5 миллиона квадратных километров.[284] Некоторые предполагают, основываясь на правдоподобных доказательствах, что missi dominici на самом деле действовали только в одной части империи, во франкском сердце.[285] Даже в этом случае речь все равно идет об очень небольшом количестве людей.

Учитывая слабость центральной государственной бюрократии, альтернативой для Каролингов было править так, как это делали слабые правители на протяжении всей истории. Они созывали ассамблеи, добивались консенсуса, а затем оставляли местным властям следить за исполнением решений. Собрания Каролингов отличались как от собраний, описанных Тацитом, так и от собраний, описанных в «Старой жизни Лебуина». Теперь это были собрания только для элиты. Хотя в них участвовало избранное число людей, вместо них присутствовали либо графы, либо епископы, которых назначали сами правители. Таким образом, это не было представительной системой, в которой местные жители выбирали людей, которых они хотели видеть на собрании. Этот шаг будет сделан несколькими столетиями позже.

Наиболее подробный рассказ о политике Каролингов дошел до нас от Хинкмара, который был епископом Реймса в конце эпохи Каролингов. Считается, что его текст «Об управлении дворцом», написанный в 882 году, относительно точно описывает практику каролингских собраний, хотя и может быть окрашен ностальгией по более ранней эпохе, когда империя управлялась более упорядоченно. Ежегодные собрания каролингских королей были известны как placitum generale, в которых участвовали знатные люди со всей империи.[286] Решения на этих собраниях принимались на основе консенсуса, и они представляли собой то, что один историк назвал «ключевыми моментами для переговоров между королем и элитой».[287]

В конце концов Каролинги попытались создать бюрократию, но главным их наследием в управлении Европой стали собрания, объединявшие людей с очень большой территории.[288] Европейцы проводили собрания в течение многих веков до 800 года, как и общества на других континентах. Новым шагом Каролингов стало расширение этой практики. За исключением тех обществ, которые вели кочевой образ жизни, передвигаясь на лошадях, ни об одной из ранних демократий, о которых мы говорили в главе 2, нельзя сказать, что они проводили собрания на такой большой территории.

Англосаксонское исключение

Каролингов никогда не было настоящего государства, а если оно и существовало, то очень быстро увядало. Англосаксонские короли Англии были гораздо успешнее в этом отношении, и именно их усилия — а не усилия более поздних норманнских завоевателей — впервые направили Англию по пути, отличному от всех других государств Западной Европы. В течение более чем тысячелетия это привело к возникновению современной демократии. Далее я кратко расскажу об англосаксонском исключении, а затем рассмотрю его более подробно в главе 9.

Управление англосаксонской Англией началось с чистого листа, как это было в империи Меровингов и Каролингов. После вывода римских войск из Британии, который обычно датируется 410 годом н. э., существующие структуры управления рухнули. Последующие столетия стали периодом внешних вторжений и внутренних войн между многочисленными королевствами, в том числе Уэссексом, Мерсией и Нортумбрией. В конечном итоге результатом этого бурного процесса стало создание единого королевства. Альфред Великий, правивший с 871 по 899 год н. э., первым стал называть себя королем «англосаксов». Но даже Альфред не контролировал всю территорию современной Англии, поскольку северо-восток все еще находился под властью Дании. Королевство Англосаксонская Англия будет создано лишь позднее.[289]

Происхождение институтов местного самоуправления в англосаксонской Англии — вопрос, который не дает покоя историкам уже более двух столетий.[290] На большей части территории Англии первым подразделением местного самоуправления был шир, соответствующий графству. Внутри каждого шира существовали единицы, называемые «сотнями». Учитывая, что в Каролингском королевстве низшей основой местного самоуправления была «сотня» (centena), что также означает «сотня», трудно не предположить, что англосаксонские правители брали за основу своих институтов то, что они видели за Ла-Маншем. Впервые эту идею высказал епископ Стаббс более века назад в своей «Конституционной истории Англии».[291] Подозрения в заимствовании подкрепляются тем фактом, что англосаксонские монархи также приняли другой каролингский институт — денарий, или пенни, весом 1/240 фунта серебра.[292]

Перенятие каролингской практики кажется очевидным объяснением появления английской сотни, но есть еще один поворот в этой истории. В северо-восточной Англии вместо деления на сотни каждая территориальная единица в пределах графства стала называться «вапентаке».[293] Это произошло в районах, которые подверглись наиболее обширному контролю со стороны норвежских захватчиков. Слово «вапентаке» происходит от старонорвежского слова vápnatak, и в этом языке оно не означает «сотня». В древненорвежском языке vápnatak означает коллективное собрание, где люди бряцают оружием в знак согласия с высказываниями во время обсуждения на собрании. Это именно та практика, о которой упоминает Тацит в своей «Германии» и о которой Юлий Цезарь писал среди галлов. В ранних скандинавских королевствах существовала сильная традиция проведения собраний, называвшихся в современном языке «тинг» или «тинг». Во многих случаях названия мест, где собиралась сотня или вапентаке, относятся к дохристианским богам, таким как Воден или Тор.[294]

Благодаря некоторому сочетанию каролингского и скандинавского импорта англосаксонская Англия обрела систему местного самоуправления. Английские короли также преуспели в создании центрального управления, чего не сделали каролинги.

Первый способ доказать существование англосаксонского государства — посмотреть на конечный результат: к началу первого тысячелетия англосаксонская Англия была единственным государством в христианской Западной Европе, которому удалось ввести прямой налог на сельскохозяйственное производство.[295] Англосаксонские короли использовали доходы от него для оплаты печально известного данегельда — денег, которые вымогали у них скандинавские захватчики.

То, что англосаксы были вынуждены платить этот выкуп, может указывать на их слабость, и в какой-то степени это верно. Эти налоги появились при короле, к которому потомки не были благосклонны. О саксонском короле Англии Этельреде «Неподкупном», правившем с 978 по 1013 год, долгое время думали как об особенно слабом правителе. Да и как могло быть иначе с монархом, правившим в то время, когда большая часть Англии была подвластна мародерствующим датским завоевателям? Само его прозвище — насмешливая игра слов. Один из дословных переводов имени Æthelred — «благородный советник», а unræd на древнеанглийском можно перевести как «без совета».[296]

Мы можем увидеть лучшее доказательство силы англосаксонского государства, если рассмотрим, почему прямые налоги на землю было так трудно собирать другим европейским правителям. Прямые налоги на землю требуют определенной системы оценки, а проведение оценки — это не то, что правитель может сделать с помощью всего нескольких человек. По словам одного историка, «англосаксонская финансовая система, которая собирала данегельд, не управлялась из ящика под кроватью».[297] Одной из интересных особенностей управления в англосаксонской Англии является то, что администрация велась на жаргоне, который мы сегодня называем староанглийским, а не на латыни. Некоторые полагают, что использование просторечия было «преждевременным развитием, не имеющим аналогов в Европе».[298] Однако следует помнить, что даже при использовании просторечия круг людей, умевших читать и писать в это время, был очень мал.[299]

Увлекательный способ, которым англосаксонские правители управляли своей налоговой системой, напоминал нечто среднее между ранней демократией и бюрократической альтернативой.[300] Как и в бюрократической альтернативе, англосаксонские короли могли назначать подчиненных, которые сами играли определенную роль в установлении налогов. Однако число этих чиновников, несомненно, было слишком мало, чтобы этот метод мог сработать. Помимо подчиненных, англосаксонские монархи также использовали собрания местных нотаблей — отличительную черту ранней демократии.

Главным органом центрального управления было собрание, называемое witenagemot, что означает просто собрание мудрых. Затем термин witan стал обозначать мудрых без привязки к конкретному собранию. Подобные названия характерны не только для англосаксов. В Голландской республике городские советы стали называться vroedschap, что также означает собрание мудрых. Если кто-то пытается узаконить такое собрание, в котором участвовали лишь немногие, то, вероятно, будет полезно заявить, что присутствующие на нем мудрее всех остальных.

В конце концов, исключительным в витане было не его название, а его состав. Вспомните из главы 2, что антропологи, которые кодировали общества из Стандартной кросс-культурной выборки, различали случаи, когда правители управляли коллективно с помощью членов совета, и случаи, когда правители управляли через подчиненных. Если бы они попытались закодировать англосаксонский витан, им пришлось бы очень нелегко. Хотя некоторые люди и предполагали это в прошлом, сегодня историки согласны с тем, что витан не был просто группой подчиненных, выбранных королем. Но и не может быть описан исключительно как орган, состоящий из членов общества, представляющих определенные графства, чье согласие требовалось для действий монарха. Витан находился где-то посередине между этими двумя моделями. В течение столетий это помогло Англии встать на путь демократии другого типа.

Quod Omnes Tangit: Теория согласия

Каролинги и англосаксы ввели новшества в использовании ассамблей, но у них не было четкой теории правления, основанной на согласии; это стало развитием тринадцатого века. Тридцатого октября 1295 года английский король Эдуард I издал предписание о созыве парламента, который должен был состояться 13 ноября того же года, и сделал это со следующим обоснованием: «то, что касается всех, должно быть одобрено всеми». Здесь он намеренно повторил принцип римского права, содержащийся в Кодексе Юстиниана: Quod omnes tangit, ab omnibus tractari et approbari debet. В дословном переводе это означает: «То, что касается всех, должно быть обсуждено и одобрено всеми». Для краткости многие называют этот принцип просто QOT, и я буду поступать так же. История QOT многое говорит нам о ранней демократии в Европе.[301]

По мнению великого британского историка конституции Уильяма Стаббса, принятие Эдуардом QOT превратило то, что ранее было «простой юридической максимой», в «великий и конституционный принцип».[302] Что Стаббс не подчеркнул, так это то, что QOT уже использовался в аналогичных ситуациях в других странах Европы. До 1295 года мы видим следы его использования императором Рудольфом Габсбургским в 1274 году и муниципальными властями Флоренции в 1284 году.[303] Это было общее движение, и, по сути, именно католическая церковь впервые установила QOT как принцип управления. Ряд ученых подчеркивают, что светские правительства в средневековый период заимствовали практику, заложенную в церкви.[304] Как мы увидим, была общая тема, объясняющая, почему многие европейские лидеры, как светские, так и церковные, приняли QOT: им нужны были деньги, и у них не было возможности получить их, не получив предварительно согласия от тех, кем они управляли.

Хотя QOT происходит из римского права, сами римляне никогда не применяли его в политике. В Кодексе Юстиниана QOT регулирует частные дела между отдельными людьми.[305] Так, например, если русло ручья затрагивает собственность двух людей, то каждый из них должен иметь право голоса при принятии решения о его изменении.

С конца XI века ученые, работавшие в Болонском университете, начали адаптировать принципы Кодекса Юстиниана для современного использования. Они пытались понять, как их следует применять для регулирования церковных дел в тех случаях, когда каноническое право давало неполное руководство. Один из вопросов касался того, кто должен участвовать в церковных соборах. С этим был связан вопрос о том, должны ли отдельные главы церкви давать согласие на налогообложение.

К концу двенадцатого века церковь уже давно проводила соборы, но их деятельность сводилась к тому, что епископы приводили в исполнение существующие законы.[306] Вскоре ситуация изменилась. В 1213 году папа Иннокентий III, созывая Четвертый Латеранский собор, обратился с письмом к епископам своей церкви. Иннокентий призвал их отправить письмо следующим лицам.

главы всех церквей, не только соборов, но и других, чтобы они могли послать на совет в качестве своих представителей (pro se) проректора, декана или других подходящих людей, потому что там будут рассматриваться некоторые вопросы, которые особенно касаются глав церквей.[307]

Хотя папа Иннокентий прямо не использовал QOT в своем призыве, его акцент здесь был сделан именно в этом духе: те, кого затрагивает то или иное решение, должны участвовать в его принятии. Одним из ключевых вопросов, возникших перед Четвертым Латеранским собором, был вопрос о финансировании Пятого крестового похода с целью захвата Иерусалима. Для этого собор проголосовал за субсидию, или то, что сегодня мы бы назвали налогом. Размер этого налога должен был составлять одну двадцатую часть всех церковных доходов в течение последующих трех лет, а средства должны были предназначаться для крестового похода в Святую землю. Согласно одной из версий событий, Иннокентий III также надеялся создать более постоянную основу для финансирования своего папского правительства: все соборные главы должны были платить ежегодный налог, равный одной десятой от их доходов, и делать это на вечной основе. Члены Собора выступили против такого постоянного налога.

Хотя он прямо не утверждал, что главы церквей имеют право присутствовать на церковных соборах, папа Иннокентий III, безусловно, открыл дверь для такой возможности. Это право было закреплено в каноническом праве его преемником, папой Гонорием III, 25 февраля 1217 года. В предыдущем году члены кафедральных соборов попытались послать своих представителей на провинциальный церковный совет, проходивший в Мелуне во Франции. Председательствующий архиепископ отказался допустить их к участию. Представители собора обратились к папе Гонорию, и в своем решении, Etsi membra corporis, он заявил, что главы должны быть приглашены на соборы по вопросам, которые «явно касаются самих глав».[308] В ординарной глоссе к этому тексту Бернард Пармский заявил, что Гонорий принял мудрое решение, руководствуясь принципом QOT. С этого момента фраза получила широкое распространение.[309] Она была использована во время Буржского собора 1225 года, на котором представители церкви согласились на введение налога на свои доходы для финансирования крестового похода против альбигойцев на юге Франции.

Один из вариантов интерпретации истории QOT заключается в том, что это было просто просвещенное нововведение. Папа Гонорий предварил свое решение от 25 февраля 1217 года аналогией с церковью как телом, а в теле «глаз не может сказать руке „мне не нужно то, что ты делаешь“ или голова ногам „ты мне не нужен“.»

Альтернативный способ интерпретации принятия QOT заключается в том, что папству нужны были деньги, а у него было мало средств для самостоятельного сбора налогов. Фраза закрепила сделку о правлении по согласию в обмен на налогообложение. Как и у европейских монархов, у папства в это время не было ничего похожего на налоговую бюрократию, которую можно было бы использовать для принуждения к уплате налога. Фактически, сбор налога для Альбигойского крестового похода был возложен на французскую корону, и здесь возникли серьезные проблемы, поскольку некоторые главы заявили, что никогда не давали согласия.[310]

Будущие церковные собрания будут использовать логику QOT для отказа от налогообложения. Так произошло во Франции в 1225 году, потому что не все были опрошены, и в 1226 году в Англии, когда количество отсутствующих не позволило удовлетворить QOT. На самом деле, принятие QOT, возможно, и помогло собрать доход в некоторых случаях, но оно не смогло решить основную проблему, стоявшую перед папством (или светскими правителями): отсутствие стабильного и предсказуемого источника дохода, который они могли бы напрямую контролировать. Отдельные главы церквей не желали соглашаться на любую форму постоянного налогообложения, которое отправлялось бы в Рим, и возможно, что эта неудача в конечном итоге заставила папство прибегнуть к другим средствам, таким как продажа индульгенций.

Если мы вернемся к примеру Эдуарда I и Образцового парламента 1295 года, то увидим ту же динамику. Эдуарду нужны были деньги на войну с Францией, и у него не хватало средств, чтобы собрать их самостоятельно. К 1297 году Эдуард столкнулся с открытой оппозицией своим просьбам о дополнительном налогообложении. Некоторые из его подданных считали, что последующее собрание, состоявшееся после 1295 года, не было должным образом созванным парламентом.[311] Сотрудничество баронов королевства и духовенства было необходимо для сбора новых налогов. Столкнувшись с такой оппозицией, Эдуард был вынужден издать «Подтверждение хартий», которое подтвердило право, впервые установленное в Magna Carta, что новые налоги должны взиматься с согласия.[312]

В конце концов, практика согласия позволила Эдуарду получить доход, но мы также должны признать, что она ставила очень существенные ограничения по сравнению с тем, чего бы он хотел. Чтобы убедиться в этом, рассмотрим следующее послание, которое Эдуард отправил своему собственному казначею в 1301 году, сетуя на нехватку средств. Он хотел построить плавучий мост, чтобы пересечь Ферт-оф-Форт и преследовать своих врагов, но у него не было на это средств.

Знайте, что мы очень удивлены, почему вы прислали нам так мало денег, как до сих пор, и в особенности мы удивлены, что вы прислали их такими маленькими частями… мы добились бы такого успеха в борьбе с нашими врагами, что наши дела в этих краях были бы завершены удовлетворительно и с честью в короткое время.[313]

Эта цитата должна развеять представление о том, что, поскольку английские короли установили принцип согласия, это каким-то образом поставило их в сильное положение. Созывая ассамблеи, они, скорее, использовали слабые руки в своих интересах.

Коммунальное движение: Представительство снизу

История quod omnes tangit создает впечатление, что представительные собрания появились благодаря процессу «сверху вниз», возглавляемому папами и королями. Это лишь половина истории. Возникновение представительных собраний в Европе также зависело от восходящего элемента, называемого общинным движением; оно включало в себя усилия зарождающихся городов Европы по созданию политической автономии. Автономные города создавали городские собрания для управления, а затем требовали представительства в более широких собраниях, которые созывали принцы и монархи. Сначала я опишу, как развивался этот процесс, а затем спрошу, почему он произошел.[314]

«Коммуна» в средневековом европейском понимании этого термина — это городское образование, в котором определенная группа граждан обладала значительной степенью самоуправления. В некоторых случаях граждане создавали коммуну более или менее самостоятельно, принося клятву. В других случаях коммуна создавалась, когда граждане получали от князя или епископа хартию, устанавливающую их прерогативы. Коммуны возникали в отсутствие сильного центрального государства. В Англии, где королевская власть была сильнее, отдельные города не обладали столь широкими прерогативами, но местная политическая организация все равно была очень актуальна.[315]

Самые первые коммуны возникли в северной Италии, где центральная княжеская власть потерпела крах. Затем это движение быстро распространилось на север, в Низкие страны, и на запад, в южную Францию. Город Гюи, расположенный на территории современной восточной Бельгии, традиционно считается первой коммуной к северу от Альп. Ее жители получили грамоту в 1066 году, так что эта дата стала поворотной не только для норманнского вторжения в Англию, но и для создания новой формы городского самоуправления.

Управление коммунами осуществлялось по республиканской модели, при которой руководители выбирались, а не передавались по наследству. Это происходило разными способами: иногда с помощью лотерей, в других случаях — путем выборов, а в третьих — с помощью процесса, называемого «кооптацией», когда уходящий городской совет выбирал новый совет. Обычно считается, что в ранние годы участие населения в управлении общинами было довольно широким, но со временем городское управление приобрело более олигархический характер с ограниченным участием. Возможно, в некоторых случаях это действительно так. Однако в других случаях ситуация развивалась в обратном направлении. В некоторых коммунах в двенадцатом и тринадцатом веках члены купеческой гильдии монополизировали политическую власть. Начиная с XIV века во многих городах члены ремесленных гильдий успешно восстали и добились представительства в городских советах. Это значительно расширило круг участников.

Второй причиной важности общинного движения было его влияние на более крупные представительные собрания. По мере роста населения городов появлялся потенциал для заключения сделок между горожанами и князьями. Имея слабые перспективы самостоятельного сбора доходов, европейские князья стремились использовать богатство и административный аппарат коммун. В коммунах существовали методы сбора налогов, взимаемых с коммерческих операций. Уникальные для Западной Европы коммуны с начала XIII века также успешно выпускали долговые обязательства, в то время как ни один европейский князь не мог пойти на такой шаг до XVI века.[316]

Коммуны тоже чего-то хотели, и это было обретение политического влияния. Ранние ассамблеи в европейских королевствах состояли из людей, которые, по сути, представляли самих себя: принцев, лордов, рыцарей и епископов. Теоретически города могли считать себя представленными лордами, которые контролировали территорию, на которой они располагались, но этого было недостаточно — жители городов хотели иметь прямое представительство в ассамблеях.

Переоткрытие Аристотеля не привело к возникновению коммунального движения

Когда мы ищем ответ на вопрос о том, почему возникло движение коммун, то первым возможным вариантом является повторное открытие классических идей. Итальянские коммуны, хотя и отличались от такого полиса, как Афины, все же напоминали его гораздо больше, чем все остальное, что существовало в Европе в то время. Идею о связи между возрождением классических идей и возникновением итальянских коммун ярко выразил политический теоретик Дж. А. Покок. Свое утверждение он сформулировал следующим образом.

Теория полиса, которая в определенном смысле является политической теорией в ее чистом первоначальном виде, была кардинальной для конституционной теории итальянских городов и итальянских гуманистов. Она предлагала парадигму того, как политическое тело может держаться вместе, если оно, как и положено итальянской коммуне, задумано как город, состоящий из взаимодействующих личностей, а не из универсальных норм и традиционных институтов.[317]

РИСУНОК 5.2. Переоткрытие Аристотеля не привело к появлению городских республик. Источник: Stasavage 2016, на основе данных, представленных в Stasavage 2014.

Хотя нет сомнений в том, что новое открытие классических мыслителей, в том числе Аристотеля, оказало большое влияние на мыслителей итальянских городских республик, аргумент Аристотеля плохо объясняет, почему итальянские городские республики возникли в самом начале. Чтобы убедиться в этом, рассмотрим доказательства на рисунке 5.2. Первый латинский перевод «Политики» Аристотеля появился в Западной Европе только в 1260 году, поэтому я обозначил эту дату вертикальной линией на рисунке. Затем я использовал собранный мною набор данных о средневековых европейских городах и с помощью вертикальных столбиков указал период времени, в течение которого один или несколько городов стали политически автономными.[318] Результаты очень наглядны. Почти все города, ставшие политически автономными, сделали это задолго до 1260 года. Это означает, что европейские горожане начали практиковать самоуправление задолго до того, как появилась его идеологическая защита, основанная на классических текстах.[319]

Влияние коммерческой революции

Еще одно объяснение общинного движения заключается в том, что оно было вызвано тем, что принято называть торговой революцией Средневековья. С начала первого тысячелетия и до конца тринадцатого века в Западной Европе наблюдался значительный рост экономической активности. Это было связано с ростом сельскохозяйственного производства, торговли и развития городов. Франсуа Гизо был одним из первых сторонников идеи о том, что такая обстановка благоприятствовала попыткам городов утвердить свою независимость.[320] Возможно и обратное — политическая автономия городов могла благоприятствовать торговой революции, позволив им установить более надежные права собственности.

Одно из возможных решений описанной выше проблемы курицы и яйца — поиск внешних факторов, определивших коммерческую революцию, которые сами по себе не могли быть вызваны городской автономией. История климата Земли дает один из возможных ответов. Торговая революция была связана с климатическим эпизодом, известным как Средневековый теплый период, который принято датировать как длившийся с начала первого тысячелетия до середины тринадцатого века. Повышение температуры в Средневековый теплый период привело к повышению урожайности сельскохозяйственных культур, что, в свою очередь, способствовало развитию торговли и независимых коммун.

Чтобы глубже разобраться в этом вопросе, нам нужно сделать небольшой экскурс в климатологию и космические лучи. Ученые считают, что Средневековый теплый период мог быть вызван или, по крайней мере, способствовать увеличению количества солнечной радиации, получаемой Землей. Известно, что солнечная радиация изменяется во времени, хотя и в узком диапазоне, и считается, что эти изменения можно соотнести с известными периодами глобального потепления и похолодания. В последние десятилетия ученые, желающие измерить так называемое «полное солнечное излучение», могут использовать данные, полученные с помощью различных современных приборов. Для более древних времен необходим другой метод: изучение плотности отложений определенных элементов в кернах антарктического льда. Когда космические лучи поражают молекулы азота и кислорода в атмосфере, это иногда приводит к образованию новых элементов, которые затем падают на Землю. Один из них — изотоп, известный как бериллий–10. Частота таких явлений ниже в тех случаях, когда солнечная активность выше. Это происходит потому, что расширение магнитного поля Солнца помогает блокировать космическое излучение. Если посмотреть на ледяной керн с отложениями разных эпох, то плотность бериллия–10 послужит косвенным показателем общего солнечного облучения.

На рисунке 5.3 представлены два отдельных ряда данных. Первый — это общее солнечное излучение, измеряемое в ваттах на квадратный метр.[321] Второй — доля европейских городов, которые были политически автономными в определенном году.[322] Если мы сначала сосредоточим наше внимание на событиях после 1100 года, то увидим четкую закономерность. По мере роста общего солнечного излучения росло и число автономных городов-республик, хотя и с задержкой. Это именно то, чего мы ожидали бы, если бы движущей силой был меняющийся климат — между ростом сельскохозяйственного производства и развитием городов должно быть некоторое отставание. После конца XIII века мы видим прямо противоположные тенденции. Общее солнечное излучение стало уменьшаться, открыв новую климатическую фазу, которую принято называть Малым ледниковым периодом. В этот период доля европейских городов, остававшихся автономными, сократилась, и вновь тенденция к росту автономии городов отстала от тенденции к росту солнечного излучения.

Данные по общему солнечному облучению подкрепляют идею о том, что коммерческая революция Средневековья стала движущей силой ранней демократии. Но, как я расскажу в следующем разделе, развитие само по себе не дало результатов. Чтобы убедиться в этом, нам нужно признать, что в Китае также произошла торговая революция примерно в то же время, что и в Европе. Как и в случае с Европой, можно предположить, что этому способствовал благоприятный климат, вызванный повышенной солнечной активностью. Но было одно очень большое отличие: Китайские императоры имели государственную бюрократию для контроля и налогообложения своих городов, а европейские монархи — нет.

РИСУНОК 5.3. Общее солнечное облучение и развитие городов-государств. На рисунке показана доля европейских городов с политической автономией в сравнении с оценкой общего солнечного излучения. Источник данных об автономных городах — Stasavage 2014. Данные по солнечному излучению взяты из Bard et al. 2000.

Отсутствие центральной государственной бюрократии

Если рассматривать общинное движение в Европе в межрегиональной перспективе, мы можем лучше понять, как и почему оно развивалось: дело было не только в климате, но и в слабости центральных государственных бюрократий. Свидетельство тому — зависимость европейских правителей от административного потенциала их автономных городов. Города Европы смогли выпускать долгосрочные долговые обязательства за несколько столетий до того, как это смогли делать монархи континента, а когда монархи впервые начали долгосрочные займы, они делали это, работая через свои города.[323] В отсутствие центральной государственной принудительной власти коммерческий рост усиливал политическую власть автономных городов Европы.

Можно спросить, были ли в автономных городах бюрократии, которые создавали административный потенциал, и если да, то почему бюрократия в данном случае не привела к переходу к автократии?[324] Историки коммунального движения предполагают, что в автономных городах существовала тенденция к более узкому политическому участию, но они редко говорят о переходе к автократии. Исключение составляли случаи, например, Флоренция, когда князь устанавливал контроль над более крупным регионом, в котором находился город, и в результате город терял автономию.[325] В других случаях, даже когда участие становилось ограниченным, управление все равно оставалось коллективным. Кроме того, в ряде городов участие в управлении со временем расширилось, поскольку ремесленные гильдии получили представительство в городских советах.[326]

Одна из причин, по которой бюрократия в автономных городах не привела к автократии, может заключаться в масштабе. В автономных городах масштаб управления оставался таким, что люди могли продолжать эффективно сдерживать правительство, и Сьюзан Рейнольдс, известный историк того периода, предположила, что это было общим явлением.[327]

Вторая причина, по которой автономные города не стали автократиями, связана с последовательностью действий. По общему мнению, автономные города изначально предполагали широкое, партисипативное управление в отсутствие сложившейся бюрократии, а бюрократия появилась позже.[328] В этом, как и во многих других отношениях, политическое развитие европейских автономных городов предвосхитило то, что позже произойдет в более крупных территориальных государствах.

Развитие китайских городов представляет собой наиболее яркий контраст с Западной Европой. В следующей главе мы увидим, что, как и Западная Европа, Китай также пережил торговую революцию в начале правления династии Сун, правившей с 960 по 1279 год. Однако китайские города не стали автономными. Правители Сун использовали существующую бюрократическую базу для создания системы прямого налогообложения торговли, а не полагались на автономные города, которые должны были делать это за них. Косвенные налоги на торговлю стали основным источником дохода для правителей Сун, которые, как мы помним, могли извлекать из налогов десятую часть ВВП или даже больше.

Теория политического представительства

Появление автономных городов поставило перед европейскими правителями сложный вопрос. Со времен Каролингов и ранее существовала практика созыва видных людей из королевства для обсуждения общих дел. Эта практика не требовала развитой теории политического представительства — люди просто приходили, потому что в значительной степени они представляли сами себя. Появление автономных городов бросило вызов этой системе, поскольку города представляли собой группы людей, которые управляли собой на республиканский манер. Как же город мог получить доступ к собранию индивидов? Принятое решение заключалось в том, чтобы сделать город фиктивной личностью. Поразительно, но эта же идея так и не прижилась на исламском Ближнем Востоке, и это имело долгосрочные последствия.[329]

Как и в случае с фразой quod omnes tangit, практика рассматривать организацию как фиктивное лицо, по-видимому, возникла сначала в католической церкви, а затем распространилась на собрания, созываемые светскими правителями. Как мы видели ранее, когда папа Иннокентий III созвал Четвертый Латеранский собор, проходивший с 1213 по 1215 год, он явно включил в него не только лиц, которые могли представлять себя, но и «деканов», «проректоров» и других должностных лиц отдельных церковных отделений. Этому сдвигу, по всей вероятности, способствовал тот факт, что церковные лидеры уже избавились от идеи, что один человек может символически представлять коллективное целое. Брайан Тирни, известный историк средневековой церкви, показал, что церковные мыслители двенадцатого века часто ссылались на эту идею фиктивного лица; при этом они часто возвращались к фразе святого Августина о том, что «когда Петр получил ключи, он обозначал Святую Церковь».[330]

Учитывая прецедент, созданный Четвертым Латеранским собором, не случайно, что попытки ввести представителей городов в княжеские собрания также предпринимались примерно в это время, но это была не простая история, когда церковь создала прецедент, а светские правители последовали ему. Представители городов могли быть созваны на кортесы Арагона уже в 1164 году, за полвека до Четвертого Латеранского собора.[331] Это могло произойти и в 1214 году, когда городам Арагона и Каталонии было предложено выбрать по десять человек, чтобы они представляли свои города на ассамблее в Лериде.[332] У нас есть более веские доказательства участия представителей городов в каталонской ассамблее в 1228 году.[333] Эта практика вскоре широко распространилась по всей Западной Европе, а также в Англии с парламентом, созванным Симоном де Монфортом в 1265 году, и последующим «Образцовым парламентом», созванным королем Эдуардом I в 1295 году.

Последний поворот в этой истории о городском представительстве связан с еще одним способом, с помощью которого средневековые европейцы использовали термин из римской системы управления, в корне изменив ее. Городских представителей в каталонских и арагонских собраниях часто называли procuradores, или, говоря по-латыни, procurators.[334] В Римской империи procurator был бюрократом, назначаемым центром, и этот термин часто использовался как титул для тех, кто служил губернаторами отдельных провинций. Отдельные прокураторы не выбирались жителями провинции — они навязывались Римом.

На Пиренейском полуострове в средневековые времена термин procurator был переработан и стал означать прямо противоположное тому, что он означал для римлян. Вместо того чтобы выбираться центром и действовать в интересах центра, прокуратор теперь выбирался отдельными городами и должен был действовать не только от их имени, но и в их интересах. Как мы увидим в следующем разделе, для достижения этой цели города наделяли своих прокураторов строгими полномочиями.

Важность мандатов

После того как европейцы установили практику, при которой один человек может представлять целый город, встал следующий вопрос: как жители города могут контролировать действия представителя. Как я уже говорил в главе 1, отличительной чертой современной демократии является то, что единственный прямой контроль избирателей над своими представителями осуществляется во время выборов. Представители могут обещать предпринять определенные действия, но в современной демократии у граждан, как правило, есть только один способ наказать политиков за невыполнение таких обещаний — это избирательная урна.

Средневековая европейская практика связывания представителей мандатами сильно отличалась от современной демократической практики. Вместо того чтобы представители имели свободу поддерживать или выступать против политики по своему усмотрению, им давались строгие инструкции относительно того, что они могут или не могут делать. Основным мотивом для создания мандатной системы был страх, что при отсутствии мандата представители будут захвачены, кооптированы или коррумпированы центром. Одним из распространенных следствий этой практики было то, что если собрание принимает решение, против которого выступаете вы как представитель, то ваши избиратели не будут чувствовать себя связанными этим решением. Это соответствует ранней демократической модели, которую мы видели ранее в таких обществах, как гуроны. Если одна группа выступала против коллективного решения, она могла просто отказаться от участия в нем.

Чтобы увидеть, как иногда исполнялись мандаты с представителями, рассмотрим случай Родериго де Тордесильяса. Он был послан городом Сеговия на испанские кортесы 1520 года, главное представительное собрание королевства. Родериго отклонился от четкого мандата, выданного ему городом, и согласился на новые налоги, установленные короной. По возвращении в Сеговию он был предан суду членов своей общины за отступление от установленного и присягнувшего ему мандата. Его наказали тем, что протащили по улицам, убили, а затем повесили тело вверх ногами в месте, где казнили преступников. Не сочтя это достаточным наказанием, жители довели дело до конца, сжегши дом Родериго.[335]

Санкция, которой подвергся Родериго де Тордесильяс, была исключительной; попытка жителей Сеговии добиться выполнения обязательного мандата была гораздо менее значительной. Использование мандатов городами, посылавшими своих представителей на ассамблеи, было настолько распространено, что можно сказать, что это было нормой. Мандаты широко применялись городами Пиренейского полуострова, которые посылали своих представителей на ассамблеи.[336] То же самое можно сказать и о ассамблеях в Голландской республике. Мандатная система была нормой и в Генеральном собрании Франции.[337]

Как можно догадаться, европейские монархи были не в восторге от практики мандатов. В лучшем случае это приводило к принятию громоздких решений. Особенно это касалось тех случаев, когда в разгар собрания представители были вынуждены обращаться к своим избирателям, чтобы спросить их мнение о новых событиях или новых предложениях. Представители, связанные строгими мандатами, были также менее восприимчивы к другим формам влияния со стороны правителей — некоторые предполагают, что Родериго де Тордесильяс получил денежное вознаграждение в обмен на голосование вопреки указаниям своих избирателей.

Столкнувшись с депутатами, связанными строгими мандатами, европейские принцы должны были придумать стратегию, чтобы подорвать их действие. И снова пригодилась фраза, заимствованная из римского права. В 227 году император Александр Северус заявил, что если доверитель дал полномочия проктору решить дело за него, а проктор отступил от своего официального мандата, то доверитель не может быть ущемлен в правах такими действиями. Однако если проктор был наделен тем, что называлось plenam potestatem agendi, или «полными полномочиями агентства», то суд не должен был отменять свое решение, даже если это наносило ущерб принципалу.

Примерно через тысячу лет после того, как Александр Северус впервые установил этот принцип, средневековые европейцы нашли новое применение тому, что сейчас называют plena potestas, или просто «полные полномочия». Когда папа Иннокентий III созвал ассамблею в 1200 году, он попросил, чтобы представители прибыли с предоставленными полными полномочиями.[338] В 1268 году эта фраза была использована при созыве представителей в английский парламент. Так же поступали Генеральные эстаты Франции в 1302 году и кортесы Арагона в 1307 году.[339]

Хотя монархам в целом нравилась идея plena potestas, их попытки использовать этот термин часто не срабатывали. В случае с кортесами Кастилии отдельные города постоянно сопротивлялись попыткам короны наделить депутатов всеми полномочиями. В случае с ассамблеей, созванной Филиппом Справедливым в 1302 году, депутаты официально прибыли с полными полномочиями, но это включало в себя право давать согласие на налогообложение лишь в самом общем смысле. Чтобы собрать хоть какие-то деньги, Филипп был вынужден вступить в длительную серию последующих переговоров с отдельными городами после окончания работы Генеральных штатов.

Местом в Европе, где plena potestas действительно получила широкое распространение, стала Англия. Уже в XIV веке там больше не упоминались мандаты или обращение к округам для принятия решений. Одновременно появилась практика, согласно которой решения большинства были обязательны для всех, а не для отдельных местностей, которые могли отказаться от их принятия. Все это — важнейшие элементы современной демократии. Я подробно рассмотрю этот переход в главе 9.

Попытка самодержавия Филиппа Красивого

Западной Европе было несколько правителей, которые пытались править более автократично, и их ограниченная степень успеха многое говорит нам об основополагающих условиях. В Капетинской Франции устойчивая череда бесконфликтных переходов власти и компетентных монархов помогла создать крупнейшее королевство в Западной Европе. Здесь я остановлюсь на примере Филиппа Красивого, самого известного представителя династии. Филипп родился в 1268 году в Фонтенбло, через десять лет после падения Аббасидского халифата на Ближнем Востоке и за десять лет до падения династии Сун в Китае. Он правил с 1285 по 1314 год.

Хотя его иногда называют государственным строителем и централизатором, история Филиппа лучше всего демонстрирует ограничения, присущие автократическому правлению в Европе. Филипп уделял мало внимания необходимости получения согласия, но без собственного государственного аппарата эта стратегия имела неполный успех. Даже в апогее его правления французское государство было неизмеримо слабее, чем китайское государство при Сун или исламский халифат при Аббасидах.

Ассамблеи Филиппа Красивого

Филипп Справедливый использовал политику собраний принципиально иначе, чем многие другие европейские правители. Первое собрание всего французского королевства состоялось в 1302 году, почти в середине его правления. В последующие годы его стали называть первым собранием Генеральных эстатов Франции, но в то время его так никто не называл. Это первое собрание, по общему мнению, было упражнением в королевской пропаганде.[340]

Начиная с 15 февраля 1302 года Филипп начал рассылать созывы на ассамблею, которая должна была состояться в Париже 8 апреля, и в этих созывных письмах содержалась явная ссылка на принцип quod omnes tangit.[341] Но они также отклонялись от оригинальной фразы в очень важном смысле. Вместо того чтобы говорить об «одобрении», или approbare, всех, в письмах было заменено слово deliberare, или «обдумывать». Другими словами, это должно было быть собрание, на котором будет происходить обсуждение, но вопрос об одобрении, похоже, не будет рассматриваться.

Чтобы исключить любые ссылки на необходимость согласия, те, кто писал созывные письма для Филиппа, также искали дополнительные способы укрепить позиции короны. Главным из них было заявление о том, что все представители должны обладать plena potestas и, следовательно, не могут быть связаны никакими мандатами от своих избирателей. Однако в данном случае, как показывают факты, Филипп не был полностью успешен. Ряд отдельных общин наделили своих депутатов всеми полномочиями, но многие другие этого не сделали.[342]

То, что мы знаем о фактических обсуждениях на ассамблее 1302 года, будет знакомо каждому, кто когда-либо присутствовал на собрании группы или комитета, где результат был заранее предрешен. Собрание, проходившее в соборе Нотр-Дам, открылось выступлением советника короля, изложившего разногласия между французской короной и папой. Затем сам король произнес длинную речь, в которой подчеркнул свои прерогативы. После этого каждый из трех орденов был приглашен для отдельного обсуждения. Затем они вернулись и каждый объявил о своей полной поддержке короля без дальнейших обсуждений.[343]

Из всего этого можно сделать вывод, что Филипп Красивый принял принцип quod omnes tangit примерно так же, как лидеры Советского Союза приняли всеобщее избирательное право — практика, ставшая духом времени, была хороша до тех пор, пока за ее использованием был установлен строгий контроль.

У Филиппа Красивого не было государства

Филипп Красивый разработал автократическую модель правления, сочетавшуюся с «шкурой» правления по согласию, но у него не было бюрократии. Когда Филипп вносил предложение о налоге на одном из своих собраний, полученное согласие имело широкую и очень общую форму, как согласие на налогообложение в принципе. Вопрос заключался в том, как его установить и собрать.

Чтобы задуматься о способности Филиппа Красивого собирать доходы, нужно сначала понять, что, согласно одной из популярных фискальных теорий того времени, король вообще не должен собирать никаких доходов. Когда Филипп взошел на престол, французская фискальная доктрина предположила, что король должен получать доходы исключительно из своих королевских владений, а не за счет налогообложения своих подданных. Эта идея стала ассоциироваться с фразой «le roi doit vivre du sien» или «король должен жить за свой счет».[344] Никто никогда не говорил ничего подобного на Ближнем Востоке или в Китае. В 1271 году Фома Аквинский сделал оговорку, что если в исключительных обстоятельствах доходы короля от его домена недостаточны, то налог с христианских подданных законен, если только расходы идут на общее благо. Для нехристиан такой защиты не предлагалось.

Правление Филиппа характеризовалось непрекращающимися войнами. В этих условиях исключительность стала обычным делом, и он двинул Францию в направлении постоянного королевского налогообложения. Это налогообложение имело несколько различных форм, но принципиальным отличием от династии Сун и Аббасидского халифата было отсутствие прямого налога на сельскохозяйственную продукцию. Джозеф Стрейер выделил шесть способов, которыми Филипп облагал своих подданных.[345] Первый и самый значительный источник доходов — налоги на церковные доходы. Второй тип — более общие налоги на имущество. Третий тип — налоги с продаж. Поскольку у Филиппа не было фискального аппарата для их прямого сбора, их собирали чиновники отдельных французских городов. Другие налоги касались внешней торговли, некоторых видов деятельности, таких как ростовщичество, и принудительных займов. Филипп действительно создал зарождающуюся налоговую бюрократию, но она была очень ограниченной как по численности, так и по эффективности.[346]

Несмотря на широкий выбор налогов, уровень доходов, которого добился Филипп, бледнел по сравнению с династией Сун или Аббасидским халифатом, а также рядом других неевропейских обществ. Разрозненность королевских счетов во Франции затрудняет определение твердой цифры доходов Филиппа, но один источник сообщает, что общее количество «чрезвычайных» налогов, взимавшихся Филиппом в период с 1295 по 1314 год, составило 10 625 000 ливров турнуа.[347] При разумных оценках ВВП на душу населения и населения это составляло менее 1 процента ВВП в виде налогов в год.

Прусская альтернатива

Если Филипп Справедливый предпринял раннюю попытку установить автократию в Европе, то три века спустя Гогенцоллерны в Пруссии добились гораздо большего успеха. Пруссия предлагает нам самый яркий европейский пример успешного перехода к бюрократической альтернативе.[348]

Чтобы понять, как Пруссия вписалась в этот процесс, необходимо осознать, что развитие европейских представительных собраний не было односторонним. Если Средневековье было расцветом представительных собраний, то в период раннего модерна собрания в ряде стран пришли в упадок. Во Франции Генеральные собрания не собирались после 1614 года. Некоторые говорят, что монархи, считавшие собрания неудобными препятствиями, начали создавать бюрократии, чтобы самостоятельно собирать деньги.[349] Это подрывало раннюю демократию.

В начале семнадцатого века Пруссия напоминала многие другие европейские территории. Здесь существовали активные собрания, автономные города, правители были вынуждены управлять с помощью согласия. Через несколько десятилетий все это полностью изменится. Власть сословий в восточной части королевства была серьезно ослаблена — больше не было ни собраний, ни городской автономии, ни вопроса согласия.[350] Пруссия вступила на путь бюрократической альтернативы, который полностью завершится лишь после официального упразднения государства Пруссия Союзным контрольным советом в 1947 году.

Государство Пруссия возникло как курфюршество Бранденбург, относительно небольшая территория на Северо-Европейской равнине. С 1417 года его столица находилась в Берлине, а правили им представители рода Гогенцоллернов. Территория Бранденбурга была колонизирована в эпоху раннего средневековья выходцами из Западной Германии и Низких стран после завоевания местными жителями-славянами. Вскоре на этой территории возникли города, которые поначалу обладали высокой степенью автономии.[351] Однако со временем власть городов была превзойдена. Именно власть дворян Бранденбургского сословия стала важнейшим сдерживающим фактором для Гогенцоллернов. Установление прусского деспотизма возникло в результате борьбы между Гогенцоллернами и эстами.

Как и многие другие европейские князья, Гогенцоллерны поначалу не имели возможности управлять с помощью бюрократии; они полагались на дворян как в сборе налогов, так и в согласии с ними. По мере расширения территории Гогенцоллерны вскоре стали опираться и на другие сословия, включая Пруссию, Клев и Марку. Во всех случаях сословия обладали весьма значительными привилегиями, что соответствовало более широкой средневековой европейской традиции управления собраниями.

Первое большое потрясение для политической системы Пруссии стало следствием Тридцатилетней войны — конфликта, вызванного разногласиями между католическими и протестантскими князьями. Значительная часть войны проходила на территории Пруссии, и ее следствием стали масштабные разрушения для местного населения. В связи с этим члены различных сословий сопротивлялись попыткам Гогенцоллернов взимать налоги, кроме тех, которые были необходимы для местной обороны.[352] Но, настаивая до такой степени на своих конституционных привилегиях, возможно, сословия перестарались. С 1627 года, когда большая часть страны была оккупирована иностранными войсками, курфюрст Георг Вильгельм начал использовать военную силу для вымогательства налогов, чтобы оплатить содержание своих войск. Вслед за этим был создан специальный военный совет под руководством графа по имени Шварценберг. Он и его совет были полностью независимы от сословия. Когда сословие выразило протест против этого шага, курфюрст распустил сословие и продолжил править непосредственно через Шварценберга.[353]

Две своевременные (с точки зрения эстетов) смерти вскоре привели к восстановлению их власти. 1 декабря 1640 года умер Георг Вильгельм, и его сменил сын Фридрих Вильгельм, который впоследствии стал известен как Великий курфюрст. У Фридриха Вильгельма были конфликтные отношения как с отцом, так и со Шварценбергом, и он стремился заручиться поддержкой членов сословия. В марте 1641 года умер сам Шварценберг. Фридрих Вильгельм воспользовался этой возможностью, чтобы распустить военный совет и вернуть эстам их прежние полномочия.[354]

Отношения между Фридрихом Вильгельмом и эстами не оставались дружескими. Конфликт возобновился после 1655 года, когда возобновившиеся военные действия заставили Фридриха выдвинуть требования о выделении ресурсов, на которые эстеты не желали соглашаться в полном объеме. В последующие десятилетия Великий курфюрст находил способы собирать налоги через подчиненных, а не с помощью эстафет. Одним из важнейших факторов, подрывающих позиции сословий как Бранденбурга, так и Пруссии, было то, что после 1660 года, даже после восстановления мира, Фридрих Вильгельм не распустил свою армию. Прусские эсты фактически выделили ему небольшую субсидию на содержание армии в мирное время.[355] Если авторы в англо-американской традиции постоянно опасались последствий постоянной армии для демократии, прусский случай дает одну из причин для этого. Наличие армии в мирное время давало Великому курфюрсту власть принуждения, которую он затем использовал для игнорирования и подрыва эстафет.

Фридрих Вильгельм также стал инициатором создания еще одного учреждения, которое привело к концу ранней демократии в Пруссии. Это был Генералкригскомиссариат — орган, состоящий из чиновников, выбранных принцем, который превратился в бюрократию, способную управлять всеми делами, связанными как со сбором налогов, так и с войной. К 1680 году это учреждение привело к полному подчинению бранденбургских поместий. В герцогстве Пруссия, расположенном на востоке, ситуация с сословиями была бы аналогичной, но установление самодержавия заняло бы чуть больше времени. Дополнительным препятствием для Великого курфюрста стал город Кенигсберг, который долгое время пользовался значительной автономией и демократической формой политической организации.

Пруссия была самым ярким европейским примером перехода от ранней демократии к бюрократической альтернативе. Именно по этой причине ученые давно пытаются выяснить, почему Пруссия пошла другим путем. Одна из версий заключается в том, что важную роль сыграла география. В отличие от Англии, Пруссия в XVII веке испытывала больший риск войны на своей территории и, соответственно, большую необходимость в сборе доходов.[356] Кроме того, в отличие от английского парламента, прусские эстаты могли быть ослаблены тем фактом, что они были менее связаны с органами местного самоуправления. Впрочем, не исключено, что это был просто случайный результат. Около 1600 года в Пруссии существовала активная система управления через сословия, и вполне можно было предположить, что так будет и дальше.

Чем пытаться выяснить точную причину, по которой Пруссия пошла по иному пути, чем другие европейские государства, нам, возможно, важнее обратить внимание на следующий факт. Среди европейских государств Пруссия была единственным государством, в котором правители полностью преуспели в реализации бюрократической альтернативы.

Заключение

Основополагающим фактором, обусловившим развитие представительного правления в Европе, стала отсталость государственных бюрократий; это не оставляло правителям иного выбора, кроме как управлять, ведя переговоры и добиваясь согласия от растущих городов Европы. В основе этого лежала модель экстенсивного сельского хозяйства и технологической отсталости, которые препятствовали развитию сильной центральной государственной бюрократии. Управление на основе переговоров и согласия не было процессом, который европейцы изобрели, но это был процесс, в который они внесли инновации. Они разработали четкую теорию политического представительства, в которой использовали термины из римского права, но при этом изменили и кардинально переосмыслили их. Европейцы также ввели новшества, распространив представительные системы на крупные полисы. В условиях слабости государства даже те, кто, как, например, Филипп Справедливый, пытался править как автократы, в конечном итоге вынуждены были управлять с помощью переговоров.

Глава 6. Китай как бюрократическая альтернатива

КИТАЙ представляет нам самую яркую альтернативу западноевропейскому опыту с точки зрения политического развития. Если европейцы развили институты согласия задолго до того, как у них появились сильные государственные бюрократии, то китайцы поступили наоборот. Западные люди иногда рассматривают Китай как отклонение — или, если воспользоваться фразой, которая несет в себе культурологический багаж более старой эпохи, как случай «восточного деспотизма». Вместо этого Китай лучше всего рассматривать как совершенно альтернативный путь политического развития. Это наиболее устойчивый пример бюрократической альтернативы, и поэтому мы должны рассмотреть эволюцию китайского государства от самых ранних династий, Ся и Шан, до последней династии — Цин. Затем мы сможем продолжить эту историю в главе 11.

Установление автократии в Шан

Согласно традиционным представлениям, первыми двумя династиями в Китае были Ся и Шан. Ся существовала с конца третьего тысячелетия до нашей эры до середины второго тысячелетия до нашей эры. Династия Шан правила до конца второго тысячелетия до нашей эры. Существуют серьезные споры о том, существовала ли династия Ся на самом деле. Что касается династии Шан, то у нас есть более веские доказательства, как из археологических останков, так и из надписей на костях оракулов — первой системы китайской письменности. Все свидетельства о династиях Ся и Шан указывают на автократическое правление с самого раннего времени.

Традиция гласит, что династия Ся была основана Юем Великим. Это тот самый Юй, с которым мы уже сталкивались, когда он установил систему налогообложения в зависимости от качества почвы. Следует помнить, что текст «Дань Юя», который, вероятно, датируется пятым веком до нашей эры, несомненно, больше говорит о налогообложении Китая в тот период, чем о налогообложении в третьем тысячелетии до нашей эры.[357] Исторические свидетельства существования династии Ся ограничены. Археологи обнаружили и раскопали город Эрлитоу в долине Желтой реки на севере Китая, но жители Эрлитоу не оставили никаких письменных свидетельств. В центре города находилось очень большое дворцовое сооружение, а его население могло составлять от 18 000 до 30 000 человек.[358] Была ли Эрлитоу столицей Ся, неизвестно. Выдающееся положение центрального дворца говорит о том, что тот, кто правил здесь, имел в своем распоряжении значительные ресурсы.

Исторические свидетельства о второй династии Китая — Шан — более основательны, и мы также имеем более подробные сведения о том, как Шан управляли собой.[359] Столица Шан находилась недалеко от современного Аньяна, к северо-востоку от Эрлитоу и по-прежнему в долине Желтой реки. Раскопки этого места, как и в случае с Ся, показывают, что там находилось важное дворцовое сооружение.[360] Шан практиковали человеческие жертвоприношения, оставив нам останки 30 000 жертв, распределенных между 2500 жертвенными ямами.[361] Доказательством центрального господства может служить тот факт, что место Аньяна в сорок пять раз больше окружающих его поселений второго уровня.[362] Территория, находившаяся под влиянием Аньяна в период его расцвета, была очень велика и охватывала значительную часть Северо-Китайской равнины, хотя зона прямого контроля шанских царей была меньше, чем эта, поскольку большая часть этой территории контролировалась другими группами, с которыми Шан поддерживал отношения данничества.[363]

Еще одним свидетельством автократии является то, как вожди Шан пришли к власти. Шанские вожди, которых называли «ванг», или «цари», наследовали свое положение, а не выбирались. Наследование происходило по строгому правилу: сначала власть переходила к следующему старшему брату умершего царя, а затем, после смерти младшего брата, к старшему сыну старшего брата и так далее.[364] Нет никаких признаков процесса отбора с участием других людей.

Следующее свидетельство автократии связано с центральной ролью, которую цари Шан играли в предсказании будущего и общении с предками.[365] Кости оракулов предоставляют многочисленные свидетельства о множестве шаманов, занимавшихся гаданием. Согласно шанской практике, надписи делались на куске кости или на черепашьем панцире. Затем панцирь нагревали до тех пор, пока он не раскалывался. Затем прорицатели, а нередко и сам царь, рассматривали узор трещин и интерпретировали их послание. Неудивительно, что одним из самых распространенных предметов для гадания была погода. Для раннеземледельческого общества, опиравшегося на дождевое земледелие, это имело решающее значение.[366] Результаты гаданий использовались для принятия решений о посадках и множестве других вопросов.

Кости оракулов свидетельствуют о том, что шанские цари контролировали ряд важных ферм, и именно они, предположительно, использовались для нужд царского дома и содержания армии.[367] Шанские цари извлекали значительную выгоду из использования наемного труда во всех видах сельскохозяйственной и военной деятельности.[368] В текстах костей оракулов есть упоминания о шанской армии численностью до 30 000 человек и о рабочих, известных как чжун («многие») или иногда как жэнь («мужчины»). Некоторые предполагают, что шанские цари могли также иметь право на часть урожая с других территорий, кроме ферм, которые они непосредственно контролировали, но это, похоже, в основном предположение.[369]

Опора на труд призывников уменьшала необходимость сбора налогов, но это ставило вопрос о том, как призывники контролировались. В костях шанского оракула упоминается большое количество титулов для различных чиновников, и это похоже на бюрократию, но мы не знаем достаточно, чтобы сделать твердый вывод. Некоторые предполагают, что у Шан вообще не было бюрократии, в то время как другие говорят о «зарождающейся бюрократии».[370] Дэвид Кайтли описывает государство Шан «как тонкую сеть путей и лагерей; царь, информация и ресурсы перемещались по путям, но сеть была проложена по внутренним районам, которые редко видели или чувствовали присутствие и власть царя».[371]

Самый важный вывод для наших целей заключается в том, что независимо от того, была ли у них настоящая бюрократия, у царей Шан были подчиненные с официальными титулами. И нет никаких свидетельств того, что эти подчиненные были в чем-то равны царю или что существовала какая-либо форма собрания или совета, контролирующего его действия. Таким образом, шанцы заложили основу для того, что стало бюрократической альтернативой Китая.

У нас нет никаких свидетельств ранней демократии среди Шан, но есть один фрагмент из более поздних записей, который намекает на это. В Китае стало принято, чтобы новая династия выпускала официальную историю предшествующей ей династии. Так, история Шан, или Шан Шу, была составлена династией Чжоу после падения династии Шан. В «Шан шу» рассказывается о том, как шанский царь по имени Пань Гэн хотел перенести столицу на новое место. Для этого он попытался убедить свой народ в правильности такого решения. Использование слова «убеждение» предполагает определенную степень консультации, но неясно, отражает ли этот эпизод какое-либо реальное событие в Шан, поскольку язык отличается от языка других текстов Шан.[372]

Пань Гэн хотел перенести столицу в Инь, но люди не хотели ехать туда жить. Тогда он обратился ко всем недовольным и заявил следующее. «Наш король прибыл и принял решение. Он сделал это из глубокой заботы о нашем народе, а не потому, что хотел бы, чтобы все они погибли там, где сейчас не могут помочь друг другу сохранить жизнь. Я посоветовался с черепаховым панцирем и получил ответ: „Это не место для нас“».[373]

Пытался ли Пань Гэн получить согласие от своих людей? Строго говоря, последнее слово оставалось за черепаховым панцирем, но, конечно, похоже, что он пытается кого-то в чем-то убедить. Мы знаем, что полный текст «Шан шу» на самом деле датируется гораздо более поздним временем. Мы не знаем, действительно ли в этом отрывке изображено историческое событие. Возможно, его лучше читать как попытку кого-то из более поздней эпохи представить себе более раннюю традицию правления по согласию. Я вернусь к этой идее позже в этой главе.

Династия Чжоу и мандат Неба

Двадцать девятого мая 1059 года до нашей эры произошло потрясающее астрономическое событие. Оно положило начало идее «небесного мандата» для китайских правителей. В этот день пять планет Солнечной системы, видимые невооруженным глазом, сошлись в узкой области на северо-западе неба над Китаем. Согласно традиции, «пять иноходцев», как их знали китайцы, образовали фигуру, напоминающую большого алого ворона.[374] Из современных астрономических расчетов мы знаем, что это пятипланетное скопление действительно имело место. Мы также знаем, что за последние пять тысяч лет было только четыре раза, когда «пять иноходцев» были разделены таким маленьким расстоянием на небе (6,45 градуса).[375] Традиция гласит, что правитель царства Чжоу воспринял это как знак того, что его народ, который ранее платил дань Шан, должен отделиться и основать независимое государство. В итоге чжоуские цари покорят Шан и создадут новую династию.

Астрономическое событие, несомненно, произвело неизгладимое впечатление. Оно также способствовало развитию теории, согласно которой самодержавные правители все еще считались ответственными за свои действия. В более поздних чжоуских дискуссиях часто преуменьшали значение небесных предзнаменований в определении того, сохраняет ли династия мандат Неба — без контроля над Небом это было рискованным делом.[376] Лучшей альтернативой было предположить, что сохранение мандата зависело от того, как шли дела на Земле. Если чжоуские правители эффективно управляют своей территорией, то мандат будет сохранен.[377] Если нет, то это приведет к неприятным последствиям, подобным тем, что постигли Шан.

В средневековой Европе мы видели, что принцип quod omnes tangit означал, что правители должны спрашивать согласия у других. Это создавало предварительное ограничение их правления, как в любой ранней демократии. Мыслители династии Чжоу не пошли на этот шаг, а мандат Неба вместо этого стал формой подотчетности ex post. Как император, решения принимал только ты, но если дела шли не так, как надо, это имело свои последствия. Более поздние мыслители расширили эту идею, сказав, что поддержка народа должна восприниматься как знак того, что на Земле все идет хорошо. Наиболее явно это отстаивал Мэнций, ученик и толкователь Конфуция.[378] Некоторые толкователи Мэнция затем предположили, что не только мандат Неба зависит от сохранения поддержки народа, но и что в случае, если дела идут не очень хорошо, народ имеет право на восстание.

Правители Китая не просто приняли «Мандат Неба» в качестве обоснования того, почему предыдущая династия потеряла право на правление. Внутренние судебные документы показывают, что высшие чиновники ссылались на мандат как на способ внушения простой идеи: разозли народ — и ты рискуешь потерять власть. В 1085 году н. э. советник династии Сун Люй Гунчжу выразил эту идею в следующих выражениях:

Хотя Небо находится высоко и далеко, оно ежедневно наблюдает за империей. Небо реагирует на поступки правителя. Если он постоянно занимается самосовершенствованием и справедливо обращается со своим народом, то Небо посылает ему процветание, а Сын Неба получает царство на все времена. Не будет никаких несчастий, и никто не будет создавать проблем. Если же он пренебрегает божествами, плохо обращается с народом и не боится Поручения Неба, то его ждет несчастье.[379]

Здесь мы снова имеем поразительное свидетельство того, что в рамках бюрократической альтернативы в Китае все еще существовало некое чувство ответственности, но оно не предполагало, что правители сначала спросят людей, чего они хотят.

Почему Китай выбрал путь автократии

Мы видели, что Китай с самого начала пошел по автократическому пути, но мы еще не задавались вопросом, почему это произошло. Люди давно считают, что природная среда может дать объяснение, но мы увидим, что некоторые из этих аргументов работают лучше, чем другие.

Ранний Китай не был «гидравлическим» обществом

В 1957 году Карл Виттфогель опубликовал книгу под названием «Восточный деспотизм», которая стала очень влиятельной, а также подверглась серьезной критике. Он утверждал, что общества, которые полагаются на централизованную систему обеспечения водой (ирригация) или защиты от воды (борьба с наводнениями), склонны к автократии. Виттфогель подчеркивал функциональную необходимость центрального контроля, и многие критиковали это предположение. В огромном количестве обществ ирригация управлялась децентрализованно, и, как знаменито утверждала Элинор Остром, местные сообщества часто решают подобные проблемы в порядке самоуправления.[380] Другая большая проблема заключается в том, что, хотя китайское сельское хозяйство со временем стало в значительной степени зависеть от ирригации, общество Шан зависело от богарного земледелия. Ирригация, и особенно централизованное управление ирригацией, появится в Китае лишь значительно позже. Но даже тогда ирригация применялась преимущественно на юге Китая, где самой важной культурой был рис.

Рассмотрим две карты на рисунках 6.1 и 6.2. Каждая из них была составлена Дж. Л. Баком в 1930-х годах на основе большого исследования китайских ферм. На рисунке 6.1 мы видим предполагаемую долю обрабатываемой земли. Здесь видно, что вокруг устья Желтой реки и на запад до великого Лёссового плато практически вся земля была пригодна для возделывания. Именно в этом районе возникли династии Ся, Шан и Чжоу, и одна эта картина во многом объясняет, как могло возникнуть большое централизованное государство. На рисунке 6.2 мы видим долю сельскохозяйственных земель, которые орошались. Даже в 1930-е годы ирригация была редкостью на Северо-Китайской равнине. На юге Китая это был преобладающий вид сельского хозяйства, но китайский имперский контроль не распространялся на юг Китая до эпохи Цинь и Хань. К этому моменту автократический уклад существовал уже тысячелетие.[381]

Централизованная борьба с наводнениями может служить еще одной причиной того, что шанский Китай был гидравлическим обществом. Борьба с наводнениями была крайне важна на Лёссовой равнине северного Китая из-за склонности Желтой реки часто менять русло. Благодаря своей мелкозернистой и пористой структуре лессовые почвы, окружающие реку, были особенно подвержены эрозии под воздействием ветра и дождя. Традиция гласит, что помимо создания основы для налогообложения, Юй Великий также разработал меры по борьбе с наводнениями. В «Дань Юю» его прославляют за то, что он вырыл русла рек, чтобы реки могли течь к морю, не затапливая землю, а Виттфогель использовал пример управления водными ресурсами Юя в своих рассуждениях о Китае. Несмотря на привлекательность этой истории, в ее интерпретации есть проблемы. Как и в случае с ирригацией, централизованное управление наводнениями, вероятно, было реализовано только после того, как в Китае уже установился самодержавный строй.

РИСУНОК 6.1. Процент от общей площади обрабатываемых земель в Китае. Источник: Бак 1937, 34.

РИСУНОК 6.2. Процент орошаемых земель в Китае. Источник: Бак 1937, 42.

Высокоурожайное сельское хозяйство изменило ситуацию

Раннее развитие интенсивного, высокоурожайного сельского хозяйства дает лучшее объяснение китайской автократии. Отчасти это было связано с типом почвы, которую китайцы находили под ногами. Но это также зависело от технических инноваций.

Лёссовая почва в районе Желтой реки была легкой и мелкозернистой, поэтому ее легко обрабатывать примитивными инструментами. Лёсс также пористый, что позволяет легко пропускать воду к растениям. Хотя лессовая почва плодородна, сама по себе она не очень подходит для интенсивного сельского хозяйства из-за низкого содержания азота. Последние изотопные данные показывают, что уже в 3500 году до н. э. земледельцы на Лёссовом плато компенсировали это, добавляя в почву навоз от домашнего скота.[382] Ранее на Лёссовом плато жили люди, которых археологи называют культурой Яншао (примерно 5000 лет до н. э. — 3000 лет до н. э.).[383] Основной культурой, которую они выращивали, было лисье просо (могар), и оно же стало основным источником пищи при Шан.

Мы также должны спросить, повлияло ли раннее китайское сельское хозяйство на способность людей использовать возможность выхода, если они были недовольны теми, кто ими управлял. В доисторическую эпоху крестьяне на Лёссовом плато, как и в других местах, использовали подсечно-огневое земледелие. Существующая растительность сжигалась, а высвободившиеся питательные вещества помогали выращивать посаженные культуры, такие как просо. Но при подсечно-огневом земледелии ресурсы земли быстро истощаются, и фермерам приходится перебираться на новые участки. Мобильность этой системы подразумевает наличие ограничений на выход. Очень рано — возможно, примерно в эпоху зарождения Шан — земледельцы на Лёссовом плато обнаружили, что если оставлять поле под паром раз в три года, то нет необходимости переезжать.[384] Европейцы переняли эту технику лишь спустя долгое время. Возможно, по мере того как форма сельского хозяйства становилась все более оседлой, люди вносили в свою жизнь и другие изменения, которые делали их менее способными к переезду.

В конце концов, модель сельского хозяйства может объяснить, почему на Лёссовом плато рано развилась автократия, но у нас нет возможности знать это наверняка. Хотя более оседлая и интенсивная форма сельского хозяйства могла сделать людей менее мобильными, география Лёссового нагорья также значительно отличается от речных долин Древнего Египта или Месопотамии, где окружающая пустыня ограничивала возможности выхода. В северном Китае у людей было гораздо больше возможностей для передвижения по плодородным землям, особенно если они двигались на юг, что многие постепенно делали с течением времени.[385]

Последняя особенность формирования раннего китайского государства может отражать наличие этой открытой границы. В отсутствие мощной силы экологического ограничения, как в Древнем Египте, ранние китайские тексты о государственном устройстве уделяют большое внимание контролю за передвижениями людей.[386] В таких случаях, как Шумерия и Египет, мы видим меньше подобного. Возможно, это связано с тем, что природные условия в Китае сами по себе не приводили к «обрезанию». Стремление контролировать людей сохранялось по мере распространения китайского государства на юг.

Создание бюрократии

Хотя это и не предопределило его, раннее развитие высокоурожайного сельского хозяйства в Китае облегчило формирование бюрократии по той же причине, по которой это произошло в Шумере и Египте. Интенсификация сельского хозяйства преображала землю, упорядочивая производство, делая его более заметным для внешних бюрократов.

Хотя в государстве Шан, возможно, и существовала зарождающаяся бюрократия, у нас есть гораздо более веские доказательства существования бюрократии при династии-преемнице Чжоу. Чтобы понять, что такое чжоуская бюрократия, нам нужно сначала рассмотреть широкие контуры государства Чжоу и его структуру. Чтобы упрочить свое правление, чжоуские правители отошли от системы Шан, где вся власть исходила из доминирующей столицы. Вместо этого они создали ряд региональных образований, управляемых царскими родственниками. Позже историки стали называть это системой фэнцзянь. Историки потратили много времени на разногласия по поводу того, следует ли называть эту систему «феодальной». Старые историки, особенно западные, склонны говорить «да», а более поздние — «нет».[387] Если под феодальной системой мы понимаем систему, в которой центр не имел реальной принудительной или административной власти, как это было в Европе, то сравнение неточно. Как мы увидим, чжоуская бюрократия существовала внутри каждой из региональных группировок, и она также помогала связывать их вместе.

Чжоуская бюрократия состояла из нескольких параллельных административных подразделений.[388] Хотя некоторые из этих должностей фактически имели наследственный элемент, две другие особенности гораздо более явно бюрократические: все чиновники служили по воле царя, и существовала система продвижения по службе. Очевидно также, что бюрократия Чжоу распространялась и на местный уровень. В западной части царства бюрократы располагались в городах, управлявших землями, которые находились под прямым царским контролем. Восточная часть царства Чжоу была организована по-другому. Это была скорее пограничная область, где люди Чжоу создавали и селили общества и управляли другими народами. Жители этих городов со временем стали известны как гуо жэнь, в то время как жители сельской местности были известны как ерэн, что буквально означает «дикий народ».[389]

Цари Чжоу установили новый стиль единого правления в Китае, но в итоге он просуществовал менее трех столетий. В 771 году до н. э., столкнувшись с угрозой своему правлению, чжоуские цари перенесли свою столицу на восток, в место, расположенное неподалеку от современного Лояна. С этого момента они оставались лишь фигурами. Затем Китай вступил в так называемый период Весны и Осени (771–476 гг. до н. э.), за которым последовал период Воюющих государств (476–221 гг. до н. э.). Только после этого Китай снова стал единым под властью Цинь.

Непроторенный путь по обоюдному согласию

Когда центральная власть при династии Чжоу рухнула, Китай вступил в период борьбы за власть между правителями отдельных государств. Именно по этой причине Китай этого времени имеет некоторое сходство со средневековой Западной Европой. Многие ученые предполагают, что именно раздробленность европейской государственной системы и, как следствие, внешние угрозы вынудили монархов править через ассамблеи. Могло ли то же самое произойти в Китае?

Опирались ли ранние китайские правители на собрания?

До сих пор мы видели очень мало свидетельств того, что согласие играло роль в китайской политике. Единственным исключением стала история о Пань Гэне, шанском царе, который пытался убедить свой народ принять его решение о переносе шанской столицы. Считается, что текст о Пань Гэне датируется периодом Весны и Осени, и он может нам кое-что рассказать. Стоит поинтересоваться, какие еще свидетельства этого периода могут указывать в том же направлении.

Одно из предположений заключается в том, что практика испрашивания согласия возникла как часть муниципального управления в городах, которые когда-то были частью империи Чжоу. Напомним, что империя Чжоу имела центральную столицу, а кроме нее — ряд региональных государств, управляемых царскими родственниками. После 771 года до н. э. власть царя сильно ослабла, и эти региональные образования обрели высокую степень независимости. Некоторые называют период Весны и Осени эпохой правления городов-государств в Китае.[390]

Собрания го жэнь, элитной группы чжоуских городов-государств, служат наглядным примером правления через собрание. Хотя эти собрания не стали регулярными, как советы европейских городов-государств, есть множество примеров важных случаев, когда правители советовались с собравшимися го рен.[391] В 494 году до н. э. правитель Чэнь, как говорят, спросил собравшихся, должны ли они объединиться с государством Чу. Люди должны были встать справа или слева от него в зависимости от их мнения.[392] Марк Эдвард Льюис, выдающийся историк раннего Китая, выявил в записях десятки других подобных случаев.[393] Правители городов Чжоу также часто стремились заключить кровные договоры со столичным населением.[394]

Теории заслуг и отречения

Период Воюющих государств дает нам еще одно удивительное свидетельство того, что по мере ослабления центрального императорского контроля возникали идеи о том, что выбор правителей должен основываться на заслугах. Из исторических записей известно, что Шан выбирали своих царей на основе строгого правила наследования, и то же самое, как говорят, было и в предшествующей династии Ся. Но китайская традиция также ссылается на еще более ранний набор мифических правителей, известных как Три Государя и Пять Императоров. Предпоследнего в этой череде правителей звали Яо. Согласно одной из версий истории, Яо отрекся от престола в пользу того, кто не был его наследником. Вместо того чтобы передать трон Дэн Чжу, он отдал его Шуню. Как и история о Пань Гэне, история о Яо и Шуне должна больше говорить о политическом мышлении того времени, когда она была написана, чем об историческом периоде, который она пытается описать.

Легенда о Яо и Шуне присутствует в классических текстах, которые остаются известными со времен их написания в эпоху Воюющих государств. Сара Аллан, известный историк раннего Китая, утверждает, что в классических текстах представлена санированная версия отречения, в которой отречение Яо — единичный случай, не представляющий угрозы для принципа наследственного правления.[395] За этой историей следует история Юя, который основал (наследственную) династию Ся. Не случайно до наших дней дошла только ее санированная версия. Восстановив династическое правление в 221 г. до н. э., император Цинь Шихуанди приказал сжечь все тексты, которые могли быть сочтены политически подрывными, и этот явно был одним из них.[396]

В 1993 году благодаря неудачному ограблению гробницы в провинции Хубэй, которая была запечатана с IV века до нашей эры, была найдена совершенно иная версия истории Яо и Шуня. В новой версии отречение от престола больше не является исключением — это норма. Если вы хотите укрепить династическое правление и принцип строгого наследования, то следующее утверждение было бы опасным.

Путь Яо и Шуня заключался в том, чтобы отречься от правления и не монополизировать (его блага). Царствование Яо и Шуня принесло пользу всем под небесами, но не принесло пользы им. Отречься от власти и не монополизировать ее — вот самое полное выражение мудреца. Приносить пользу всем под небесами и не приносить пользу себе — это зенит человечности. В древние времена достойные, человечные и мудрые люди вели себя именно так.[397]

Что заставило писателей периода Воюющих государств вдруг задуматься об избавлении от наследственного правления? Одна из идей, предложенная Сарой Аллан, заключается в том, что представления о заслугах и отречении от престола были связаны с более широкими изменениями, происходившими в китайском обществе в то время. Как мы видели в предыдущем разделе, управление во времена династии Чжоу включало в себя бюрократию, а также систему родословных. Род определял ранг и значение человека. Захоронения свидетельствуют о том, что в период Воюющих государств система родословных начала терять свое значение, и на сцену вышли «новые люди».[398] Обитатель гробницы, в которой был найден этот свиток, возможно, был одним из этих новых людей.[399]

Значение объединения Цинь и Хань

После периода политической раздробленности в эпохи Весны и Осени и Воюющих государств в Китае возник новый единый имперский порядок при недолговечной династии Цинь (221–206 гг. до н. э.) и более долговечной династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.). Это объединение по праву считается переломным моментом. Однако мы должны рассматривать объединение Цинь и Хань не как нечто совершенно новое, а как кульминацию процесса, начавшегося при Шан и Чжоу почти за два тысячелетия до этой даты.

На протяжении всей этой книги мы видели, что ранняя демократия чаще всего возникала в небольших городах. Если в период Весны и Осени гуо рен могли собираться в отдельных городах, то на такой огромной территории, как Циньский или Ханьский Китай, это было неосуществимо. Но объединение Цинь было просто кульминацией этой проблемы масштаба. Государства Шан и Чжоу уже занимали большие территории задолго до Цинь. После перерыва в период Весны и Осени, когда преобладали города-государства, в период Воюющих государств возникла серия новых государств, и каждое из них было достаточно большим, чтобы организовать что-либо напоминающее раннюю демократию было сложно.[400]

Мы также должны рассматривать объединение Цинь и Хань как кульминацию длительного процесса развития бюрократии. С момента появления династии Чжоу, а может быть, и раньше, китайские правители управляли с помощью бюрократии. Этому политическому пути благоприятствовали как природные условия, подходящие для интенсивного сельского хозяйства, так и развитие технологий производства, наблюдения и контроля. Если в период Весны и Осени центральная бюрократия разрушилась, то в эпоху Воюющих государств вновь возникли бюрократии, которые были гораздо более обширными, чем их предшественники.[401] Правители Цинь и Хань будут опираться на эту бюрократическую традицию.

В период Воюющих государств межгосударственная конкуренция побуждала правителей к инновациям как в области военных технологий, так и их способности извлекать доходы. Самым важным событием в военной технологии стала разработка арбалета, который не требовал особой подготовки для стрельбы, обладал высокой точностью и мог массово производиться в промышленных масштабах.[402]

Конкуренция между Воюющими государствами привела к инновациям и в других областях. Правители Воюющих государств разработали обширные системы прямого налогообложения сельского хозяйства. Они также полагались на массовую воинскую повинность, которую европейцы не развивали до XIX века. Поначалу эта традиция продолжалась при Хань — все трудоспособные мужчины должны были пройти годичную службу по достижении двадцати трех лет.[403] Затем один из императоров Хань отменил практику всеобщей воинской службы. В условиях, когда Китай был объединен, самыми опасными внешними противниками стали воины на лошадях. Крестьяне-призывники были малопригодны для такого рода конфликтов, а дома они могли оказаться опасными, если умели пользоваться оружием.[404] В Западной Европе появление массовой воинской повинности способствовало расширению политических прав в качестве quid pro quo. Как мы увидим в главе 11, для этого использовалась фраза «один человек, одно оружие, один голос». Китайского эквивалента этой фразы не существует; в период Воюющих государств и после него сильные бюрократические структуры позволяли обязывать членов общества воевать, не предоставляя им политических прав.[405]

Результатом всего этого стала большая, единая империя с мощным бюрократическим государством. К апогею правления династии Хань имперская бюрократия насчитывала не менее 130 285 человек. Эта цифра, относящаяся к 5 году до н. э., включает в себя всех — от высших чиновников до рядовых клерков.[406] Учитывая, что численность населения во 2 веке н. э. составляла 57,7 миллиона человек, это означает, что на каждые 440 человек приходился один бюрократ — поразительная цифра для досовременного общества.[407] Это также значительно более высокая плотность бюрократии, чем в Римской империи, население которой, по оценкам, было примерно таким же, как в ханьском Китае.[408] Даже после того, как Диоклетиан, правивший с 284 по 305 год н. э., удвоил размер бюрократии, считается, что в империи было около тридцати тысяч бюрократов.

Имперская экзаменационная система

Китайская практика набора бюрократов через экзамены на государственную службу имела решающее значение для поддержания автократии. Вместо того чтобы набирать людей из знатных семей, знати или других местных групп, система экзаменов позволяла проводить отбор независимо от самого общества. Хотя она прочно утвердилась лишь во времена династий Тан (618–907 гг.) и Сун (960–1279 гг.), система экзаменов имела более ранние корни. Летописи сообщают, что в 165 году до н. э. кандидатов, отправленных в столицу, лично экзаменовал император Вэнь. В 130 г. до н. э. записано, что кандидатов экзаменовал Великий церемониймейстер.[409]

При династии Тан была создана полноценная система имперских экзаменов. Чтобы лучше понять важность этой системы, мы можем сравнить ее со средневековой европейской моделью, где местные интересы представляли в собраниях магнаты, светила церкви или элиты из городских советов. Если вы были обычным человеком, то вас представляли в той мере, в какой вы чувствовали, что кто-то из этой элиты говорит от вашего имени, а это, конечно, было далеко не всегда так.

В китайской системе официальная роль местной элиты больше не действовала. Вместо этого простых людей «представлял» тот, кто хорошо сдал экзамен.[410] Эта система была явно менее демократичной — теперь государство выбирало, кто будет представлять вас. Но с точки зрения обычного человека, не очевидно, что вы обязательно стали жить хуже. Было бы лучше, если бы вас представлял феодальный барон или бюрократ, набранный по результатам меритократического экзамена?

Когда европейцы впервые узнали об императорской системе экзаменов, они выразили свое восхищение ею.[411] Так поступил Маттео Риччи, миссионер-иезуит, представивший один из самых ранних и подробных европейских отчетов о жизни в Китае.[412] В последующие века европейцы использовали китайский опыт при создании собственных меритократических систем найма.

Существует два разных взгляда на то, как система императорских экзаменов изменила отношения между китайскими правителями и множеством ведущих семей, объединенных в кланы.

Согласно первой точке зрения, это произошло только в конце правления династии Тан в результате других вмешавшихся факторов. Некоторые утверждают, что до этого момента клановая элита имела опыт и ресурсы, чтобы лучше подготовить своих членов к успешной сдаче экзаменов; несмотря на новую систему, они сохранили свою власть.[413] Два французских социолога, Пьер Бурдье и Жан-Клод Пассерон, спустя тринадцать веков сказали бы точно то же самое об экзаменационной системе своей страны.[414] В итоге, согласно этой версии, именно братоубийственная гражданская война на закате династии уничтожила старую элиту.[415]

Вторая точка зрения заключается в том, что система экзаменов начала подрывать позиции существующей элиты задолго до конца правления династии Тан. Используя базу данных, составленную библиотекой Гарвард-Енчинг, несколько ученых исследовали социальное происхождение всех лиц в период Тан, достигших ранга цзиньши.[416] Это была наивысшая степень из возможных и необходимое условие для занятия высших административных должностей. В самые ранние годы, для которых у нас есть записи, наблюдается очень явный перекос в пользу небольшого числа политически влиятельных кланов. Более половины тех, кто имел статус дзинси, происходили из одного из шестидесяти признанных кланов. К концу правления династии эта цифра значительно снизилась.[417]

Независимо от того, придерживается ли человек первой или второй из двух предыдущих точек зрения, в конечном итоге мы приходим к одному и тому же: старая клановая элита исчезла. При следующей династии Китая, Сун, система экзаменов стала доминирующей, и эта модель продолжилась при династиях Мин и Цин.

Хотя европейские государства в конечном итоге стремились скопировать великий китайский имперский экзамен, эта система не обошлась без критики. По мнению некоторых более поздних наблюдателей, экзамен, возможно, и отбирал по заслугам, но делал это, используя не тот набор навыков. Утверждается, что знание конфуцианской классики не способствовало развитию управленческих навыков. Однако мы также знаем, что китайские префектуры, в которых было больше чиновников ранга цзиньши, и сегодня имеют более высокий уровень общего образования.[418] Вторая критика системы экзаменов заключается в том, что она направляла людей с высокими способностями в бюрократическую деятельность, где они занимались бы не инновациями, а чем-то другим. Это второе утверждение также проблематично; в главе 8 мы увидим, что важнейшие технические инновации при династии Сун появились благодаря бюрократам.

В Китае также произошла коммерческая революция

Китае при династии Сун (960–1279 гг.) произошла торговая революция, не менее значительная, чем та, о которой мы говорили в Европе, и одним из ее последствий стало то, что она позволила династии Сун взимать доходы такого уровня, который не наблюдался в Европе вплоть до XIX века.[419] В Европе мы видели, что в результате торговой революции Средних веков доходы княжеских правителей составляли порядка 1 процента от ВВП. Доходы императоров династии Сун были в десять раз выше. Как же это произошло?

По мере роста городов в Европе во время того, что принято называть торговой революцией Средневековья, князья стремились использовать их в качестве источников дохода. Не имея бюрократического аппарата, с помощью которого они могли бы это сделать, они собирали доходы, торгуясь с городами, либо индивидуально, либо коллективно, в составе собраний. В этом случае города взимали свои собственные налоги.

Китае бюрократическое государство уже существовало до появления коммерции. В начале правления династии императорская администрация создала более двух тысяч новых центров сбора налогов, чтобы напрямую взимать налог с продаж в размере 3% и транспортный налог в размере 2% с коммерческой деятельности в рыночных городах.[420] Это не было похоже ни на одно развитие Европы в то время или фактически на протяжении веков. В дополнение к существующим источникам прямого налогообложения эти новые косвенные налоги на торговлю позволили Сонгу извлекать 10% ВВП в виде налогов, а иногда и больше. Это был больший доход, чем при предыдущей династии, Тан, но следует также подчеркнуть, что предыдущие китайские династии также имели высокие показатели извлечения из прямых налогов на производство.[421]

Другой яркой особенностью государства Сун было количество высокопоставленных чиновников. В 1041 году н. э. в государстве Сун насчитывалось около 10 000 «столичных и придворных чиновников». Это обозначение относится к высшим чинам сунского чиновничества. Оно не включает чиновников низшего уровня, таких как клерки, а также военных любого рода.[422] Нам не хватает более полного реестра чиновников Сун, подобного тому, что мы имеем для Хань, который бы включал в себя количество чиновников низшего уровня. К концу правления династии число столичных и придворных чиновников выросло до 17 000.[423] Чтобы понять, насколько важным было это число, необходимо скорректировать его с учетом численности населения Китая по отношению к населению той или иной западноевропейской страны, с которой мы решили его сравнить. Если мы начнем с цифры в 10 000 чиновников в начале правления династии Сун, мы можем сравнить ее с предполагаемым населением в 40 миллионов человек.[424] Таким образом, на каждые четыре тысячи человек приходится один высокопоставленный чиновник. Первое сравнение можно провести с Каролингской империей. Мы не можем с уверенностью знать ни количество missi dominici, ни общую численность населения. Но даже в этом случае очевидно, что каролингская протобюрократия была гораздо тоньше китайской. Если использовать цифру в 100 missi dominici в каждый момент времени — а это кажется верхней границей, — то на каждые сто тысяч человек мог приходиться только один высокопоставленный чиновник.[425]

Мы также можем сравнить китайскую бюрократию с более поздними режимами Эдуарда I в Англии и Филиппа Красивого во Франции. Здесь разница между Китаем и Европой не такая ошеломляющая, как в эпоху Каролингов, но все равно очень большая. Население Англии в 1300 году составляло около 4 миллионов человек, то есть примерно одну десятую часть населения Китая, а население Франции составляло 16 миллионов человек, то есть чуть меньше половины населения Китая. Чтобы иметь такую же плотность чиновников, в Англии должно было быть 1000 высокопоставленных чиновников, эквивалентных категории «столица и двор». На самом деле их число было значительно меньше. В конце XV века в английском казначействе в Вестминстере насчитывалось всего сорок чиновников, и хотя это не было общей суммой высшего английского чиновничества, это хороший показатель того, насколько тонким было английское государство в действительности. Во Франции ситуация была похожей: «Во времена Филиппа Красивого финансовый аппарат монархии находился в руках, возможно, двадцати или около того человек».[426]

Размышляя о могуществе государства Сун, мы должны также признать, что императоры Сун не были «восточными деспотами», какими их представляло себе предыдущее поколение западных писателей. Император действительно был верховной властью в государстве, и он сохранял за собой право по своему усмотрению заменять всех чиновников. Именно поэтому династия Сун отличается от ранней демократии, где правители управляют совместно с членами общества. Но как только мы это говорим, необходимо также подчеркнуть, что власть императоров не была полностью беспрепятственной. Высшее чиновничество Сун действовало на основе сильного принципа консенсуса, дополненного особыми бюрократическими процедурами. Существовала также идея «гармонии» (tiao ho) в принятии решений, которая была двусторонней: решения не принимались без консенсуса, но как только консенсус возникал, все его поддерживали.[427]

Монгольские завоеватели отказались от традиций собирательства

Хотя династия Сун была временем процветания и экономического динамизма, ее правители в конце концов уступили монгольским захватчикам во главе с Кублай-ханом, внуком Чингиза. Хубилай объявил о создании новой династии, Юань, в 1271 году н. э., и династия вступила в силу в 1279 году. Монгольское завоевание — еще один пример явления, которое мы уже наблюдали: наследование бюрократии может сдвинуть общество в сторону автократии.

Я не собираюсь утверждать, что Чингисхан был великим демократом; я хочу сказать, что, как и многие кочевые народы, монгольские вожди были вынуждены управлять на основе согласия. Их общество делало невозможным любой другой способ ведения дел — те, кто не был доволен монгольским вождем, могли уйти и переехать в другое место.[428] В то же время, если кочевники не могли просто выжить, воруя мобильные богатства друг у друга, им нужно было найти способ извлечь богатство из более оседлых обществ, и некоторые утверждают, что для этого требовалась центральная политическая организация.[429]

В монгольском обществе не существовало строгого правила наследования для лидеров; вместо этого считалось, что должность должен получить лучший наследник. Собрание, на котором принималось это решение, называлось курултаем, и это слово и сегодня означает «собрание» в турецком языке. Курултай проводился для того, чтобы избрать новых лидеров, а также для обсуждения важных политических вопросов, таких как вступление в войну. Сам Чингисхан был избран на курултае в 1206 году н. э.[430] Подобные собрания проходили под определенной угрозой, поскольку неурегулированный мирным путем вопрос о преемственности мог привести к открытой войне.

Кублай-хан стал лидером на курултае, состоявшемся в 1260 году, хотя это был курултай, в котором оспаривались результаты предыдущего курултая, проведенного его младшим братом. Завоевав Китай, Хубилай-хан оказался в уникальном положении: он был одновременно и Великим ханом монголов, и императором Китая. Традиционный монгольский хан мог командовать мощной военной силой, но способность направлять ее зависела от силы убеждения и преданности. Завоевав Китай, Хубилай унаследовал бюрократию.[431] Преемник Хубилая объявлялся на курултае после его смерти, но в данном случае это был его помазанник, по китайской модели.[432] С этого момента преемственность продолжалась без всяких притязаний на проведение собрания.

Реставрация эпохи Мин

До сих пор в этой главе я подчеркивал силу китайского бюрократического государства по сравнению с современными государствами Западной Европы. В конце концов ситуация изменилась: европейские государства стали извлекать все больше и больше доходов, в то время как китайское государство следовало противоположному курсу. Некоторые считают, что это было следствием отсутствия в Китае институтов ранней демократии, но здесь следует помнить, что Сун и предшествующие ей династии собирали очень большие доходы, правя исключительно как самодержцы.[433] Любопытная особенность китайского снижения доходов заключается в том, что оно в немалой степени было преднамеренным усилием сменявших друг друга императоров Мин и Цин по снижению налогов в обществе. Китайское государство как будто само себя разоружило.

Приход династии Мин в 1368 году ознаменовал собой важную реставрацию в двух отношениях. Первая, и самая очевидная, заключалась в том, что внешнее правление монголов закончилось. Но при Мин произошла и вторая реставрация, которая должна была оказаться долговременной. Основатель династии Чжу Юаньчжан — или император Хунву под его официальным титулом — отошел от прецедента династии Сун, уделяя меньше внимания развитию торговли. Возможно, вследствие этого рост доходов на душу населения при Мин был значительно ниже, чем при Сун.[434] Если при династии Сун произошла торговая революция, которую активно поощряло государство, то ранние императоры династии Мин вернулись к видению более раннего времени — общества, состоящего из небольших, экономически независимых сельскохозяйственных общин.[435]

РИСУНОК 6.3. Государственные доходы в Китае и Англии. Данные о доходах в Китае собраны в Guo (2019). Оценки ВВП взяты из Broadberry et al. 2018. Данные о доходах Англии взяты из набора данных Банка Англии «A Millennium of Macroeconomic Data for the UK».

Император Хунву также начал политику сбора значительно меньших доходов, чем при Сун. Это стало началом длительной тенденции к снижению государственного потенциала. На рисунке 6.3 показана история, а в качестве сравнения приведены тенденции сбора доходов в Англии. Если при Сун центральные государственные доходы достигли своего пика, превысив 10% ВВП, то императоры династии Мин никогда не собирали больше половины этой суммы. Отчасти это было преднамеренным следствием государственной политики. Если Сун в значительной степени полагалась на косвенные налоги на торговые операции, то Мин, как и предыдущие династии, в основном полагались на прямое налогообложение сельскохозяйственного производства. Некоторые предполагают, что руководящим принципом всего этого было возвращение к более традиционному китайскому представлению о простом аграрном обществе с легким налогообложением со стороны государства.[436]

Изначально сумма, которую Мин собирали с помощью этой формы налогообложения, была очень высокой по европейским меркам. Записи 1423 года показывают, что правительство Мин собрало около 5,5% ВВП в виде доходов. В том же году король Англии Генрих VI собрал менее трети этой суммы.[437] Но разница недолго оставалась такой большой. В последние годы правления династии, закончившиеся в 1644 году, императоры династии Мин извлекали всего 2 процента ВВП в виде доходов. Это был не только гораздо более низкий уровень извлечения доходов, чем при Сун, но и, несомненно, значительно ниже, чем уровень налогов при предыдущих династиях, таких как Хань и Тан.

Причин снижения доходов при династии Мин может быть много, но две выделяются особо.[438] Первая связана с институциональным устройством бюрократии династии Мин. Император Хунву стремился централизовать как можно больше власти под своим непосредственным контролем, но при этом рисковал, что в такой большой империи это окажется неэффективным. Чтобы защититься от потенциальных угроз своему правлению, в период с 1376 по 1396 год он также казнил большое количество высокопоставленных чиновников. По мнению одного из историков, это привело к тому, что имперская бюрократия превратилась в «огромное клерикальное скопище».[439]

Вторым объяснением снижения доходов было отсутствие серьезных внешних и внутренних угроз правлению Мин. Это позволило Мин выжить, несмотря на ослабленную администрацию. В отличие от предшествующих династий или западноевропейских государств того времени, Мин не сталкивалась с такой угрозой существованию, которая бы заставляла собирать как можно больше доходов, учитывая экономические ресурсы территории и существующие институты фискального управления. Для императоров династии Мин существенное сокращение доходов не было смертным приговором.

Действительно, императоры династии Мин по-прежнему сталкивались с угрозами безопасности. Простое сравнение частоты войн в период с 1500 по 1799 год показывает, что Китай сталкивался с конфликтами 56% времени, в то время как Франция и Англия — 52 и 53% времени соответственно.[440] Что отличало эпоху Мин, так это характер внешних угроз. Европейские государства в это время были втянуты в масштабные войны с другими крупными державами, которые становились все более дорогостоящими. Отчасти это было связано с простым увеличением масштабов, но также и с внедрением новых дорогостоящих технологий, связанных с фортификацией и артиллерией. В таких условиях существовал большой стимул для расширения налогового потенциала. В Китае все было не так просто. Вместо крупных конфликтов с другими державами основными проблемами были либо пограничные войны с мелкими кочевыми группами, либо внутренние восстания.[441] Кроме того, внешние угрозы исходили с одного северного направления.[442] В период правления династии Мин северная граница Китая была защищена по дешевке за счет переселения преступников и безземельных людей в комплекс военных ферм, которые должны были быть самоокупаемыми.[443] Характер внешних угроз позволил правительству династии Мин просуществовать в течение длительного периода времени (276 лет), несмотря на ослабление его добывающего потенциала.

Цин

Во многих научных работах династия Цин (1644–1911) пользуется дурной славой: ее считают значительно слабее предыдущих династий. В этом есть доля правды: объем доходов, которые династия Цин извлекала из китайского общества, был значительно меньше, чем у всех ее предшественников. В XVIII веке Цин ежегодно извлекали около 2% ВВП, а в XIX веке эта цифра снизилась до 1% или даже меньше. Однако, как и в случае с Мин, мы увидим, что слабость государства Цин была не просто результатом абсолютизма или бюрократической неэффективности — это был сознательный выбор.

Рассмотрим следующий эпизод. В 1712 году император Канси провел кадастровое обследование всей империи для начисления земельного налога, после чего заявил, что ресурсы, выявленные в ходе этого обследования, являются достаточной основой для получения доходов. Дальнейшие усилия по оценке с учетом роста производительности сельского хозяйства предприниматься не будут, поэтому при Цин больше не проводилось кадастровых исследований. В связи с этим ставки земельного налога были заморожены на уровне 1711 года.[444] Это был не тот случай, как в случае с Domesday Book, когда у норманнов не хватило возможностей провернуть трюк более одного раза; китайские имперские бюрократы проводили подобные обследования уже очень давно. Как будто государство с большими возможностями просто решило отказаться от этого преимущества по отношению к обществу. Хотя император Канси, конечно, так не считал, один историк назвал это «одним из самых неудачных экономических и политических актов первого века правления Цин».[445]

Была и непреднамеренная причина снижения доходов при Цин, связанная с эффектом географического масштаба. Китайские династии всегда занимали очень большие территории, поэтому простое указание на размер здесь не подходит. Но империя Цин в период своего наибольшего размаха контролировала вдвое больше территории, чем Мин, которые, в свою очередь, контролировали больше Китая, чем Сун. Имея меньше знаний о новых контролируемых территориях, Цин облагала их еще более низкими налогами, чем основные провинции, расположенные ближе к Пекину.[446]

Впечатление от Цин — это неявная сделка, основанная на идее удаленного государства. Центральное государство могло не делать много для своих сельскохозяйственных производителей, но и не требовать от них многого. По-другому можно сказать, что это было «ограниченное правительство» в форме, отличной от той, что возникла в Великобритании после Славной революции.[447] Там представительное собрание с давней традицией коллективных действий получило контроль над бюрократией, созданной предыдущими монархами Тюдоров. В Китае не существовало подобной традиции консенсусного правления. Чтобы установить форму ограниченного правления, Цин вместо этого решили не вкладывать деньги в государственный потенциал. Отказавшись от дальнейших кадастровых исследований после 1713 года, династия фактически взяла на себя обязательство не облагать налогом новые производства, связанные с повышением общей производительности сельского хозяйства или ростом населения. В краткосрочной перспективе это позволило сохранить внутренний мир. В долгосрочной перспективе это сделало государство Цин уязвимым для внутренних восстаний и внешних угроз.

Если первые сто пятьдесят лет правления династии Цин были эпохой относительного мира, то в XIX веке Китай пережил два крупных потрясения. Первое — внутреннее, вызванное ростом населения, который не сопровождался повышением производительности сельского хозяйства. Экономические историки предлагают множество различных интерпретаций того, почему это произошло, и также существует много споров о том, насколько богатым (или бедным) был Китай в это время. Тем не менее, все согласны с тем, что сельское население Китая испытывало большие трудности.[448] Второй шок был связан с иностранным вторжением, в частности, с насильственным открытием внешней торговли на условиях, продиктованных Великобританией после Опиумной войны 1839–42 годов. Это еще больше дестабилизировало китайское общество.

Первые политические последствия экономической депрессии проявились в 1796 году в виде восстания Белого Лотоса, которое произошло в высокогорных районах провинций Хубэй и Шэньси, где недавно начали возделывать землю. Восставшие искали свою мотивацию в апокалиптической версии буддизма, которую власти окрестили Учением Белого Лотоса и которая говорила о Вечной Матери без рождения (Ушэн Лаому), заменившей Будду Майтрейю в качестве источника спасения.[449]

В районах, где произошло восстание Белого лотоса, чрезмерная эксплуатация земли привела к обнищанию местного населения. В сочетании с непомерными поборами, взимаемыми местными чиновниками, это привело к массовому восстанию. Только использовав все оставшиеся в императорской казне средства, Цин смогли умиротворить область.[450] Сильно ослабленная, династия была близка к свержению повстанцами Тайпинского восстания 1850–1864 годов, причем в этом случае повстанцы ссылались не на буддизм, а на апокалиптические идеи, заимствованные из христианства. Наличие в императорском Китае человека, который бегал бы по сельской местности и утверждал, что он брат Иисуса, было глубоко подрывным.[451] Столкнувшись с такой серьезной угрозой, после Тайпина цинские власти попытались собрать новые доходы, но вместо того, чтобы сделать это путем централизованного сбора новых земельных налогов, усилия были направлены на специальные поборы местных и провинциальных чиновников.[452] Это привело к дальнейшему дроблению режима.

Заключение

Китай представляет собой самую явную альтернативу пути политического развития, пройденного Западной Европой. В Европе бюрократическое государство появилось очень поздно, уже после того, как практика ранней демократии прочно укоренилась. В Китае бюрократический строй появился очень рано, и, за исключением интерлюдий, таких как период Весны и Осени, он сохранялся. Он существовал, несмотря на внешние вторжения, и успешные внешние завоеватели просто кооптировали бюрократию, а не демонтировали ее. Было бы неправильно утверждать, что природная среда сыграла определяющую роль в достижении такого результата, но она все же оказалась влиятельной. Условия Лёссового плато благоприятствовали раннему развитию высокоурожайного интенсивного сельского хозяйства, чего нельзя сказать о западноевропейских условиях. Но было бы неправильно утверждать, что география была здесь определяющей, потому что развитие китайского бюрократического государства также зависело от того, что китайцы опережали западноевропейцев, когда речь шла о технологиях производства и измерения. В конце концов, китайское имперское государство пало в немалой степени потому, что несколько императоров решили ликвидировать часть государственного потенциала, с которым они начинали. Это хорошо работало в раннюю эпоху слабых внешних угроз, но не позже. В главе 11 мы продолжим рассказ о падении династии Цин и запоздалых попытках перейти к управлению на основе собраний.

Глава 7. Как демократия исчезла в исламском мире

МНОГИЕ ЛЮДИ ЗАДАЮТСЯ ВОПРОСОМ, могут ли ислам и демократия быть совместимы, и когда они это делают, то часто исходят из простого наблюдения, что современная демократия имеет очень слабый послужной список на Ближнем Востоке. В этой главе я исследую глубокие корни государственного управления в этом регионе. Мы увидим, что ранняя демократия была нормой в доисламской Аравии и сохранялась некоторое время после исламских завоеваний. Она была воплощена в кораническом принципе шуры — идее о том, что правители должны выбираться коллективно и советоваться с теми, кем они управляют. В конце концов, мы увидим, что эта практика угасла при халифатах Омейядов и Аббасидов, но по причинам, которые имели мало общего с религиозной доктриной. Правители Омейядов и Аббасидов унаследовали государственную бюрократию, и это позволило им придерживаться автократической альтернативы.

Ранняя демократия до ислама

Хотя исторические источники о доисламской Аравии скудны, то, что нам известно, указывает на закономерность, которую мы уже наблюдали в других малозаселенных регионах с мобильным населением. У групп людей был один правитель, но он в определенной степени выбирался, а не был чисто наследственным. Нормой для правителей также было управление с помощью консультаций.

Центральная Аравия в доисламский период была территорией, населенной племенами бедуинов, которые вели кочевой или полукочевой образ жизни. В таких местах, как Мекка и Медина, также было несколько городов. Города, как правило, располагались там, где был значительный оазис, позволявший заниматься сельским хозяйством, или проходил важный торговый путь. Как у кочевого, так и у оседлого населения общество было организовано по племенному принципу, основанному на патрилинейном происхождении.

Политическая практика бедуинских племен в недавнем прошлом дает представление о том, как эти доисламские бедуины управляли собой. В недавние времена племенами управлял человек, известный как саид или шайх. В дословном переводе шайх просто означает «старик».[453] Саид должен быть признан другими в процессе отбора, и он должен править на основе консенсуса.[454] Сегодня мы знаем, что некоторые бедуинские племена даже отвергают идею единого лидера. Са, обитающие в горах на юге Иордании, утверждают: «У нас нет шейхов или мы все шейхи».[455]

Частое использование клятв или договоров о взаимной поддержке служит дополнительным доказательством неиерархического управления. Это напоминает итальянские и североевропейские коммуны, которые также были основаны на клятвах. Геродот описал, как один из таких договоров о взаимной поддержке был заключен среди пастушеских кочевников.

Аравийцы, которые с особым почтением относятся к обещаниям, данным своим товарищам, дают клятву следующим образом. Между двумя мужчинами, желающими дать клятву, стоит другой человек, который острым камнем разрезает ладонь каждого из них вдоль большого пальца. Затем, взяв небольшую полоску ткани с плаща каждого, он мажет кровью семь камней, установленных между ними, и при этом обращается к Дионису и Урании.[456]

Описанный выше договор представлял собой способ обеспечения племенными группами своей безопасности в отсутствие принудительного государства, которое могло бы выступить в качестве третьей стороны. Как правило, посредником в заключении договора выступал саид, чтобы установить мир между людьми, не являющимися кровными родственниками. Есть свидетельства того, что договоры заключались и в городах доисламской Аравии. Говорят, что в Мекке эти договоры скреплялись особыми рукопожатиями или сцеплениями рук.[457]

Рассматривая арабскую историю договоров о взаимопомощи, в том числе внутри городов, мы можем лучше понять предысторию раннего исламского документа, широко известного как Конституция Медины. Хотя две самые ранние версии этого текста датируются значительно более поздним временем, ученые считают, что они представляют собой историческое событие.[458] Конституция Медины описывает соглашение, разработанное Мухаммадом для управления сосуществованием различных племенных групп, как мусульманских, так и немусульманских, в пределах города Медина. В соответствии с политическими механизмами доисламской эпохи, в договоре нет ничего, что указывало бы на иерархическую власть (за исключением, конечно, Бога), как нет и обсуждения принудительной государственной власти. Это означает, что приход ислама не спровоцировал немедленного сдвига в сторону иерархии и автократии.

Хотя саиды в доисламской Аравии правили как первые среди равных, были случаи, когда им удавалось выстроить иерархическую власть. Северная и южная части Аравийского полуострова были более пригодны как для сельского хозяйства, так и для внешнего влияния иностранных держав. За несколько веков до зарождения ислама Римская империя вступила в борьбу за региональную власть с Сасанидской империей, располагавшейся на территории современных Ирана и Ирака. В рамках этой борьбы эти две великие державы стремились использовать свои ресурсы для привлечения региональных клиентов в Аравии. Благодаря этой поддержке некоторым сайидам удалось превратиться в маликов, или королей. Так было в случае с Джафнидами, государством-клиентом Византии, и Насридами, которых поддерживали сасаниды.[459]

Шура как принцип консультаций

Наличие в Коране принципа шуры показывает, что идеи о консенсуальном управлении не исчезли с приходом ислама.[460] Впервые этот термин появляется в Коране, когда правителя призывают: «Так прощайте же их, и просите за них прощения, и советуйтесь с ними в ведении дел. И когда принимаешь решение, уповай на Аллаха».[461] Упоминание о шуре появляется во второй раз в связи с теми, кто «ведет свои дела путем взаимных консультаций».[462] В некоторых текстах этот же принцип консультаций называется машварой.[463]

Если бы две вышеприведенные ссылки — это все, что мы слышим о концепции шуры, мы бы, вероятно, не стали придавать этому вопросу особого значения. На самом деле идея шуры находилась в центре дебатов о раннем исламском правлении. Она может относиться либо к существующему лидеру, правящему посредством консультаций, либо к процессу консультаций для выбора нового лидера.[464] Согласно одной из традиций, после того как группа выбрала Абу Бакра первым халифом после смерти Мухаммада, он заверил тех, кто выступал против него, что будет править в соответствии с принципами шуры. Наиболее часто обсуждаемым примером выбора халифа через шуру является Усман, который был третьим из первых четырех «праведных» халифов. Согласно суннитской доктрине, все четыре первых праведных халифа были избраны по принципу шуры. Согласно шиитской доктрине, первые три из этих четырех были узурпаторами.

Каждый из четырех приведенных выше эпизодов основан на высказываниях более поздних комментаторов, а у этих людей часто были свои политические мотивы.[465] Но то, насколько исторически достоверна история шуры, имеет меньшее значение, чем тот простой факт, что некоторые люди явно хотели рассказать эту историю именно так. Существует прямая параллель между тем, как британские противники автократии Стюартов XVII века ссылались на «древнюю конституцию», унаследованную от англосаксов, и тем, как противники правления Омейядов ссылались на эпоху совещательного правления по принципам шуры.[466] В каждом случае была попытка использовать историю, чтобы сказать, что традиция предлагала другие способы управления.

Переход Омейядов к династическому правлению

Когда арабские завоевания распространились по Средиземноморью, их первоначальная организация повторяла консенсуальную структуру управления в Аравии. Армии, завоевывавшие немусульманские народы, основывали гарнизонные города и жили в них, причем солдаты в этих городах получали жалованье, а не призывались в армию. Доходы на содержание армий поступали от подвластного населения и собирались на местах. Это означало, что халифы в Медине (а затем и в Дамаске) практически не имели прямого контроля и должны были править на основе консенсуса. Один византийский хронист по имени Феофан называл первого омейядского халифа «первым советником».[467]

Консенсусная модель управления исчезла, когда Муавия, первый халиф Омейядов, назначил своим преемником своего сына Язида. С этого момента наследственность стала правилом, и значение этого изменения не осталось незамеченным современными наблюдателями. Критики Омейядов неоднократно призывали вернуться к шуре. Некоторые из этих призывов исходили от внешних критиков, другие — от корыстных внутренних. Независимо от мотивации, люди надеялись, что они найдут отклик. Патриция Кроун документально подтвердила не менее тринадцати эпизодов в период правления Омейядов, когда видные деятели призывали к проведению совета шуры для выбора лидеров.[468]

К периоду Аббасидов, начавшемуся в 750 году н. э., когда столица была перенесена в Багдад, призывы к шуре становились все реже и реже, как будто смирившись с неизбежностью династического наследования. Как отмечается в одной из хроник,

Клянусь Богом, наша добыча, которая была общей, стала привилегией богатых; наше руководство, которое было совещательным, стало произвольным; наше наследование, которое было по выбору общины, теперь стало наследственным.[469]

Наследование государства

Наследование существующих бюрократий в восточной части Средиземноморья позволило халифам перейти к автократическому правлению. До исламских завоеваний, к северу и востоку от Аравии, Сасанидская империя контролировала Иран, Ирак и часть Леванта с третьего века нашей эры. Сасаниды находились в постоянном конфликте с Римом, а затем с Византией. Для финансирования своих армий сасаниды полагались на налоги с сельскохозяйственной продукции, собираемые с плодородного региона на территории современного южного Ирака. Арабские завоеватели называли эту область Савадом — «Черной землей» — с плодородной темной почвой, которая контрастировала с белым песком Аравийской пустыни.[470] Савад был тем самым регионом, в котором Третья династия Ура основала автократическое государство в конце третьего тысячелетия до нашей эры.

До V века сасанидские монархи управляли такими областями, как Савад, с помощью косвенного правления. Не имея бюрократического аппарата для сбора налогов, они полагались на местную элиту. Параллельно с этим местная наследственная знать обладала весьма значительной степенью автономии, признавая номинальную верность сасанидским монархам, но не более того. Высшая знать империи входила в совет при царе, который управлял процессом престолонаследия.[471] Сасанидские цари напрямую назначали региональных губернаторов, по одному на каждую провинцию империи, но на этом раннем этапе губернаторы не обладали большой властью.

Ситуация кардинально изменилась после двух длительных правлений Кавада (488–531 гг. н. э.) и Хусрау (531–579 гг.). В 520-х годах, после подавления жестокого восстания, Кавад и Хусрау (его сын) провели ряд централизаторских реформ. Они разделили империю на четыре части, каждая из которых была ориентирована на одну из точек компаса, а каждый квартал был разделен на округа, которые сами имели подрайоны, и все они управлялись царскими чиновниками, которые непосредственно собирали налоги. Налоговые реформы включали в себя создание земельного кадастра, а также перепись населения, введение земельного налога и, наконец, налога на опрос. У новых властей появились полицейские и принудительные функции, и положение высшего дворянства пострадало.[472]

Сасанидская система взимания налогов была поразительно сложной. Земельный налог взимался по ставке от половины до десятой части урожая в зависимости от того, была ли земля орошаемой, насколько интенсивно она обрабатывалась и как далеко она находилась от ближайшего рынка. Позднее эта система была заменена еще более сложной, когда бюрократы обследовали землю, а ставки налога устанавливались в зависимости от вида культуры, наличия и типа орошения, а также предполагаемого уровня производительности.[473]

Сасанидские монархи также провели ряд важных инженерных реформ, которые повысили производительность сельского хозяйства. Для этого они строили каналы, а также подземные водные каналы, известные как кяризы.[474] При Каваде сасаниды также пытались сконцентрировать и переселить население вблизи ирригационных сооружений, которые обеспечивали наибольшую продуктивность сельского хозяйства.

Следствием сасанидских реформ стало то, что когда исламские армии завоевали Ирак, они внезапно оказались во владении богатых орошаемых сельскохозяйственных земель, дававших высокие урожаи. Эти земли были тщательно изучены, и там существовал класс бюрократов, обученных и способных управлять налоговой системой.[475] Историки спорят о том, насколько сильно Исламский халифат заимствовал у сасанидов, и, безусловно, после завоевания были введены новые налоговые новшества. Но сравните это с Галлией при Меровингах: завоеватели унаследовали много земли, но не имели бюрократии или кадастрового реестра, а тип сельскохозяйственного производства, орошаемого дождем, затруднял создание нового.

Хотя халифы Омейядов и Аббасидов унаследовали и бюрократию, и сложную ирригационную систему, со временем они не смогли поддерживать последнюю.[476] Орошение почвы сопряжено с риском повышения содержания в ней соли до такой степени, что урожайность снижается; чтобы избежать этого, необходим адекватный дренаж. Это, в свою очередь, требует постоянных инвестиций, а аббасидские халифы не смогли их сделать, возможно, потому, что они были так часто вовлечены в борьбу за престолонаследие, что требовало отвлечения средств на армию. Со временем следствием всего этого стало сильное сокращение доходов. К 918 году н. э. доходы от Савада в номинальном выражении составляли лишь треть от того, что было столетием ранее.[477]

Круг правосудия

В начале этой главы мы рассмотрели неиерархический характер управления в доисламской Аравии. Низкая плотность населения, мобильность людей и отсутствие какого-либо аппарата принуждения — все эти факторы были против любого альтернативного исхода. Из этой среды мусульмане унаследовали и закрепили идеи консенсуального управления в виде шуры и машвары. Хотя они закреплены в Коране, халифы отказались от этих демократических принципов, чтобы править как автократы. Однако, как мы видели на примере китайской империи, автократическое правление не означало отказ от какой-либо идеи подотчетности. В дополнение к своей бюрократии исламские халифы также позаимствовали у сасанидов идеологию легитимации: «Круг справедливости». Одно из описаний этой концепции выглядит следующим образом.[478]

Без людей нет власти

нет людей без денег

нет денег без культивации

культивирование невозможно без справедливости и эффективного управления

РИСУНОК 7.1. Круг правосудия. Источник: Лондон 2011.

Удивительной особенностью Круга справедливости является то, что в его описаниях часто прямо упоминаются сборщики налогов — они рассматриваются как неотъемлемая часть мирного и процветающего порядка. В «Круге справедливости» прославлялась непосредственная роль бюрократического государства в поддержании социальной гармонии. Для средневековых европейцев, которые начинали с убеждения, что «король должен жить сам по себе», такая идея показалась бы очень странной.

Византийское наследство

Исламское завоевание Ирака показывает, как унаследование государственной бюрократии может склонить управление в более автократическую сторону. Но мы должны быть осторожны, прежде чем делать вывод, что это событие само по себе поставило мусульманский мир на неизбежный путь к автократии. После 945 г. н. э. аббасидские халифы продолжали править из Багдада, но они потеряли контроль над своими провинциями. Поэтому мы должны спросить, что происходило в этих провинциях и какую форму приняло управление.

Когда исламские войска завоевали Египет, они столкнулись с ситуацией, похожей на ту, что была в Ираке, но в этом случае государство, которое они унаследовали, было римского и византийского происхождения. Египет перешел под внешний контроль Рима в 31 году до нашей эры. До этого он входил в состав Персидской империи, а затем его завоевал Александр Македонский. С этого момента Египет оставался под властью Рима, а затем Византии, за исключением очень короткого периода правления сасанидов, предшествовавшего исламским завоеваниям.

Ранее мы видели, что физическая среда Древнего Египта располагала к централизованной и автократической форме правления. Для тех, кого не устраивала жизнь в густонаселенной долине Нила, не существовало выхода. Легкое измерение разлива Нила, облегченное изобретением нилометра, помогло сделать урожаи более предсказуемыми. Это сделало возможным централизованное налоговое управление.

При Риме провинция Эгипет служила важным источником зерна и налоговых поступлений.[479] Диоклетиан, правивший с 284 по 305 год н. э., разделил Египет на несколько округов, чиновники которых подчинялись префекту, находившемуся в Александрии. Когда контроль над Египтом перешел к восточным римским императорам, базировавшимся в Константинополе, роль Александрии уменьшилась.

Египте изначально существовал ряд городских советов, которые непосредственно участвовали в сборе налогов. Сначала этими советами управляли посторонние, поэтому они не являлись примером ранней демократии, но начиная с IV века местные жители взяли на себя управление советами, после чего их значение уменьшилось. Вместо этого налоговое администрирование вовлекало новый класс крупных землевладельцев, которые представляли собой главную местную власть во время мусульманского завоевания.[480]

Когда мусульманские армии завоевали Египет, они столкнулись с обстановкой, аналогичной той, что была в Ираке. Египет находился под властью целой череды держав, но ни одно из этих внешних вторжений не привело к разрушению существующего бюрократического государства. В ответ на это завоеватели заменили людей на вершине административного аппарата, продолжая опираться на тех же чиновников местного уровня, что и византийцы. Этих крупных землевладельцев называли дуками. Для управления они также продолжали использовать греческий и коптский языки, хотя и с добавлением арабских технических терминов.[481] Это не было системой косвенного правления, поскольку дуки находились под пристальным надзором арабских чиновников, известных как амиры.[482]

Аль-Андалус

Распространяясь по Средиземноморью, мусульманские армии достигли Гибралтарского пролива через несколько десятилетий после смерти Мухаммеда. Оттуда они завоевали большую часть нынешней Испании и Португалии — территорию, которую стали называть Аль-Андалус. Поначалу этой территорией управляли губернаторы, присланные из Дамаска. После падения халифата Омейядов в 750 году н. э. мусульмане в Аль-Андалусе создали независимый эмират — впоследствии названный их собственным халифатом, — который просуществовал до начала одиннадцатого века. После этого множество мелких мусульманских и христианских королевств боролись за контроль над Пиренейским полуостровом до окончательного завоевания Гранады, последнего мусульманского государства на полуострове, в 1492 году.[483]

События в Иберии после падения Рима позволяют нам изучить, насколько разными были типы управления до, во время и после окончания мусульманского правления.

На первом из трех этапов — после падения Римской империи на Западе — вестготы контролировали большую часть Иберии. Это была та же группа под предводительством Алариха, которая разграбила Рим в 410 году н. э. Ученые подчеркивают, что вестготские короли были выборными. Хотя технически это верно, к столетию, предшествовавшему мусульманскому завоеванию, почти все престолонаследия включали передачу трона от одного родственника к другому, а в некоторых случаях уходящий монарх назначал преемника.[484] Более убедительные доказательства ранней демократии среди вестготов дает частота проведения соборов епископов и других членов королевства.[485]

Второй этап постримского правления на Пиренейском полуострове наступил, когда мусульманские войска завершили завоевание вестготов в 711 году. На его месте они установили систему автократического и бюрократического управления, подобную той, что была создана ими в других регионах.

На третьем и последнем этапе иберийского правления ряд королевств с христианскими монархами расширили, укрепили и в конце концов захватили весь Пиренейский полуостров. Эти иберийские общества развивали и поддерживали очень важную парламентскую традицию, как мы видели в главе 5. Вернулась ранняя демократия.

Главный вопрос, который мы должны задать, — почему христианские королевства в Иберии управлялись через ассамблеи, а мусульманские — нет.

Для начала нам следует рассмотреть римскую историю. Налогообложение в римской провинции Испания действовало по той же схеме, что и в других провинциях Западной империи. В качестве посредников здесь в значительной степени использовались местные элиты, но империя сохраняла значительный потенциал принуждения. Как и везде на Западе, с падением Рима исчезло всякое подобие центрального бюрократического контроля. Постримский фон помогает объяснить, почему вестготские монархи вынуждены были править на ранних демократических началах. Не имея центральной бюрократии, короли должны были использовать советы епископов для помощи в сборе доходов.[486]

После падения вестготов мусульманские захватчики принесли с собой омейядскую традицию правления без выборов и согласия. Сначала халиф в Дамаске управлял Андалусом через назначенного губернатора. После отделения от остальной части империи отдельные лица, называвшие себя халифами Аль-Андалуса, управляли Иберией из города Кордова.

Маловероятно, что только новые идеи привели к такому изменению стиля правления в Иберии. Исламские завоеватели также принесли с собой несколько вещей, которые помогли закрепить автократическое правление. В 718 году халиф в Дамаске отправил нового губернатора, большие военные силы и обученных бюрократов, чтобы укрепить администрацию и оценить землю для целей налогообложения.[487] Другими словами, они импортировали государство.

Неясно, как быстро правители Аль-Андалуса прибегли к прямому налогообложению сельского хозяйства. Первоначально они финансировали свою деятельность за счет налога на опрос, который собирали христианские епископы, используя приходские реестры. Они также взимали налог с мусульманского населения, который мог быть использован для освобождения от военной службы. Любой из этих двух налогов все равно зависел от сельскохозяйственного производства в той мере, в какой те, кто их платил, выращивали урожай, который продавали. В конце концов было введено прямое налогообложение сельского хозяйства по прогрессивной шкале.[488] Грамотная и эффективная бюрократия управляла этой системой так, что превосходила все другие королевства Западной Европы того времени.

Есть и другой способ, с помощью которого развитие цивилизации могло укрепить халифат. Как мы подробнее рассмотрим в следующей главе, исламский мир в этот период пережил нечто вроде «зеленой революции», когда новые сельскохозяйственные культуры доставлялись из дальних уголков империи. В дополнение к этому халифат инвестировал значительные средства в ирригационные работы в долине Гвадалквивира, где расположен город Кордова.[489]

Почему же мусульманское общество Пиренейского полуострова в конечном итоге уступило христианским королевствам, обосновавшимся к северу от него? Из приведенного мной описания следует, что у халифата, основанного в Кордове, было много достоинств. У него была бюрократия, постоянная армия и стабильная основа прямого налогообложения. Это то, чего не было у других европейских государств в течение полутысячелетия и более. И это даже не говоря о достижениях в области образования и культуры, которые многие подчеркивают как неотъемлемую часть Аль-Андалуса.

Один из возможных ответов на вопрос об упадке Аль-Андалуса заключается в том, что в природной среде или других неизменных местных условиях было что-то такое, что подорвало попытку импортировать государство в Южную Испанию. Однако не совсем понятно, почему так произошло. Завезенные мусульманами сельскохозяйственные технологии позволяли преобразовывать окружающую среду в долгосрочной перспективе.

Лучшее объяснение заключается в том, что ахиллесовой пятой халифата в Аль-Андалусе оказалась проблема преемственности руководства, от которой страдают многие автократии. Несмотря на все свои сильные стороны, история мусульманского правления в Аль-Андалусе свидетельствует о том, что, как и в раннем Аббасидском халифате, лидеры, как правило, находились у власти очень недолго. В период с 929 по 1031 год правители Аль-Андалуса управляли страной в среднем менее семи лет. В 1031 году последний халиф Омейядов был изгнан из Кордовы, центральная администрация распалась, и Аль-Андалус распался на множество мелких королевств, которые попали под власть более сплоченных христианских сил.[490] Возможно, что эти христианские силы были более сплоченными, потому что они лучше решили проблему преемственности руководства.[491]

Исчезновение исламской демократии

Вместо того чтобы возрождать демократию через распад государства, как это произошло в Европе, жители исламского мира столкнулись с противоположной тенденцией. Завоевания привели к переходу от ранней демократии к автократическому имперскому правлению. Географические факторы способствовали этому: богатые речные долины Египта и Месопотамии позволили развиться сильному централизованному государству. Но, не считая экологических факторов, во всем этом была и роль случайности. Имело значение, что исламские завоевания произошли после централизаторских реформ в сасанидском Ираке. Если бы мусульманские армии вторглись на столетие раньше, они бы нашли более децентрализованное государство, где монархи были слабее, а местная знать имела значительно больше власти. В этих условиях черная земля Савада, возможно, не сыграла бы той же роли в построении автократии. Вместо того чтобы завоевывать государство, которое уже находилось в кризисе, как это случилось с падением Рима, исламские захватчики унаследовали государство в расцвете сил.

Другим фактором, который препятствовал развитию демократии в исламском мире, была скорость, с которой росла империя. Это быстрое расширение было продуктом не только мусульманской мысли; оно также было вызвано ошеломительным успехом мусульманских армий, который не был гарантирован с самого начала. До сих пор мы наблюдали закономерность, согласно которой общества, управлявшие собой с помощью ранней демократии, как правило, были небольшими по масштабам. За очень короткое время политика среди арабских народов превратилась из дела, в котором люди встречались лицом к лицу, в дело, в котором их могли разделять тысячи миль.

Некоторые предполагают, что арабским народам действительно нужно было выработать практику представительства, подобную той, которую использовали европейцы, чтобы преодолеть ограничения масштаба.[492] Но в Европе обществам потребовались столетия, чтобы выработать полноценную идею представительства — у людей было время, чтобы понять это, потому что географические рамки отдельных государств расширялись медленно. В исламском мире расширение произошло в течение нескольких коротких десятилетий.

Вопрос настойчивости

Помогает ли схема, которую я описал в этой главе, лучше понять отсутствие демократии на Ближнем Востоке сегодня? Я начал с политических условий в доисламской Аравии, а затем рассмотрел последующие события при халифатах Омейядов и Аббасидов; именно быстрое обретение сильного государства, а не приход ислама, имело наибольшее значение для хода политического развития. В поддержку этой точки зрения можно сказать, что если мы хотим предсказать, какие страны сегодня являются демократическими, то одно лишь присутствие ислама плохо справляется с этой задачей. Страна с самым многочисленным исламским населением, Индонезия, уже несколько десятилетий является динамично развивающейся демократией. В Западной Африке и других странах также есть динамично развивающиеся демократические государства, большинство населения которых составляют мусульмане. Оказывается, то, была ли территория завоевана арабскими войсками в седьмом и восьмом веках, гораздо лучше предсказывает нынешнюю автократию, чем наличие ислама.[493]

Но означает ли эта корреляция между арабскими завоеваниями и нынешней автократией, что демократия на Ближнем Востоке была обречена уже в седьмом веке нашей эры? Эта версия аргумента о постоянстве, конечно, слишком простой вывод. В отличие от Западной Европы или (большей части) Китая, Ближний Восток также подвергался прямому колониальному контролю, а французские и британские колониальные власти, конечно, не очень-то поддерживали демократические движения на территориях, которыми они управляли.[494] В более поздние годы внешняя поддержка со стороны крупных держав также усиливала автократию, как это было во времена соперничества римлян и сасанидов за влияние в доисламской Аравии.[495]

Что, на мой взгляд, можно сказать с большей уверенностью, так это то, что, направив ситуацию в первоначальное автократическое русло, исламские завоевания все же помогли воспрепятствовать будущему развитию демократии. Верно и то, что сменявшие друг друга автократические режимы в регионе извлекали уроки из практики своих предшественников.[496] Чтобы убедиться в этом, достаточно признать, что сасанидская концепция Круга справедливости была окончательно официально отменена Османской империей только в 1839 году.

И наконец, мы видим, что практика, когда завоеватели — или потенциальные завоеватели — выбирают себе в наследство государственную бюрократию, сохраняется и сегодня. Рассмотрим следующий отрывок из текста под названием «Принципы управления Исламским государством».

Сохранение потенциала [персонала и инфраструктуры], который управлял производственными проектами при прежних правительствах, принимая во внимание необходимость установления строгого надзора и администрации, связанной с «Исламским государством».[497]

Если бы те, кто завоевывал Ирак четырнадцать веков назад, написали политический документ, в нем вполне могло бы быть написано именно это: уберите высшее руководство и действуйте через существующую бюрократию для достижения своих целей.

Глава 8. Демократия и экономическое развитие в долгосрочной перспективе

ИСТОРИЯ ВОЗРОЖДЕНИЯ ЕВРОПЫ играет важную роль в спорах о взаимосвязи между демократией и экономическим развитием. Хотя европейские государства установили современную демократию только в двадцатом веке, в течение многих веков до этого они практиковали раннюю демократию. Многие считают, что правление через представительные собрания сдерживало правителей от угрозы инновациям и производству.[498] Неотъемлемой частью этого было то, что Европа была политически раздроблена, и ученые утверждают, что это тоже стимулировало экономическое развитие.[499] Существуют также дебаты о демократии и развитии в более современных условиях.[500]

Согласно общепринятой точке зрения, ситуация в Китае и исламском мире не могла быть более отличной от Европы: автократия подавляла развитие. Тот факт, что промышленная революция произошла в Европе, а не в Китае или на Ближнем Востоке, является доказательством А в пользу этого утверждения, и его трудно оспорить. Но если мы посмотрим дальше в прошлое, то сразу же столкнемся с проблемой в этой линии рассуждений. На протяжении большей части долгой истории Китай и исламский мир опережали друг друга в экономическом развитии. Как такое может быть? Я буду утверждать, что у демократий и автократий есть свои сильные и слабые стороны, когда речь идет об экономическом развитии.

Автократы преуспели в начале, но не впоследствии

Среди историков экономики не утихают споры о том, когда Европа обогнала Китай. Многие ученые считают, что это произошло задолго до промышленной революции. Другие считают, что «Великое расхождение» произошло только благодаря промышленной революции.[501] Кто бы ни был прав в этом вопросе, мы также должны признать, что существовало предыдущее, раннее расхождение, когда уровень жизни в Китае и на Ближнем Востоке был значительно выше, чем в Западной Европе.[502]

В последние годы историки экономики прилагают героические усилия для получения ранних оценок ВВП на душу населения в разных регионах мира. Эти оценки содержат много неопределенности, но при осторожном использовании они все же могут нам помочь. Сейчас у нас есть оценки ВВП на душу населения в Китае, начиная с раннего периода правления династии Сун (980 г. н. э.) и заканчивая поздним периодом правления династии Цин (1850 г. н. э.).[503] У нас также есть оценки дохода на душу населения в исламском мире с VIII по XIII век, и мы можем экстраполировать их дальше.[504] Используя их, мы можем сравнить развитие Китая и Ближнего Востока с развитием Англии, европейской страны, для которой у нас есть особенно хорошие долгосрочные данные.

На рисунке 8.1 показаны оценки ВВП на душу населения.[505] Мы видим явную раннюю дивергенцию, в которой Китай и Ближний Восток были впереди. Мы также видим возникновение Великой дивергенции, в результате которой Великобритания (и остальная Европа) в конечном итоге стали намного богаче двух других регионов.

Взгляд на уровни урбанизации рассказывает аналогичную историю о Великом расхождении. Историки экономики иногда используют уровень урбанизации в качестве альтернативного показателя развития исторических экономик. Логика заключается в том, что если ВВП на душу населения трудно или невозможно рассчитать, то оценка доли населения, проживающего в городах или поселках, служит хорошей альтернативой. Когда мы измеряем развитие через уровень урбанизации, первоначальное преимущество Ближнего Востока над Европой оказывается значительно большим, хотя дата конвергенции между двумя регионами остается практически неизменной по сравнению с тем, что мы видим при оценке ВВП.[506] Мы продолжаем видеть, что Китай имеет большое первоначальное преимущество, и в этом случае конвергенция с Европой происходит не ранее 1600 года. К 1800 году Китай стал значительно менее урбанизированным — Европа вырвалась вперед.

РИСУНОК 8.1. Оценки ВВП с течением времени. (Источники см. в тексте).

Наконец, мы знаем, что огромное расхождение в доходах привело к огромной разнице в доходах обычных людей. К 1800 году неквалифицированный рабочий в Лондоне или Амстердаме зарабатывал примерно в три раза больше, чем требовалось для того, чтобы прокормить семью на уровне прожиточного минимума. В то же время неквалифицированный рабочий в Пекине зарабатывал лишь столько, чтобы прокормить семью на уровне прожиточного минимума.[507]

Китай и Халифат не были Советским Союзом

Сравнивая результаты развития в разных регионах, мы также должны задаться вопросом, какой тип роста имел место. Некоторые предполагают, что автократии на какое-то время могут расти быстрее, чем демократии, благодаря своей способности форсировать рост инвестиций. Экономисты зафиксировали этот феномен в Советском Союзе — массивные инвестиции привели к быстрому первоначальному росту, который не удалось удержать.[508] Другие экономисты утверждают, что автократии, начинающие вдали от мирового технологического фронтира, могут быстро расти, но по мере достижения фронтира они стагнируют, поскольку автократия не способствует инновациям.[509]

На самом деле, ранние успехи Китая и Аббасидского халифата в развитии не были связаны с ростом по советскому образцу. Одна из причин этого может заключаться в том, что в этих государствах единство управления на большой географической территории способствовало росту инноваций. В эпоху единой юрисдикции с общими обычаями и политикой идеи могли свободно распространяться.

Сначала рассмотрим это описание Эндрю Уотсона, который написал классический текст о сельскохозяйственных инновациях в раннем исламском мире.

В результате наших исследований мы получаем картину большого единого региона, который на протяжении трех или четырех столетий — а местами и дольше — был необычайно восприимчив ко всему новому. Он также был необычайно способен к распространению новинок: как к первоначальному переносу, который привносил элемент в регион, так и к вторичному распространению, которое превращало редкости в обыденность.[510]

Это не похоже на место, где автократия подавляла инновации. Однако следует признать, что так продолжалось не всегда: в более поздние времена Османская империя сопротивлялась распространению важнейших новых технологий. Историки экономики представили множество свидетельств того, как институты, практика и политика более поздних ближневосточных государств иногда препятствовали экономическим изменениям.[511]

Далее рассмотрим, как автократор, правящий на большой территории, может напрямую способствовать распространению знаний и сельскохозяйственных практик. В 1012 году н. э. в долине реки Янцзы и некоторых других районах Китая случилась сильная засуха. Благодаря обширности империи и ее связям с соседними царствами императору Чжэньцзуну стало известно о сорте риса, который был устойчив к засухе и быстро созревал. Он отправил посланников в провинцию Фуцзянь, где крестьяне начали выращивать этот сорт риса, и получил тридцать тысяч бушелей семян для распространения в пострадавших от засухи районах. Правительство также провело инструктаж фермеров о том, как выращивать новый сорт. Новый сорт риса стал известен как рис Чампа, по названию королевства Чампа в центральном Вьетнаме, где он был выведен. Некоторые специалисты по рису сравнивают его значение с современной «зеленой революцией».[512]

Эта картина китайского императорского государства, поощряющего инновации, не ограничивалась сельским хозяйством; мы можем сделать тот же вывод как о ксилографии, так и о печати подвижным шрифтом. Хотя династия Сун ограничивала публикацию политических идей, государство активно поощряло распространение технических и научных руководств.[513] Это очень похоже на современный Китай. Мы также можем говорить о производстве железа и технологиях; Великобритания достигла уровня производства железа династии Сун только в XVII веке.[514] В это время в Китае также произошли значительные технологические изменения в водном транспорте и улучшилась структура рынка.[515]

Даже если Китай и Ближний Восток поначалу были впереди в технологическом плане, мы все равно должны задаться вопросом, было ли что-то в их политических институтах, что препятствовало гораздо более быстрым темпам инноваций, которые в конечном итоге произошли в Европе во время промышленной революции. Если промышленная революция была продуктом современной науки, то это подводит нас к знаменитому «вопросу Нидхэма», заданному британским ученым и исследователем Джозефом Нидхэмом.

Почему современная наука, математизация гипотез о природе, со всеми вытекающими отсюда последствиями для передовых технологий, достигла своего стремительного взлета на Западе во времена Галилея? Это самый очевидный вопрос, который задавали многие, но мало кто на него отвечал. Однако есть и другой, не менее важный. Почему между вторым веком до нашей эры и шестнадцатым веком нашей эры культура Восточной Азии была гораздо эффективнее, чем европейский Запад, в применении человеческих знаний о природе в полезных целях?[516]

Некоторые авторы, отвечая на вопрос Нидхэма, предполагают, что китайские институты позволяли внедрять инновации через опытное обучение, как, например, эпизод с рисом в Чампе, но они не способствовали развитию науки, основанной на экспериментальном обучении, которое в конечном итоге оказалось столь важным для развития Запада. Экономист Джастин Лин утверждает, что экспериментальному обучению благоприятствует большая численность населения, и, учитывая приведенные выше аргументы, он, вероятно, мог бы сделать тот же вывод в отношении Аббасидского халифата. Однако он также утверждает, что Китай находился в невыгодном положении, когда речь шла об экспериментальном обучении, по следующей причине: если бы Галилей жил в Китае, он был бы бюрократом, а не ученым.[517] Это интересная идея, но возникает вопрос, почему экспериментирование не может быть благоприятным в рамках самой бюрократии. В конце концов, раннее развитие Интернета поддерживалось Агентством перспективных исследовательских проектов правительства США. Многие технические инновации, появившиеся в Китае во времена династии Сун, стали результатом непосредственной работы бюрократов. Отличный пример — Су Сун, знаменитый ученый в самых разных областях науки, занявший видное положение в бюрократии.[518]

В одном из своих ранних материалов на эту тему, написанном в 1946 году, Джозеф Нидхэм привел аргумент, альтернативный аргументу Лина: возможно, наука экспериментального типа по своей сути является демократическим предприятием, и поэтому она будет наиболее процветать в демократической среде. Под демократическим Нидхэм подразумевал не только институты демократии, но и идеи Просвещения.[519]

Возможности и опасности автократии в Китае

Традиционная история роста в Европе гласит, что при автократии люди не хотят вкладывать деньги и заниматься инновациями, потому что политическая система не обеспечивает должной защиты собственности. Считается, что появление представительных собраний в Европе решило эту проблему. Как же китайцы добились роста без собраний?

Династия Сун стала эпохой усиления централизации и персонализации власти, когда административные рычаги воздействия на императора ослабли. При предыдущей династии Китая, Тан, императоры правили как самодержцы, но им также приходилось бороться с классом выдающихся знатных семей и опираться на него. Как мы видели в главе 6, принятие во времена Тан меритократических экзаменов подорвало позиции великих кланов, как и серия братоубийственных войн в конце династии.[520] Освободившись от политики кланов, первые императоры Сун стали отбирать бюрократов по конкурсу. Императоры Сун также создали систему, при которой чиновники были ответственны непосредственно перед императором, а не перед промежуточными органами.[521]

Хотя императоры династии Сун проводили политику поддержки торговли, административная централизация, которую они осуществляли, могла посеять семена будущих трудностей. При Чжу Юаньчжане, первом императоре династии Мин, Китай проводил ряд мер, которые подрывали рыночную экономику. Первым из них был чрезмерный выпуск бумажной валюты — баочао, из-за чего производители не хотели принимать ее в качестве средства обмена.[522]

Мин также пренебрегали инвестициями в водный транспорт, и это было наиболее заметно в регионах, окружавших столицу Сун Кайфэн. Столица теперь находилась на севере, в Пекине, городе, который в то время не был глубоко погружен в торговые сети. Основная связь Пекина с югом Китая осуществлялась через Большой канал. Императоры династии Мин поставили канал под прямой военный контроль, ограничив доступ для частных судов.[523]

Наконец, династия Мин создала систему военных ферм в северных и западных районах страны. В них работали недобровольные мигранты. По одной из оценок, к 1393 году 15% населения Китая было перемещено таким образом.[524] Это поразительно высокая цифра для общества, в котором не было современных средств передвижения; она свидетельствует об очень высоком потенциале принуждения китайского государства. Вряд ли можно ожидать, что подобная принудительная миграция будет способствовать экономическому развитию.[525] В основе этого решения лежали военно-стратегические соображения.

Траектория экономического развития в эпоху Сун и Мин показывает, как сила и централизация автократического порядка могут поддерживать экономическое развитие, включая инновации, и одновременно повышать риск разворота политики. Это так же актуально для современного Китая, как и во времена Сун и Мин.

Власть и процветание в золотой век ислама

Во времена Аббасидского халифата (750–1258 гг. н. э.) на Ближнем Востоке действовали те же компоненты, которые способствовали экономическому развитию Китая времен династии Сун. Оказалось, что и в этом случае автократические лидеры могли способствовать обучению и инновациям, особенно на ранних этапах. Разница с Китаем заключалась в том, что автократическое правление при Аббасидах также оказалось очень нестабильным, что привело к отвлечению ресурсов на военные конфликты и от инвестиций в ирригационные системы, которые поддерживали экономику Ирака, в частности. На примере Китая мы увидели одну из проблем развития в условиях централизованной автократии: могущественные лидеры могут способствовать развитию, но у них также есть средства, чтобы быстро его подорвать. На примере Аббасидов мы видим вторую слабость автократии: проблему отбора лидеров.

РИСУНОК 8.2. Продолжительность правления шести династий. (Определения см. в тексте).

Аббасидские халифы правили большой и единой империей, и это позволило сельскохозяйственным инновациям и практикам широко распространиться. То же самое происходило и с системами организации рынка, так как практика, зародившаяся в центре халифата в Багдаде, была принята в провинциях.[526] Еще одной особенностью халифата, способствовавшей экономическому развитию, было то, как аббасидские халифы поощряли обучение и финансировали переводческое движение, чтобы все научные и смежные тексты были доступны на арабском языке.[527]

Однако в конечном итоге политическая нестабильность подорвала первоначальный экономический успех Аббасидов. Чтобы увидеть это, мы можем сравнить среднюю продолжительность правления в нескольких различных обществах, что показано на рис. 8.2 для Франции при Капетингах, Англии при норманнах и Плантагенетах, Китая при династии Сун, Сасанидской империи и, наконец, раннего и позднего периодов Аббасидов.[528] Точкой раздела для Аббасидов здесь является 945 год н. э., когда халифы в Багдаде стали фигурантами, поскольку потеряли контроль над своими провинциями.

При средней продолжительности правления всего в восемь лет ранний период Аббасидов отличается своей нестабильностью. Некоторые ученые объясняют это отсутствием правил престолонаследия, основанных на первородстве, или отсутствием институционализированных ограничений для монарха, подобных тем, что существовали в Европе.[529] Другие подчеркивают влияние полигинии — несколько жен означали несколько сыновей, что усугубляло возможность конфликта.[530] Возможно, в этих аргументах есть доля правды, но Китай эпохи Сун, Сасанидская империя и поздние Аббасиды практиковали полигинию, и их правители оставались на своем посту дольше. Точную причину нестабильности раннего периода правления Аббасидов еще предстоит выяснить. Более общим моментом здесь может быть то, что автократии особенно подвержены такому риску.

Нестабильность Аббасидов имела негативные последствия для развития. Южный Ирак был главным источником сельскохозяйственного производства и доходов халифата. Сельское хозяйство Ирака зависело от ирригационных систем, которые требовали постоянных инвестиций, но Аббасиды восприняли систему, унаследованную ими от сасанидов, как данность. Политические беспорядки и нестабильность привели к тому, что они постоянно пренебрегали мерами, необходимыми для поддержания производства в сельской местности.[531] Вместо того чтобы инвестировать в ирригацию, аббасидские халифы направили огромные ресурсы на военные нужды, пытаясь сохранить контроль над своими территориями. В итоге это привело к созданию дополнительных источников нестабильности. В то время как финансовые потребности постоянной армии были неэластичными, доходы от сельскохозяйственного налогообложения были непостоянными.[532] В этих условиях было бы идеально разработать форму государственных займов, но этого не произошло.[533] После 945 г. н. э. аббасидские халифы продолжали править, но в основном как церемониальные фигуры.

Слабая автократия и экономический рост в Европе

Европейским правителям не хватало государственной бюрократии, подобной той, что существовала в Китае или на Ближнем Востоке. Это побудило многих из них править в духе ранней демократии, полагаясь на представительные собрания для получения доходов. Но, как мы видели в главе 5, некоторые европейские монархи все еще пытались править как автократы, и снова пример Филиппа Красивого из Франции может помочь нам показать последствия такого политического режима для экономического развития. Не обладая способностью к принуждению, Филипп не мог сделать много для содействия развитию, но и не мог сделать много для его сдерживания.

Правление Филиппа Красивого часто вспоминают в связи с громкими случаями, когда он попирал имущественные права своих подданных.[534] 22 июля 1306 года Филипп изгнал евреев из Франции и тем самым захватил их имущество для собственных нужд.[535] После этого он экспроприировал имущество парижской штаб-квартиры рыцарей-тамплиеров, ордена, который служил ему банкиром. 12 мая 1310 года Филипп приказал сжечь на костре пятьдесят четыре тамплиера за ересь, что и произошло в центре Парижа. Сожжение банкиров на костре не похоже на сильный показатель защиты прав собственности.

Эпизоды, связанные с евреями и тамплиерами, показывают, что в отношении некоторых групп, к которым у него был свободный доступ, Филипп Справедливый имел и склонность, и возможность разорять своих подданных. Но без государственной бюрократии у него не было возможности сделать нечто подобное в более широком масштабе.

Филиппу Справедливому не хватало не только фискальных возможностей, но и способности использовать другие государственные органы, такие как судебная система, чтобы способствовать или препятствовать развитию. Теоретически Филипп стоял на вершине четкой судебной иерархии, и за ним как за королем сохранялось право рассматривать любое дело по своему усмотрению в апелляционном порядке. Но даже в тех случаях, когда Филипп желал этого, на его пути возникали серьезные препятствия.[536] Первое заключалось в том, что местные князья, бароны и лорды во многих местах сохраняли очень важный контроль над судебными делами де-факто. Второе препятствие было связано с большой раздробленностью судебной власти, что часто затрудняло контроль. Наконец, как и в случае со сбором налогов, Филипп не имел достаточного количества обученных и компетентных чиновников.

Ранняя демократия и экономический рост в Европе

Существует известный аргумент, что европейские представительные собрания способствовали экономическому развитию, потому что они полезно сдерживали правителей. Это отличало Европу от других регионов мира. Это могло бы также отличать Англию и Голландскую республику от таких государств, как Франция, где деятельность собраний была гораздо слабее. Большая проблема с этим аргументом заключается в том, что формализованные представительные собрания стали заметной чертой европейского ландшафта уже в XIII веке, но экономический взлет Европы произошел лишь спустя столетия после этого.

Объяснение, которое я предлагаю здесь, заключается в том, что европейские представительные собрания одновременно и помогали, и мешали росту. Сдерживая правителей, собрания предотвращали такие резкие повороты в политике, которые наблюдались в Китае при династии Мин, но те, кто обладал властью в собраниях, могли использовать свое положение для блокирования новых участников рынка. Это утверждалось и в отношении городов-государств.[537] Тот же аргумент можно применить и к ассамблеям, управлявшим более обширными территориями. К 1800 году, когда армии Наполеона сметали старый, основанный на сословиях порядок в Западной Европе, многие видели в этом то, что способствовало экономическому развитию.[538]

Европейские государства с сильными представительными собраниями изначально имели более высокие темпы урбанизации, чем другие государства, но со временем эти различия в уровне урбанизации стирались. Если урбанизация является косвенным показателем экономического развития, то этот факт трудно совместить с идеей о том, что собрания однозначно способствуют росту. Чтобы показать это, мы можем воспользоваться данными, которые я собрал для двух предыдущих исследований.[539] Я использую их для сортировки отдельных европейских государств на две группы: те, которые имели представительное собрание с существенными прерогативами, включая возможность отказываться от новых налогов, и те, которые либо не имели собрания, либо имели собрание со слабыми прерогативами.

Результаты этого упражнения показаны на рис. 8.3.[540] Для каждого типа штатов — сильного представительного собрания против слабого или отсутствия собрания — я рассчитал уровень урбанизации в конце рассматриваемого столетия. Изначально штаты с сильным представительным собранием имели уровень урбанизации более чем в два раза выше, чем другие штаты, но со временем это преимущество неуклонно ослабевало. К 1700 году штаты без сильных ассамблей имели несколько более высокий уровень урбанизации — это поразительная закономерность.[541]

В качестве следующего шага мы можем воспользоваться вторым набором данных о европейских представительных собраниях, который был составлен Маартеном Боскером, Эльтё Бюрингом и Яном Луитеном ван Занденом.[542] Хотя эти данные не охватывают конкретные прерогативы собраний, они охватывают значительно большее количество европейских государств по сравнению с набором данных, который я собрал сам. Используя эти данные, мы можем сравнить траектории роста отдельных европейских городов в государствах с представительными ассамблеями и городов в государствах без ассамблей. Боскер, Бьюринг и ван Занден показывают, что в среднем в государствах с представительными собраниями города были больше, что может свидетельствовать о положительном влиянии политических институтов на экономическое развитие. Однако к 1800 году европейские города в штатах с историей представительных собраний были в среднем лишь немного больше, чем города в штатах без такой истории (26 000 против 23 000 жителей). Если ассамблеи и оказывали положительное влияние на рост, то оно было весьма незначительным.

РИСУНОК 8.3. Урбанизация и представительные собрания. (Определения см. в тексте).

Заключение: Неоднозначные эффекты демократии

Урок этой главы заключается в том, что, когда мы думаем о влиянии демократических институтов на развитие, нам выгодно рассматривать ситуацию в долгосрочной перспективе. Вместо того чтобы рассматривать только последние полвека или даже весь прошлый век, у нас есть свидетельства тысячелетия и даже больше, которые могут нам помочь. На протяжении этого длительного периода времени политические институты в Европе часто основывались на принципах ранней демократии, а затем и современной демократии. Государства в Китае и на Ближнем Востоке имели автократические институты.

Существующие аргументы о европейских собраниях и росте не учитывают в должной мере «ахиллесову пяту» ранней демократии: те, кто контролирует представительные собрания, могут ограничить доступ новых новаторов. Вполне возможно, что именно это препятствовало развитию Европы, даже если представительные режимы обеспечивали определенную безопасность собственности для тех, кто находился внутри.

В следующей главе я предположу, что одна из причин, по которой Англия, возможно, первой начала индустриализацию, заключается в том, что ее парламентские институты в корне отличались от институтов ранних демократий, существовавших на континенте. В таких государствах, как Голландская республика, возникла современная экономика, но в конечном итоге ее сдерживал явно досовременный набор представительных институтов, которые давали блокирующую власть местным интересам. В Англии с самого начала эта власть местных интересов была сведена к минимуму.

ЧАСТЬ III. Современная демократия

Глава 9. Почему Англия была другой

С ТЕХ ПОР КАК В 1865 ГОДУ Джон Брайт впервые упомянул о «матери парламентов», многие утверждают, что англичане изобрели эту политическую практику. Более точная оценка заключается в том, что англичане изобрели новый вид парламента. Англия отличалась тем, что ее правители и народ разработали стиль управления, который впоследствии превратился в современную демократию. Английские представители были более дистанцированы от своих избирателей, поскольку не были связаны мандатами. Избиратели также не могли требовать от них возвращения на утверждение перед принятием окончательных решений. У этой системы были очевидные преимущества, особенно с точки зрения монархов, но она также во многих отношениях была менее демократичной. Прямое участие общественности было ограничено, и местные интересы были связаны решениями большинства с меньшей возможностью блокировать изменения. Я проведу контраст между Англией и Голландской республикой. Хотя Голландская республика претендовала на звание «первой в мире современной экономики», голландцы не изобрели современный парламентаризм. Вместо этого у них были политические институты, которые больше напоминали раннюю демократию. Это, в свою очередь, могло сдерживать экономические инновации и развитие.

Римский фон

Британия стала провинцией Римской империи в 43 году нашей эры. Она оставалась таковой вплоть до отмены прямого римского правления, датируемой 410 годом. То, что произошло потом, традиционно описывается как вторжение и массовое замещение местного романо-британского населения варварами. Беда, знаменитый летописец, писавший в начале восьмого века, описывал события следующим образом. В 449 году военачальник по имени Вортигерн пригласил англов и саксов поселиться в Британии, чтобы сражаться против своих врагов. Вместо этого англы и саксы завоевали и вырезали местное население, чтобы «огонь, разожженный руками язычников, исполнил справедливое возмездие Бога народу за его преступления».[543]

Сегодня, благодаря современным данным ДНК, ученые знают, что мести было несколько меньше, чем считал Беда. Доля ДНК англосаксонского происхождения у людей местного происхождения, проживающих в настоящее время в центральной и южной Англии, составляет менее 50 процентов.[544] Таким образом, это не была ситуация, когда чужаки привнесли совершенно новое общество и систему правления. Англосаксонские вторжения значительно перетасовали карты по сравнению с тем, что происходило в других частях Европы. По ту сторону канала, в таких местах, как Галлия, падение Рима привело к краху центральной власти, но римские институты местного управления сохранились. В Англии было больше необходимости в новом начале; процветавшая романо-британская экономика, основанная на крупных сельскохозяйственных поместьях, рухнула в кратчайшие сроки после ухода римской военной защиты.[545]

Сотня и Шир

Когда они стали полностью развитыми, местные институты в англосаксонской Англии включали управление на уровне шира или графства и ниже — на уровне сотни, которая в некоторых областях была известна как вапентаке.[546] В главе 5 мы видели, что вапентаке имело скандинавское происхождение. Организационное понятие «сотня» могло быть каролингским импортом, но, как мы увидим, сотни в англосаксонской Англии вели гораздо более активную ассамблейную жизнь.

Сотня как институт достигла своего полного расцвета в X веке и сохраняла свое значение до конца средневекового периода. Каждая сотня одновременно являлась территориальной единицей, подразделением в составе шира (или графства) и судом под председательством сотника. Среди историков ведутся споры о том, кем именно были эти сотники. В некоторых, как правило, более старых, историях предполагается, что сотник был ривером или чиновником короля, возможно, кем-то, кто получал поместье в обмен на службу.[547] Это подразумевает организацию сверху вниз. В других случаях сотник был просто видным членом местной общины. В этом случае речь идет скорее о механизме «снизу вверх», но в том случае, когда корона ввела единообразие процедуры. Но даже в этом случае корона сохраняла возможность наказывать сотников, которые не выполняли возложенные на них задачи.[548] В состав сотни также часто входили присяжные из двенадцати человек для рассмотрения дел. Число двенадцать может иметь скандинавское происхождение — через вапентаке — возможно, потому, что в норвежской мифологии самих богов было двенадцать.[549]

При Эдуарде Старшем, правившем с 899 по 924 год, следующим указом было определено, как должна функционировать сотня.

Каждый рив должен был проводить собрание (гемот) каждые четыре недели и следить за тем, чтобы каждый человек был полностью достоин своего народного права, и чтобы каждый иск имел день, назначенный для слушания и решения.[550]

На этом этапе Сотня была в первую очередь судебным учреждением, и более поздний текст, известный как Сотенный ордонанс, показывает, что один из самых распространенных судебных споров в то время касался владения скотом и его угона.

Другая вещь, которую мы ясно видим здесь, заключается в том, что, хотя Сотня, возможно, имела своим источником народные собрания в глубоком прошлом, к X веку она также была в основе своей системой, которая управлялась сверху с определенной степенью единообразия. Такую же картину мы увидим при описании шира и его суда, а также королевского совета, витана. Это сильно контрастирует с моделями, наблюдаемыми в других странах Западной Европы в это время, где центральные правители имели гораздо меньше возможностей для управления и организации местных событий.

Шир, или графство, был следующей единицей над сотней в территориальном делении англосаксонского королевства.[551] Шир впервые появился в королевстве Уэссекс, а затем распространился в других местах, когда Англия попала под единое англосаксонское правление. Начиная с конца X века и далее, шир возглавлял человек, известный как рив шира, или шериф. Рив шира играл важную роль не только в отправлении правосудия, но и в сборе доходов. В самом графстве также проводилось регулярное собрание, или суд графства.

В главе 5 мы увидели, что на рубеже первого тысячелетия англосаксонская Англия была единственным государством в Европе — за исключением территорий, находившихся под контролем мусульман, — которое взимало прямой налог на сельскохозяйственную продукцию в масштабах всего королевства. Непосредственным стимулом для этого послужила необходимость платить данегельд. Именно существование системы сотен и широв сделало это возможным. После периода датской дани это привело к созданию ежегодного национального налога, известного как heregeld, или налог на армию.

Витенагемот

Последний англосаксонский институт, который мы должны рассмотреть, — это совет короля, или witan, с которым мы впервые столкнулись в главе 5. Заседания witan назывались witenagemot. Как и в случае с другими англосаксонскими институтами, в исторических исследованиях, посвященных witan, наблюдается тенденция колебаться между рассмотрением этого совета как органа, созданного снизу вверх обществом, или как органа, созданного сверху вниз королями. На мой взгляд, интересной особенностью витана было то, что он представлял собой нечто одно из двух. Именно это и обусловило силу англосаксонского государства.

Как и в других королевствах Западной Европы, в седьмом, восьмом и девятом веках в отдельных королевствах, которые со временем объединились в Англию, периодически проводились ассамблеи, обычно включавшие великих и добрых людей, но иногда и больше. Эти ассамблеи носили эпизодический характер. В десятом веке ассамблеи стали более регулярными в расширенном королевстве Уэссекс, которое со временем стало известно как Королевство Англия. Наиболее авторитетное из последних исследований о раннем английском парламенте начинает обсуждение происхождения парламента с правления Этельстана (924–939 гг.), сына Эдуарда Старшего.[552] Из «списков свидетелей» ассамблей Этельстана мы знаем, что в них часто могли участвовать сто человек и более.[553] Таким образом, это могли быть собрания элиты, но они не были маленькими и интимными советами. Даты проведения ассамблей в этот период также стали гораздо более регулярными, часто приуроченными к традиционным праздникам, связанным со священными моментами христианского календаря.

Историки XIX века часто писали о витане как о представительном органе, через который народ Англии через свою правящую элиту налагал ограничения на монархов. Реагируя на это, некоторые историки двадцатого века перевернули ситуацию в противоположную сторону — о членах витана говорили, что они были «простыми прислужниками короля».[554] Более поздние исследования Леви Роуча предлагают основанный на фактах способ осмысления этой проблемы. Списки свидетелей собраний Этельстана не только велики, но и отличаются большой регулярностью присутствия на них от одного собрания к другому. Если бы «простые удержники» могли меняться от одного собрания к другому в угоду прихотям короля, то списки свидетелей рассказывают совсем другую историю. Они свидетельствуют о том, что не только выбор монарха, но и положение человека в обществе имело значение для того, чтобы он мог присутствовать на собрании.

Второй вопрос, который мы должны задать о витане, заключается в том, были ли его собрания просто срежиссированными мероприятиями, подобными тем, что организовывал Филипп Справедливый, или же в них действительно присутствовал элемент согласия. Здесь свидетельства явно указывают в последнюю сторону, даже если нам не хватает свидетельств очевидцев, которые мы использовали для собраний Филиппа в главе 5.[555]

Последний вопрос — чем на самом деле занимались члены витана во время своих заседаний. Ответ заключается в том, что ассамблеи рассматривали вопросы дипломатии, предлагали королевские хартии и, конечно же, обсуждали налогообложение.

Норманны унаследовали государство

Вместо того чтобы создавать собственное государство, как многие другие завоеватели, рассматриваемые в этой книге, нормандские короли унаследовали его.[556] Самый прямой способ продемонстрировать англосаксонское наследство — рассмотреть знаменитую «Книгу Судного дня». Всеобъемлющая оценка всех богатств, проведенная в 1086 году Вильгельмом Завоевателем, по праву считается уникальной для Западной Европы.[557] Но нам следует задуматься и над другим фактом: оценка в стиле Domesday никогда не повторялась норманнами после 1086 года. Подкрепляя идею об англосаксонском наследстве, историки показали, что «Domesday» был составлен на основе существующих налоговых списков, относящихся к периоду, предшествовавшему завоеванию. Одной из особенностей, способствовавших составлению подобных списков в англосаксонскую эпоху, был относительно высокий (для того времени) уровень грамотности. Этому способствовало и то, что английский, а не латынь, был языком официальных государственных дел.[558]

Норманны также унаследовали англосаксонскую модель королевских советов. Хотя состав этих советов менялся, Вильгельм Завоеватель поддерживал традицию, поскольку считал ее полезной. Единственным ключевым отличием первых норманнских собраний было то, что теперь их посещение стало обязательным в результате феодальных связей. Те, кто получал от Вильгельма землю в обмен на службу, были обязаны предоставлять совет. Подобная феодальная система не практиковалась англосаксами.[559]

Magna Carta не была большим событием (поначалу)

Magna Carta последовала за нормандским завоеванием через полтора столетия, и историки неоднократно расходились во мнениях относительно ее важности. Для одних Magna Carta стала ключевым конституционным моментом; епископ Уильям Стаббс писал, что «вся конституционная история Англии — это не более чем комментарий к Magna Carta».[560] Для других сама Magna Carta не была переломным моментом; важно то, как это событие будет интерпретировано столетия спустя. К этому следует добавить, что в Европе ведутся споры об уникальности Magna Carta. Одни считают, что, обязав короля Иоанна подписать документ в Руннимеде, английские бароны направили Англию по пути, отличном от других европейских государств. Другие считают, что Magna Carta была просто одним из примеров целого ряда подобных событий, происходивших в Европе в это время, от Всеобщей привилегии в Арагоне до Золотой буллы в Венгрии.[561]

Первая проблема с интерпретацией Magna Carta как «уникального водораздела» заключается в том, что события 1215 года вряд ли были эпохальными. Сама Magna Carta никогда не была подписана королем Иоанном, и он не скреплял печатью ее первоначальную версию. То, что произошло в Руннимеде, было устным соглашением, подкрепленным клятвами, а также угрозой применения силы. Вскоре после этого король Иоанн и его бароны вновь вступили в открытый конфликт. Хотя в Magna Carta содержалось положение о том, что некоторые налоги не могут взиматься без согласия, король Джон проигнорировал его, и несколько последующих британских монархов поступили так же. Именно необходимость сотрудничества со стороны членов общества в конечном итоге побудила последующих монархов уважать и переиздавать хартию.

Вторая причина не согласиться с идеей водораздела заключается в том, что Magna Carta не привела к коренному перелому в системе управления Англией. Как мы видели ранее, английские монархи, в частности англосаксонские, собирали налоги с помощью ассамблей с X века. В Magna Carta, правда, была включена четкая оговорка: «Никакие подати и повинности не должны взиматься в нашем королевстве иначе, как общим советом нашего королевства», но это было скорее подтверждением старой практики.

Хотя события 1215 года вряд ли можно назвать поворотным моментом, те же силы, которые привели в движение раннюю демократию в других обществах, вскоре приведут к подтверждению важности Magna Carta. В ряде случаев, когда у преемников короля Иоанна возникали проблемы с баронами или они испытывали нужду в средствах, они решали переиздать Magna Carta, чтобы подтвердить права и обязанности, о которых договорились в Руннимеде. Именно слабое положение английских правителей заставило их пойти на эту уступку. Лучше всего рассматривать Magna Carta как одно из событий в длинной череде, в которой английские короли и те, кем они управляли, договаривались об управлении. Если бы король Иоанн не согласился на хартию в Руннимеде или если бы бароны не предложили ее с самого начала, основные силы все равно двигались бы в том же направлении.

В конечном счете, наибольшее значение Magna Carta имела для будущих сторонников консенсуального правления и верховенства закона. Она представляет собой особенно убедительную иллюстрацию того, как только кодифицируется ожидание правительства по согласию, последующие люди могут постоянно ссылаться на него. В XVII веке, на фоне попыток монархов династии Стюартов расширить свои прерогативы, Эдвард Кок мог писать о Magna Carta и закрепленных в ней правах, как части того, что многие называли «древней конституцией» Британии.

Европе было много других событий, похожих на Magna Carta, и это означало, что у сторонников консенсуального правления в других странах тоже может быть общий клич. Дж. К. Холт, автор авторитетной истории Magna Carta, сказал именно об этом: «повторение одной и той же истории по всей Западной Европе имеет очевидные последствия».[562] В эпоху, когда войны становились все более дорогостоящими, монархи были вынуждены действовать через ассамблеи, состоящие из баронов, членов церкви и представителей городов. В 1188 году король Альфонсо IX Леонский был вынужден предоставить важные привилегии своим вассалам, и сделал он это в рамках представительного собрания под названием кортес. В 1205 году король Петр Арагонский разработал аналогичный документ.[563] В Венгрии благодаря Золотой булле 1222 года феодалы получили гарантию своих привилегий в виде ежегодного собрания для обсуждения споров и политических проблем.[564]

«Тяжелые поборы» короля Иоанна оказались не такими уж тяжелыми

Одно из самых распространенных представлений о Magna Carta заключается в том, что она была вызвана тем, что иногда называют «тяжелыми поборами»[565] короля Иоанна. Это создает впечатление о могущественном английском монархе, которого нужно было сдерживать, но взгляд на данные о доходах ранней Англии говорит совсем о другом. В главе 1 мы видели, что в 1300 году — примерно через восемь десятилетий после заключения Magna Carta — король Англии Эдуард I смог собрать около 1% ВВП в виде доходов. Это было немного больше, чем смог собрать Филипп Справедливый во Франции, но не намного больше. Для сравнения, в 1086 году китайские императоры династии Сун смогли собрать до 10 процентов ВВП в виде доходов, а в 850 году Аббасидские халифы смогли извлечь 7 процентов производства из Савада в Ираке.[566]

Следующее, что мы должны сделать, это спросить, насколько тяжелыми были поборы короля Иоанна в сравнительном плане. На рисунке 9.1 показаны ежегодные доходы во время правления короля Иоанна.[567] Они выражены в виде доли от предполагаемого английского ВВП.[568] Для сравнения я добавил две горизонтальные линии, показывающие пиковые уровни фискальных поборов в Аббасидском Ираке и Китае эпохи Сун.

РИСУНОК 9.1. Тяжелые поборы короля Иоанна в сравнительной перспективе.

Идея о том, что поборы Иоанна спровоцировали конституционный кризис, подтверждается данными. В начале своего правления Иоанн в основном извлекал из доходов около 1 процента ВВП. Затем, совершенно неожиданно, в годы, непосредственно предшествовавшие 1215 году, он утроил этот показатель. Из подробной разбивки налогов также ясно, что львиная доля этого увеличения пришлась на обычные доходы, собранные в английских графствах. Резкое снижение доходов в 1215 году объясняется тем, что восстание баронов против Иоанна уже шло полным ходом.

Чтобы судить о том, насколько велики были эти поборы, нужно сравнить их с тем, что происходило в других обществах по всему миру, и здесь мы видим, что даже на пике своего развития доходы, полученные при Иоанне, составляли менее половины доходов Аббасидского халифата и менее трети доходов Китая эпохи Сун. Этим обществам удалось сохранить такие показатели, не поддавшись налоговому бунту. Похоже, что король Иоанн попытался зайти как можно дальше, используя автократический метод извлечения доходов, и это оказалось не слишком удачным. Отсутствие государственной бюрократии объясняет эту разницу.

Также иногда утверждается, что, согласившись с принципами Magna Carta, английские монархи после короля Иоанна смогли собрать больше доходов, чем могло бы быть в противном случае. Вместо неустойчивой серии тяжелых поборов, осуществляемых силой, правители заключили договор с обществом о получении надежного и устойчивого потока доходов. Два факта указывают на то, что этот аргумент может быть переоценен. Во-первых, Эдуард I в 1300 году смог собрать примерно столько же доходов, сколько Джон в период, предшествовавший его «тяжелым поборам». Второе — пройдет еще очень много времени, прежде чем какой-либо английский монарх сможет стабильно извлекать 3% ВВП в виде налогов. Это произойдет только на последних этапах правления Генриха VIII.[569]

Где Англия действительно была пионером: Отсутствие мандатов

Англия была исключительной не потому, что у нее был парламент, и не из-за Magna Carta: ее отличало отсутствие мандатов для парламентских представителей. Сегодня мы считаем естественным, что в демократическом обществе представители не должны быть связаны мандатами, навязанными им избирателями. Это просто способ, которым следует поступать. Вместо этого представители должны иметь свободу действий и принимать законы по своему усмотрению, а их избиратели должны решать, переизбирать их или нет. Это наследие британского парламента.

В главе 5 я подчеркивал, что в средневековых ассамблеях очень часто избиратели связывали своих представителей мандатами. В самом строгом случае депутаты не имели права самостоятельно принимать решения. В бургундских ассамблеях Низких стран эта практика была закреплена в практике ouïr et rapporter.[570] Слово ouïr — это архаичная французская формулировка, означающая «слышать», поэтому данное выражение означает «слышать и докладывать». В тех случаях, когда представители действительно обладали правом принимать решения, это сопровождалось строгими указаниями со стороны избирателей. Если представитель хотел отклониться от этой линии, он должен был обратиться за дополнительным мнением. Мандатная система создавала большие возможности для блокирования на местах. В некоторых случаях действовал принцип единогласия или эквивалентная идея, согласно которой отдельная община могла просто заявить, что не обязана выполнять то или иное решение. В главе 2 мы также видели это во многих неевропейских обществах. Среди гуронов и других групп в лесистой местности северо-восточной Америки группы не считались связанными решением, если они не принимали его индивидуально. Такая же норма преобладала в доисламской Аравии.

Для европейских монархов мандатная система была громоздкой, поэтому они искали способ обойти ее, требуя, чтобы избиратели предоставляли своим представителям все полномочия решать вопросы по своему усмотрению. Перед лицом срочной необходимости сбора средств на войну процесс постоянного обращения к избирателям сулил задержки и нерешительность. Чтобы подкрепить свое утверждение о том, что представители должны обладать большей автономией, как мы видели в главе 5, монархи стали использовать заимствованную из римского права фразу plena potestas, что означает «полные полномочия».[571].

Но простая ссылка на plena potestas не слишком улучшила положение большинства европейских монархов. Когда Филипп Справедливый созвал в 1302 году первое во Франции Генеральное собрание, он постановил, что депутаты собрания должны обладать всеми полномочиями. С этим послушно согласились, но в результате собрания было получено лишь очень широкое и довольно расплывчатое согласие на взимание налогов. Реальный вопрос о том, как определить размер налога, был оставлен для длительных переговоров с отдельными общинами.[572] В Испании монархи также постоянно добивались предоставления депутатам полных полномочий, но без особого успеха. В конце концов монархия отказалась от центрального собрания, Кортесов, и вместо этого начала вести переговоры с отдельными кастильскими городами.[573] Единственным местом, где попытка plena potestas отсутствовала, была Голландская республика. Географическая близость и удобство водного транспорта сделали систему обратной связи вполне осуществимой, но даже в случае с Голландией она была громоздкой.[574] Голландская республика часто испытывала трудности с быстрым финансированием военных операций именно потому, что для этого необходимо было проконсультироваться с большим количеством сторон.

Английские монархи успешнее других убедились в том, что plena potestas действительно что-то значит. Первое упоминание о полных полномочиях в повестке парламента относится к 1268 году. В том году было предложено, чтобы представители каждого из двадцати семи округов принесли с собой патентные грамоты с печатью округа, и в грамотах должно было быть указано, что округ предоставляет эквивалент полной доверенности данному представителю.[575]

Ссылка на plena potestas стала постоянным элементом королевских повесток, начиная с 1294 года, когда был созван парламент, ставший впоследствии известным как Образцовый парламент (состоялся в 1295 году). Это часть королевской повестки того года:

Кроме того, упомянутые рыцари должны иметь полную и достаточную власть для себя и для общины вышеупомянутого графства, а упомянутые граждане и бюргеры для себя и для общин вышеупомянутых городов и боро отдельно, тогда и там, для выполнения того, что будет постановлено общим советом в этом помещении; так что вышеупомянутое дело не должно оставаться незавершенным в любом случае из-за недостатка этой власти.[576]

Читая этот отрывок, люди обычно обращают внимание на «полную и достаточную власть», но ссылка на отсутствие незавершенных дел также имеет решающее значение. Это устраняло возможность для представителей округов обращаться к своим общинам перед принятием решений. После 1294 года ссылка на полноту власти входила в повестку каждого английского парламента вплоть до 1872 года.[577]

После 1295 года было еще несколько случаев, когда члены Общин заявляли, что им необходимо вернуться к своим избирательным округам. Это произошло в 1339–40 годах, когда в начале войны с Францией Эдуард III отчаянно пытался собрать военные средства.[578] Масштабность выдвинутых им требований побудила членов Общин заявить, что им необходимо вернуться к своим избирательным округам, прежде чем обсуждать этот вопрос дальше.[579] Это был последний случай такого исключительного требования.

То, что современные демократические представители действуют без мандатов, мы обязаны особенностям английской истории. Наиболее правдоподобная причина, по которой Англия отличалась от других стран, заключается в том, что это было историческое наследие. Начиная с англосаксонского периода английские монархи добились такой степени централизации, которой могли только позавидовать те, кто жил на континенте. Если бы можно было предсказать, где исчезнут мандаты, вы бы сказали, что в Англии, и в некотором смысле это также означает, что современная демократия имеет несколько автократический характер по сравнению с ранней демократией.

Деспотизм и правильное правительство при Тюдорах

Как и во многих других вопросах английской истории, историки не были единодушны, когда речь заходила о Тюдорах, доме, правившем Англией с 1485 по 1603 год. Для епископа Стаббса, писавшего в конце XIX века, король Генрих VIII был «тираном, каждый каприз которого мудр и священен».[580] Полвека спустя кембриджский историк Джеффри Элтон установит новый консенсус, утверждающий прямо противоположное. Вместо того чтобы быть отмеченной деспотизмом, эпоха Тюдоров была эпохой государственного строительства, установления верховенства закона и укрепления парламентского контроля.[581] Элтон, в свою очередь, подвергся критике за то, что слишком далеко увел аргументы в другую сторону.[582]

Так кому же верить? На мой взгляд, в каждом из этих радикально разных взглядов на Тюдоров есть доля истины, и они подчеркивают тему, которую я выделял на протяжении всей этой книги: вопрос последовательности. Если сначала были созданы ранние демократические институты правления по согласию, то впоследствии можно построить бюрократию, не скатываясь неизбежно к автократии или деспотии.

Сначала рассмотрим свидетельства о деспотизме Тюдоров, или о том, что лучше назвать попыткой деспотизма. В поддержку тех, кто утверждал, что Генрих VIII имел деспотические наклонности, Лоуренс Стоун предложил следующий список действий: Генрих расширил определение измены, включив в него речь; он произвольно захватил богатства монастырей Англии; он объявил себя главой церкви; он пытался править с помощью прокламаций; и он надеялся создать постоянную армию.[583] Итак, Генрих не был мягкотелым демократом.

Если отбросить свидетельства деспотизма, то очевидно, что Тюдоры добились значительных успехов в создании бюрократического государства. Джеффри Элтон считает, что до серии реформ, начатых после 1529 года Томасом Кромвелем, главным министром Генриха VIII, английское государство все еще соответствовало средневековой модели, напоминающей домашнее хозяйство правителя.[584] Этот стиль управления в основном предполагал, что король правит через свое ближайшее окружение без четкого разграничения полномочий и компетенции, как мы ожидаем в бюрократии. Результатом реформ Кромвеля стало снижение значимости королевского дома, а также неформального внутреннего кольца ведущих советников. Теперь существовал ряд департаментов, известных как суды, некоторые из которых занимались отдельными аспектами сбора доходов. Также появился более формальный Тайный совет. Хотя Томас Кромвель разработал безличные бюрократические процедуры, он не смог применить их к себе.[585] Возможно, по этой причине Кромвель нажил себе много врагов и в конце концов потерял расположение Генриха VIII. В июне 1540 года он был арестован и заключен в Тауэр, а месяц спустя Кромвель был публично обезглавлен.

Поразительным в реформах Тюдоров является то, что они не превратили Англию в автократию. Правда, парламент не создавал тюдоровскую бюрократию — ее возглавляли министры короны — и не обладал формальным надзором того рода, который он приобретет в последующие века, но также нет сомнений в том, что Генрих VIII был вынужден править совместно с парламентом. Так называемый «Реформационный парламент», длившийся с 1529 по 1536 год, стал самым продолжительным заседанием парламента Англии на сегодняшний день. В этот период парламент утверждал свое верховенство в законодательстве. Теперь Англией, по крайней мере в принципе, должен был управлять некий коллективный орган исполнительной власти под названием «король-в-парламенте». Согласно одной из интерпретаций, Генрих VIII придерживался этого соглашения, потому что с ним он мог править более эффективно.[586]

Альтернативная точка зрения на то, почему парламент сохранял свое значение, заключается в том, что Генриха сдерживали «мощные средневековые институты и политические традиции».[587] Политологи могли бы сделать аналогичный вывод, используя другие формулировки: как только члены парламента научились действовать коллективно, они оказались в лучшем положении, чтобы противостоять королевским посягательствам. Это иллюстрирует важность последовательности действий. К моменту воцарения Генриха в Англии существовала хорошо отлаженная система политического представительства, и, мобилизуясь в этот период, парламент мог опираться на нее. Лучшей иллюстрацией этого является длительная оппозиция биллю, представленному Томасом Кромвелем в 1539 году, который должен был дать короне право править указом. Законопроект столкнулся с жесткой оппозицией как в лордах, так и в общинах. В конце концов, закон, разрешающий править посредством прокламаций, все же прошел через парламент, но на его использование были наложены очень серьезные ограничения, а сам закон был отменен в 1547 году.[588] Последующие монархи Тюдоров часто предпочитали созывать парламент лишь изредка, особенно в случае Елизаветы I, но они не пытались обойти его. Позднее попытки монархов Стюартов сделать именно это привели к конфликту, в результате которого была создана более полная форма парламентского верховенства. Именно к этому мы и обратимся в следующем разделе.

Два лица парламентского верховенства

Следующим важнейшим шагом в конституционном развитии Англии стал переход к парламентскому верховенству. После столетия конфликта между короной и парламентом в 1688 году парламенту удалось подтвердить и усилить свои «древние» прерогативы. Парламент теперь собирался гораздо чаще, чем раньше. Он стал играть активную роль в сборе доходов и управлении новой системой государственных займов. Он также принимал другие формы экономического законодательства. В связи с этим прямое влияние короны значительно ослабло. Последним годом, когда корона наложила вето на парламентское законодательство, был 1710-й.[589] Теперь не столько важно, кто был королем или королевой, сколько кто контролировал большинство в Палате общин и исполнительные функции, которые стали называть «министерством». Постепенно эта система превратилась в систему с премьер-министром, кабинетом министров и нормой ответственности министров. В период с 1688 по 1715 год в стране часто проводились выборы и шла острая борьба между двумя зарождающимися политическими партиями — вигами и тори. После 1715 года виги создали устойчивое большинство, которое продержалось до 1760 года. Позднее комментаторы называли это «господством вигов».[590]

Значение Славной революции 1688 года в изобилии признается и подчеркивается историками, экономистами, политологами и другими.[591] Чтобы не повторять сказанное другими, здесь я хотел бы подчеркнуть факт, которому уделяется меньше внимания. Очень важно, что парламентское верховенство было установлено в стране, где практика связывания представителей мандатами уже исчезла. Большое значение имело и то, что уже сложилась практика принятия решений простым большинством, без возможности для отдельных населенных пунктов блокировать решения или отказаться от них. Все это означало, что, когда верховенство парламента было установлено, это произошло с органом, который имел очень существенную изоляцию от местных интересов. Это очень отличало ситуацию от парламентского верховенства в Голландской республике. И последнее, что следует признать в отношении 1688 года, — это то, что, как подчеркивает Джек Голдстоун, успешное вторжение Вильгельма Оранского было весьма условным событием, которое могло и не состояться. Если бы это произошло, история современной демократии могла бы быть иной.[592]

Когда британский парламент стал верховным, его изоляция от местных интересов имела как хорошие, так и плохие последствия, или то, что мы можем назвать двумя сторонами парламентского верховенства. Первая, положительная сторона заключалась в том, что парламент, не обремененный местными интересами, мог принимать важные экономические законы, способствующие развитию. Второе, более негативное, заключается в том, что ангажированная исполнительная власть может действовать авторитарно и коррумпированно.

Первое лицо парламентского верховенства: Высокий государственный потенциал

После Славной революции 1688 года количество принятых парламентом актов резко возросло. В течение двух столетий до 1688 года парламент принимал в среднем тринадцать актов в год, хотя эта цифра существенно варьировалась от года к году, поскольку парламент заседал нечасто. В столетие после 1688 года парламент, заседавший более или менее постоянно, теперь принимал в среднем 121 акт в год.[593] Это была потрясающая трансформация. В период господства вигов (1715–60 гг.) около трети из них касались экономики или улучшения коммуникаций. Большинство законов первой категории были законами об огораживании, в то время как большинство законов второй категории были связаны со строительством поворотных дорог. Закон давал группе лиц право построить турпайк в определенном месте и взимать пошлину за его использование. Ранее турпайки находились под контролем отдельных приходов, которые не имели права взимать плату за проезд. Обширное исследование Дэниела Богарта показало, что законы о турпайках привели к массовому росту инвестиций, что способствовало улучшению поездок и коммуникаций.[594]

В основе эффективности этих законов о поворотах лежал тот факт, что, хотя инициаторами их принятия обычно выступали местные жители и с ними часто советовались, парламент оставался верховной властью, способной принимать эти законы. Уильям Блэкстон описал верховенство парламента в следующих выражениях:

Она обладает суверенной и неподконтрольной властью в принятии, подтверждении, расширении, ограничении, отмене, аннулировании, возобновлении и толковании законов, касающихся вопросов всех возможных конфессий, церковных или мирских, гражданских, военных, морских или преступных: это место, где та абсолютная деспотическая власть, которая должна где-то находиться во всех правительствах, вверена конституцией этих королевств.

И он продолжил это заявление.

Все беды и обиды, действия и средства защиты, выходящие за рамки обычного хода законов, находятся в пределах досягаемости этого чрезвычайного трибунала. Он может регулировать или изменить порядок наследования короны, как это было сделано в правление Генриха VIII и Вильгельма III. Он может изменить установленную религию страны, как это было сделано во множестве случаев в правление короля Генриха VIII и его трех детей. Он может изменить и создать заново даже конституцию королевства и самих парламентов, как это было сделано Актом о союзе и несколькими статутами о трехгодичных и семигодичных выборах. Короче говоря, он может делать все, что не является невозможным по природе; и поэтому некоторые не стесняются называть его власть, используя слишком смелое выражение, всемогуществом парламента.[595]

Многие ученые последнего времени считают 1688 год началом эры «ограниченного правительства» из-за парламентских ограничений королевской власти. Однако наблюдения Блэкстоуна говорят об альтернативной интерпретации: Славная революция 1688 года положила начало эре неограниченного парламента.

Второе лицо парламентского верховенства: Автократическая исполнительная власть

Одним из постоянных опасений средневековых европейцев, отправлявших своих представителей на королевские собрания, было то, что они могут быть захвачены центром. Слишком долгое пребывание в столице открывало перед центральным правителем возможности для коррупционного влияния. Это была одна из причин, по которой мандаты считались необходимыми. Ирония судьбы Великобритании после 1688 года заключается в том, что она поддалась именно этой проблеме, а произошло это потому, что после 1295 года мандаты были объявлены вне закона. Вместо того чтобы коррупция исходила от короны, она исходила от нового и могущественного типа парламентской исполнительной власти во главе с Робертом Уолполом. Его часто называют первым премьер-министром Великобритании.

В первые тридцать лет после Славной революции между двумя парламентскими партиями, вигами и тори, шла активная, а зачастую и острая борьба. Когда дело доходило до выбора кандидатов, контроля за голосованием и организации парламента, эти две группы могли претендовать на роль родоначальников современных парламентских партий. Все это происходило в условиях частых выборов. Трехгодичный акт 1694 года предусматривал, что выборы в Палату общин должны проводиться не реже одного раза в три года. На практике темп выборов был еще более быстрым, а большинство в Палате общин часто менялось. В период с 1695 по 1715 год было проведено девять парламентских выборов. После 1715 года партии вигов удалось создать устойчивое парламентское большинство, которое продержалось до 1760 года.

Имея комфортное большинство, после 1715 года министерство под руководством вигов ввело ряд ограничений на участие в политической жизни. Эти меры включали в себя удлинение срока полномочий парламентов до семи лет, расширение использования «местников» в общинах и введение ограничений на открытое выражение политических взглядов. Нельзя считать, что каждая из этих мер объясняется лишь тем, что Роберт Уолпол, лидер вигов, был коррумпирован, или тем, что это было частью духа времени. Коррупция вигов была возможна благодаря абсолютной власти парламента. Подобные изменения были бы невозможны в Голландской республике.

Продлив срок полномочий парламентов, виги упростили задачу сохранения своего большинства. Септенниальный акт 1715 года устанавливал, что выборы должны проводиться не реже одного раза в семь лет, и этот закон действовал до 1911 года. При таком длительном сроке большинство могло с большей вероятностью назначать выборы так, как им удобно.

Чтобы оправдать Семидесятилетний акт, лидеры вигов не могли просто сказать, что они стремились сохранить свое большинство. Вместо этого сторонники закона приводили довод о том, что Трехгодичный закон и связанные с ним частые выборы настолько накалили общественные страсти, что предвыборная борьба превратилась в игру в клевету. Правда, даже распространители фальшивых новостей XXI века были бы впечатлены некоторыми проявлениями ярости, которые появлялись в британских печатных изданиях в это время.[596]

Введя в парламенте число «местоблюстителей», вигское большинство также способствовало укреплению своего положения с помощью патронажа. Потенциальные реформаторы добивались введения правил, согласно которым члены парламента не могли одновременно занимать должности, оплачиваемые государством. Во время правления сэра Роберта Уолпола виги пошли в прямо противоположном направлении. Он значительно расширил число мест в парламенте и установил, что места должны были голосовать вместе с его министерством по всем законопроектам. Это значительно облегчило сохранение значительного большинства вигов в общинах.[597] В других случаях Уолпол использовал откровенный подкуп, чтобы выиграть выборы и укрепить свое парламентское большинство. При этом некоторые из изданий, которые он спонсировал, прямо поддерживали коррупцию. Коррупция, по его словам, была «результатом нынешних обстоятельств мира, естественным состоянием человеческих дел».[598]

С 1715 года большинство вигов в общинах также периодически принимало меры для подавления любых «беспорядков», которые могли нарушить их правление. В 1715 году, а также в нескольких последующих, они приостановили действие хабеас корпус. Приняв Акт о беспорядках 1714 года, большинство вигов предоставило местным властям возможность объявлять незаконным любое собрание из двенадцати и более человек. Закон о бунтах был официально отменен только в 1967 году.

Господство вигов ознаменовало период политической стабильности в Великобритании и одновременного отхода от демократии. В последующий период, когда ни одна партия не доминировала в парламенте, участились обвинения во взяточничестве и коррупции. На одной из популярных карикатур 1774 года премьер-министр лорд Норт изображен стоящим над потоком нечистот, изображающим тех, кто получил взятку. Джон Уилкс изображен с метлой, заявляющий, что он «остановит поток».[599] Это, конечно, удивительно напоминает современное утверждение в американской политике, что кто-то должен «осушить болото». Для многих в американских колониях его дело иллюстрировало все, что было коррумпированного и тиранического в британской парламентской системе.

Англия против Голландской республики

Чтобы лучше понять, насколько принципиально новой была английская модель управления собраниями, мы можем сравнить ее с Голландской республикой. Голландская республика также имела сильный набор представительных институтов, но они были более характерны для ранней демократии, чем для современной.

Голландская республика имела сложную систему органов управления, которая приводила в недоумение некоторых иностранцев, особенно тех, кто привык к более централизованному подходу к политике. Существовали ассамблеи на уровне каждого города, на уровне каждой провинции, а также генеральное сословное собрание для республики в целом. В конечном итоге именно города обладали властью в этой системе.[600] Отдельные города связывали своих депутатов в ассамблеях более высокого уровня строгими мандатами. Еще одной характерной чертой ранней демократии было то, что каждый крупный город должен был согласиться с предложением, чтобы оно было принято, и они могли отказаться от мер, с которыми были не согласны. Отдельные города имели право регулировать торговлю, выход на рынок и даже права гражданства.[601] Управление в городах Голландской республики предполагало ограниченное участие, которое со временем становилось все более олигархическим.[602]

Один анекдот полезен для иллюстрации того, какое недоумение у чужаков часто вызывала голландская система правления.[603] В 1660-х годах французская корона ненадолго заключила военный союз с голландцами. Людовик XIV и его министры неоднократно отмечали, что пытаться иметь дело со страной, чьи собрания, казалось, имели столько же различных мнений, сколько и участников, было утомительно. Людовик пренебрежительно называл Голландскую республику народным государством, а лучшей стратегией, которую он мог придумать, было писать голландцам покровительственные письма, выражая почти родительское недовольство их системой правления.

Большая ирония голландской политической системы заключается в том, что это был явно премодернистский набор механизмов в стране, которая, как говорят, имела «первую современную экономику».[604] Стоит задаться вопросом, не мешала ли премодернистская голландская политика экономическому росту, в то время как более современные институты Англии способствовали ему. Это может помочь объяснить, почему промышленная революция произошла в Англии, а не в Нидерландах.[605]

Прежде чем рассматривать эту проблему, следует высказать несколько предостережений. Первая проблема заключается в том, что неизбежно трудно найти объяснение тому, что произошло только один раз; только одна страна могла первой провести индустриализацию. Вторая проблема заключается в том, что существуют вполне правдоподобные экономические ответы на вопрос «Почему Англия?», которые практически не имеют отношения к политическим институтам. Роберт Аллен, известный историк экономики, доказывает, что индустриализация в Англии произошла прежде всего потому, что английские зарплаты были высокими, создавая спрос на заменители труда, и потому, что доступная энергия была дешевой, создавая возможность замещения после появления новых технологий.[606] Не потому в Англии был парламент, что вблизи Манчестера находились угольные месторождения. Также маловероятно, что высокая заработная плата для рабочих преобладала из-за парламента, который в то время состоял исключительно из богатых людей. Лучшее, что можно сделать в пользу британских политических институтов, — это то, что парламентский режим помог создать пространство для технических инноваций, полученных на основе экспериментальных научных знаний, которые позволили провести индустриализацию.

В качестве одного из показателей темпов инноваций можно рассмотреть количество патентов, выданных в Англии и Голландской Республике с течением времени.[607] На рисунке 9.2 показано количество патентов за двадцатилетний период. Ряд для Нидерландов начинается в 1575 году, сразу после того, как Голландская республика провозгласила свою независимость от Испании.[608] Ряд для Великобритании начинается в 1617 году, в конце правления Якова I.[609] Когда дело доходило до инноваций, Нидерланды поначалу превосходили Англию. Если мы рассмотрим содержание некоторых из этих патентов, то сравнение будет еще более разительным. Во время своего правления Яков I Английский раздавал патенты в качестве особых милостей частным лицам на продукцию, которая не представляла собой инновацию. 1 мая 1617 года Николас Хиллиард получил исключительное право печатать рисунки, гравюры и портреты короля, основываясь на его продемонстрированном мастерстве в этой области.[610] Это было просто предоставление монополии, а не содействие инновациям.

РИСУНОК 9.2. Патенты в Англии и Нидерландах. На этом рисунке представлены данные о количестве зарегистрированных патентов по двадцатилетнему периоду для Голландской Республики и Великобритании. Голландский ряд был составлен ван Занденом и ван Рилем (2004) на основе данных из Doorman (1940). Британская серия была составлена этим автором на основе базовых данных из Woodcroft 1854.

На рис. 9.2 не менее поразительно то, что, несмотря на быстрые темпы выдачи патентов в начале века, примерно через столетие темпы экономических инноваций в Нидерландах резко замедлились. В то время как в Англии темпы выдачи патентов резко возросли, особенно начиная с середины восемнадцатого века. Наиболее распространенная история, которую многие рассказывают об Англии, заключается в том, что Славная революция 1688 года помогла улучшить безопасность собственности. Возможно, но если это так, то потребовалось около шестидесяти лет, чтобы этот эффект проявился в производстве патентов. Вместо того чтобы говорить о том, что до 1688 года собственность была небезопасной, точнее было бы сказать, что английские институты после 1688 года не мешали инновациям, как только они начали ускоряться. Существует и альтернативный вариант этой истории, недавно предложенный Басом ван Бавелом.[611] Он утверждает, что стагнация в Голландской республике была вызвана тем, что растущее неравенство в богатстве дало элитам больше власти для перестройки политических институтов, чтобы сделать их более эксклюзивными, и для создания барьеров для входа на рынки, сдерживая рост.

Чтобы лучше понять, какое значение имели английские политические институты для развития, рассмотрим следующий факт: экономический прогресс XVIII века выигрывал от защиты собственности парламентом, но в то же время временами зависел от способности парламента отменять местные права. Таким образом, английский парламент по своим прерогативам больше напоминал автократию, чем раннюю демократию.[612] Распространение каналов и турпайков в Великобритании стало возможным именно благодаря частным актам парламента, которые отменяли интересы некоторых землевладельцев. Созданные в Англии тресты по строительству турпайков были наделены полномочиями отчуждения собственности.[613] В Нидерландах, где структура политических систем давала местным интересам блокирующую власть, подобные изменения не могли произойти. Несмотря на автократическую конституцию, Франция эпохи старого режима также характеризовалась институтами, которые предоставляли местным интересам значительные блокирующие полномочия. Только после централизаторских реформ Французской революции стали возможны масштабные инвестиции, повысившие производительность сельского хозяйства.[614]

Неспособность Англии завершить переход к современной демократии

Англия стала первой страной, в которой появилось современное представительное собрание — с полными полномочиями и без мандатов, — но она не была первой страной, установившей современную демократию, поскольку долго медлила с расширением избирательного права. Один из парадоксов английского политического развития заключается в том, что, хотя англичане были пионерами в развитии демократических идей — в том числе идеи о том, что все (мужчины) должны иметь право голоса, — сначала это произошло в колониях Англии в Новом Свете (для белых мужчин). Эта загадка дает нам важную возможность задуматься о том, когда демократия становится возможной.

Серьезные дискуссии о всеобщем мужском избирательном праве в Англии начались после революции 1640-х годов. В ходе революции получили развитие не только радикально эгалитарные идеи, но и новый мощный инструмент принуждения — армия нового образца.[615] Это была форма военной организации, значительно более надежная, чем предшествовавшие ей специальные ополчения, и в некотором смысле это была первая в современной эпохе профессиональная постоянная армия. Проблема заключалась в том, что если бы армия нового образца оказалась эффективной в победе над монархией при Карле I, она оказалась бы столь же эффективной в уничтожении самых ярых сторонников демократии в своих собственных рядах.

Чтобы понять радикальный характер предложений семнадцатого века о всеобщем избирательном праве, необходимо рассмотреть избирательную практику того времени. С 1429 года избирательное право на выборах рыцарей графства в парламент было ограничено лицами, имеющими фригольд, который приносил сорок шиллингов ренты в год. Для сравнения, неквалифицированный рабочий, занятый в строительном бизнесе на юге Англии в это время, зарабатывал бы четыре пенса в день, или около пятидесяти шиллингов в год. Квалифицированный мастер зарабатывал бы около семидесяти пяти шиллингов в год.[616] Обоснование правила сорока шиллингов было следующим.

Отметка: поскольку выборы рыцарей графств, избранных в парламенты короля, во многих графствах Англии в последнее время производились очень большим и чрезмерным числом людей, проживающих в тех же графствах, из которых большая часть была людьми малозначительными или не имеющими никакого значения, где каждый из них претендовал на голос, равный голосу, что касается таких выборов, которые должны быть сделаны с достойнейшими рыцарями и эсквайрами, проживающими в тех же графствах: в результате чего среди джентльменов и других жителей тех же графств, весьма вероятно, возникнут и будут возникать междоусобицы, бунты, побоища и раздоры, если в этом отношении не будут предусмотрены удобные средства защиты.[617]

Со временем правило сорока шиллингов стало весьма существенным ограничением избирательного права, которое просуществовало до 1832 года. Однако в то время, когда оно было принято, правило представляло собой скорее уточнение того, кто мог голосовать, чем новое ограничение.[618] Сорок шиллингов фригольда были ограничением, но не настолько жестким, чтобы ограничить участие в выборах только крупными магнатами. В одном из списков избирателей из Ноттингемшира в XV веке насчитывалось 625 участников выборов. По оценкам населения, это составляло около 4 процентов взрослых мужчин в графстве.[619]

В 1630 году ограничение в сорок шиллингов на участие в выборах в графствах действовало уже два столетия. В своем знаменитом исследовании 1630–1640-х годов британский историк-марксист Кристофер Хилл утверждал, что в Англии в эти годы наблюдался значительный классовый антагонизм, подпитываемый экономической депрессией.[620] В этой обстановке радикальные клерикалы начали оспаривать как важнейшие элементы церковной доктрины, так и сложившиеся отношения между элитой и массами. Примерно в это же время возникли Левеллеры и Диггеры — два радикальных движения, связанных с Армией нового образца. Левеллеры сосредоточились в основном на вопросах конституционной реформы, в то время как диггеры (называвшие себя Истинными левеллерами) выступали за более непосредственные усилия по установлению экономического равенства.[621] Левеллеры имели четкую политическую программу, включавшую некоторые элементы, ставшие стандартными для современной демократии.

Одним из требований левеллеров было проведение частых выборов. Это желание впоследствии разделили британские колонисты в Северной Америке, а также антифедералисты во время дебатов о Конституции США.

Второе требование левеллеров заключалось в призыве к почти всеобщему избирательному праву для мужчин. В своем «Соглашении свободных людей Англии», опубликованном 1 мая 1649 года, четыре лидера левеллеров призывали к расширению избирательного права по следующим пунктам.

Все мужчины в возрасте от одного года и двадцати лет и старше (не являющиеся слугами, не получающие милостыню и не служившие покойному королю оружием или добровольным вкладом) должны иметь свой голос и быть способными быть избранными в Верховный совет; те, кто служил королю, могут быть нетрудоспособными только в течение десяти лет.[622]

Настроения в пользу всеобщего избирательного права вряд ли разделялись всеми в армии Нового образца. Во главе армии стояли старшие офицеры, известные как «гранды». Гранды использовали идею идеологического движения для мобилизации армии, и левеллеры были одной из главных составляющих этого движения. Если бы левеллерское движение добилось успеха в расширении избирательных прав, это вписалось бы в схему, которую мы видели в других частях этой книги. Когда элите необходимо мобилизовать свой народ на войну, она часто соглашается на предоставление этим людям политических прав, которых раньше не существовало. Но к 1649 году проблема для левеллеров заключалась в том, что Гражданская война закончилась, Карл I был обезглавлен, а их сторона победила. Перед грандами встал вопрос: возглавить социальную революцию, которая приведет к демократизации Англии, или оставить существующие иерархии на месте.[623]

Первоначальное недовольство левеллеров против грандов было вызвано задолженностью по жалованью в армии Нового образца, что является верным и испытанным мотивом для восстаний в армии на протяжении всей истории человечества. В данном случае восстание быстро переросло в гораздо более широкий конфликт, вызванный различиями в политических программах.[624] Наиболее известными грандами были Томас Фэрфакс, Генри Айретон и Оливер Кромвель. Они были выходцами из среды английского дворянства. Неслучайно гранды также выступали за избирательное право, которое должно было быть ограничено землевладельцами. Иретон обосновал это следующим образом:

Я думаю, что ни один человек не имеет права на долю или участие в управлении делами королевства и в определении или выборе тех, кто будет определять, по каким законам мы будем здесь править — ни один человек не имеет на это права, если у него нет постоянного интереса в этом королевстве.[625]

Призывая к почти всеобщему избирательному праву, лидеры левеллеров Джон Лилберн, Уильям Уолвин, Томас Принс и Ричард Овертон предвосхитили то, что станет ключевым элементом современной демократии. Но они пошли еще дальше, призвав к тому, чего нет сегодня: ежегодным выборам.

Мы согласны и заявляем: Что следующий и все будущие Представители будут оставаться в полной власти в течение целого года; и что народ, конечно, будет выбирать Парламент раз в год, чтобы все его члены были в состоянии собраться и занять место вышеупомянутого Представителя: в первый четверг каждого августа на вечные времена, если Богу будет угодно. (Соглашение свободных людей Англии)

Проблема для лидеров левеллеров заключалась в том, что к тому времени, когда они опубликовали этот манифест, их уже заперли в Тауэре. Широкое избирательное право, на которое надеялись левеллеры, не будет реализовано в Англии до 1918 года — очень большой промежуток времени между появлением идеи и ее реализацией. Почти всеобщее избирательное право (для свободных белых мужчин) будет реализовано в американских колониях гораздо раньше, а призыв к ежегодным выборам законодательного органа станет кличем антифедералистов во время дебатов о Конституции США.

Причин того, что левеллеры не достигли своих политических целей, может быть много. Среди них трудно не отметить важность армии Нового образца. То, что часто называют первой в мире современной военной силой, позволило создать диктатуру, по крайней мере на время, и до тех пор, пока у человека была лояльность армии, мало что могло встать на его пути. Если бы в ходе Английской революции не была создана столь мощная военная сила, возможно, все сложилось бы иначе.

Заключение

Развитие событий в Великобритании прошло половину пути к современной демократии. Как и во многих других европейских государствах, с самого начала средневековой эпохи английское управление характеризовалось активными ассамблеями. Отличие заключалось в том, что с самого начала — задолго до норманнского завоевания и задолго до Magna Carta — эти собрания приобрели централизованный характер, где король занимал более сильную позицию, чем в других странах. Эта тенденция сохранилась, и в результате Англия получила принципиально иной тип парламента. В течение XIII и XIV веков английские монархи смогли установить практику, согласно которой представители в парламенте не должны были быть связаны мандатами. Этого пытались добиться монархи в других странах Европы, но никогда с таким успехом. После 1688 года и установления верховенства парламента отсутствие мандатов привело к высокой степени сплоченности и потенциала национального законодательного органа. Это позволило парламенту играть активную роль в экономике, но также привело к тому, что правительство стало более отдаленным от народа. В конечном итоге Англия не завершила переход к современной демократии, поскольку задержалась на несколько столетий, прежде чем ввести всеобщее избирательное право. Как мы увидим в следующей главе, в Северной Америке для этого потребовались совсем другие условия.

Глава 10. Демократия и рабство в Америке

В ТО ВРЕМЯ КАК ВЕЛИКОБРИТАНИЯ стала лидером в создании новой формы представительного правления, именно американцы разработали нечто более близкое к современной демократии. Одна из точек зрения на демократию в Америке заключается в том, что она стала по-настоящему развиваться только после Революции. Именно в этот момент американцы в результате интеллектуального подъема создали современное демократическое государство, которое затем распространилось на весь европейский мир. Неоспоримо, что американский эксперимент вдохновил революционеров в других странах. Но чтобы понять истоки демократии в Америке, необходимо осознать, что она возникла не благодаря интеллектуальным разработкам конца XVIII века. Демократия в Америке возникла на основе более ранних британских идей, которые были перенесены в новую среду. Это была среда, где не было ничего похожего на государство, где земля была в изобилии по отношению к труду, и где у тех, кто хотел править, не было другого выбора, кроме как искать согласия управляемых. Другими словами, это именно те условия, в которых должна была бы процветать демократия. Это быстро вылилось бы в ситуацию, в которой с XVII века преобладало широкое избирательное право для белых мужчин. Для африканцев история была бы совсем другой. Я покажу, как те же основополагающие условия, которые привели к демократии для белых колонистов, также способствовали изобретению и распространению рабства.

Ранние колониальные ассамблеи

Историки, похоже, сходятся во мнении по следующему основному вопросу. Хотя те, кто первыми основали британские колонии в Новом Свете, часто намеревались управлять ими бюрократическим способом сверху вниз, на деле все оказалось радикально иначе. Чтобы понять этот процесс, нам нужно сначала проследить развитие народных собраний в колониальной Америке. История колониальных собраний в Северной Америке ставит под сомнение любое простое объяснение, предполагающее, что это был просто британский трансплантат. Несомненно, без британской парламентской традиции у североамериканских колонистов было бы меньше возможностей для управления. Но колонисты также приняли гораздо более демократичное направление, чем когда-либо в Англии. Участие в выборах (для свободных белых мужчин) было более широким, чем в Англии до конца XIX века. Выборы проводились гораздо чаще, чем семилетние интервалы, которые преобладали в Англии с 1716 по 1911 год. В некоторых колониях население также имело возможность контролировать представителей в период между выборами, используя импичмент или издавая прямые инструкции или мандаты.

Пятьдесят лет назад два ученых из Гарварда предложили альтернативные интерпретации того, почему колониальные американские институты напоминали раннюю демократию. Для политолога Сэмюэля Хантингтона все дело было в наследовании английских политических идей, характерных для эпохи Тюдоров (1485–1603).[626] Для историка Бернарда Бейлина объяснение заключалось в материальных условиях, которые преобладали в Северной Америке. Изменив баланс между правителями и управляемыми, эти условия подтолкнули колонистов к возвращению к более ранней форме правления. Факты лучше соответствуют интерпретации Бейлина, а также тесно связаны с объяснениями ранней демократии, которые я предлагал на протяжении всей этой книги.

По мнению Хантингтона, ранние американские колонисты унаследовали взгляды эпохи Тюдоров. По его словам, «английские колонисты перенесли эти позднесредневековые и тюдоровские политические идеи, практики и институты через Атлантику во время великой миграции в первой половине семнадцатого века».[627] Но Хантингтон игнорировал тот факт, что колониальные американские институты были гораздо более демократичными, чем тюдоровские на их поздних стадиях. За все сорок пять лет правления королевы Елизаветы I было проведено всего десять парламентов, и только один из них просуществовал больше года. Сравните эту частоту с американскими колониальными ассамблеями, которые собирались каждый год. В эпоху Тюдоров лишь очень небольшая часть взрослых мужчин имела право голоса. В колониальных ассамблеях с самого начала преобладало очень широкое мужское избирательное право.

Для Бернарда Бейлина колониальные ассамблеи были британской практикой, преломленной для отражения североамериканских условий. Он выразил эту идею в следующих выражениях.

В первые годы колониальной истории произошло частичное воссоздание, по сути, а не по теории, того вида репрезентации, который процветал в средневековой Англии, но угас и был вытеснен другим в XV и XVI веках.[628]

Та ранняя система, о которой говорил Бейлин, была такой, где представители были сродни адвокатам, действующим по строгому мандату своих избирателей. Бейлин утверждал, что причина, по которой колониальные правительства приняли эту систему, заключается в том, что у них не было выбора. На огромной территории со слабым центральным правительством отдельные города обладали высокой степенью автономии, и они рассматривали себя скорее как помощников центрального правительства, чем как его помощников.

Как я уже говорил выше, те, кто первоначально основал британские колонии в Северной Америке, зачастую не имели намерения развивать демократию. Это было наиболее очевидно в случае Вирджинии, где акционерное общество, базировавшееся в Лондоне, осуществляло окончательный контроль; первоначальное правительство на местах в Джеймстауне было строго иерархическим. Это также проявилось в Массачусетсе, где пуританские поселенцы сформировали правительство, основанное на исключении «недостойных».[629]

Что произошло вскоре после первых поселений, так это то, что обстоятельства, на которые ссылался Бейлин, подтолкнули в сторону демократии. Другие ученые приводили аналогичные аргументы. Высокое соотношение земли и рабочей силы в сочетании с отсутствием чего-либо, напоминающего бюрократическое государство, сделало консенсуальное управление необходимостью. Дж. Р. Поул утверждал, что колониальные ассамблеи стали необходимостью, потому что базировавшиеся в Лондоне акционерные компании, которые «контролировали» колонии, были именно компаниями, а не государственными бюрократиями — у них не было средств для самостоятельного управления.[630]

Массачусетс

В случае с Массачусетсом уже через несколько десятилетий поселения были рассеяны по обширной территории, что делало иерархическое управление из Бостона затруднительным, а то и невозможным. Не существовало ничего похожего на государство с принудительной властью, и наследие этого было очевидно даже во время визита Алексиса де Токвиля в Америку в 1830-х годах. Он заметил, что в Новой Англии города и их собрания предшествовали созданию государства.[631] В отсутствие государства единственной альтернативой, как мы видели во многих других обществах, было правление по согласию, в данном случае через то, что стало известно как городское собрание Новой Англии. Как сказал один историк, «городское собрание решило проблему принуждения, уклонившись от нее».[632] Без институтов принуждения или бюрократии было логично, что все должны иметь право голоса, чтобы достичь консенсуса.

Массачусетский свод свобод 1641 года устанавливал широкое избирательное право для мужчин в следующих выражениях: «Свободные люди каждого города должны иметь право принимать такие законы и конституции, которые могут касаться благосостояния их городов».[633] Кроме того, было указано, что «Свободные люди этой плантации имеют право ежегодно выбирать в избирательном суде из числа свободных людей всех генеральных чиновников этой юрисдикции».[634]

Перед нами необычное заявление о широком избирательном праве. Нельзя сказать, что оно вытекает из пуританской идеологии, поскольку сами пуританские лидеры его не поддерживали. В 1630-х годах Джон Уинтроп выступал против повышения роли выборов в Генеральный суд, собрание колонии Массачусетского залива. Чтобы подкрепить свои аргументы, Уинтроп пригласил Джона Коттона, видного священника, выступить с проповедью в Генеральном суде, в которой он говорил об опасностях чрезмерной демократии.[635] Пуританские священники выступали за избирательное право, ограниченное членами их церкви, и за почтительные отношения между правителем и управляемым, эквивалентные тем, которые, по их мнению, должны быть между мужем и женой.[636] Также нельзя сказать, что это проистекает только из английских идей или практики. В 1641 году левеллеры еще не высказывались в пользу широкого избирательного права, и в конечном итоге им не удалось добиться этой цели.

Впервые Генеральный суд собрался в 1634 году. Изначально предполагалось, что на заседаниях должны присутствовать все свободные мужчины, но обременительность этой задачи быстро привела к созданию системы представительства, когда отдельные города или плантации выбирали представителей.[637] Эти представители выбирались на основе широкого избирательного права. В 1691 году, когда была создана провинция Массачусетский залив, для получения избирательного права требовалось либо владеть землей, которая сдавалась бы в аренду за сорок шиллингов в год, либо обладать имуществом на сумму сорок фунтов стерлингов. Это было явное подражание английской практике, но если в Англии правило сорока шиллингов было очень значительным ограничением избирательного права, то в североамериканском контексте широкого землевладения это было гораздо менее значительным. Ученые обычно полагают, что большинство свободных мужчин сохраняли право голоса, и этому есть конкретные доказательства. Подсчеты по восемнадцати городам Массачусетса в восемнадцатом веке показывают, что в среднем 72 процента взрослых мужчин могли голосовать.[638]

Размышляя о развитии ассамблей в Массачусетсе, трудно не заметить очевидную связь с налогообложением. При отсутствии у государства полномочий по налогообложению управление по согласию было необходимой альтернативой. Будучи акционерным обществом, компания Массачусетского залива не имела права облагать налогом своих акционеров, а значит, по логике вещей, не имела права облагать налогом и жителей колонии. Это дало возможность Генеральному суду на его первом заседании в 1634 году заявить, что только он имеет право взимать налоги. Но и у Генерального суда не было особых возможностей для сбора налогов. Преподобный Джон Коттон мог делать что-то вроде увещевания людей платить налоги, но у него не было средств для их оценки и сбора. Когда налоги взимались, их сбор возлагался на отдельные города колонии.[639] Это была модель децентрализованного налогового принуждения, которая существовала во многих ранних демократиях.

Вирджиния

Создание колоний в Чесапикском заливе происходило совсем не так, как в Массачусетсе, но и здесь местные реалии в конечном итоге подтолкнули политические институты в более демократическом направлении. Поселение в Джеймстауне в 1607 году было основано Виргинской компанией из Лондона в надежде обнаружить золото и серебро. Компания имела полное право управлять делами поселения по своему усмотрению, и первоначально предполагалось, что она будет делать это через небольшой совет, состоящий из отдельных лиц, которых она сама выбирала. Это не было демократией, и не было намерения создать что-то похожее на представительное правительство. Когда поселенцы Джеймстауна столкнулись с проблемами болезней, голода и беззакония, первоначальной реакцией властей стали самые авторитарные меры — суровые и жестокие наказания.

Два важнейших события привели к тому, что колониальное управление в Виргинии изменилось самым радикальным образом. Первым из них стало изменение того, кто контролировал Виргинскую компанию в Лондоне. Вторым стало открытие европейцами способа выращивания табака на экспорт. Серебра и золота не было, но табак оказался хорошей заменой.

В 1619 году Эдвин Сэндис стал новым казначеем (аналог губернатора) Виргинской компании, базировавшейся в Лондоне. Сэндис был видным политиком и членом Палаты общин, известным как лидер «оппозиции» Якову I. Сэндис выступал за взаимные права короля и народа.[640] Мотивация его программы многое говорит нам об условиях, которые привели к развитию демократии в колониальной Америке. Столкнувшись с недостаточным количеством желающих поселиться в Вирджинии, Сэндис решил найти людей, которые могли бы привлечь потенциальных переселенцев из числа бедняков, а также создать стимулы для добровольной миграции.

Сэндис обратился к местным мировым судьям в Англии с просьбой найти молодых людей от пятнадцати лет и старше, которые были «обременительны для прихода, где они живут». Если приход вносил пять фунтов стерлингов, компания организовывала перевозку молодых людей в Виргинию, где, как говорилось, они «должны были поступить на службу в качестве слуг и учеников».[641] Конечный результат для многих оказался не слишком увлекательным. Большинство прибывших в Джеймстаун в этот период нашли колонию, плохо приспособленную для большого количества людей, и вскоре умерли от голода, болезней или того и другого.[642]

Вторая стратегия, которой придерживался Сэндис, заключалась в том, чтобы предложить более благоприятные условия в Виргинии посредством земельных грантов и демократических прав. С этой целью компания предоставляла земельные гранты поселенцам, которые уже прожили там некоторое время. Она также стремилась привлечь новых поселенцев с помощью программ, по которым они в течение определенного времени совместно выращивали урожай на землях компании, после чего получали в свое распоряжение собственную землю.[643]

Помимо земельных пожалований, компания также заложила основу для более демократичной формы правления в Виргинии. Повседневными делами в колонии должны были управлять губернатор и совет. Важные дела теперь решались совместно с генеральной ассамблеей, состоящей из двух бюргеров от каждого из одиннадцати поселений колонии. Устанавливая такую практику, компания ясно дала понять, что решения должны приниматься большинством голосов и что бургессы будут выбираться «жителями». Хотя компания прямо не заявила, что избирательное право должно быть широким, это явно подразумевалось.[644].

Первое демократическое собрание европейских поселенцев в Северной Америке состоялось между 30 июля и 4 августа 1619 года в Джеймстауне. В ее состав вошли губернатор и совет, выбранные Виргинской компанией, а также по два представителя от одиннадцати различных поселений. Однако это первое собрание не имело большого успеха, поскольку многие его члены заболели в жаркую летнюю погоду.

В заключение все собрание поручило спикеру (как он делает это и сейчас) представить их скромное извинение казначею Каунселлу и компании в Англии за то, что из-за плохой погоды и болезни одного из бургезов они были вынуждены так внезапно прерваться.[645]

Свидетельством связи между налогообложением и представительством является то, что членам ассамблеи Вирджинии все же удалось сделать одно, прежде чем они удалились, — ввести первоначальный налог на табак, чтобы поддержать местных чиновников. Когда впоследствии совет попытался самостоятельно взимать налоги, ассамблея успешно отстояла свои прерогативы в этой области.[646] Налоги на подати собирали мировые судьи.[647] Это были должностные лица, назначаемые советом, что отличалось от модели, принятой в Массачусетсе.

РИСУНОК 10.1. Отчет Первой генеральной ассамблеи Виргинии. Источник: Труды Генеральной ассамблеи Виргинии, 30 июля – 4 августа 1619 г., ред. Уильям ван Шривен и Джордж Риз (Джеймстаун: Джеймстаунский фонд Содружества Виргинии, 1969).

Мэриленд

В отличие от Вирджинии и Массачусетса, хартия основания Мэриленда прямо предусматривала создание ассамблеи свободных людей для помощи губернатору-собственнику Сесилиусу Калверту в управлении делами колонии.[648] Но хартия также наделяла Калверта по сути монархической ролью в принятии законов. Его первоначальное отношение к собраниям заключалось в попытке сохранить эту прерогативу и проигнорировать положение хартии Мэриленда о том, что управление должно предусматривать «совет, согласие и одобрение свободных людей» колонии.[649] Первое собрание Мэриленда состоялось вскоре после первого поселения колонии в 1634 году — на нем должны были присутствовать все свободные люди.[650] Крошечная численность населения колонии делала это вполне осуществимым. Как и в Массачусетсе, вскоре это превратилось в представительную систему, в которой большинство свободных мужчин имели право голоса.

Среди трех колоний, которые я здесь рассматривал, Мэриленд — это тот случай, когда иерархический, автократический контроль сохранялся дольше всего, но проблема заключалась в том, что без возможности какого-либо государственного принуждения он просто не работал. В течение значительного времени попытки губернаторов Мэриленда игнорировать требования ассамблеи приводили к тому, что провинция становилась неуправляемой. Другой элемент, который подкосил губернаторов, заключался в том, что, не имея никаких средств для самостоятельного сбора доходов, они были вынуждены полагаться на помощь ассамблеи. Как сказал один наблюдатель, «бургомистры держат кошелек в своих руках или, по крайней мере, держат струны».[651]

Для того чтобы голос граждан был услышан в Мэриленде, потребовалось немного больше времени, но конечный результат был таким же, как и в других колониях. К 1715 году Ассамблея Мэриленда стала местом, где избранные представители свободных людей в колонии могли выражать свою волю, в том числе накладывать вето на законы.

Широкое избирательное право (для белых и мужчин)

На примере ассамблей в Массачусетсе, Вирджинии и Мэриленде мы видим, что задолго до обретения независимости британские колонии в Северной Америке отличались широким избирательным правом. Фактически, в нескольких ранних случаях они имели неограниченное избирательное право, прежде чем впоследствии были введены ограничения. В Великобритании в это время, вероятно, менее 3% взрослых мужчин имели право голоса на парламентских выборах. Как же это произошло? Идеи демократии, несомненно, помогли добиться широкого избирательного права в Северной Америке, но мы должны помнить, что радикальные идеи, возникшие в Великобритании, так и не были там реализованы. Широкое избирательное право, задуманное левеллерами, было реализовано в Англии лишь с задержкой более чем на два столетия, да и то лишь постепенно. Так что между английским и североамериканским контекстами должно было быть что-то еще, что отличалось.

Так же, как это способствовало развитию колониальных ассамблей, потребность в рабочей силе также оказывала давление на политическую элиту колоний, заставляя ее предлагать расширенное избирательное право. Для изучения колониального избирательного права мы можем использовать ту же схему, которую применяли на протяжении всей книги. Одним из важнейших факторов, которые мы рассматривали, была способность людей найти удовлетворительные варианты в другом месте, если они недовольны тем, как с ними обращаются. В случае с североамериканскими колониями Великобритании возникает два вопроса. Первый заключается в том, будет ли у людей возможность уехать в другие места, если они останутся недовольны по прибытии. Как мы уже рассмотрели, наличие богатых земель сделало бы это возможным. Затем нам необходимо задать второй вопрос. Что могло побудить людей мигрировать из Великобритании в первую очередь?

Великобритании у неквалифицированных рабочих было мало политических прав, но в XVII веке их заработная плата постоянно росла, и это повлияло на условия, которые колониальная американская элита должна была предложить, чтобы склонить их к миграции. С начала XVI века заработная плата неквалифицированных рабочих в Лондоне постоянно росла. К началу американской колонизации эти зарплаты были выше, чем в других европейских городах, и с течением времени это расхождение только увеличивалось. На рисунке 10.2 показана эта тенденция с помощью коэффициентов благосостояния, которые показывают, насколько выше прожиточного минимума должна была быть семья с одним наемным работником. Рост коэффициента благосостояния в XVII веке был характерен не только для Лондона. Данные по южным английским городам демонстрируют столь же быстрый рост, хотя и с более низкой начальной точки.

РИСУНОК 10.2. Британский уровень жизни в сравнении. На рисунке показаны коэффициенты благосостояния, основанные на средних значениях за двадцать пять лет для отдельных стран Старого и Нового Света. Источник: Аллен, Мерфи и Шнайдер, 2012.

Чтобы привлечь людей к миграции из Великобритании, заработная плата в колониальной Америке, очевидно, должна была быть достаточно высокой, и данные свидетельствуют о том, что так оно и было. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что уровень жизни неквалифицированных рабочих в колониях и в Англии был схож.[652] Однако данные о темпах эмиграции говорят о том, что число людей, покидающих Британские острова, сократилось с примерно семи тысяч в год в начале XVII века до всего лишь трех тысяч к концу столетия.[653]

Помимо высокой заработной платы, привлекательность избирательного права была еще одним фактором, который использовался для привлечения мигрантов в Северную Америку: высокая заработная плата и политические права были взаимодополняющими соблазнами. Политолог Елена Николова и экономист Роджер Конглтон высказали это утверждение, а Николова привела статистические данные в его поддержку.[654] Если в XVII веке условия подталкивали в пользу очень широкого избирательного права для мужчин, то два события XVIII века заставили пойти на попятную. Первое из них связано с давлением со стороны британских королевских властей с целью регулирования избирательного права. Второе заключалось в том, что в южных колониях, когда число прибывающих африканских рабов резко возросло, у элиты было меньше стимулов предоставлять избирательное право бедным белым, поскольку они меньше нуждались в их труде.[655] Ограничения, наложенные на избирательное право в Виргинии, были действительно более значительными, чем те, что были наложены в Массачусетсе. В Массачусетсе в среднем около трех четвертей свободных взрослых мужчин могли голосовать, а процент избирателей в отдельных городах колебался от 50 до 90 процентов. В округе Эссекс, штат Вирджиния, в то же время голосовали в среднем 54 процента мужчин.[656] Таким образом, избирательное право белых мужчин в Вирджинии было более узким, хотя и не столь значительным.

Истоки американского рабства

Историю демократии в Америке иногда рассказывают в отрыве от истории рабства. Факторы, приведшие к демократии, рассматриваются сами по себе, и то же самое делается в отношении рабства. Но если копнуть глубже, то можно увидеть, что один и тот же основополагающий фактор нехватки рабочей силы способствовал как предоставлению политических прав белым, так и порабощению африканцев. Я не претендую на то, чтобы стать первым ученым, исследовавшим связи между американским рабством и американской свободой, как назвал это Эдмунд Морган в названии своей книги 1975 года.[657] Вместо этого я хочу сказать, что основы как демократии, так и рабства в Америке вписываются в более широкую тему, которую я подчеркивал: важность изобилия земли (и, соответственно, дефицита труда) и возможности выхода.

Чтобы рассмотреть этот аргумент, нам нужно сначала сделать небольшой экскурс в теорию принуждения к труду, представленную несколькими экономистами. В 1970 году экономист по имени Евсей Домар написал статью под названием «Причины рабства или крепостного права», в которой четко сформулировал аргумент, выдвинутый некоторыми историками: условие нехватки рабочей силы создает стимулы для тех, кто владеет землей, развивать принудительные трудовые механизмы.[658] В двух словах, если мы представим себе мир, где земля и труд являются двумя факторами производства, то если земля достаточно богата по отношению к труду, то контроль над большим количеством земли сам по себе не будет путем к богатству — вместо этого нужно найти способ контролировать людей. Историки доколониальной Африки часто предполагают, что в условиях изобилия земли рабство как институт возникло естественным образом, потому что контроль над людьми был настолько ценен. Но здесь есть проблема. Как мы видели в главах 2 и 3, историки доколониальной Африки также утверждали, что изобилие земли привело к ранней демократии. Пока люди могли перемещаться в другие места, или так гласит история, правление с помощью принуждения было неосуществимо.

На вопрос о том, когда нехватка труда ведет к принуждению, а когда — к свободе, ответили Дарон Асемоглу и Александр Волицкий, два экономиста, представившие теоретическую модель, которая развивает оригинальную мысль Домара.[659] Как предположил Домар, нехватка труда может привести к развитию более принудительных трудовых механизмов, поскольку труд становится более ценным. Однако с ростом дефицита рабочей силы это также означает, что все, кого вы заставляете работать, могут обнаружить, что варианты бегства из других мест становятся более привлекательными. Конечный результат зависит от того, какой из двух вышеперечисленных вариантов преобладает — в рабство попадают те, у кого нет хорошего «внешнего варианта».

Вернемся к контексту Чесапикских колоний в Северной Америке в конце XVII века. Многие британские переселенцы приезжали на Чесапикское побережье по контракту с кабальными слугами. Некоторые из этих соглашений были сугубо добровольными, другие — менее, поскольку людей могли выкрасть с улиц Лондона, продать из сиротских приютов алчным вербовщикам или иным образом отправить против их воли. В некоторых случаях для обозначения таких людей даже использовалось слово «раб».[660] Так, 7 августа 1660 года работодатель служанки по имени Энн Паркер предстал перед судом графства Мидлсекс в Лондоне с обвинением в незаконной продаже ее «в качестве рабыни в Виргинию». К моменту продажи Энн Паркер парламент принял карательные законы против подобной практики, но те, кого подбирали на улицах Лондона и отправляли в Виргинию в предыдущие десятилетия, не имели такой правовой защиты, и африканцы не получили ее до гораздо, гораздо более позднего времени.[661]

Первые дни принудительной отправки англичан в Вирджинию звучат так, будто там, как только они туда попадали, создавались условия для рабства. На самом деле так было не всегда. По окончании срока кабалы многие английские переселенцы основывали собственные фермы. Такому выходу из положения способствовал тот факт, что они были похожи на британских колонистов Вирджинии, да и по голосу тоже. Кроме того, у них мог быть целый ряд других общих культурных черт. Другими словами, у них был хороший вариант выхода за пределы страны.

Теперь рассмотрим случай с африканцами в Вирджинии, Мэриленде и других британских колониях Северной Америки, которые начали прибывать в 1619 году. Самые первые африканцы, прибывшие в Виргинию и Мэриленд, оказались в самых разных ситуациях. Некоторые из них были свободными и оставались таковыми, некоторые работали по контрактам, аналогичным тем, что заключали многие белые мигранты, а некоторые приехали совсем несвободными.[662] Внешние возможности также имели значение для африканцев, и по ряду очевидных причин они были гораздо хуже, чем у белых мигрантов. Африканцы выглядели иначе, чем англичане, они чаще всего не говорили по-английски и не были знакомы с английскими культурными традициями, и существует множество свидетельств того, что люди в елизаветинской и якобинской Англии ассоциировали темную кожу с неполноценностью или другими негативными качествами.[663] Внешние возможности для африканцев были далеки или вовсе отсутствовали.

Устойчивость рабства в таких колониях, как Вирджиния и Мэриленд, зависела от того, не смогут ли африканцы сбежать и найти работу в другом месте. Рабовладельцам, конечно, помогало то, что на их стороне был закон. Этот закон быстро развивался, чтобы точно определить, что такое «раб», поскольку до этого не было никакого юридического определения этого термина. Африканцы теперь должны были быть рабами, в то время как похищенные британские мальчики были связаны «обычаями страны», что означало, что в конечном итоге можно было ожидать освобождения.[664]

Теперь мы видим, как обилие земли и нехватка рабочей силы привели одновременно к расширению политических прав белых мигрантов и к порабощению африканцев. Но чтобы понять, как расширялось рабство, нам необходимо рассмотреть еще один фактор: рост производства табака. Именно резкий рост британского спроса на табак привел к столь же резкому расширению рабства в Мэриленде и Виргинии.[665]

Джон Рольф, будущий муж Покахонтас, по традиции считается первым белым поселенцем, успешно вырастившим табак в Виргинии. Для этого он использовал сорт из Тринидада, который был одновременно слаще и содержал больше никотина, чем местные сорта, выращиваемые коренными американцами. Рольф экспортировал свой первый урожай в Великобританию в 1612 году, и новый сорт был очень тепло принят.

Начиная с начального низкого уровня, британский импорт колониального табака неуклонно рос на протяжении всего семнадцатого века. В Англии те, кто считал себя экспертом в этом вопросе, спорили о том, приносит ли курение табака какую-либо пользу здоровью. Многие отстаивали лечебные свойства табака, но король Яков I придерживался иного мнения. В памфлете, опубликованном в 1604 году, он описал табачный дым как

…отвратительный для глаз, отвратительный для носа, вредный для мозгов, опасный для легких, и в черном зловонном дыме его, более всего напоминающем ужасный стигийский дым из ямы, которая без дна.[666]

В 1660-х годах значительно увеличился импорт табака в Великобританию, и именно в этот момент история принимает странный оборот. Во время Великой чумы 1665 года в Лондоне широко распространилась идея о том, что курение табака защищает человека от болезни. Даже школьникам предписывалось курить, а в одной из часто повторяемых историй, которая, возможно, является апокрифом, мальчика из Итонского колледжа выпороли за то, что он не курил. Все это должно было еще больше повысить спрос на виргинский табак. Табак — продукт, вызывающий сильное привыкание, и любой временный всплеск потребления мог иметь долгосрочные последствия.

На примере колонии Джорджия мы видим последний пример того, как изобилие земли и нехватка рабочей силы привели к появлению американского рабства.[667] Джорджия была последней из тринадцати британских колоний на материковой части Северной Америки, которая была основана. Это произошло на основании королевской хартии, выданной в 1732 году. Люди, основавшие Джорджию, сделали неожиданный первый шаг — запретили использовать в колонии африканских рабов. Мотивация заключалась в том, что колония должна была быть заселена бедняками из Англии, ищущими лучшей жизни. Зависимость от африканских рабов только уменьшила бы трудолюбие этих людей. Моральные соображения о том, допустимо ли такое обращение с африканцами, похоже, не принимались во внимание. Запрет рабства сочетался с моделью землевладения, которая должна была поддерживать высокое соотношение труда и земли. Земельные гранты отдельным поселенцам ограничивались пятьюдесятью акрами.

Запрет на рабство в Джорджии продержался недолго. К 1735 году появилась группа индивидуальных землевладельцев, известных как «недовольные». Используя холодную финансовую логику, они утверждали, что, несмотря на то что цена на наемного раба из Англии была дешевле, чем на африканского, использование рабов имело больший экономический смысл. Они считали, что рабы более привычны к работе в сельском хозяйстве и в данном климате. Кроме того, у рабов были более низкие затраты на пропитание. Наконец, стоимость кабального раба обесценивалась быстрее не только потому, что срок его контракта мог закончиться, но и потому, что английские кабальные рабы, как правило, умирали гораздо быстрее, чем африканские.

К лету 1750 года попечители, надеявшиеся сделать Джорджию свободной колонией, отказались от своих попыток — поселенцы могли свободно использовать африканских рабов.

События в других странах Северной и Южной Америки

Если земельное изобилие имело разительные отличия для европейцев и африканцев в британских колониях Северной Америки, мы также должны спросить, что произошло на юге в испанских владениях и на севере в Новой Франции. Здесь мы также увидим, что и природная среда, и наследие предыдущих государств оставили свой след.

Латинская Америка в сравнении

Переговорная позиция европейских поселенцев в Испанской Америке была в корне слабее, чем в британских колониях, поэтому история предоставления широких политических прав не имеет аналогов. В Англии во время колонизации зарплаты были высокими и росли, в то время как в Испании в это же время они были низкими и стагнировали, поэтому не было необходимости предлагать политические права, чтобы привлечь обычных испанских мигрантов. Мы можем показать это, сравнив коэффициенты прожиточного минимума, рассчитанные Робертом Алленом и его коллегами.[668] Коэффициент прожиточного минимума, равный единице, означает, что зарплаты неквалифицированного рабочего достаточно для обеспечения основных потребностей семьи в калориях. В начале XVII века прожиточный минимум для неквалифицированных рабочих в Лондоне составлял чуть менее трех, в то время как в Валенсии (Испания) — менее двух. В течение века прожиточный минимум в Лондоне вырос до более чем четырех, в то время как в Валенсии он оставался на прежнем уровне.

Другим важным отличием Северной и Южной Америки было обилие и организация труда «туземцев».[669] Существуют значительные споры о плотности населения Северной и Южной Америки до 1492 года. Согласно последним археологическим оценкам, население Северной Америки, за исключением Мезоамерики, составляло от одного до шести миллионов человек.[670] В Южной Америке только в империи инков проживало, по разным оценкам, от десяти до двенадцати миллионов человек.[671] В Мезоамерике только в империи ацтеков, по оценкам, проживало от трех до четырех миллионов человек.[672] Чтобы поддерживать такую высокую численность населения, в Мезоамерике и Южной Америке люди занимались оседлой, интенсивной формой сельского хозяйства, в то время как жители Восточных лесов были мобильны и широко использовали землю. Завоевывая инков, испанцы могли просто избавиться от высшего звена правителей, сохранив, по крайней мере на первых порах, основную бюрократию. Любая попытка сделать нечто подобное с гуронами или ирокезами привела бы к тому, что они просто растворились бы в лесах. И снова наследование бюрократического государства и практики отодвинуло ситуацию от демократии.

Даже после того, как европейские болезни привели к сокращению численности коренного населения, к югу от Рио-Гранде оставалось значительно больше коренных жителей, чем к северу от нее. Поэтому ранние испанские колонизаторы сосредоточились на создании институтов принудительного труда, таких как система энкомьенды, а позднее — репартимьенто. В некоторых случаях этим усилиям способствовало не только присутствие коренного населения, но и унаследование институтов принудительного труда, созданных коренными правителями. Так, в Перу, находившемся под испанским контролем, испанские колонизаторы использовали систему мита, с помощью которой местные элиты были обязаны предоставлять рабочую силу из отдельных общин айлью для проектов правителей инков.[673] Если бы завоевание и заселение Северной Америки происходило значительно раньше, когда миссисипские общества еще процветали, возможно, колонизаторы использовали бы аналогичное туземное население и институты к северу от Рио-Гранде, но этого не произошло.

Случай Новой Франции

Новая Франция дает нам еще одну возможность оценить влияние условий Нового Света на управление. Как и в ряде британских колоний в Северной Америке, французское поселение изначально было организовано частной компанией. Как и в Британской Северной Америке, государство в конечном итоге взяло все под свой контроль, учитывая низкую производительность и недостаточное количество поселенцев. Основное отличие заключалось в том, что если в британской Северной Америке землевладение характеризовалось наличием свободных владельцев небольших ферм, то большинство французских поселенцев в Северной Америке стали арендаторами участков земли, принадлежавших местной знати.[674]

Если бы французам удалось воспроизвести в Новой Франции свои домашние институты того времени, то это выглядело бы довольно бюрократично, и на поверхностном уровне именно так и произошло. Когда в 1663 году Новая Франция стала королевской провинцией, на бумаге существовала бюрократическая система управления, которая простиралась от французского короля до самого низкого колониального чиновника. Но те же реалии, которые сделали ассамблеи неизбежным элементом управления в британских колониях, двигали в том же направлении и Новую Францию, хотя и в более ограниченной степени.

Еще в 1647 году король Франции согласился, чтобы жители трех городов — Квебека, Монреаля и Труа-Ривьера — могли избирать представителей, так называемых синдиков, которые будут присутствовать на заседаниях управляющего совета. В остальное время этот совет состоял только из чиновников, назначаемых королем. Причина такого развития событий, по-видимому, была та же, что и во многих других случаях: при отсутствии значительных средств принуждения единственным способом управления местным населением было обращение к его помощи.[675]

Традиция народного представительства продолжилась и после того, как в 1663 году Новая Франция стала королевской колонией. В данном случае это происходило через народные собрания, созываемые губернатором провинции и интендантом, который был другим самым высокопоставленным королевским чиновником. В период с 1672 по 1700 год было проведено семнадцать таких собраний, и, судя по всему, они проводились не только для показухи. По крайней мере, в одном случае губернатор принял закон, который шел вразрез с тем, что он изначально предлагал.

Прибытие современной демократии в Соединенные Штаты

Хотя условия в Британской Северной Америке благоприятствовали консенсусному способу управления, это еще не было современной демократией. Правда, как и в современной демократии, здесь существовало широкое избирательное право, и это было большим прогрессом по сравнению с тем, что происходило в Англии. Но многие другие особенности управления в городских собраниях и колониальных легислатурах напоминали практику ранней демократии, которую мы наблюдали во многих человеческих обществах. Именно Конституция 1787 года завершила этот переход.

Чтобы увидеть примеры ранней демократии в действии в Британской Северной Америке, рассмотрите следующие примеры. В колониях представители часто могли быть связаны мандатами, инструкциями и другими неизбирательными механизмами. В Англии такая практика давно исчезла. В колониях члены законодательных органов часто избирались ежегодно. В Великобритании после принятия Септенниального акта 1715 года членам парламента нужно было лишь изредка встречаться с избирателями. В колониях и в соответствии со Статьями Конфедерации значительные прерогативы были закреплены за местными органами власти и органами власти штатов.[676] Как и в ранней демократии, у несогласных с тем или иным решением были значительные возможности просто отказаться от его принятия.

Федералисты поставили Соединенные Штаты на путь современной демократии, а не ранней. Согласно одной из точек зрения, ограничения, наложенные на демократию Конституцией, были интеллектуально мотивированы. Классические ученые, такие как Полибий, выступали за «смешанную конституцию», в которой сочетались бы демократические, аристократические и монархические элементы, и его влияние на отцов-основателей США было очевидным.[677] Противоположное мнение, наиболее известное благодаря Чарльзу Бирду в 1913 году, заключается в том, что это движение было вызвано прежде всего экономическими интересами. Группа тех, кто имел имущественные и коммерческие интересы, стремилась создать набор институтов, которые защищали бы их позиции.[678] Хотя Бирда впоследствии критиковали за чрезмерное влияние, события в новых независимых Соединенных Штатах в 1780-х годах дают нам примеры того, как те, кто стал основой движения федералистов, выступали против мер по оказанию помощи должникам. В их число входило как прямое списание долгов, так и выпуск бумажных денег.[679]

Представители больше не были связаны обязательствами

Конституции, принятой на переговорах в Филадельфии, не было упоминания о «мандатах» или «инструкциях», которые граждане могли бы использовать для того, чтобы связывать своих представителей. Как таковая, эта практика не имела правовой основы, даже несмотря на то, что в ряде колониальных законодательных органов существовала практика использования мандатов или инструкций.[680] Федералисты утверждали, что практика мандатов уничтожает любую возможность для обсуждения между представителями. Кроме того, мандаты, как правило, использовались, когда страсти народа были наиболее накалены. Антифедералисты рассматривали мандаты как необходимый контроль над злоупотреблением властью. Хотя мандаты не были включены в Конституцию, они обсуждались во время разработки Билля о правах. Такие антифедералисты, как Элбридж Джерри, выступали за включение мандатов в Первую поправку. Право на свободу слова должно включать речь, которая обязывает представителей. Федералистское большинство в Палате представителей отклонило это предложение.

Соединенные Штаты были не единственной страной, решительно отказавшейся от мандатов в это время. Во Франции на заседаниях Генеральных эстафет было принято связывать своих депутатов строгими инструкциями. Как мы видели в главе 5, попытки монархов наделить депутатов всеми полномочиями оказались в основном неэффективными. В 1789 году Генеральные штаты не собирались с 1614 года, хотя ассамблеи в некоторых провинциях продолжали заседать. В рамках этого процесса каждый округ или байяж, направивший своего представителя в Генеральное собрание 1789 года, составил книгу жалоб (cahiers de doléances). Эти книги предназначались для выражения жалоб и просьб о реформах, но они не были инструкциями или мандатами, и одним из первых решений, принятых французскими революционерами в июле 1789 года, была отмена мандатов.

Решение Генерального собрания 1789 года и последующих представительных органов отказаться от идеи мандатов или инструкций встретило поддержку большинства, но далеко не полную. Для аббата де Сьеса идея о том, что отдельные избиратели могут связать своего представителя мандатом, была в корне несовместима с идеей о том, что депутат должен в первую очередь руководствоваться национальными интересами. Для других использование мандатов имело решающее значение для обеспечения того, чтобы народ действительно управлял страной. Самым ярым сторонником продолжения использования мандатов был Жан-Франсуа Варле, член группы, известной как enragés. Эта группа выступала от имени парижских низов, известных как санкюлоты. Варле видел важность мандатов в следующих терминах:

В стране, где народ — это все, первый акт суверенитета — избрание, второй — наделение полномочиями и мандатами тех, кого избрали.[681]

Был ли отказ от мандатов в условиях современной демократии благом для рядового гражданина? Сегодня мы воспринимаем их отсутствие как должное, но как справа, так и слева есть примеры, когда люди предлагают вернуть их. Если рассуждать абстрактно, то преимущество мандата в том, что неважно, кого вы выберете в качестве представителя; недостаток в том, что представителям сложнее реагировать на непредвиденные обстоятельства или новые события, даже в тех случаях, когда представители знают, что люди, которые их послали, предпочли бы другой выбор. Подобная система без мандатов, где возможны отклонения, будет тем предпочтительнее, чем больше уверенность в том, что представитель разделяет их взгляды, и чем больше возможностей у общества узнать об истинном положении дел.

Помогает ли приведенная выше абстрактная схема понять, почему и когда от мандатов отказались? Думаю, нет. Идет ли речь о британском монархе в 1339 году, американских федералистах в 1787 году или французских революционерах в 1789 году, отказ от мандатов можно лучше всего понять как борьбу между центром и местными властями, в результате которой центру удалось навязать свою волю. Это был триумф современной демократии над ранней демократией.

Выборы стали менее частыми

Не связанные больше мандатами или инструкциями, представители, согласно Конституции, могли также наслаждаться более длительными промежутками между встречами с избирателями у урны для голосования. Сегодня идея антифедералистов о том, что выборы должны проводиться ежегодно, кажется странной и нереалистичной. Сегодня на выборах в федеральные органы власти и органы власти штатов представители и руководители избираются на срок от двух до шести лет. Но чтобы оценить ситуацию, нужно вспомнить, что система, к которой стремились антифедералисты, была просто той, которая преобладала в большинстве колониальных законодательных органов.

Мы можем получить представление об избирательных прецедентах, изучив конституции тринадцати законодательных собраний штатов.[682] Восемь из них были приняты в 1776 году, три — в последующие три года, а еще два штата предпочли сохранить существующие уставы колониальной эпохи. Во всех законодательных органах, кроме трех, срок полномочий нижней палаты составлял один год. В двух оставшихся случаях срок полномочий составлял всего шесть месяцев. Только в Южной Каролине срок полномочий достигал двух лет.

Теперь рассмотрим сроки полномочий верхней палаты, принятые в тринадцати первоначальных конституциях штатов. В большинстве колониальных законодательных органов верхняя палата назначалась либо директорами компаний, либо короной, а нижняя палата избиралась. В новых независимых Соединенных Штатах верхние палаты (называемые либо сенатами, либо законодательными советами) теперь избирались. Из одиннадцати штатов, где были верхние палаты, шесть предпочли дать своим законодателям срок полномочий всего один год. Еще в одном штате срок полномочий верхней палаты составлял два года, в одном — три года, а еще в двух штатах срок полномочий верхней палаты составлял четыре года. Наконец, в одном штате (Мэриленд) срок полномочий верхней палаты парламента составляет пять лет.

Приведенные выше факты показывают, насколько сильно Конституция 1787 года отклонилась от существующей практики. Для Палаты представителей рамочники пошли против нормы ежегодных выборов и вместо этого приняли двухлетний прецедент, установленный только одним штатом. В Сенате срок полномочий был на целых пять лет дольше, чем в большинстве штатов.

Как и следовало ожидать, дебаты о сроках выборов во многом совпали с дебатами о мандатах. Ежегодные выборы обеспечивали тесную связь между народом и его представителями, в то время как более длительные избирательные сроки могли обеспечить полезную дистанцию. Антифедералист Элбридж Джерри придерживался первой точки зрения, полагая, что если отказаться от ежегодных выборов, то вскоре возникнет тирания. Другие ораторы отмечали, что в Великобритании Закон о семидесятилетии установил чрезмерную дистанцию между избирателями и представителями. Поэтому этот пример не должен быть примером для подражания.[683]

Джеймс Мэдисон, излагая позицию федералистов, придерживался совершенно иной точки зрения. Он утверждал, что в обширной республике законодателям потребуется время, чтобы узнать об интересах других штатов, кроме своего собственного. Кроме того, он утверждал, что нестабильность всегда была проблемой республик. В отношении выборов в Сенат Мэдисон пошел еще дальше. Уильям Л. Пирс выступал за трехлетний срок, основываясь на том, что Септенниальный акт в Англии, удлинивший парламентский срок с трех до семи лет, привел к «большим бедам». Изначально Мэдисон выступал за семилетний срок полномочий Сената.[684]

Центр получил право облагать налогами и развязывать войны

До 1787 года совместные предприятия американских колоний напоминали специальные финансовые соглашения, характерные для многих других ранних демократий. Центр договаривался о взносах с отдельными субъектами, но не обладал достаточными полномочиями для принуждения. Именно так были организованы государственные финансы в Голландской республике. Единственным исключением из этого стало то, что во время Революционной войны Континентальный конгресс наделил себя полномочиями выпускать бумажную валюту, которая стала известна как континентальная. Подкрепленная лишь «ожидаемыми» налоговыми поступлениями, стоимость валюты быстро обесценилась, что привело к появлению популярной фразы «не стоит континенталя». Основная проблема заключалась в том, что Континентальный конгресс не имел возможности самостоятельно генерировать эти налоговые поступления.

Подобно тому, как сегодня нам кажутся неестественными мандаты и ежегодные выборы, идея о том, что Конституция не наделила бы федеральное правительство существенными полномочиями по налогообложению, кажется столь же неправдоподобной. Сильная центральная государственная власть является основной чертой современной демократии. Но с точки зрения 1787 года это не было естественным или очевидным результатом. Антифедералисты, опираясь на исторические примеры, утверждали, что наделение федерального правительства полномочиями по взиманию налогов рискует привести к тирании. В итоге так и произошло, но чтобы понять глубину этих опасений, нужно признать, что они сохранялись и после 1787 года.

Ранние критики современной демократии

Мы знаем, что Конституция подверглась многочисленной критике за усиление центральной власти и ослабление власти народа над своими представителями. Некоторые считали, что их худшие опасения материализовались. Существовало опасение, что, хотя по Конституции представители находятся на расстоянии от своих избирателей, финансовые интересы в Нью-Йорке и Филадельфии смогут без проблем влиять на Конгресс. Джон Тейлор, политик из Вирджинии, близкий друг Томаса Джефферсона, описал эту проблему в следующих выражениях. Написав в 1794 году, он провел различие между «5 000 000», которые считались населением Соединенных Штатов в то время, и «5 000», денежной элитой, которая будет иметь большое влияние. Сегодня в американских политических дебатах мы называем эту группу 0,1 процента.

Лишь одна тысячная часть нации сохраняет реальное политическое существование. Политической жизнью наслаждается власть, влияющая на законодательную власть. Этим влиянием обладают 5000, а 5 000 000 лишь раз в два года испытывают своего рода политический спазм, и после однодневной насмешки над важностью вновь погружаются в летаргию. Номинальное избрание и неотразимое влияние на Законодательное собрание — вот вещи, имеющие реальную разницу.[685]

Это высказывание, написанное на заре современной представительной демократии, точно показывает, почему эта форма правления так разочаровывает. Выборы обеспечивают массовое участие, но затем политическое участие становится эпизодическим. Я вернусь к наблюдениям Тейлора в главе 12 и спрошу, какое значение они имеют для размышлений о демократии в Соединенных Штатах сегодня.

Связь граждан с удаленным государством

Конституция 1787 года сама по себе не гарантировала выживание демократии в Америке. Она даже создавала проблему, поскольку теперь граждане управлялись очень далеким государством. Некоторые граждане ранней республики видели эту проблему: поддержание связи граждан с далеким государством потребует значительных усилий и инвестиций. Одним из таких вложений было субсидирование распространения газет, чтобы люди могли сами себя информировать.

Авторы «Федералистов» не сразу осознали важность поддержания связи общества с правительством и, следовательно, доверия к нему. Джеймс Мэдисон, как и Джон Джей или Александр Гамильтон, в своих материалах для «Федералистов» не слишком много писал об общественном мнении. Словосочетание «общественное мнение» встречается в «Федералисте» всего пять раз, и каждый раз лишь вскользь. После 1789 года Александр Гамильтон выступал за подчиненную роль общественности. Общественное мнение было важно в той мере, в какой граждане должны были решать, доверяют ли они правительству, но граждане не должны были играть более активную роль.[686]

В своих работах, написанных после 1789 года, Джеймс Мэдисон придерживался иной точки зрения.[687] По его мнению, в республике общественное мнение должно выходить за рамки простого решения вопроса о том, доверяет ли человек правительству. Члены общества должны были иметь возможность активно информировать себя. В связи с этим возникли два вопроса: Какой механизм будет использовать общество для самоинформирования? Как общество могло информировать себя в такой большой республике, где события часто происходили на большом расстоянии? В «Федералисте 10» Мэдисон писал о достоинствах большой республики. В своем эссе под названием «Общественное мнение», написанном в декабре 1791 года, он теперь говорит об ограничениях, создаваемых большими размерами. Мэдисон утверждал, что одним из способов решения проблемы масштаба является содействие распространению газет.

Чем больше страна, тем менее легко выяснить ее реальное мнение и тем менее трудно ее подделать; когда это выяснено или предполагается, тем более уважаемой она является в глазах людей. Это благоприятно для власти правительства. По той же причине, чем обширнее страна, тем незначительнее каждый индивид в своих собственных глазах. Это может быть неблагоприятно для свободы.

Все, что способствует общему обмену настроениями, как хорошие дороги, внутренняя торговля, свободная пресса, и особенно циркуляция газет через все тело народа, и представители, отправляющиеся и возвращающиеся из каждой части, равносильно сокращению территориальных границ и благоприятно для свободы, где они могут быть слишком обширными.[688].

Эссе Джеймса Мэдисона появилось в тот момент, когда Конгресс США обсуждал принятие закона о почтовой службе. В ходе дебатов в Конгрессе возник вопрос, следует ли использовать почтовую систему для субсидирования доставки газет. В таких странах, как Великобритания, общим правилом было использовать почтовую службу для получения доходов, а не для субсидирования доставки. В Соединенных Штатах настроения конгресса склонялись в пользу субсидирования газет, чтобы общество могло лучше информировать себя. Но тут возник вопрос, какие газеты должны субсидироваться. Может быть, должен быть определенный список или даже одна газета? Элбридж Джерри, который был видным антифедералистом, решительно выступал против этого варианта, поскольку опасался, что это приведет к созданию «судебного вестника». Приняв Закон о почтовой службе 1792 года, Конгресс вместо этого выбрал противоположную стратегию. Предусматривалась субсидия, благодаря которой любая газета могла быть доставлена практически в любую точку территории за один пенни.[689]

РИСУНОК 10.3. Газеты в ранней Республике. Предполагаемое количество газет в обращении в каждом году. Оценка основана на данных Библиотеки Конгресса США «Хроника Америки: База данных исторических газет Америки».

Закон о почтовой службе 1792 года способствовал значительному увеличению тиража газет. Мы можем проследить рост тиража американских газет, используя данные из сборника ранних американских газет, подготовленного Библиотекой Конгресса. Записав начальную и конечную даты публикации каждой газеты, мы можем подсчитать количество газет, выходивших в тираж в каждом году в период с 1750 по 1820 год. Данные показаны на рисунке 10.3. На этом рисунке вертикальная линия показывает дату вступления в силу Закона о почтовой службе 1792 года. Из этих данных ясно, что в период ранней Республики наблюдался резкий рост числа газет, выходивших в тираж. В конце Революционной войны в 1783 году в обращении находилось 75 газет. К 1820 году их число увеличилось почти в десять раз и достигло 629.

Чтобы получить полное представление о доступе населения к новостям, необходимо также рассмотреть общее количество напечатанных экземпляров. Как и следовало ожидать, отследить количество копий сложнее, чем количество газет, но есть некоторые существующие оценки количества копий за отдельные годы.[690] На самом деле существует тесная корреляция между количеством копий, напечатанных в определенном году, и количеством газет в обращении. Таким образом, мы можем использовать количество газет в качестве косвенного показателя общего количества экземпляров.

Следующий вопрос заключается в том, насколько Закон о почтовой службе способствовал этому процессу расширения. Из рисунка 10.3 видно, что после 1792 года произошло резкое увеличение количества газет в обращении. Но расширение происходило и до этой даты. Этот процесс, по-видимому, начался в конце Войны за независимость.

Мы можем увидеть более четкое доказательство влияния Закона о почтовой службе, взглянув на географическое распределение газет. Из 148 газет, выходивших накануне принятия закона о почтовой службе, подавляющее большинство издавалось в крупных прибрежных городах. Некоторые наблюдатели опасались, что отсутствие новостей в глубинке страны способствовало бурным событиям, таким как восстание Шейса, произошедшее на западе Массачусетса. К 1800 году, через восемь лет после принятия закона о почтовой службе, новые газеты стали появляться в основном во внутренних районах, которые до этого имели лишь отдаленный доступ к новостям. О важности газет в США вскоре после принятия закона о почтовой службе 1792 года свидетельствует следующий комментарий французского обозревателя Жана-Эсприта Бонне: „В самые отдаленные места они приходят раз в неделю; в средних городах они выходят два дня в неделю, а в больших городах — утром, днем и вечером“.[691]

Возможность пересылать газеты за копейки помогала гражданам Ранней Республики быть в курсе дел своего правительства. Но в некоторых случаях это также помогало дезинформировать людей. Еще до выборов 1800 года, вызвавших разногласия, язвительные фальшивые новости играли заметную роль в американской политике. В 1788 году, во время дебатов о ратификации Конституции, Бен Франклин написал письмо редакторам „Пенсильванской газеты“, в котором притворился, что принимает точку зрения одного европейского наблюдателя, который, слегший с подагрой, решил развлечь себя чтением пачки газет из штата Пенсильвания. Наблюдатель описал свое впечатление от американской политики таким образом, что, если поменять несколько ярлыков, ее можно легко отнести к американской политике в нашу нынешнюю поляризованную эпоху.

«Ибо из этих газет я узнал, что ваш штат разделен на партии, что каждая партия приписывает все публичные действия другой порочным мотивам; что они даже не подозревают друг друга в малейшей степени честности; что антифедералисты являются таковыми лишь из страха потерять власть, места или вознаграждения, которыми они обладают или на которые рассчитывают; что федералисты — это группа заговорщиков, цель которых — установить тиранию над людьми и имуществом своих соотечественников и жить в роскоши за счет грабежа народа».[692]

Газета «Пенсильвания» так и не опубликовала письмо Франклина, но оно многое говорит о той эпохе. И отвратительная предвзятость была не единственным аспектом дебатов о ратификации. Были и случаи прямой лжи. Антифедералисты распространяли слухи о том, что Джон Джей сам стал противником Конституции. Федералисты опубликовали фальшивое письмо Дэниела Шейса, лидера восстания Шейса, призывающее антифедералистов разжигать мнение жителей приграничных районов, говоря об аристократии, олигархии и монархии.[693].

Если новые грошовые газеты могли распространять вымысел так же легко, как и правду, то как мы можем утверждать, что их существование способствовало укреплению демократии? Не должны ли мы думать, что эффект был прямо противоположным, как некоторые думают о влиянии социальных сетей сегодня? Чтобы ответить на эти два вопроса, нам нужно сначала задать другой: грошовые газеты по сравнению с чем еще? В сравнении с миром, где существует множество газет, ни одна из которых не занимается клеветой или наговорами, результаты деятельности грошовых газет могут показаться незначительными. Но вспомните, что, хотя Джеймс Мэдисон писал об общественном мнении в общих чертах, такие люди, как Элбридж Джерри, опасались более конкретного: идеи, что администрация федералистов создаст нечто сродни «судебной газете» и что это будет единственным источником информации о делах правительства для многих людей. В таких обстоятельствах было бы гораздо лучше иметь доступ к нескольким источникам новостей, даже если они будут предвзятыми; даже предвзятые источники могли бы предоставить некоторую информацию.[694] Если бы Соединенные Штаты пошли по пути создания «судебного вестника», американской демократии пришлось бы хуже.

Заключение: Изобретение современной демократии

Мы видели, что два противоречивых импульса обусловили развитие современной демократии в Соединенных Штатах. Первый заключался в том, что изначально обилие земли и нехватка рабочей силы делали необходимым консенсуальное управление с широким избирательным правом, которое, однако, распространялось только на свободных белых мужчин. Вторая — попытка разработчиков Конституции США отказаться от некоторых черт ранней демократии и создать большую дистанцию между представителями и обществом.

В колониальный период те же силы, которые подтолкнули коренных американцев к консенсуальному управлению, сделали то же самое и для европейских колонистов. Изобилие земли, легкость выезда и отсутствие принудительной государственной власти — все это делало консенсуальное управление необходимостью. Появились колониальные ассамблеи, которые помогали взимать налоги и отправлять правосудие. Широкое мужское избирательное право возникло не из-за какого-то конкретного плана, проекта или философии, а по той простой причине, что среди колонистов было мало первоначальных различий, на которых можно было бы основывать более строгую систему. Избирательное право также стало средством привлечения людей. Эти силы толкали в сторону демократии, если вы были европейским поселенцем. В условиях нехватки рабочей силы альтернативной стратегией было использование подневольных рабочих, которых можно было легко отличить от европейского населения и у которых не было хорошего выхода. В этом случае результатом стало рабство африканцев. Ранняя демократия и рабство имеют одни и те же истоки.

Импульс, который дали создатели Конституции, был похож на тот, который монархи навязывали в Англии, но не заходил так далеко. Как и в Англии, после 1787 года представители больше не были связаны мандатами, их не ограничивали ежегодные выборы, а центральное правительство обладало значительными полномочиями по налогообложению и применению вооруженной силы. Однако события 1787 года по трем основным параметрам сильно отличались от английских.

Во-первых, необходимый компромисс в Филадельфии обеспечил относительно короткий срок полномочий Палаты представителей, даже если выборы не проводились ежегодно. Бикамерализм способствовал этому компромиссу, поскольку выборы в Палату представителей стали почти такими же частыми, как ежегодные выборы, которых добивался Элбридж Джерри, а выборы в Сенат стали ближе к семилетнему сроку, который Джеймс Мэдисон считал подходящим и который применялся в Англии с 1716 года.

Вторая причина заключалась в том, что избирательное право для мужчин в Соединенных Штатах по-прежнему было очень широким. В Великобритании правило сорока шиллингов для фригольдеров гарантировало, что процент взрослых мужчин, которые могли голосовать, исчислялся однозначными цифрами. Когда это правило было введено в действие в 1429 году, оно означало расширение избирательного права по сравнению с предшествующими выборами. Однако в течение более чем четырех столетий в него не вносилось никаких изменений, пока в 1832 году не был принят закон о Великой реформе. В британских колониях Северной Америки применение того же правила привело к гораздо иному результату, позволив голосовать большинству взрослых мужчин. Хотя английские левеллеры были первыми, кто предложил широкое избирательное право для мужчин, их идея была впервые реализована в Америке.

Последнее отличие заключалось в том, что в отличие от других стран, которые в конце концов совершили переход, современная демократия в Соединенных Штатах еще долго оставалась незавершенной — только через триста пятьдесят лет после 1619 года афроамериканцы получили избирательные права наравне с другими. Это не было завоеванием, которое произошло в результате одного переломного момента; вместо этого оно стало результатом того, что некоторые ученые называют долгим и неустойчивым маршем.[695] В конечном итоге получение права голоса афроамериканцами указывает на еще одно важное свойство современной демократии: именно потому, что она стремится сделать политическое участие всеобщим, в рамках этой формы правления исключенные имеют весомые аргументы для требования тех же прав, что и другие. Ранней демократии не хватало этого свойства.

Глава 11. Распространение современной демократии

НАЧИНАЯ С АНГЛО-АМЕРИКАНСКИХ истоков, современная демократия распространилась сначала на другие земли, заселенные европейцами, а затем и на другие территории по мере того, как народы освобождались от европейского колониального господства. Распространение современной демократии — поразительное явление. Не менее поразительно и то, что к концу XX века даже правительства государств, которые не выглядели демократическими, заявляли, что они демократические. Они называли себя народными республиками, социалистическими республиками или даже демократическими народными республиками, как в случае с современной Северной Кореей. Теперь мы можем рассмотреть, могут ли те же факторы, которые мы рассмотрели в первых десяти главах, помочь объяснить глобальное распространение демократии. Современная демократия с большей вероятностью укоренится там, где есть наследие слабости государства и где правители нуждаются в своем народе. Имеют значение и предшествующие традиции коллективного управления.

Карты распространения демократии

Мы можем начать размышлять о глобальном распространении современной демократии с диаграммы, которая показывает все развитие в одной картине. За последние несколько десятилетий социологи разработали множество количественных показателей демократии. Некоторые авторы ориентируются на минималистское определение демократии, основанное на наличии конкурентных выборов с широким избирательным правом, на которых действующие партии имеют шанс проиграть.[696] Альтернативный подход заключается в принятии субъективной меры демократии, такой как индекс Polity.[697] Здесь эксперты субъективно оценивают страну на основе ряда отдельных компонентов. Затем эти компоненты суммируются, и если результат превышает определенный порог, страна называется демократической.

РИСУНОК 11.1. Становление современной демократии. Рассчитано и представлено компанией Our World in Data на основе данных из базы Polity IV. Демократиями здесь считаются страны с общим баллом Polity шесть или выше.

На рисунке 11.1 показана доля населения мира, живущего в условиях демократии, автократии или колонии, на основе индекса Polity. Альтернативные способы кодирования показали бы аналогичную картину. Можно выделить три основных момента демократизации, которые соответствуют трем «волнам» демократизации, отмеченным политологом Сэмюэлем Хантингтоном.[698]

Первая волна была медленной, начавшейся в начале XIX века и достигшей кульминации после Первой мировой войны.[699] Она включала в себя медленное движение европейских государств к демократии, и я посвящу этому первую часть главы. Одним из факторов, приведших к демократии в Европе, было то, с чем мы уже сталкивались в других частях книги: в условиях массовой мобилизации на войну правителям нужен был народ, и поэтому всеобщая воинская повинность привела к всеобщему избирательному праву. Я также рассмотрю распространение избирательного права на женщин. Во многих отношениях это было более революционным событием, чем достижение всеобщего избирательного права для мужчин.

Вторая волна демократизации пришлась на период после Второй мировой войны, когда европейские диктатуры вернулись к демократии, а в новых независимых странах, таких как Индия, были приняты демократические конституции. Следует помнить, что до этого момента, пока в Европе распространялась демократия, многие народы в других странах управлялись европейцами извне и настолько недемократично, насколько это было возможно. В рамках этой второй волны я сосредоточусь на одном главном вопросе: Почему демократическое правление не возникло в Китае и России, в то время как оно прочно укоренилось в Индии? Долгосрочное наследие государственного развития помогает объяснить это расхождение. В Китае долгая история государственного присутствия дала китайской коммунистической партии возможность использовать некоторые аспекты имперского наследия, такие как регистрация домохозяйств. Любой, кто попытался бы сделать то же самое в Индии, имел бы гораздо меньше государственного наследия, на которое можно было бы опереться.

Третья из трех волн Хантингтона началась с демократизации Пиренейского полуострова в середине 1970-х годов, но что наиболее очевидно из рисунка 11.1, так это резкое расширение демократии после падения Берлинской стены в 1989 году.[700] В третьем разделе этой главы я спрошу, как получилось, что многие африканские страны стали демократиями после этой даты. Согласно практически любой общепринятой политологической теории, африканские страны не должны быть демократиями сегодня. Они слишком бедны, слишком разобщены и слишком неравны, чтобы поддерживать такую форму правления. На самом деле в ряде африканских государств все сложилось иначе. Я буду утверждать, что это может быть связано как с традициями ранней демократии, так и с относительным отсутствием истории сильных принудительных государств.

Изучая рисунок 11.1, мы должны следить за тем, чтобы не попасть в ловушку. Она заключается в том, что демократия зародилась в одном месте, а затем распространилась по всему миру. Это верно для современной демократии, но не для ранней. Как мы видели в этой книге, многие народы во многих районах, которые колонизировали европейцы, имели свои собственные формы ранней демократии — просто они были колонизированы европейцами, которые затем издалека навязали им недемократическое правление. Если бы мы смогли полностью проследить это движение и принять более широкое определение демократии, то пришли бы к выводу, что первоначальная доля людей, живущих в условиях той или иной формы демократии, была довольно высокой. Затем она упала в результате колонизации, а затем снова выросла, когда колонии стали независимыми. Это еще одна причина задуматься об упадке и подъеме демократии.

Демократия приходит в Европу

Нетрудно понять, почему Европа стала благодатной почвой для распространения современной демократии. Ранняя демократия была заметной чертой управления во многих местах Европы; в обществах существовало то, что Роджер Конглтон называет «моделью короля и совета», в которой правление разделялось между монархом и некоторыми членами общества.[701] Правда, в течение двух веков до Французской революции наблюдалось некоторое ослабление этой модели. Собрания могли проявлять упрямство, отказываясь от налогов, и монархи иногда находили другие способы достижения своих целей. Во Франции после 1614 года Генеральные эстаты бездействовали, а в Пруссии дело пошло гораздо дальше: полномочия Бранденбургского эстафетного собрания были полностью отменены. Но ни один европейский правитель не пошел в этом направлении так далеко, как Пруссия, и к 1789 году практика собраний все еще была хорошо известна.

Распространение демократии в Европе происходило последовательно. В тех случаях, когда они ослабли, представительные собрания были возрождены. Во многих случаях эти собрания носили то же название, что и их средневековые собратья. Наличие предшествующей базы, на которую можно опираться, помогает объяснить, почему так произошло. Впоследствии ассамблеи стали накапливать все больше власти, превратившись в центральную основу правительства, и это тоже было возвращением к средневековому прецеденту. Последним достижением демократии стало установление всеобщего избирательного права, в том числе для женщин, и конкурентных выборов. Мы должны спросить, почему все это произошло.

Когда люди пытаются объяснить распространение демократии в Европе, они почти всегда используют подход, ориентированный только на этот континент. Они спрашивают, как и почему условия в некоторых европейских странах привели к тому, что они быстрее продвигались по демократическому пути, а в некоторых случаях отступали от него. Но мы можем взглянуть на вещи и по-другому: можно ли понять европейскую демократизацию с точки зрения тех общих факторов, которые благоприятствовали демократии в других местах и в другие времена.

Расширяющееся пламя идей?

Самое простое объяснение прихода демократии в Европу заключается в том, что в основе Американской революции лежал набор радикально новых идей о политическом равенстве, и это оказалось очень мощным посланием. Это был огонь, который, разгоревшись, перерос в то, что один историк недавно назвал «расширяющимся пламенем».[702] Но в этой истории есть недостаток: для подавляющего большинства европейских государств существовал длительный перерыв между распространением американских идей и принятием всеобщего избирательного права. То же самое можно сказать и о распространении французских революционных идей.

В главе 9 мы видели, что идеи политического равенства американских колонистов уже встречались в других местах и в другое время. В 1640-х годах в Англии левеллеры и диггеры экспериментировали с точно такими же идеями широкого мужского избирательного права. Но к тому времени, когда они дошли до того, чтобы записать эти идеи, лидеры левеллеров были заключены в лондонский Тауэр. Экологические условия Северной Америки были гораздо более благоприятны для принятия широкого избирательного права. Возможно, сначала это должно было произойти, чтобы демократические практики распространились в Европе.

Второе, что нужно понять о распространении демократии в Европе, — это то, что по сравнению с другими «волнами» демократии эта была очень медленной. Падение Берлинской стены привело к значительному росту числа демократий в течение нескольких коротких лет. Но влияние Американской революции на Европу было гораздо медленнее, если считать итогом всеобщее избирательное право. Для большинства европейских государств этот процесс занял бы более века.

Стала ли Европа демократичной, потому что разбогатела?

Самое распространенное объяснение возникновения демократии, которое предлагают политологи, заключается в том, что она возникает по мере того, как страны богатеют. Это может происходить по разным причинам. Это может быть прямой эффект от роста доходов, если люди требуют больше политических прав, поскольку они выходят из бедности. Это может быть связано с рядом других эффектов, для которых доход на душу населения является косвенным показателем: по мере того как страны богатеют, это часто означает улучшение коммуникаций и транспорта, что позволяет людям мобилизоваться. Такой же эффект может иметь переход от сельскохозяйственной к промышленной экономике. Наконец, более высокий доход на душу населения может означать, что люди чаще бывают образованными и, следовательно, способны противостоять призывам лжепророков и демагогов, которые подрывают демократию.

Экономисты и политологи пролили немало чернил, пытаясь выяснить, действительно ли более высокий доход на душу населения и те вещи, с которыми он ассоциируется, способствуют развитию демократии. Здесь я хочу предложить более простой подход, который вернется к первой работе Сеймура Мартина Липсета на эту тему, вышедшей в 1959 году. Липсет сравнивал демократии и диктатуры в Европе и Латинской Америке по показателям дохода на душу населения, врачей на душу населения, телефонов, автомобилей, радио и газет. Он также изучил показатели образования и индустриализации. Результаты показали, что в стабильных демократиях уровень развития значительно выше.

Один из вопросов, связанных с анализом Липсета, заключается в том, является ли лучшей проверкой теории изучение уровней развития в 1959 году. Альтернативой может быть изучение уровней развития в то время, когда страна впервые демократизировалась — или имела шанс демократизироваться. Для большинства европейских стран это произошло задолго до 1959 года.

Возьмем пример Франции. В 1959 году ВВП на душу населения во Франции составлял чуть меньше 10 000 долларов в пересчете на сегодняшние доллары.[703] Там было много врачей, телефонов, радио, газет и автомобилей. Франция была менее развита, чем такие страны, как Соединенные Штаты, но ее вряд ли можно было назвать бедной. Но Франция не демократизировалась в 1959 году — она впервые стала стабильной демократией за девяносто лет до этой даты, в начале Третьей республики. В 1870 году доход на душу населения во Франции составлял всего 2 383 доллара в пересчете на сегодняшние деньги. Это примерно такой же ВВП на душу населения, как в Танзании или Сенегале сегодня, и во Франции в 1870 году, конечно же, не было ни телефонов, ни радио, ни автомобилей.

Франция в 1870 году стала стабильной демократией, несмотря на то, что была бедной развивающейся страной, и вряд ли она была уникальной в этом плане. Среди тринадцати западноевропейских стран средний доход на душу населения на момент демократизации составлял чуть более 3 000 долларов.[704] Четыре страны из этого списка на момент демократизации были беднее Франции. Кроме того, некоторые из этих стран стали стабильными демократиями до изобретения или распространения технологий связи и транспорта, которые многие считают критически важными для демократии.

Суть всего этого заключается в том, что на момент демократизации многие западноевропейские общества были довольно бедными, однако первая волна демократизации все же состоялась. Если рассматривать европейский опыт в этом свете, то, возможно, нас не должно удивлять, что сегодня ряд бедных стран, особенно в Африке, перешли к демократии.

Наследие слабых государств

Чтобы лучше понять, почему современная демократия распространилась в Европе, мы должны сначала вернуться к глубокому историческому фону, который я рассматривал в предыдущих главах. Это не может объяснить сроки европейской демократизации, но может объяснить, почему она в итоге произошла.

К началу XVIII века европейские государственные бюрократии окрепли, но были еще относительно слабыми с точки зрения мировой истории. Рассмотрим, как собирался «земельный налог» — важная часть британских доходов. Одним из способов сбора земельного налога было создание и обучение бюрократического аппарата, который мог бы заниматься оценкой стоимости земли и обработкой платежей. Именно так поступали другие общества за пределами Европы на протяжении тысячелетий. Но в Великобритании все было не так. Вместо этого земельный налог в Великобритании оценивался и собирался местными «комиссарами», назначаемыми короной. Как правило, это были представители местного дворянства, несомненно, сами обладатели значительной собственности, которые назначались членами парламента. Один из видных историков земельного налога заметил, что корона и министерство фактически практически не контролировали этих комиссаров. Это были неоплачиваемые лица — как правило, люди со значительными средствами, — которые не зависели от короны в финансовом отношении, и корона имела очень мало возможностей контролировать их.[705] Это не сильно отличалось от того, как поступали англосаксы, и приводило к тем же политическим результатам: управление через согласие было единственным способом.

Правда, Великобритания добилась значительного прогресса в организации централизованного сбора двух других видов налогов: таможенных пошлин на импорт и акцизов на товары общего потребления. Здесь число чиновников, управляющих этими двумя налогами, выросло с 2 524 сразу после Славной революции 1688 года до 7 114 в конце Американской войны за независимость, и соответственно выросли суммы сбора.[706] Это также помогает объяснить, почему люди яростно критиковали акциз как нечто, что откроет шлюзы тирании.[707] Те, кто делал такие замечания, согласились бы с аргументом, который я приводил на протяжении всей этой книги. Чего они не предполагали, так это того, как парламент сможет контролировать акциз, чтобы избежать тирании. Это еще один пример, указывающий на важность последовательности в развитии государства и демократии.

А как насчет «абсолютистских» государств Европы: не были ли они сильными? В некоторых исторических работах 1960-х и 1970-х годов было принято рассказывать об абсолютистских государствах ранней современной Европы и о том, как они развились из более консенсусных средневековых форм правления. Последующие работы показали, что, за исключением Пруссии при Гогенцоллернах, даже предположительно абсолютистские государства в итоге все равно были вынуждены работать через ассамблеи, чтобы добиться своего. Некоторые даже писали о «мифе об абсолютизме».[708]

Франция XVIII века — яркий пример того, как старые представления об абсолютизме зашли слишком далеко. Верно, что после 1614 года французские монархи перестали созывать Генеральные собрания; верно и то, что они пытались создать бюрократию, основанную на классе чиновников, называемых интендантами. Но даже такие монархи, как Людовик XIV, по-прежнему считали необходимым торговаться со своими подданными. Например, в ряде французских провинций сохранились ассамблеи, игравшие важную роль в установлении налогов. Джулиан Сванн подробно показал это на примере генеральных эстатов Бургундии, которые помогали короне повышать налоги и, следовательно, также играли роль в согласии с ними.[709] Эти же эстаты предоставляли займы французским монархам.[710] Генеральные эстаты Бургундии были далеко не уникальны в этой роли.[711] Все это говорит о том, что за исключением прусского случая европейский абсолютизм лучше рассматривать как идею, а не как описание прочно укоренившейся практики.

Подводя итог, можно сказать, что к тому времени, когда Американская революция поставила вопрос о демократии на повестку дня, в Западной Европе все еще существовал ряд относительно слабых государств, где правители были вынуждены полагаться на собрания и другие органы для получения согласия на свои действия. Это была благодатная почва для развития современной демократии.

Наследие собраний и голосований

На протяжении всей книги я говорил о том, что ранняя демократия — это человеческое изобретение, а не специфически европейское. Но есть два способа, с помощью которых европейцы до 1800 года внедряли инновации. Это использование формализованных выборов и создание собраний, охватывающих большие географические расстояния. Предварительное развитие обеих этих технологий означало, что к моменту Американской революции часть инфраструктуры современной демократии уже была создана. В отличие от других регионов, например, Ближнего Востока, где ранняя демократия существовала на местном уровне, но так и не была распространена. В главе 7 мы увидели, как такой способ функционирования затрудняет поддержание демократического управления в расширяющемся государстве. По мере того как ранний исламский халифат быстро расширялся, охватывая огромные расстояния, старые модели управления лицом к лицу, на основе консенсуса, больше не могли работать. Нужны были новые методы управления, но их трудно было изобрести в одночасье.

Помимо традиций проведения собраний, к моменту Американской революции европейцы уже несколько веков практиковали формализованное голосование. Так уж сложилось, что на местном уровне это было гораздо более распространено, чем на национальном. Как показала политолог Мелисса Шварцберг, в рамках католической церкви, большой и разветвленной организации, были предприняты значительные усилия по разработке теории голосования, а также теории большинства и супербольшинства.[712] В отдельных городах также проводились голосования, в том числе в номинально абсолютистских странах, таких как Франция.[713] Неудивительно, что сторонники широкого избирательного права в XIX веке часто пытались вспомнить эти ранние примеры, чтобы поддержать свою позицию.[714]

Правда, не только европейцы разработали практику голосования и голосования большинством. В период Камакура в Японии (1185–1333) монашеские группы управляли собой коллективно, руководствуясь принципом большинства.[715] Но не очевидно, что подобные примеры имели ту же силу, что и в Европе.

Другим способом новаторства европейцев была разработка четкой теории представительства, применимой к управлению большими территориями. В некоторых крупных государствах за пределами Европы существовали советы, но ограничения географического масштаба были очевидны, например, когда летописцы Ашанти в Западной Африке отмечали физические препятствия для участия в собраниях. Географические препятствия были бременем и в Европе. В другом месте я уже отмечал, что частота встреч ассамблей тесно коррелировала с географическим масштабом.[716] Это означало, что ассамблеи могли играть по-настоящему активную роль в управлении, например, контролировать расходы, только в относительно небольших полисах. Но географический масштаб был менее препятствием для получения согласия ассамблеи на налогообложение, поскольку это происходило реже.[717] Самым экстремальным примером этого был Четвертый Латеранский собор 1213–15 годов, на который папа Иннокентий III созвал представителей со всей Европы в попытке получить согласие на получение доходов.

Расширение избирательного права: Один человек, одно оружие, один голос

Исторические прецеденты, связанные с голосованием и собраниями, помогают объяснить, почему современная демократия распространилась в Европе, но они не могут объяснить время ее принятия. Хотя здесь могли сыграть роль многие факторы, ниже я хочу рассмотреть один из них в частности. На протяжении всей этой книги я подчеркивал, что демократия с большей вероятностью возникает тогда, когда правители нуждаются в своем народе. В девятнадцатом веке эта динамика вновь проявилась. Межгосударственная конкуренция и технологические изменения, в частности развитие железных дорог, сделали мобилизацию массовых армий необходимой и возможной.[718] Лучше всего это можно было сделать с помощью всеобщей воинской повинности, а ее можно было получить, если люди имели право голоса.

Примером такого явления может служить Швеция. Обеспокоенное перспективой оказаться втянутым в европейскую войну, шведское правительство в 1901 году добилось принятия закона, устанавливающего всеобщую воинскую повинность для всех мужчин. Вскоре это дало социал-демократам Швеции, партии меньшинства, новый лозунг: «Один человек, одно оружие, один голос». Как древние афиняне считали необходимым предоставить тетам большую политическую роль, потому что именно они гребли на лодках, так и двадцать пять веков спустя этот аргумент был тем же самым. Хьялмар Брантинг, ставший впоследствии первым премьер-министром Швеции от социал-демократов, говорил, что «избирательное право — это главный вопрос обороны Швеции». Швеция приняла всеобщее мужское избирательное право в 1909 году, и нет сомнений, что аргумент о воинской повинности помог проложить путь к этому изменению.[719]

Мы также можем рассмотреть более общие европейские данные о всеобщей воинской повинности и всеобщем избирательном праве, разделяя мужское и женское избирательное право.[720] Хотя не было аналогичного лозунга «одна женщина, один пистолет, один голос», во время двух мировых войн женщины взяли на себя новые роли, и некоторые утверждают, что это подкрепило их требования о равном избирательном праве.

Чтобы увидеть общую картину воинской повинности и всеобщего мужского избирательного права в двадцати странах Европы, рассмотрим две линии на рис. 11.2. Сплошная линия представляет собой долю стран, в которых действовала система всеобщей воинской повинности.[721] Пунктирная линия представляет собой долю стран, в которых существовало всеобщее мужское избирательное право. Эти линии настолько тесно пересекаются, что можно предположить наличие тесной взаимосвязи между ними.

Хотя две линии на рис. 11.2 следуют бесспорной общей тенденции, нам нужно копнуть немного глубже, чтобы понять, какова реальная связь между ними. Один из способов сделать это — рассмотреть временные рамки, основанные на простом принципе: чтобы одна вещь стала причиной другой вещи, она должна предшествовать ей. Когда мы таким образом распутываем взаимосвязь между всеобщей воинской повинностью и всеобщим избирательным правом, мы видим очень интересный результат. Раннее принятие всеобщей воинской повинности увеличивает вероятность того, что правительство впоследствии примет всеобщее мужское избирательное право. Обратная ситуация менее верна. Допустим, страна принимает всеобщую воинскую повинность, но еще не имеет всеобщего мужского избирательного права. Вероятность принятия всеобщего мужского избирательного права в ближайшие пять лет на 23% выше, чем в противном случае.[722] Теперь рассмотрим случай, когда страна уже приняла всеобщее избирательное право, но еще не приняла всеобщую воинскую повинность. В этом случае вероятность принятия всеобщей воинской повинности в ближайшие пять лет увеличивается всего на 4 процента.[723]

РИСУНОК 11.2. Один человек, одно оружие, один голос. На рисунке показана доля двадцати стран по годам, в которых существовало всеобщее и равное избирательное право для мужчин и всеобщая воинская повинность. (Источники см. в тексте).

Таким образом, получается, что принятие всеобщей воинской повинности столкнулось с давлением, вызванным последующим принятием всеобщего избирательного права для мужчин. Но если всеобщее мужское избирательное право появилось первым, это не увеличило шансы на то, что всеобщая воинская повинность также будет принята.

Можно задать вопрос: разве до XIX века европейские страны не вели крупномасштабных войн, в том числе с призывом в армию? Да, они это делали, но призыв в армию до XIX века был более ограниченным и, как правило, касался людей, которые уже были в нищете и не имели достаточных рычагов для получения права голоса. Изобретение железной дороги изменило ситуацию, поскольку стало возможным мобилизовать (и кормить) значительно большие армии, чем когда-либо прежде. Теперь можно было мобилизовать миллионные армии, и лучше всего они набирались через всеобщую воинскую повинность.[724]

Была одна европейская страна, где принцип «один человек — одно оружие — один голос» не действовал, и это была автократическая Пруссия. Прусское правительство впервые задумалось о системе всеобщей воинской повинности после опустошительных потерь, которые оно понесло в борьбе с Наполеоном и его французскими армиями. Французские идеи массового призыва и солдата-гражданина послужили мощным примером. Мы точно знаем, что некоторые прусские советники выступали за принятие французской модели. В 1808 году советник начальника штаба прусской армии предложил, что всеобщая военная служба может работать только в том случае, если граждане получат свободную конституцию, право голоса и возможность привлекать к ответственности власть имущих. Король Фридрих Вильгельм III проигнорировал этот совет. Вместо этого он решил провести более ограниченную реформу, запретив некоторые из жестоких дисциплинарных наказаний, которыми славилась прусская армия.[725] Как и в других автократиях, например в Китае времен Воюющих государств, воинская повинность в Пруссии обеспечивалась бюрократией, а не достигалась за счет предоставления политических прав.

Избирательные права для женщин

К 1900 году ряд европейских стран можно было с полным основанием назвать современными демократиями благодаря широкому избирательному праву, которое они предоставляли мужчинам, но ни одна из них не давала прав женщинам. Полвека спустя всеобщее женское избирательное право стало реальностью во всех странах, кроме Швейцарии. В конечном счете, это следует рассматривать как самое новое демократическое событие двадцатого века. Мужчины так или иначе участвовали в демократической политике на протяжении тысячелетий. Но, как мы видели в главе 2, прямое политическое участие женщин в ранних демократиях (и автократиях) было очень редким явлением. Было бы слишком сильным выводом утверждать, что изобретение политики означало исключение женщин, но истина, возможно, была недалека от этого.

В главе 2 мы увидели, что когда женщины пользовались политическим влиянием в ранних обществах, это, как правило, происходило в государствах с низким уровнем политической централизации. Если высшим уровнем управления была местная община или даже просто домохозяйство, то женское политическое влияние не было редкостью. Когда же существовал более высокий уровень управления, это происходило гораздо реже. Не исключено, что такое же явление преобладало в Европе до начала современной эпохи. В знаменитом труде, опубликованном в 1891 году, Мойсей Острогорский, ранний русский социолог и политолог, утверждал, что в Европе политическая власть женщин на местном уровне в «примитивных и средневековых общинах» была уничтожена с установлением более высокого уровня управления. Рассматривая местные общины, в частности те, в которых существовали некоторые общинные формы собственности, Острогорский привел примеры случаев, когда женщины играли заметную политическую роль. Когда управление перешло от спонтанных форм объединения к более структурированным и единообразным правилам, женщины утратили ту политическую роль, которой они пользовались.

Есть свидетельства, подтверждающие утверждения Острогорского о раннем периоде, но нам также не следует впадать в чрезмерно романтизированные представления о ранней и обильной женской власти. В некоторых исторических работах двадцатого века высказывалось предположение, что женщины играли важную роль в англосаксонском обществе, но утратили свое значение после нормандского завоевания. Более поздние работы говорят о том, что эта картина была чрезмерно упрощенной, поскольку основывалась на данных, касающихся только элиты. Более точной представляется картина, согласно которой простые женщины в поздней англосаксонской Англии действительно имели определенное влияние, но в ранний англосаксонский период неэлитные женщины были, по сути, собственностью.[726]

В некоторых смыслах движение к всеобщему женскому избирательному праву началось с восстановления политических прав женщин на местном уровне. В Англии уже в 1834 году женщины-налогоплательщицы получили право голосовать и входить в попечительские советы, которые управляли законами о бедных. После этого английские женщины почти столетие не получали избирательного права на национальном уровне. В 1862 году Швеция предоставила право голоса на муниципальных выборах женщинам, возглавляющим домохозяйства и являющимся налогоплательщиками.[727] Они не получат полного права голоса на национальных выборах еще шестьдесят лет.

И в шведском, и в английском случаях прослеживается связь между потребностью правительства в чьих-либо ресурсах (оплачиваемых в виде налогов) и предоставлением политических прав. Следующий важный вопрос — ускорило ли участие женщин в военных действиях двадцатого века появление женского избирательного права, как это было сделано для мужчин. Здесь ответ, похоже, возможен, но не по тем причинам, которые мы могли бы предположить.

Невероятно, чтобы риск войны способствовал развитию женского избирательного права до 1914 года. Женщин не призывали в армию и не требовали от них непосредственного участия в военных действиях. Учитывая тип войн, которые ожидались в то время, идея о том, что женщины будут играть важную роль в военных действиях, также не предполагалась. Две мировые войны оказались новым типом конфликта: женщины были призваны к участию в военных действиях как прямым, так и косвенным путем, включая государственное трудоустройство на военные нужды и замену мужчин в экономических задачах, которые считались критически важными. Если женщины могли выполнять эти задачи, которые обычно выполняли мужчины, то почему бы им не иметь право голоса?[728]

Очевидно, что в странах, участвовавших в двух мировых войнах, избирательное право для женщин было введено вскоре после них. Австрия и Великобритания предоставили женщинам избирательные права вскоре после Первой мировой войны, а Бельгия, Франция и Италия сделали тот же шаг сразу после Второй мировой войны — время здесь, конечно, не случайно.

Но поворот в этой истории заключается в том, что европейские государства, которые не принимали непосредственного участия в Первой мировой войне, также предприняли подобные шаги. После Первой мировой войны Дания, Нидерланды и Швеция ввели полное женское избирательное право. Это дает основание полагать, что, хотя военные действия женщин, возможно, и имели значение, окончание крупномасштабной войны открывало новые возможности для реформаторских движений в целом.

Остается возможность того, что появление женского избирательного права зависело от того, что мы можем назвать «нормальной» политикой, за неимением лучшего термина. Политолог Доун Тил недавно продемонстрировала, что когда существующие лидеры считали, что их партия получит непропорционально большую долю голосов от распространения избирательного права на женщин, они настаивали на этой реформе.[729] Можно считать это вариантом аргумента, который я приводил на протяжении всей этой книги, о том, что правители нуждаются в своем народе, но это несколько натянуто. Есть, однако, один способ, с помощью которого расширение женского избирательного права очень тесно зависело от аргументов, которые я привел. В некоторых штатах на западе США, таких как Вайоминг, давление, направленное на привлечение женщин в регион, где на каждую взрослую женщину приходилось шесть взрослых мужчин, подтолкнуло мужскую элиту к предоставлению избирательного права женщинам значительно раньше, чем это произошло в других штатах США.[730]

Демократия представляла меньшую опасность для элиты, чем её боялись

Есть еще одна важная причина распространения демократии в Европе. Со временем европейские элиты поняли, что им стоит опасаться демократии меньше, чем они полагали вначале.

На протяжении большей части XIX века дебаты о всеобщем избирательном праве со стороны европейской элиты вызывали те же опасения, что и у некоторых отцов-основателей Америки: массовое предоставление избирательных прав может повлечь за собой массовую экспроприацию собственности. Само слово «демократия» было грязным. Но по мере того как все больше и больше стран приобретали демократический опыт, ожидаемого катаклизма не произошло. В конечном итоге тот факт, что демократия представляла меньшую опасность для элит, чем первоначально опасались, возможно, помог обеспечить ее дальнейшее существование.

Данные о прогрессивном налогообложении показывают, что демократия сама по себе не привела к массовому перераспределению. В первой серии демократических восстаний 1848 года их участники призывали установить максимальные налоговые ставки, при которых самые богатые члены общества платили бы половину своих доходов в виде налогов.[731] Демократические революции 1848 года были слишком короткими, чтобы увидеть реализацию таких планов, но мы все равно можем использовать эти революции в качестве показателя для сравнения с тем, что произошло, когда демократия пришла окончательно. Накануне Первой мировой войны во многих европейских странах уже несколько десятилетий существовало всеобщее или почти всеобщее избирательное право. Но средняя верхняя предельная ставка подоходного налога в Европе все еще находилась на уровне однозначных цифр, и данные о ставках налога на наследство рассказывают очень похожую историю.[732] До 1914 года развитие демократии не привело к общему движению по перераспределению доходов или богатства через налоговую систему. Только впоследствии, в условиях массовых войн, когда к индивидуумам предъявлялись новые требования, были приняты круто прогрессивные налоговые системы.[733]

Далее рассмотрим данные о государственном долге. Политическая и экономическая элита Европы XIX века часто держала очень значительную часть своего состояния в государственных облигациях. В эпоху, когда многие государства финансировали свои долги за счет регрессивных налогов на товары общего потребления, существовало опасение, что массовое избирательное право может поставить под угрозу безопасность этой формы богатства. Могло возникнуть давление в сторону снижения налогов на потребление, даже если это приведет к дефолту правительства. В большинстве стран Европы ничего подобного не произошло. Чтобы убедиться в этом, мы можем посмотреть на доходность облигаций. В Великобритании доходность британских консолей выросла в преддверии принятия закона 1832 года, расширившего право голоса, но после этого она быстро вернулась на прежний уровень. Адитья Дасгупта и Дэниел Зиблатт показали, что скачки доходности в преддверии последующих законов о реформе избирательного права оказывались все менее значительными — держатели богатств понимали, что демократия представляет меньшую опасность, чем они опасались.[734]

В заключение рассмотрим, что мы знаем об эволюции неравенства богатства до и после расширения избирательного права. Экономисты часто измеряют неравенство богатства, оценивая, какой процент от общего богатства страны принадлежит 1 проценту домохозяйств (или отдельных лиц). Чтобы рассчитать эту долю, необходимо вести учет индивидуального богатства, и одним из источников такой информации являются данные о налогах на наследство или имущество. Поскольку Франция была одной из первых стран, принявших современный налог на наследство, французские данные дают нам особенно долгосрочное представление о неравенстве богатства до, во время и после расширения избирательного права.

На рисунке 11.3 показана эволюция неравенства богатства во Франции, начиная с 1810 года. В то время 1 процент самых богатых людей во Франции контролировал 46 процентов богатства страны. Во Франции был краткий эксперимент со всеобщим избирательным правом, начавшийся в 1848 году, когда была создана Вторая республика, но это был слишком короткий период, чтобы мы могли ожидать, что демократия сильно повлияет на распределение богатства.

РИСУНОК 11.3. Неравенство благосостояния и всеобщее избирательное право во Франции. Рисунок взят из Scheve and Stasavage 2017 на основе данных о неравенстве богатства, представленных в Piketty 2014.

Опыт Третьей республики дает нам возможность лучше проверить влияние всеобщего избирательного права на неравенство богатства. Всеобщее избирательное право было принято при учреждении республики в 1870 году и сохранялось вплоть до ее окончания в 1940 году. В течение первых четырех десятилетий республики неравенство богатства выросло с 50 до 60%. Только после этого неравенство стало неуклонно снижаться, так что к моменту поражения Франции от Германии в 1940 году доля 1% в национальном богатстве сократилась до чуть более трети.

Как мы можем интерпретировать эти изменения? Прежде всего следует сказать, что если бы вы были состоятельным парижанином в 1870-х годах, то все ваши первоначальные опасения по поводу республиканского правительства были бы вскоре развеяны. Французское правительство действительно создало систему обязательного начального образования. Это, по логике вещей, могло со временем повлиять на неравенство в благосостоянии, поскольку люди из более бедных семей смогли получить образование и устроиться на работу, но это не было тем уравниванием, которого элиты боялись от демократии. То, чего они боялись, — это массовая экспроприация и перераспределение, а ничего даже близко похожего не произошло.

Правительство Третьей республики в основном полагалось на регрессивные косвенные налоги и поддерживало систему прямого налогообложения, при которой ставка налога на доходы составляла, по оценкам, около 2%.[735] Франция в конце концов установила современный подоходный налог, но он был принят Национальным собранием только в 1913 году, а верхняя предельная ставка была установлена на уровне 2%. С налогом на наследство во Франции дело обстояло несколько иначе. В период диктатуры Наполеона III с 1851 по 1870 год он составлял 1,15%. С тех пор верхняя ставка налога на наследство оставалась ниже 2% до 1902 года, когда она была повышена до 5%, а накануне Первой мировой войны составляла 6,5%. Поскольку французские государственные облигации были основным способом хранения богатства в этот период, мы также можем отметить, что регулярное обслуживание государственного долга не прерывалось. В течение первых сорока пяти лет существования Республики практически не проводилась политика, которой опасалась элита.

Франция не стала исключением в том, что демократия не повлияла на неравенство богатства. В других странах, по которым у нас есть данные, неравенство богатства в конечном итоге снизилось, но время, когда это произошло, похоже, не имело особого отношения к тому, когда было достигнуто всеобщее избирательное право.[736] Похоже, что большее значение для неравенства богатства имела серия потрясений, вызванных двумя мировыми войнами и Великой депрессией. В условиях массовой мобилизации на войну левые политические силы смогли создать новые аргументы в пользу прогрессивного налогообложения, основанные на справедливости. Если труд подлежит призыву, то то же самое должно быть справедливо и в отношении капитала.[737] Войны и экономическая депрессия также привели к непредвиденной инфляции, которая значительно уменьшила реальную стоимость имеющихся состояний. Особенно это касалось держателей государственных долговых обязательств.[738]

Французские крестьяне: изначально плачевные

Существует два совершенно разных способа объяснить неспособность всеобщего избирательного права повлиять на распределение богатства. Первый способ подчеркивает некую форму захвата элитой демократии. Другой способ заключается в том, что левые партии, предлагавшие меры по сокращению неравенства, не понимали, чего хотят многие избиратели.

Франция снова предоставляет нам поучительный пример. В 1848 году городские восстания в Париже привели к свержению режима короля Луи Филиппа. Вместо него была провозглашена Вторая республика, которая должна была последовать за Первой республикой, недолго просуществовавшей во время Французской революции. На выборах в законодательное собрание 1849 года левые партии предложили «социальную республику», которая должна была проводить политику сокращения неравенства.[739] Многие надеялись (или боялись), что эта предвыборная платформа приведет к избранию левого большинства. На самом деле все произошло с точностью до наоборот. Было избрано правое большинство, меры по перераспределению средств были проигнорированы, и это еще не все. За несколько месяцев до законодательного собрания французские избиратели избрали Луи-Наполеона Бонапарта, племянника Наполеона Бонапарта, президентом Второй республики с огромным перевесом в 74% голосов. Три года спустя, в декабре 1851 года, Луи-Наполеон совершил переворот, чтобы упразднить Республику, и организовал плебисцит, на котором подавляющее большинство голосов предоставило ему все конституционные полномочия.

К краху Второй республики привело взаимное непонимание между городскими и сельскими группами. Парижские либералы и представители рабочего класса, возглавлявшие восстания, не прилагали особых усилий, чтобы понять мотивы французского крестьянства, составлявшего в это время подавляющее большинство французских избирателей. В той мере, в какой они пытались их понять, французское крестьянство характеризовалось как страдающее «сельским невежеством».[740] Это чувство сельского невежества подпитывалось непониманием того, что крестьяне голосовали «против своих собственных интересов», чтобы избрать большинство правых. Его подпитывал и тот факт, что некоторые районы, проголосовавшие за Луи-Наполеона в декабре, весной голосовали за левых, или наоборот. Если Хиллари Клинтон в 2016 году называла некоторых сторонников Дональда Трампа «плачевными», то мы могли бы назвать французских крестьян 1849 года, проголосовавших за правое большинство, «изначальными плачевными».

Первая неудача городской элиты, по-видимому, заключалась в том, что, предлагая одни меры, которые могли бы принести пользу крестьянству, они игнорировали другие. Была предложена более прогрессивная налоговая система, но вопрос о комплексной аграрной реформе был в значительной степени проигнорирован. Она могла бы включать в себя строительство дорог, ирригационные проекты и усилия по реформированию сельских кредитных рынков.[741]

На все это накладывался тот факт, что французская республиканская элита просто уделяла крестьянству слишком мало внимания, за исключением тех случаев, когда критиковала его за невежество. Крупные газеты республиканской стороны ссылались на «низшие классы», но когда они использовали этот термин, то имели в виду малообеспеченных жителей городов, а не сельской местности.[742] В целом крестьянство игнорировалось, или же наблюдатели сетовали на крестьянское невежество.[743] Это было интеллектуальное движение, которое в конечном итоге станет основой марксистской идеи «ложного сознания» — представления о том, что люди не понимают своих собственных интересов.

Удивительным образом некоторые силы, выступавшие за Республику, поддерживали идею ограничения голосования, чтобы в нем могли участвовать только те, кто осознает свои истинные интересы. Так поступил Пьер Жозеф Прудон, который утверждал, что для того, чтобы крестьяне могли голосовать, необходимо пятьдесят лет образования. В противном случае, как считалось, они будут иметь тот же статус, что и дети.[744] Существует жуткая параллель между подобными наблюдениями и нынешними предложениями в Соединенных Штатах по созданию «эпистократии», где голосовать смогут только те, кто обладает знаниями.[745]

Урок Второй республики во Франции заключается в том, что демократическое общество редко делится на тех, кто имеет богатство, и тех, кто его не имеет, — именно такой возможности так боялись отцы-основатели Америки. Вместо этого на пути раскола встают другие противоречия. В случае с Францией это было резкое различие между сельскими и городскими районами, что характерно для многих стран сегодня. Можно говорить и о еще одном расколе: разделении по поводу отношения к религии и государству. Это будет играть все более важную роль во французской политике в конце XIX века. Такой раскол может стать источником напряженности, подрывающей республику.

Именно это произошло во Франции в период с 1848 по 1851 год. Некоторые опасаются, что сегодня это может произойти и в Соединенных Штатах. Но по иронии судьбы разделение тех, кто не имел богатства, возможно, также позволило первоначальному распространению демократии во Франции и других странах Европы именно потому, что она представляла меньшую опасность для элиты, чем опасались.

Почему Китай не демократизировался?

Если мы переключим внимание с Европы на другие регионы мира, то главный вопрос заключается в том, почему современная демократия не распространилась в Китае. Китай неоднократно разочаровывал ожидания демократических оптимистов. Сначала это произошло с неудачей в построении успешного республиканского правления после отречения от престола последнего императора династии Цин в 1912 году. Затем это произошло с укреплением автократического правления Мао Цзэдуна после 1949 года. В последнее время это повторилось, поскольку быстрый экономический рост не привел к политической либерализации. Рассматривая каждое из этих событий, мы должны помнить еще об одном: несмотря на отсутствие институтов современной демократии, начиная с Мао Цзэдуна, китайские лидеры очень часто ссылались на «демократию» — минчжу в прямом переводе. Если Китай когда-нибудь и «демократизируется», то это может произойти не столько с установлением многопартийных выборов, сколько с другими методами, которые делают правящую партию все более зависимой от общественного мнения.

Никакого наследия управления Ассамблеей

После долгого упадка последняя императорская династия Китая — Цин — быстро рухнула в последние месяцы 1911 года. Серия восстаний завершилась отречением императора-ребенка Пуйи от престола в феврале 1912 года. На его месте возникла конституционная республика, широко известная как Бэйянское правительство. Хотя она просуществовала до 1928 года, уже через некоторое время Бэйянское правительство лишь номинально контролировало территорию Китая. В реальности многие китайские провинции получили автономию, часто под контролем полевых командиров. Проблема усугублялась тем, что гражданские лидеры правительства Бэйяна часто подчинялись своим генералам.

Временная конституция Китайской Республики, принятая в 1912 году, стала классическим примером современной демократии, хотя и с ограниченным избирательным правом. Трудно списать проблемы правительства Бэйяна на неудачный дизайн, поскольку конституция была непосредственно смоделирована на основе существующих примеров из Западной Европы и Соединенных Штатов. Власть должна была принадлежать собранию, президенту, министрам и судам. Члены ассамблеи должны были выбираться каждой провинцией, причем способ выбора определялся на местном уровне. Президент и вице-президент должны были избираться ассамблеей. Затем президент выбирал министров, которые управляли страной. Все это было прямым импортом модели, которая доказала свою эффективность в других странах.

Более серьезная причина неудачи правительства Бэйяна заключается в том, что трудно создать систему управления на основе собрания в условиях, когда нет истории такого управления. К концу правления династии Цин в определенных кругах возникло сильное чувство, что китайские институты необходимо переделать, в том числе перенять западные. Японские успехи в этом деле послужили немалым источником вдохновения. В рамках более широкого движения, включавшего, в частности, отмену системы императорских экзаменов, сторонники реформ рассматривали возможность введения системы управления собраниями. В 1909 году — всего за два года до своего падения — правительство Цин создало ряд провинциальных собраний, члены которых избирались дворянским сословием. Также должно было быть создано Национальное собрание, но эти органы не обладали реальной властью, поскольку не могли контролировать ни бюрократию, ни армию. Более того, ничего похожего на эти институты в Китае никогда не существовало. Чтобы найти похожую модель управления, нам придется вернуться к муниципальным собраниям гуо рен династии Восточная Чжоу — более чем за два тысячелетия до этой даты.

Историк Сяовэй Чжэн интерпретировал неудачу управления собраниями в Китае следующим образом. Как до, так и после 1911 года целью представителей китайских собраний было вырвать власть у абсолютной монархии, но при этом они стремились присвоить всю полноту власти себе. В отличие от стран, в которых ассамблеи долгое время ограничивали власть монархов, в Китае не было традиции ограничивать и распространять власть подобным образом.[746]

Наследие имперского государства

После японского вторжения и длительной и ожесточенной гражданской войны осенью 1949 года Мао Цзэдун провозгласил Китайскую Народную Республику. В конце 1940-х годов, когда Народно-освободительная армия установила единый контроль над страной, лидеры Коммунистической партии Китая пообещали покончить с тем, что они называли старым «феодальным» порядком императорской эпохи. Во многом им это удалось, прежде всего благодаря земельной реформе, которая лишила сельскую элиту ее богатств.[747] Это, безусловно, резко отличалось от республиканского правления периода 1911 года, когда власть сохранялась за существующими землевладельческими элитами. Это также согласуется с удивительной и более общей закономерностью, выявленной политологом Майклом Альбертусом. Оказывается, автократические правительства чаще проводят земельные реформы, чем демократические.[748] По крайней мере, таким образом, «демократия», провозглашенная Мао, была более успешной в перераспределении, чем многие избранные демократические правительства, но в этом случае земельная реформа сопровождалась очень значительным насилием и смертью.

Несмотря на отмену старого китайского порядка, были и другие важные способы, с помощью которых правительство КНР опиралось на давние традиции государственного контроля в Китае. Один из примеров такого явления связан с регистрацией и документированием населения. Из главы 6 мы можем вспомнить, что китайские династии с самого раннего времени были озабочены контролем над своим народом. Уже в период Воюющих государств это привело к появлению систем регистрации и учета населения. Они использовались для взимания налогов с людей либо путем призыва их рабочей силы на войну, либо путем реквизиции их сельскохозяйственной продукции. Эти системы также использовались для поощрения взаимного наблюдения среди населения.

Когда в 1949 году к власти пришла Коммунистическая партия Китая, Мао Цзэдун сделал следующее заявление о государственной власти. Заявив, что конечной целью коммунистов является ликвидация государственной власти, он подчеркнул, что в краткосрочной перспективе ее необходимо укрепить.

«Разве вы не хотите упразднить государственную власть?» Да, хотим, но не сейчас, мы пока не можем этого сделать. Почему? Потому что империализм еще существует, потому что в нашей стране еще существуют классы. Наша сегодняшняя задача — укреплять народный государственный аппарат, прежде всего народную армию, народную полицию и народные суды, чтобы укрепить национальную оборону и защитить интересы народа.[749]

Одним из способов укрепления государственной власти Коммунистической партией после 1949 года стало создание системы регистрации населения «хукоу».[750] Она напрямую опиралась на старую имперскую модель регистрации домохозяйств. В ней также использовался опыт националистического правительства, контролировавшего часть Китая в период с 1927 по 1949 год. В отличие от систем регистрации домохозяйств в предыдущие эпохи, система «хукоу» не используется в качестве основы для налогообложения. Ее основное назначение — поддержание порядка путем создания фактического ограничения свободы передвижения: человек может получать социальные пособия только в том районе, где он зарегистрирован.

Система «хукоу» — один из примеров сильного государственного наследия, которое в значительной степени способствовало автократическому правлению в Китае после 1949 года. Мы точно знаем, что при правительстве, контролируемом Гоминьданом в период с 1927 по 1949 год, предыдущие записи императорской эпохи были полезны для создания реестров населения.[751] Так же, должно быть, обстояло дело и после 1949 года.[752]

Коммерческая революция не привела к согласию в управлении государством

В последние годы Китай переживает драматическую коммерческую революцию. Следует напомнить, что в прошлом в стране также происходили коммерческие и технологические революции. Параллели между теми революциями и сегодняшним днем могут помочь нам лучше понять недавнюю недемократизацию Китая. Напомним, что во времена династии Сун в Китае наблюдался значительный рост урбанизации, а также внедрение новых технологий коммуникации. Быстрое распространение ксилографии позволило улучшить коммуникацию и распространить знания. Однако это не привело к таким политическим изменениям, которые, как считается, вызвало книгопечатание в Европе. Вместо этого китайское государство поощряло использование печати для распространения технических знаний и в то же время контролировало все публикации, чтобы предотвратить распространение неприятных политических идей. В последние годы мы наблюдаем повторение этого феномена с Интернетом и социальными сетями. Улучшение коммуникации между китайскими гражданами выгодно в той мере, в какой оно позволяет распространять знания, необходимые для развития. Но вопреки ожиданиям многих западных наблюдателей сайта несколько десятилетий назад, возможность распространения знаний, необходимых для инноваций и развития, не обязательно должна сопровождаться открытостью для распространения альтернативных политических идей. Пока что остается открытым вопрос, как долго это может сохраняться. Десять лет назад те, кто писал о влиянии проникновения Интернета в Китае, предполагали, что официальная цензура неоднократно подрывалась благодаря способности простых граждан находить новые и неожиданные формы протеста. Гуобинь Ян в 2009 году назвал это «миром карнавала, сообщества и споров в киберпространстве и через него».[753] Более поздние отзывы, например, Маргарет Робертс, явно менее оптимистичны.[754]

Китайская коммунистическая партия неоднократно ссылалась на демократию

Несмотря на все особенности, которые заставляют многих считать нынешнее китайское правительство автократией, с 1949 года и ранее китайские коммунистические лидеры неоднократно использовали слово «демократия», или «минчжу», когда говорили о том, как они управляют страной.[755] Когда Мао писал о демократии в начале становления Народной Республики, он вслед за писателями марксистского толка проводил различие между «буржуазной демократией», которая, по их мнению, существовала на Западе, и «народной демократией», которую он стремился установить.[756] Так какое же значение мы должны придавать идее народной демократии? Имеет ли она какое-либо значение в Китае или может иметь когда-нибудь?

Из недавней китайской практики ясно одно: народная демократия радикально отличается от того, что я называю современной демократией, поскольку она не предполагает выборов, в которых участвуют политические партии. Она также не включает в себя собрание, которое обеспечивает реальный контроль над исполнительной властью страны. На бумаге в Китае есть именно такой институт — Всекитайское собрание народных представителей, но люди, составлявшие Стандартную кросс-культурную выборку, не стали бы кодировать ее как пример управления через совет, потому что мало свидетельств того, что этот орган представляет собой сдержку для исполнительной власти.

Остается возможность, что народная демократия предполагает некое широкое участие населения в управлении, но без выборов. Когда в 1989 году одному протестующему китайскому студенту подсказали, что демократия должна быть в первую очередь связана с выборами, он сказал, что вместо этого думает о «Руссо и модели прямого участия».[757] Сегодня очевидно, что существует множество институционализированных площадок, через которые китайское правительство ищет мнения членов общества — вопрос в том, слушает ли оно их.

Неспособность России к демократизации

Имперская Россия представляет собой главный после Китая пример крупной державы, которой не удалось демократизироваться в XX веке, за исключением короткого периода после 1991 года, да и то изменения были лишь временными. Интересный факт о России заключается в том, что, на первый взгляд, предпосылки были практически противоположны китайским. В России не было интенсивного высокоурожайного сельского хозяйства, которое способствовало бюрократической альтернативе. В очень малонаселенной стране у русских крестьян также был вариант отхода: если их не устраивал местный барин, они могли просто переехать в другое место.[758] Наконец, у имперских русских правителей не было многих технологий, способствующих укреплению самодержавия, разработанных в других обществах. Почему же Россия не стала ранней демократией, а затем и современной? В конечном счете, самодержавная траектория России, возможно, была обусловлена тем, что в имперский период она имела слабое государство, но еще более слабое общество. В таких условиях правители мало что могли выиграть от создания системы представительства, подобной той, что сложилась в Западной Европе. Вместо этого они постепенно расширяли бюрократический контроль, даже если этот контроль был гораздо слабее того, что существовал в Пруссии, которой они стремились подражать.

Ранние русские ассамблеи

Российская государственная власть впервые возникла в результате территориальной консолидации князей Московии, начавшейся в XIV веке; она продолжалась до появления первого «царя» в России в 1547 году и институциональных реформ Петра Великого, который правил с 1682 по 1725 год. В Московии действительно существовали некоторые институты, которые могли стать основой для раннего демократического правления. Некоторые утверждают, что это была часть институциональной системы, заимствованной из монгольской практики, включая курултай, но это вызывает много споров.[759] Мы должны спросить, имели ли русские советы какое-либо сходство с представительными органами, которые возникли и процветали в Западной Европе в это время.

Первый из этих советов состоял из дворян, которые давали советы князю. В Московии и соседних государствах дворяне высшего ранга назывались боярами, поэтому совет стал известен позднейшим историкам как Боярская дума. Слово «дума» в данном случае буквально означает «мысль», но в дальнейшем его также принимают за «совет», «консультацию» или «совет».[760] Считается, что подобные советы проводились киевскими, а затем и московскими князьями с IX по XVIII век, так что нет сомнений, что речь идет об учреждении с длительной историей.[761] Проблема в том, что прерогативы Боярского совета были ограничены, и со временем они становились все более ограниченными — к 1670-м годам заседания совета стали чисто церемониальными.[762]

Второе учреждение, о котором я расскажу, стало известно как Земский собор, или «земское собрание». Это был более крупный орган, насчитывавший до нескольких сотен человек, который впервые был созван Иваном IV (Грозным), правившим с 1533 по 1584 год. Он был первым русским правителем, которого стали называть царем. Хотя само прозвище Ивана не позволяет считать его великим демократом, некоторые историки пытаются доказать, что земский собор был протопарламентским органом, который в конечном итоге мог привести Россию к демократии. Как и в случае с боярским советом, никто не использовал термин «земский собор», когда эти собрания происходили в XVI и XVII веках.[763] Известно лишь, что эти собрания были специальными мероприятиями, в которых участвовало от нескольких десятков до нескольких сотен человек. Значительное число участников составляли старшие военные слуги царя.[764] В итоге Земский собор не просуществовал до конца XVII века.

Помимо ограниченных прерогатив и специального характера, отличительной чертой ранних русских собраний от западноевропейских было отсутствие в них представителей городов. В главе 5 мы видели, что в Западной Европе, начиная с XIII века, представители городов получили доступ к собраниям, которые до этого состояли из дворян и духовенства. Это был переломный момент в развитии политического представительства и важный шаг на пути к построению современной демократии. В России этого просто не произошло. Кто-то может возразить, что разница объясняется самодержавной идеологией, но есть и более непосредственное объяснение: В России было мало городов.[765] Те города, которые существовали, были разбросаны по пугающе большой территории, и они, как правило, были маленькими и не очень развитыми. В Западной Европе коммерческие богатства средневековых городов открывали перед князьями широкие возможности. Города могли стать значительным источником налоговых поступлений, и они могли сами собирать эти поступления, если их представители получали места в собраниях. В России же города просто не стояли, не было и традиции гильдий и других корпоративных структур, как это было в Западной Европе.[766]

Хотя в России было мало городов, в ней изначально было крестьянство, чьи возможности выхода могли бы помочь проложить путь к ранней демократии, по крайней мере на местном уровне. Проблема заключалась в том, что на рубеже семнадцатого века крестьяне потеряли этот рычаг. Учитывая северное расположение России, ее крестьянство всегда было особенно восприимчиво к климатическим колебаниям. В 1601–1603 годах Россия пережила голод, вызванный климатическими условиями, который был особенно сильным. В результате этого и других событий крестьяне все чаще обращались за защитой к дворянам, и те лишились возможности выхода. К 1649 году это было закреплено законодательно, привязав крестьян к той земле, на которой они находились в данный момент.[767]

Создание бюрократической альтернативы

Альтернативой, которой придерживались цари России, было постепенное построение бюрократического государства. В XVII веке правители Московии создали бюрократию, основанную на канцелярской системе, укомплектованной группой лиц, известных как приказные люди. Эти люди служили по воле царя, а не обладали независимой властью. В отличие от большей части дворянства, приказные были грамотными. Количество канцелярий значительно увеличилось в течение семнадцатого века, а число приказных людей выросло в десять раз — с нескольких сотен в 1613 году, когда на престол вступил первый член семьи Романовых, до нескольких тысяч в 1689 году. Одной из особенностей этой бюрократии было то, что, как и в Пруссии того времени, существовала прямая связь между фискальными и военными делами, поскольку бюрократы принимали непосредственное участие в снабжении армии.[768] Цари России также успешно минимизировали любую степень самоуправления, которой обладали их города. В начале XVII века города потряс тот же кризис, что и крестьянство, и после этого была принята система градоначальников, каждый из которых назначался царем.[769]

Отмечая сходство имперской России с Пруссией, мы должны подчеркнуть и важнейшее различие. Бюрократия численностью в несколько тысяч человек была не особенно велика, если учесть, что в России в 1700 году насчитывалось до двадцати миллионов жителей, которые к тому же были разбросаны по огромной территории.[770] Пруссия поддерживала государственную бюрократию такого же размера, несмотря на то, что ее население составляло менее одной десятой населения России в это время.[771] Когда в 1718 году Петр I попытался провести перепись населения, на это ушло пять лет.[772] Конечным результатом развития российского государства стала относительно слабая государственная бюрократия, которая вытеснила еще более слабые представительные учреждения. Это помогло России надолго отойти от демократии.

Самая большая демократия в мире

Если бы некоторые из отцов-основателей Америки, опасавшиеся поддерживать республику в огромной стране, рассмотрели случай Индии, они бы наверняка отчаялись. Население Индии, составлявшее на момент обретения независимости 330 миллионов человек, более чем в сто раз превышало население Соединенных Штатов в 1776 году. Если бы вы были Сеймуром Мартином Липсетом, писавшим в 1959 году, вы бы также сделали негативный вывод — Индия была слишком бедна, чтобы стать демократией. На момент обретения независимости ее ВВП на душу населения (в сегодняшних долларах) составлял около 1400 долларов, то есть лишь наполовину меньше, чем во Франции в 1870 году. С точки зрения большинства общепринятых политологических теорий, Индии в конце 1940-х годов не было никакого резона быть демократией.

Возможно, британское влияние оказало определенный эффект на современную демократию в Индии. На последних этапах колониального правления в Индии было создано значительное самоуправление и развивались политические партии.[773] Это сильно отличается от Китая, где первоначальное британское влияние было связано с продажей опиума. Но это далеко не вся история и не самый важный элемент.

Более полное объяснение демократического успеха Индии заключается в том, что, в отличие от Китая, Индия в меньшей степени унаследовала централизованное бюрократическое государство. В то же время в Индии существовала традиция раннего демократического правления. Я не хочу сказать, что, поскольку клан Будды в шестом веке до нашей эры избирал своих лидеров, Индии суждено быть демократией и сегодня. Но эта традиция все еще могла иметь значение, и экономист и философ Амартия Сен высказал именно такое предположение.[774]

В отличие от Китая, Индия за последние два тысячелетия редко находилась под контролем единого государства. Если бы мы искали наследие сильного бюрократического государства, то обратили бы внимание на династию Великих Моголов, которая началась в 1526 году. Империя укрепилась, а государственные институты были построены во время правления Акбара с 1556 по 1605 год.

В начале правления Акбара сбор доходов Моголов напоминал скорее дань, чем налогообложение. В Северной Индии существовало множество вождеств разного размера, где местная элита организовывала крестьян для расчистки джунглей и возделывания земли. Акбар использовал свое правление для создания более централизованной системы, основанной на регулярном налогообложении доходов с земли. Это произошло при его министре финансов Тодаре Мале, который ввел статистику сельскохозяйственного производства, а также внедрил систему единых мер и весов. Он также создал бюрократический аппарат для оценки и сбора налогов, тогда как раньше правители Великих Моголов полагались на вольнонаемных местных жителей.[775] Все это привело к созданию системы, в которой правители Великих Моголов могли напрямую оценивать и собирать налоги, исходя из местных условий, и в результате к 1595 году императоры Великих Моголов смогли извлекать около 5 процентов от общего объема производства для своих целей. Это была значительная сумма, если сравнить ее с коэффициентами добычи на рисунке 1.1. Кроме того, это был, безусловно, более высокий уровень извлечения доходов, чем в любой европейской стране в это время.[776]

Главный факт централизованного и бюрократического правления Моголов заключается в том, что оно не продлилось долго, и даже в период своего расцвета не смогло уничтожить все остатки ранней демократии. Хотя Акбар создал централизованную налоговую систему, он не установил полностью централизованную форму правления. Он был вынужден признать существование клановых советов на местном уровне. Советы приняли новую систему доходов и в обмен на это сохранили право управлять другими аспектами своих дел.[777] То, как описываются эти советы, очень напоминает управление советами, которое мы рассматривали в Древней Индии в главе 2.

Империя Великих Моголов в конечном итоге распалась на ряд раздробленных, слабых государств-преемников с меньшей добывающей способностью, и именно такую модель управления нашли британцы после своего завоевания.[778] Когда британцы пытались управлять Индией, они столкнулись с той же проблемой, что и предыдущие правители: как связать воедино очень большую территорию, на которой проживает множество автономных местных групп. По мере того, как они это делали, британские наблюдатели делали выводы о природе индийских общин и о том, как они управляют собой. Чарльз Меткалф, писавший в 1836 году, так отозвался о традиции республиканского управления на уровне деревни.

Деревенские общины — это маленькие республики, имеющие внутри себя почти все, что они могут пожелать, и почти не зависящие от внешних связей. Кажется, что они продержатся там, где не продержится ничто другое. Династия за династией рушатся; революция сменяет революцию; индусы, патаны, моголы, махратты, сикхи, англичане — все они поочередно становятся хозяевами, но деревенская община остается неизменной.[779]

Индийские деревни были самоуправляемыми образованиями, которые периодически втягивались в более централизованные структуры, но никогда не оставались в них надолго. В Китае тоже так: со временем в деревне сменялись династии, но их расцвет и падение происходили медленнее. Кроме того, хотя китайские деревни имели механизмы самоуправления, трудно найти наблюдателей, называющих их «маленькими республиками». В общем, похоже, что долгая история коллективного управления в Индии сделала ее благодатной почвой для перехода к современной демократии.

Как демократия распространялась в Африке

Если большой историей успеха второй волны демократии было (повторное) установление демократии в Индии, то за тридцать лет после падения Берлинской стены одной из новых историй успеха демократии стало ее распространение в Африке к югу от Сахары.[780] По большинству показателей Африка сегодня остается регионом, где демократия менее распространена, чем в других странах. Успех был относительным. В 1989 году Африка была континентом, где почти монолитно господствовали однопартийные государства. Было несколько демократических форпостов в Ботсване и (частично) в Сенегале, но это было не более того. Многопартийные выборы практически не проводились. Тридцать лет спустя многопартийные выборы стали нормой. Во многих случаях они проходят с нарушениями и подтасовками, но примерно в трети стран континента мы можем говорить о настоящей демократии, причем не только с точки зрения того, как о ней судят посторонние, но и с точки зрения того, что говорят сами африканцы в ходе опросов. Это далеко не так, как на Ближнем Востоке — регионе с наследием сильных бюрократических государств, где практически не было перехода к демократии. Далее я выскажу предположение, что наследие слабости государства, возможно, помогло проложить путь к этим переменам. Но сначала я опишу первоначальный провал демократии, когда африканские страны впервые обрели независимость от колониального контроля.

Размышляя над историей демократии в Африке, мы должны вспомнить о фактах, которые мы видели в главе 2. Ранняя демократия была широко распространена в доколониальной Африке. Таким образом, траектория развития Африки — это еще одна иллюстрация упадка и последующего подъема демократии.

Солнца независимости

В 1968 году Ахмаду Курума, ивуарийский писатель, опубликовал книгу под названием «Солнца независимости» (Les soleils des indépendances). В ней он изобразил вымышленную страну, Эбони-Кост, где после ухода колониальной власти появились большие надежды на лучшую жизнь в качестве независимой страны. Но вместо этого наступила эра однопартийного государства. Первый опыт демократии в африканских странах после обретения независимости не был положительным. Когда африканские государства освободились от колониального контроля, в большинстве случаев около 1960 года, они создали институты современной демократии, но затем они быстро распались.

Гана представляет собой классический пример разгадки. Ее первые президентские выборы, состоявшиеся 27 апреля 1960 года, были многопартийными, на которых победил Кваме Нкрума. К 1964 году Гана официально стала однопартийным государством. В результате референдума Народная партия Конвенции стала единственной легальной партией — предположительно 99,91 процента из примерно трех миллионов поданных голосов высказались за это изменение.[781] После падения Нкрумы в 1966 году были вновь введены состязательные выборы, но страна пережила долгие годы военных переворотов, как неудачных, так и успешных.

В некоторых африканских странах однопартийное государство было создано сразу после обретения независимости. В 1960 году сосед Ганы — Кот-д’Ивуар — принял конституцию, согласно которой Демократическая партия Кот-д’Ивуара, или PDCI — по ее французской аббревиатуре, — стала единственной легальной партией. В ходе серии президентских выборов, проходивших с интервалом в пять лет с 1960 по 1985 год, лидер PDCI Феликс Уфуэ-Буаньи ни разу не получил менее 98,8% голосов. Это был весьма примечательный результат. И Кот-д’Ивуар при PDCI имел не только однопартийный контроль над выборами; он также имел однопартийный контроль над средствами массовой информации. С 1964 года каждое утро выходила одна ежедневная газета, Fraternité Matin, которая контролировалась правительством. Вечером выходила одна газета «Ивуар суар», также контролируемая правительством. Аналогичная ситуация сложилась с радио– и телеканалами.

Африканские автократии возникли не благодаря сильным государственным институтам, контролирующим общество.[782] В ряде государств были разработаны системы сбора доходов, но в основном это зависело от наличия экспортных культур, таких как кофе или какао. Учитывая ограниченное количество естественных гаваней в Африке, товарные культуры должны были экспортироваться из небольшого количества мест, и физический контроль над этими местами был достаточным для создания системы налогообложения. В такой стране, как Кот-д’Ивуар, вместо того чтобы создавать бюрократический аппарат для оценки и сбора налогов в отдельных деревнях, достаточно было контролировать и облагать налогом экспорт в двух узловых точках — портах Сан-Педро и Абиджан.

Вместо сильных государственных институтов именно поддержка извне позволила африканским автократиям выжить. Вспомните из обсуждения ранней демократии в Аравии, что более сильные и автократические государства смогли возникнуть благодаря поддержке внешних сил, которые боролись за контроль. В данном случае внешними державами были Римская и Сасанидская империи. В Африке в период с 1960 по 1989 год внешними державами были Соединенные Штаты, Советский Союз, Франция и, в меньшей степени, Великобритания. Кот-д’Ивуар представляет собой прекрасный пример того, как внешняя поддержка способствовала укреплению автократий, которые в противном случае были бы слабыми государствами. В 1970 году общее население Кот-д’Ивуара составляло около пяти миллионов человек.[783] Его армия насчитывала всего около пяти тысяч человек, то есть один солдат приходился примерно на тысячу человек. Для сравнения, это соотношение в пять раз меньше, чем в такой сильно милитаризованной стране, как Руанда. Но правительству Кот-д’Ивуара не нужно было иметь сильную армию, потому что у него была французская военная база в столице, Абиджане, и договор о взаимопомощи в области обороны. Именно после ослабления внешней поддержки автократии многие африканские правители окажутся не в состоянии противостоять демократизации.

Новая волна демократизации

Окончание холодной войны резко улучшило перспективы демократии в Африке, как и в других регионах. Вместо того чтобы поддерживать автократические режимы, чтобы получить преимущество перед конкурентами, те внешние державы, которые все еще вмешивались в дела Африки, с большей вероятностью проводили официальную политику продвижения демократии. Но демократическая волна после 1989 года не была чем-то, что определялось бы внешними силами. Вместо этого мы можем показать, как долгосрочное наследие развития африканских государств повлияло на возможности сохранения демократии. Демократия с большей вероятностью могла возникнуть и выжить в странах со слабыми государствами.

Весной 1991 года Сэмюэл Хантингтон опубликовал в журнале Journal of Democracy статью под названием «Третья волна демократии».[784] Это была статья, дополняющая его книгу с тем же названием. Хантингтон оценивал перспективы демократии в различных регионах мира, и его мнение о перспективах Африки было весьма туманным. Он исходил из того, что африканские страны слишком бедны, чтобы стать демократическими, и у них плохие перспективы роста. По его словам, «экономические препятствия на пути демократизации в Африке к югу от Сахары останутся непреодолимыми на протяжении всего XXI века».[785]

Если считать, что переход от отсутствия африканских демократий к демократии примерно в трети стран Африки — это большое изменение, то следует заключить, что предсказание Хантингтона оказалось слишком пессимистичным. Во введении к своей недавней ретроспективе африканских выборов Джейми Блек и Николя ван де Валле использовали три разных результата выборов в Африке в 2016 году, чтобы проиллюстрировать траекторию, по которой движутся разные страны. В Замбии выборы были испорчены насилием, проигравший не признал результат и был посажен в тюрьму победившим действующим президентом. Кроме того, в 2016 году действующий президент Гамбии отказался признать, что проиграл президентские выборы, несмотря на убедительные свидетельства обратного. Наконец, еще на одних выборах в 2016 году, на этот раз в Гане, проигравший действующий президент признал официальные результаты выборов, которые, по мнению экспертов, прошли в основном без проблем.[786]

Три опыта проведения выборов, приведенные Блеком и ван де Валле, оказываются весьма показательными для того, что думают об африканской демократии сторонние наблюдатели, дающие систематические оценки. Freedom House — организация, которая классифицирует страну как «электоральную демократию», если в ней, помимо политических прав, проводятся достаточно эффективные выборы. По мнению Freedom House, 29 процентов стран Африки к югу от Сахары сегодня являются демократическими.[787] Те внешние наблюдатели, которые составляют индекс Polity, используют более широкий спектр атрибутов для оценки того, является ли страна демократической. По мнению этих сторонних наблюдателей, 36% африканских стран сегодня являются демократическими.[788] Наконец, некоторые политологи определяют демократию на основе наличия свободных и справедливых выборов при всеобщем избирательном праве. Согласно одному из последних наборов данных, ровно одна треть стран Африки к югу от Сахары сегодня являются демократическими.[789]

Вместо того чтобы полагаться исключительно на сторонних наблюдателей, использующих абстрактные индексы, мы могли бы предпочесть спросить, считают ли сами африканцы, что живут в условиях демократии. Проект Afrobarometer регулярно проводит опросы в целом ряде африканских стран, спрашивая, считают ли люди, что их правительство можно назвать демократическим.[790] Одна из известных нам проблем, связанных с ответами на опросы, заключается в том, что на них могут влиять взгляды на вторую тему. Спросите кого-нибудь в Африке или где-либо еще, является ли его страна демократической, и на ответ может повлиять то, какая партия, которую он поддерживает, находится у власти. Чтобы решить эту проблему, я построил показатель самооценки демократии, который контролирует оценку индивидом деятельности действующего главы правительства. Идея заключается в том, что если даже те, кто считает, что действующий президент работает плохо, говорят, что их страна является демократической, то это довольно сильный сигнал. Аналогично, если те, кто считает, что президент работает хорошо, тем не менее говорят, что их страна не является демократической, это тоже о чем-то говорит.

Используя вышеописанную процедуру, я создал индекс «Самооценка демократии», основанный на ответах более чем 50 000 африканцев, опрошенных в рамках проекта «Афробарометр». Индекс имеет шкалу от 0 до 100, где 0 соответствует самой низкой средней самооценке (Судан), а 100 — стране с самой высокой самооценкой (Нигер). Гана заняла второе место после Нигера. Оказалось, что существует высокая корреляция между индексом самооценки демократии и классификациями внешних наблюдателей.[791] Далее я буду использовать шкалу самооценки, чтобы исследовать, как история слабости государства способствует развитию демократии.

Наследие слабости государства

Давайте вернемся к прогнозу Сэмюэля Хантингтона, сделанному в 1991 году, и его суждению о том, что африканские страны, вероятно, слишком бедны для поддержания демократии. Если это так, то если у каких-то африканских стран и есть шанс отклониться от этой тенденции, то это, скорее всего, те, которые более развиты, чем их сверстники. Мы можем определить это, посмотрев на страны с более высоким уровнем дохода на душу населения, с более высоким уровнем грамотности, а также, возможно, с более высоким уровнем урбанизации. Оказалось, что эти показатели поразительно плохо предсказывают демократию в современной Африке. При использовании индекса самооценки демократии именно те страны, которые беднее, менее урбанизированы и имеют более низкий уровень грамотности, имеют больше шансов стать демократическими государствами сегодня.[792]

РИСУНОК 11.4. Государственные доходы и демократия в Африке. На рисунке представлен индекс самооценки демократии, основанный на данных «Афробарометра» и сопоставленный с годовыми налоговыми поступлениями из базы данных МВФ World Revenue Longitudinal.

Есть и альтернативное объяснение, которое лучше объясняет сегодняшнюю африканскую демократию, и оно согласуется с тем, что я утверждал на протяжении всей этой книги: Вероятность того, что африканские страны сегодня являются демократиями, выше, если на момент падения Берлинской стены у них были слабые государства. Слабость государства могла затруднить действующим президентам сопротивление демократизации.[793]

Рассмотрите доказательства на рисунке 11.4. Это диаграмма рассеяния, на которой по вертикальной оси показана шкала самооценки демократии. По горизонтальной оси показаны среднегодовые налоги, собираемые правительством (как доля ВВП) в период с 1990 по 1992 год, в начале волны демократизации. Я сосредоточился на налоговых поступлениях, поскольку они лучше отражают силу государства, чем общие доходы, которые также включают доходы от природных ресурсов или потоки помощи. Налоговые поступления в 1990 году сильно различались. Отчасти это можно объяснить природными богатствами, но не только. В 1990 году налоговые поступления в Кот-д’Ивуаре были в четыре раза выше, чем в соседней Гане. Разница заключалась в истории государственного краха в Гане.

Тенденция, показанная на рисунке 11.4, очевидна. Сами африканцы гораздо чаще считают, что живут в условиях демократии в тех странах, где в начале нынешней волны демократизации уровень сбора налогов был ниже. Подразумеваемый эффект силы государства в 1990 году заключается в том, что при каждом увеличении доходов на 1 процент ВВП самооценка демократии снижается примерно на три пункта по шкале от 0 до 100.[794]

Отражает ли рисунок 11.4 эффект, при котором африканские правители, находящиеся в более слабом положении, не могли противостоять требованиям демократизации со стороны своих обществ? Не исключено, что взаимосвязь здесь также может отражать относительные потребности в иностранной помощи — правительства, испытывающие более сильные денежные затруднения, были бы менее способны противостоять требованиям доноров о проведении выборов. Однако требования доноров часто оказывали большее влияние на формальные признаки демократии — были ли проведены выборы, в которых участвовало несколько политических партий, — и меньшее — на более тонкие элементы, которые, вероятно, влияют на индекс самооценки.

Таким образом, вполне возможно, что наследие слабости государства создало благодатную почву для демократизации в Африке. Одна из интересных особенностей этого явления заключается в том, что если мы посмотрим на связь между демократией и собираемостью налогов в африканских странах сегодня, то мы больше не увидим никакой корреляции. Это означает, что демократизирующиеся страны смогли догнать своих сверстников по уровню собираемости налогов. Это может быть просто процесс возврата к среднему значению, а может быть и более целенаправленная история государственного строительства. Если так, то это еще один пример последовательности. Демократия может быть более устойчивой, если ее становлению предшествует развитие сильного государства.

Если африканская демократия кажется более осуществимой в тех случаях, когда государство изначально было слабым, то у этого есть и обратная сторона. Без эффективного государства трудно предоставлять такие услуги, как образование и здравоохранение, на которые люди могли бы рассчитывать. Возможно, в некоторых случаях это привело к равновесию, когда слабость государства означает, что центральные правители считают невозможным поддерживать автократию и в то же время не имеют возможности предоставлять услуги своему народу.[795]

Наконец, есть и другая часть этой истории, которая заставляет нас сделать не столь радужные выводы относительно будущего демократии в Африке. Некоторые африканские страны — те, где свободные и справедливые выборы не прижились, — тем не менее, создали все более мощные бюрократии. Возьмем, к примеру, Уганду — страну, которая в 1990-х годах, казалось, переходила к системе свободных и справедливых выборов, но с тех пор превратилась в нечто вроде выборной автократии. Пиа Раффлер, политолог, показала, что сегодня в Уганде бюрократы обладают большей властью на местном уровне, чем политики.[796]

Удивительное распространение современной демократии

Распространение современной демократии за последние двести лет было поразительным и удивительным. Демократия распространилась в странах и местах, которые, по мнению многих, были слишком бедны, чтобы поддерживать этот институт. В то же время, когда другие страны становились богаче, демократия не прижилась, несмотря на ожидания, что она приживется. Долгосрочные модели государственного развития дают лучшее объяснение произошедшему. Современная демократия имеет больше шансов укорениться в тех регионах, где нет истории сильного бюрократического государства, которое могло бы закрепить автократическое правление. В то же время демократическая стабильность в этих местах вряд ли была обеспечена. В заключительной главе этой книги я спрошу, что будет дальше с современной демократией.

Глава 12. Продолжающийся демократический эксперимент

СЕГОДНЯ МЫ ЖИВЕМ В ЭПОХУ демократического беспокойства. В странах, которые раньше называли «развитым индустриальным миром», ощущается страх, что антидемократические рефлексы, не ощущавшиеся в течение многих десятилетий, внезапно пробудились. Параллельно с этим общественность голосует за политические альтернативы, которые многим кажутся шокирующими и необъяснимыми. Еще десять лет назад мало кто мог себе представить, что уроки несостоявшихся демократий в других странах будут использоваться для того, чтобы задаться вопросом, не постигнет ли Соединенные Штаты та же участь.[797] К этому следует добавить, что в странах, недавно перешедших к демократии, возникают вопросы, не является ли это движение менее неизбежным, чем казалось раньше. Новое слово дня для тех, кто оценивает демократию в этих странах, — «откат».[798] Наконец, такие стойкие автократии, как Китай, похоже, предлагают больше альтернативных моделей, чем десятилетия назад. Всего этого достаточно, чтобы задуматься о том, что, возможно, эта книга должна была быть посвящена подъему и последующему упадку демократии, а не наоборот. В этой заключительной главе я спрошу, что история говорит нам о наших нынешних демократических тревогах.

История говорит о том, что современная демократия — это продолжающийся эксперимент, и во многих отношениях мы должны удивляться тому, что она вообще работает. Вспомните критику, высказанную Джоном Тейлором вскоре после принятия Конституции США. Он опасался, что выборы в Конгресс, проводимые раз в два года, станут лишь кратковременным «политическим спазмом» и «однодневной насмешкой над важностью», после чего «5 000» вновь утвердят свое господство над «5 000 000». Тейлор выступал за усиление контроля на местах, где люди могли бы принимать участие в жизни общества более регулярно и быть в более тесном контакте со своими представителями. Двести десять лет спустя политический теоретик по имени Джон Данн скажет нечто похожее, и он выразил это следующим образом.

Если в древней демократии граждане свободно и сразу выбирали для себя, то современная демократия, похоже, в основном состоит в том, что граждане очень периодически, в весьма стесненных обстоятельствах, выбирают относительно небольшое число своих собратьев, которые в дальнейшем будут выбирать за них. Существует множество очевидных способов, с помощью которых современным гражданам нет необходимости соглашаться на эту сделку.[799]

Комментарии Тейлора и Данна, сделанные с разницей в два столетия, указывают на первую точку перелома современной демократии: участие граждан очень широко, но оно также рискует стать очень тонким. Вопрос в том, когда граждане начнут думать, что это нечто иное, чем фикция, которой опасался Тейлор. Альтернативой может стать ситуация, когда демократия либо умрет, либо будет существовать только под именем, поскольку 5000 человек — то, что сегодня мы бы назвали верхушкой 0,1 процента — будут доминировать в неравной демократии такого рода, о которой писал политолог Ларри Бартелс.[800]

Размышляя над тем, как создать республику, многие мыслители XVIII и XIX веков придерживались противоположной Тейлору точки зрения. Они опасались, что 5 000 000 экспроприируют богатство 5 000. Этого опасались не только авторы «Федералистских документов». Во всей Западной Европе после 1789 года политические мыслители стремились создать республиканские институты, которые ограничили бы влияние масс.[801] Наиболее очевидным способом добиться этого было ограничение избирательного права, или система взвешенного голосования, или верхние палаты в законодательных органах, чтобы противостоять народным страстям. Но, как мы видели в главе 11, эти опасения оказались преувеличенными. Даже после введения всеобщего избирательного права не произошло массового перераспределения богатства. В конечном итоге неравенство в богатстве все же снизилось, но не в результате демократии. Вместо этого к такому сдвигу привели военные события, экономический кризис, а также, возможно, технологические изменения. История показывает, что даже при полной демократии риск того, что 5 000 будут доминировать, гораздо выше, чем угроза того, что 5 000 000 экспроприируют 5 000.

Второе место перелома современной демократии касается исполнительной власти. Оказывается, что избранный лидер во главе современного демократического государства иногда может вести себя так же деспотично, как и автократ. В ранних демократиях от гуронов до Голландской республики это было просто невозможно, поскольку власть была настолько децентрализована. Эта децентрализация делала систему стабильной, но ее недостатком была негибкость. Голландцы убедились в этом, когда крайняя децентрализация их институтов привела к экономическому застою — местные интересы создавали барьеры для выхода на рынки, что подавляло инновации.

Англичане стали первопроходцами в создании прототипа централизованной исполнительной власти в современной демократии. В эпоху Средневековья европейские монархи обычно имели дело с представительными собраниями, обладавшими значительной блокирующей властью. Местные власти могли ограничивать своих представителей строгими мандатами. Они могли отклонять отдельные решения. Иногда они могли даже отказаться от участия. В Англии все эти ограничения исчезли к концу XIV века. Короне удалось навязать более централизованную форму правления. Как только парламент установил верховенство над короной после 1688 года, он взял на себя ту же роль — парламент получил своего рода абсолютную власть. Согласно Конституции США, власть исполнительной власти теоретически значительно более ограничена. Однако в последние десятилетия наблюдается значительный рост исполнительной власти через бюрократию, особенно когда Конгресс разделен и/или не в состоянии действовать. В 2010 году Брюс Акерман, выдающийся конституционный исследователь, писал о своих опасениях по поводу «угрозы, которую представляет собой превращение Белого дома в платформу для харизматического экстремизма и бюрократического беззакония».[802] По мнению многих, именно это и произошло через несколько лет после этого.

В общем, по мере перехода от ранней к современной демократии в обществе возникли две проблемы. Первая — это проблема поддержания связи граждан с удаленным государством. Вторая — ограничение исполнительной власти. Мы должны рассмотреть каждую из них по очереди.

Проблема отдаленного государства

Распространенное мнение об американской демократии заключается в том, что проблемы институционального дизайна были решены в Филадельфии в 1787 году. Защищая предложенную конституцию, авторы «Федералистской книги» утверждали, что большая республика будет более стабильной, чем маленькая. Альтернативная точка зрения, которую я хочу изложить здесь, заключается в том, что Конституция США не решила проблему недоверия к отдаленному государству. Необходимо постоянно вкладывать средства в то, чтобы граждане продолжали доверять современной демократии.[803]

Возможно, Джеймс Мэдисон ошибался насчет больших республик

В эссе, ставшем известным как «Федералист 10», Джеймс Мэдисон привел доводы в пользу того, что большая республика более устойчива, чем маленькая. В сочинении, которое Клинтон Росситер в 1961 году назвал «мастерским анализом», Мэдисон сосредоточился на проблемах «фракций» или на том, что мы сегодня можем назвать чрезмерной партийностью, поляризацией и конфликтами. Он утверждал, что в небольших республиках этих проблем будет больше. Поэтому беспокойство по поводу огромных географических масштабов предлагаемых Соединенных Штатов Америки было необоснованным — в большой республике беды фракций, действующих на местном уровне, будут сведены на нет. Справедливости ради следует отметить, что интерпретация Росситера «Федералиста 10» была доминирующей. Возможно, в 1961 году она звучала лучше, чем в 2020-м. В современном мире можно утверждать, что проблемы поляризации подпитываются именно тем, что Соединенные Штаты включают в себя множество регионов, где люди придерживаются совершенно разных взглядов. Сегодня мы также лучше видим, что у большой республики может быть и другая цена: недоверие и разобщенность граждан.

«Федералист 10» появился в нью-йоркских газетах 23 ноября 1787 года. Аргументы Мэдисона были приурочены к ответу на эссе, написанное антифедералистом, взявшим псевдоним Брут. За четыре недели до Мэдисона, 18 октября 1787 года, Брут опубликовал в New York Journal эссе, в котором содержалась следующая критика предлагаемой республики.

Разные части столь обширной страны не смогут ознакомиться с поведением своих представителей и узнать о причинах, на которых основываются принимаемые меры. Следствием этого будет то, что они не будут доверять своим законодательным органам, будут подозревать их в честолюбивых замыслах, ревностно относиться к каждой принимаемой ими мере и не будут поддерживать принимаемые ими законы.[804]

В то время как Мэдисон сосредоточился на проблемах фракций, Брут подчеркивал связь между отдельными гражданами и их правительством. И цитата из его эссе звучит так, как может описать сегодняшние Соединенные Штаты, где доверие к федеральному правительству достигло низшей точки.

Недоверие и дистанционное управление

Мы можем использовать данные опросов о доверии к правительству, чтобы поддержать аргумент, который привел Брут. В разных странах и регионах доверие к правительству в среднем ниже в более масштабных структурах. Но в то же время данные свидетельствуют о том, что крупный масштаб — это не судьба.

Сначала рассмотрим данные осеннего опроса Евробарометра 2018 года о доверии к национальному правительству.[805] Среди стран с населением менее двадцати миллионов человек уровень доверия к правительству составляет в среднем 49 процентов. В странах с населением более двадцати миллионов человек средний уровень доверия к правительству составляет всего 32 процента — разница разительная.[806] Но данные также свидетельствуют о том, что препятствие в виде больших масштабов можно преодолеть. С уровнем доверия к правительству в 54 процента Германия с населением более 80 миллионов человек напоминает страны с гораздо меньшим населением. К сожалению, малые масштабы тоже не судьба. Несмотря на относительно небольшое население в одиннадцать миллионов человек, доверие к правительству в Греции составляет всего 14 процентов.

Данные опросов, проведенных в Соединенных Штатах, отражают международные тенденции. Сегодня принято говорить о снижении доверия к правительству в США, и некоторые ученые доказывают, что недостаток доверия к федеральному правительству мешает лидерам проводить новую политику.[807] Но эта проблема недоверия наиболее актуальна для федерального правительства, а не для органов власти штатов и местного самоуправления, которые действуют в меньшем масштабе.[808] Та же картина наблюдается и со СМИ: на местном уровне доверие выше.

Справиться с недоверием

Как справиться с нынешним недоверием к правительству? Один из вариантов — передать власть на более низкие уровни. Консервативный комментатор Юваль Левин называет «субсидиарность» принципом, согласно которому управление должно осуществляться на самом низком уровне, который является практичным.[809] Лидеры Европейского союза использовали тот же термин в качестве способа решения проблемы «демократического дефицита» в своем регионе. Мы уже в значительной степени используем субсидиарность в Соединенных Штатах, передавая штатам и местным органам власти ответственность за такие вещи, как образование, охрана порядка и т. д.

Проблема с решением о субсидиарности заключается в том, что оно может зайти только так далеко. Брайан Барри, влиятельный политический теоретик, высказал эту мысль, анализируя работу Роберта Даля и Эдварда Тафте о размере и демократии. По мнению Барри, ограничение управления все более мелкими единицами не имеет смысла, если эти единицы становятся настолько малы, что не могут контролировать происходящие вокруг них события.[810] Теоретически можно устроить так, чтобы Янгстаун, штат Огайо, проводил собственную торговую политику и устанавливал собственную валюту. Но жители Янгстауна вскоре обнаружили бы, что события диктуются им внешними субъектами.

Итак, что же в отсутствие дальнейшей передачи полномочий на более низкие уровни может способствовать возрождению доверия к федеральному правительству США? Здесь нам следует вспомнить уроки истории, причем истории Ранней Республики. В главе 10 мы увидели, что положения Конституции сами по себе не гарантируют, что граждане смогут составить информированное мнение о федеральном правительстве. К 1791 году Джеймс Мэдисон и сам был готов признать, что гражданам большой республики трудно информировать себя. Это заставило его поддержать усилия по субсидированию распространения газет. Позднее реформаторы предложили систему общего школьного образования, финансируемого штатом, для достижения той же цели.

Урок ранней республики заключается в том, что конституционный дизайн сам по себе недостаточен для того, чтобы граждане были информированы и доверяли своему правительству. В больших современных демократиях необходимы постоянные инвестиции, чтобы демократия выжила, а не осталась только под названием «5 000», которые контролируют ситуацию.

Как бы выглядели подобные инвестиции сегодня? Если бы я писал эту книгу десять или пятнадцать лет назад, то, возможно, предположил бы, что с появлением Интернета граждане смогут больше, чем когда-либо прежде, участвовать в делах правительства. Сегодня такое предсказание покажется причудливым. Было бы преувеличением утверждать, что переход к интернет-коммуникациям является основной причиной роста недоверия американцев к федеральному правительству; данные опросов показывают, что снижение доверия произошло гораздо раньше. Но нет и никаких доказательств того, что новые средства коммуникации через Интернет способствовали укреплению доверия.

Чтобы увидеть эффект от общения в социальных сетях, нам нужно осознать разницу между ранней республикой и сегодняшним днем. В 1790-х годах, не имея доступа к газетам, многие граждане новых Соединенных Штатов не имели реальной возможности получить информацию о своем правительстве. Поэтому новая политика распространения газет, субсидируемая государством, имела очевидные последствия. Сегодня вопрос не в отсутствии информации, а в ее наличии — люди могут утонуть в информации (и дезинформации), если захотят. Ключевой вопрос заключается в том, как внедрение новых технологий заставляет людей отказываться от старых источников информации, возможно, меняя их представление о правительстве.

Одна из очевидных тенденций в доступе к новостям в последние годы — исчезновение местных источников новостей по мере появления новых национальных источников и замены одних источников другими. Проблема заключается в том, что местные новостные источники сообщают о событиях как местного, так и национального масштаба, и люди склонны доверять местным новостным СМИ больше, чем национальным. Местные газеты также способствуют развитию демократии в сообществах. По разным причинам структура медиарынков может привести к исчезновению местных источников новостей, которые считаются более надежными.[811]

Возвращение к ранней демократии?

Некоторые ученые утверждают, что для усмирения отдаленного государства необходимы более решительные меры, которые выходят далеко за рамки простой реорганизации способа получения людьми новостей. Идея состоит в том, чтобы дать гражданам, и особенно неэлитарным гражданам, роль в правительстве, выходящую за рамки простого голосования на выборах. Джон Маккормик, политический теоретик, выступает за возвращение к некоторым чертам управления, присутствовавшим в городских республиках в Италии эпохи Возрождения, которые поддерживал Никколо Макиавелли. К ним относятся использование ассамблей, исключающих представителей элиты общества, процедуры назначения, сочетающие лотерею с выборами, и, наконец, возможность политических судов, проводимых гражданами. Можно также рассмотреть вопрос о восстановлении независимых мандатов и инструкций для представителей того типа, который я рассматривал в этой книге. К этому списку можно добавить практику отзыва избранных должностных лиц. На самом деле, когда североамериканские колонисты в таких местах, как Коннектикут и Род-Айленд, впервые внедряли подобную практику на собраниях, они черпали прямое вдохновение из трудов Макиавелли.[812]

Хотя возрождение этих мер, связанных с ранней демократией, вполне возможно, мы должны помнить, что, будь то итальянские городские республики или колониальные американские собрания, эти практики существовали в малых масштабах. Примечательно, что пионерами здесь были небольшие колонии Коннектикут и Род-Айленд.[813] Необходимо задаться вопросом, могут ли подобные практики быть реализованы, и с общим удовлетворением, в более крупных обществах сегодня. Недавний опыт штата Калифорния в области гражданских инициатив и отзыва выборных должностных лиц позволяет предположить, что это не так.

Более эффективным способом решения проблемы может стать использование современных технологий для установления более тесной связи между представителями и гражданами. Ключ к этому не просто в том, чтобы граждане высказывали свое мнение, а в том, чтобы они чувствовали, что действительно участвуют в процессе управления.[814] В то же время эти методы все еще далеки от демократии лицом к лицу, которая, как подчеркивают выдающиеся ученые, такие как Джейн Мэнсбридж, способствует единству и удовлетворяет потребности в участии, присущие людям.[815]

Страх перед сильным государством

Стабильности ранних демократий способствовал тот факт, что они существовали в условиях отсутствия централизованного государственного принуждения. Проблема современной демократии заключается в том, чтобы совместить основной принцип, согласно которому народ должен обладать властью, с тем фактом, что повседневными делами правительства управляет сильное бюрократическое государство.

Риск усиления государства в Соединенных Штатах

Вполне вероятно, что в течение значительного времени после создания Республики защита, обеспечиваемая слабым центральным государством, сохранялась. Новое федеральное правительство имело право устанавливать собственные налоги, финансировать и содержать армию; эти положения, по мнению антифедералистов, могли привести к тирании, но по современным меркам эти опасения кажутся причудливыми. Армия, использовавшаяся для борьбы с восстанием виски 1794 года, была бы плохо подготовлена к подавлению демократии по всей стране. Центр просто не был достаточно мощным.

На самом деле вопрос заключается в том, насколько велик риск того, что современное государство, подобное тому, что существует сегодня в Соединенных Штатах, может быть использовано для установления автократического правления. Один из правдоподобных ответов на этот вопрос заключается в том, что на самом деле современное американское государство просто слишком сложное и громоздкое, чтобы кто-то мог успешно его захватить. Выдвигая этот аргумент, Тайлер Коуэн добавил, что, хотя федеральное правительство велико по количеству занятых в нем людей (2,1 миллиона в 2013 году), большинство из них обучены для выполнения задач, которые не особенно хорошо подходят для установления автократии.[816]

Несмотря на то, что федеральный аппарат США не особенно приспособлен к тому, чтобы служить автократическим целям, существуют важные способы, с помощью которых американские президенты обладают весьма значительными полномочиями действовать автономно, что, по мнению некоторых, представляет риск для демократии. Ирония заключается в том, что можно было бы подумать, что американские президенты ограничены законодательными и судебными механизмами сдержек и противовесов, так что это невозможно. В 1960 году Ричард Нойштадт знаменито утверждал, что, учитывая институциональные ограничения, с которыми они сталкиваются, американские президенты должны править путем убеждения. Это было бы похоже на то, как мы описывали правителей ранней демократии, лишенных возможности править в одностороннем порядке. Но с тех пор возможности президентов править с помощью исполнительных приказов значительно расширились, и это фактически усилилось благодаря законодательной системе сдержек и противовесов. Когда Конгресс разделен, у президентов появляется больше возможностей для выполнения указов, не дожидаясь их отмены законодательным путем.[817] Одна из ироний заключается в том, что эти полномочия иногда расширялись президентами, которых нельзя обвинить в авторитарных наклонностях, например Бараком Обамой, только для того, чтобы потом эти расширенные полномочия использовал Дональд Трамп. Вспомните из главы 6, что именно централизация императорской власти при просвещенных императорах династии Сун проложила путь к более произвольному правлению при династии Мин.

Важность последовательности

Еще одна особенность силы государства, о которой мы должны помнить, заключается в том, что она наиболее негативно сказывается на демократии — как ранней, так и современной — когда государство появляется первым. На протяжении долгой истории в тех регионах, где первыми возникали сильные бюрократические государства, демократия впоследствии появлялась реже. Джейкоб Харири, политолог, назвал этот феномен «автократическим наследием ранней государственности».[818] Возьмем пример Египта, где можно сказать, что египетской бюрократии пять тысяч лет — это, безусловно, должно негативно сказаться на возможности установления демократии. Вспомните, что когда ИГИЛ установило контроль над большей частью Ирака, они смогли провести целенаправленную стратегию кооптации существующей иракской бюрократии. Те, кто наследует сильные государства, также склонны наследовать автократию.

Самая большая причина не опасаться, несмотря на все признаки, за будущее демократии в Соединенных Штатах и Западной Европе также связана с упоминанием последовательности. Имея долгую историю слабой государственной бюрократии, западноевропейцы и поселенцы в Северной Америке разработали формы управления на основе консенсуса, которые оставили очень глубокие следы. Однако, говоря об этом, мы должны помнить, что европейцы не уникальны в этом отношении. В Африке сегодня наследие слабости государства и ранней демократии может быть именно тем, что способствует развитию современной демократии в ряде стран.

Китай как бюрократическая альтернатива

На протяжении всей этой книги я подчеркивал, что Китай представляет собой самый яркий пример бюрократической альтернативы. В Китае государство появилось первым, а управление по согласию так и не последовало. Центральное бюрократическое государство возникло очень рано — еще при династии Чжоу, и необходимость обращаться за помощью к членам общества при управлении была гораздо меньше, чем в Европе. Внешние вторжения происходили, даже часто, но они никогда не разрушали государство полностью, как это случилось в Европе с падением Рима или в Греции с падением царств бронзового века, предшествовавших полису. В Китае внешние захватчики вместо этого утверждались в качестве новых династий.

Во время протестов на площади Тяньаньмэнь тридцать лет назад западные наблюдатели иногда предполагали, что экономическое развитие обязательно подтолкнет Китай в сторону демократии. Это произойдет по двум взаимосвязанным причинам. Первая связана с требованиями граждан — по мере того как Китай становился богаче, граждане требовали демократии, а экономическое развитие ослабляло позиции государства, чтобы противостоять этому. Вторая причина связана с политическим режимом, необходимым для обеспечения устойчивого роста. В конечном итоге, если бы китайское руководство хотело развития, ему пришлось бы демократизироваться, потому что это был единственный политический режим, который мог бы обеспечить его.

Сегодня оба эти аргумента кажутся пережитками более оптимистичной эпохи, по крайней мере, в отношении западных людей. Всегда легко осуждать подобные ошибочные предсказания, но, оглядываясь назад, более глубокий взгляд на историю мог бы привести к другим прогнозам, даже в 1989 году. Если обратиться к европейской истории, то мы привыкли думать, что экономическое развитие укрепляет общество и побуждает правителей к управлению по согласию. Именно так и произошло с торговой революцией Средневековья и возвышением городов. Но во времена династии Сун в Китае примерно в то же время произошла собственная торговая революция без какого-либо перехода к управлению на основе согласия — это была эпоха, когда центральная государственная власть укрепилась. Китайское государство воспользовалось быстрым ростом торговли, создав обширный бюрократический аппарат для сбора косвенных налогов. Этот резко контрастирует с европейской моделью, где монархи не обладали бюрократией, необходимой для самостоятельного сбора налогов, — вместо этого они заключали сделки с городами, которые собирали налоги.

Параллели между современным Китаем и Китаем времен династии Сун, конечно, не идеальны, но они есть. Стремительный коммерческий рост поддерживался значительными государственными инвестициями, и государство получило значительную прибыль. Централизованный государственный контроль также сохранился и даже укрепился с появлением новых технологий коммуникации. Во времена династии Сун массово развивалась ксилография, и государство направляло ее в нужное ему русло. Так, технические руководства выходили свободно, а политические тексты отслеживались и контролировались. Сегодня сложная цензура китайского «Великого файервола» помогла добиться очень похожего результата. Политическая информация строго контролируется, но нет такой необходимости ограничивать поток научных материалов.

Еще одна особенность китайской модели политического развития заключается в том, что отсутствие согласия не означает отсутствия подотчетности. Начиная с 1059 года до н. э. китайские императоры публично заявляли о важности Мандата Неба. Это был удобный способ для нынешней династии объяснить, почему предыдущая династия заслужила потерю власти, но это также устанавливало стандарт работы для будущего. Механизма, обеспечивающего исполнение этого мандата, не существовало, но тот факт, что китайским императорам впервые пришла в голову эта идея и что они продолжали ссылаться на нее, показывает, что даже в условиях автократии правитель может чувствовать себя вынужденным устанавливать стандарты эффективности.

В конечном счете, Китай не является отклонением от европейской модели политического развития; это просто другой путь, который имеет свою логику и вполне может остаться таковым.

Причины для оптимизма и пессимизма

Если вы сторонник демократии — как и я, — то эта книга может дать вам понять, что есть основания для надежды. Люди управляют собой коллективно с момента возникновения первых оседлых цивилизаций и раньше. Демократия — это не то, что происходит только в очень специфические моменты, такие как классические Афины, Италия эпохи Возрождения и Соединенные Штаты Америки. В то же время мы должны признать, что сохранение современной демократии сопряжено с двумя вызовами, которых не было в более ранних вариантах. Это риски сильной исполнительной власти и недоверие граждан. Решение этих проблем требует постоянных усилий и инвестиций, поскольку мы должны помнить, что если в современной демократии участие очень широкое, то оно также рискует быть не очень глубоким. Наконец, мы должны помнить, что тот факт, что современная демократия выживет, не означает, что мы будем довольны тем, как она работает, если 5 000 человек будут доминировать над 5 000 000. Вместо того чтобы спрашивать, выживет ли демократия, мы должны также спросить, будем ли мы удовлетворены той демократией, которая выживет.

Благодарности

За время исследований и написания этой книги я хотел бы выразить огромную благодарность множеству людей, которые давали мне советы, поддержку и руководство. Прежде всего, я хотел бы поблагодарить моего редактора Бриджит Флэннери-Маккой, которая во многом улучшила этот проект. Работать с ней было очень вдохновляюще. Я также хотел бы поблагодарить Эрика Крэхана, который помогал мне оформлять книгу на ранних этапах и всегда поддерживал меня. Редактор серии Джоэл Мокир, как всегда, делился ценными замечаниями, которые мог дать только он. В издательстве Принстонского университета Алена Чеканова и Али Паррингтон сделали процесс производства очень гладким, а Джеймса Шнайдера следует поблагодарить за его отличную работу по рекламе. Наконец, Дженн Бэкер внесла последние правки в книгу, проведя превосходное литературное редактирование.

Ученые из самых разных областей науки не только читали рукопись, но и давали советы на разных этапах, и делали это с большой охотой, даже когда я обращался к ним по вопросам, в которых они были гораздо более компетентны, чем я. В этот список входят Али Ахмед, Боб Аллен, Чарльз Анджелуччи, Кейт Болдуин, Пабло Бераменди, Лиза Блейдс, Мелани Камметт, Федерика Каругати, Пэт Иган, Джеф Фриден, Джек Голдстоун, Сэнди Гордон, Джессика Готтиб, Брюс Грант, Анна Гржимала-Буссе, Джейсон Цян Го, Джонатан Хайдт, Фил Хофман, Джеймс Кунг, Тимур Куран, Маргарет Леви, Дэрил Левинсон, Дженнифер Лондон, Бернард Манин, Изабела Марес, Йорген Мёллер, Джош Обер, Том Пепински, Стивен Пинкус, Пабло Керубин, Пиа Раффл, Усама Рафи Мара Ревкин, Уолтер Шайдель, Кен Шев, Майк Смит, Джоанна Уэйли Коэн, Юхуа Ван и Стивен Уилкинсон. Я также хотел бы поблагодарить слушателей семинаров в Чикагском университете, Университете Дьюка, Гарвардском университете, Университете Макгилла, Северо-Западном университете, юридическом факультете Нью-Йоркского университета, факультете политологии Нью-Йоркского университета, Стэнфордском университете, Утрехтском университете и Йельском университете.

Множество людей оказали мне отличную исследовательскую помощь, которая помогла сделать эту книгу такой, какой она является. Среди них Али Ахмед, Мариана Альварадо, Джейсон Цян Го, Лую Цзинь, Тине Полсен, Алессандро Веккьято, Яна Варшавски и Сидак Интисо.

Наконец, я хотел бы поблагодарить Лорен Браун за её товарищество и поддержку, а также моих родителей за всю ту поддержку и наставления, которые они давали мне на протяжении многих лет. Эта книга посвящается им.

Библиография

Abraham, Barbara A. 2013. “Danegeld — from Danish Tribute to English Land Tax: The Evolution of Danegeld from 991 to 1086.” In Studies in the History of Tax Law. Vol. 6. Ed. John Tiley. London: Bloomsbury Press.

Abramson, Scott and Cartes Boix. Forthcoming. “Endogenous Parliaments: The Domestic and International Roots of Long-Term Economic Growth and Executive Constraints in Europe.” International Organization.

Acemoglu, Daron. 2005. “Politics and Economics in Weak and Strong States.” Journal of Monetary Economics 52:1199–1226.

———. 2008. “Oligarchic versus Democratic Societies.” Journal of the European Economic Association 6:1–44.

Acemoglu, Daron, Davide Cantoni, Simon Johnson, and James Robinson. 2011. “The Consequences of Radical Reform: The French Revolution.” American Economic Review 101:3286–3307.

Acemoglu, Daron, Simon Johnson, and James A. Robinson. 2002. “Reversal of Fortune: Geography and Institutions in the Making of the Modern World Income Distribution.” Quarterly Journal of Economics 117:1231–94.

———. 2005. “The Rise of Europe: Atlantic Trade, Institutional Change, and Economic Growth.” American Economic Review 95:546–79.

Acemoglu, Daron, Simon Johnson, James Robinson, and Pierre Yared. 2008. “Income and Democracy.” American Economic Review 98:808–42.

Acemoglu, Daron, Suresh Naidu, Pascual Restrepo, and James A. Robinson. 2019. “Democracy Does Cause Growth.” Journal of Political Economy 127:47–100.

Acemoglu, Daron, and James Robinson. 2012. Why Nations Fail. New York: Crown Books.

———. 2019. The Narrow Corridor: States, Societies, and the Fate of Liberty. New York: Penguin Press.

Acemoglu, Daron, and Alexander Wolitzky. 2011. “The Economics of Labor Coercion.” Econometrica 79:555–600.

Acharya, Avidit, and Alexander Lee. 2019. “Path Dependence in European Development: Medieval Politics, Conflict, and State Building.” Comparative Political Studies 52:2171–2206.

Achen, Christopher, and Larry Bartels. 2016. Democracy for Realists: Why Elections Do Not Produce Responsive Government. Princeton: Princeton University Press.

Ackerman, Bruce. 2010. The Decline and Fall of the American Republic. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Adams, George Burton. 1914. Select Documents of English Constitutional History. New York: Macmillan.

Aghion, Philippe, and Jean Tirole. 1997. “Formal and Real Authority in Organizations.” Journal of Political Economy 105:1–29.

Ahmed, Ali, and David Stasavage. Forthcoming. “Origins of Early Democracy.” New York University. American Political Science Review.

Ahmed, Faisal. 2019. “The Political Legacy of Islamic Conquest.” Working paper, Princeton University.

Airlie, Stuart. 2003. “Talking Heads: Assemblies in Early Medieval Germany.” In Political Assemblies in the Earlier Middle Ages, ed. P. S. Barnwell and Marco Mostert, 29–46. Turnhout: Brepols.

Ake, Claude. 1996. Democracy and Development in Africa. Washington, DC: Brookings Institution.

Al Tamimi, Aymenn Jawad. 2015. “Principles in the Administration of the Islamic State.” htts://www.meforum.org/5700/islamic-state-master-plan.

Albertus, Michael. 2015. Autocracy and Redistribution: The Politics of Land Reform. Cambridge: Cambridge University Press.

Alef, Gustave. 1967. “Reflctions on the Boyar Duma in the Reign of Ivan III.” Slavonic and East European Review 45:76–123.

Allan, Sarah. 2015. Buried Ideas: Legends of Abdication and Ideal Government in Early Chinese Bamboo-Slip Manuscripts. Albany: State University of New York Press.

———. 2017. “The Jishi Outburst Flood of 1920 BCE and the Great Flood Legend in Ancient China: Preliminary Reflctions.” Journal of Chinese Humanities 3:23–34.

Allcott Hunt, and Mattew Gentzkow. 2017. “Social Media and Fake News in the 2016 Election.” Journal of Economic Perspectives 31:211–36.

Allcott Hunt, Luca Braghieri, Sarah Eichmeyer, and Mattew Gentzkow. 2019. “The Welfare Efects of Social Media.” Working paper, New York University.

Allen, Robert. 1997. “Agriculture and the Origins of the State in Egypt.” Explorations in Economic History 34:135–54.

———. 2005. “Real Wages in Europe and Asia: A First Look at the Long-Term Patterns.” In Living Standards in the Past, ed. Robert Allen, Tommy Bengtsson, and Martin Dribe, 111–30. Oxford: Oxford University Press.

———. 2009. The British Industrial Revolution in Global Perspective. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2017. “Falling Behind: The Financial Crisis of the Abbasid Caliphate and the Collapse of Civilization in Southern Mesopotamia.” New York University Abu Dhabi.

Allen, Robert, Jean-Pascal Bassino, Debin Ma, Christine Moll-Murata, and Jan Luiten van Zanden. 2011. “Wages, Prices, and Living Standards in China, 1738–1925: In Comparison with Europe, Japan and India.” Economic History Review 64:8–38.

Allen, Robert, Tommy Murphy, and Eric Schneider. 2012. “The Colonial Origins of the Divergence in the Americas: A Labor Market Approach.” Journal of Economic History 72:863–94.

Anderson, Perry. 1974. Lineages of the Absolutist State. London: Verso.

Andreski, Stanislav. 1968. Military Organization and Society. Berkeley: University of California Press.

Andrews, Charles McLean. 1921. A History ofEngland. London: Allyn and Bacon.

Ang, James. 2015. “What Drives the Historical Formation and Persistent Development of Territorial States?” Scandinavian Journal of Economics 117:1134–75.

Angelucci, Charles, Simone Meraglia, and Nico Voigtlaender. 2019. “How Merchants Towns Shaped Parliaments: From the Norman Conquest of England to the Great Reform Act.” Working paper, University of California–Los Angeles.

Aristotle. 1946. The Politics of Aristotle — Translated by Ernest Barker. Oxford: Clarendon Press.

Asiwaju, A. I. 1976. “Migrations as Revolt: The Example of the Ivory Coast and the Upper Volta before 1945.” Journal of African History 17:577–94.

Ayitty, George. 1991. Indigenous African Institutions. Leiden: Brill.

Bachrach, Bernard S. 2016. “Charlemagne and Carolingian Military Administration.” In Empires and Bureaucracy in World History: From Late Antiquity to the Twentieth Century, ed. Peter Crooks and Timothy H. Parsons, 170–96. Cambridge: Cambridge University Press.

Bagnall, Roger. 1995. Egypt in Late Antiquity. Princeton: Princeton University Press.

Bailkey, Nels. 1967. “Early Mesopotamian Constitutional Development.” American Historical Review: 72:1211–36.

Bailyn, Bernard. 1965. The Origins of American Politics. New York: Vintage Books.

———. 1967. The Ideological Origins of the American Revolution. Cambridge, MA: Harvard University Press.

———. 2012. The Barbarous Years: The Peopling of British North America: The Conflict of Civilizations, 1600–1675. New York: Vintage.

Bairoch, Paul, Jean Batou, and Pierre Ch èvre. 1988. The Population of European Cities from 800 to 1850. Geneva: Librairie Droz.

Baker, G., R. Gibbons, and K. J. Murphy. 1999. “Informal Authority in Organizations.” Journal of Law, Economics, and Organization 15:56–73.

Baldwin, Kate. 2015. The Paradox of Traditional Chiefs in Democratic Africa. New York: Cambridge University Press.

Baldwin, Kate, and Katharina Holzinger. Forthcoming. “Traditional Political Institutions and Democracy: Reassessing Thir Compatibility and Accountability.” Comparative Political Studies.

Ball, Terence, ed. 2012. The Federalist with Letters of “Brutus.” Cambridge: Cambridge University Press.

Barbero, A., and M. I. Loring. 2005. “The Catholic Visigothic Kingdom.” In The New Cambridge Medieval History. Vol. 1: C. 500–C. 700, ed. Paul Fouracre, 346–70. Cambridge: Cambridge University Press.

Barcelo, Miquel. 1984. “Un estudio sobre la estructura fical y procedimientos contables del emirato omeya de Cordoba y del Califato.” Acta Histórica et Archaeologica Medievalia 5–6:45–72.

Bard, Edouard, Grant Raisbeck, Francoise Yiou, and Jean Jouzel. 2000. “Solar Irradiance during the Last 1200 Years Based on Cosmogenic Nuclides.” Tellus 52B:985–92.

Barfild, Thmas. 1993. The Nomadic Alternative. Upper Saddle River, NJ: Prentice Hall.

Barjamovic, Gojko. 2004. “Civic Institutions and Self-Government in Southern Mesopotamia in the Mid-First Millennium BC.” In Assyria and Beyond: Studies Presented to Mogens Trolle Larsen. Leiden: Nederlands Instituut voor het nabije oosten.

Barker, Randolph. 2012. “The Origin and Spread of Early-Ripening Champa Rice: Its Impact on Song Dynasty China.” Rice 4:184–86.

Barnwell, P. S. 2003a. “Kings, Nobles, and Assemblies in the Barbarian Kingdoms.” In Political Assemblies in the Earlier Middle Ages, ed. P. S. Barnwell and Marco Mostert, 11–28. Turnhout: Brepols.

———. 2003b. “Political Assemblies: Introduction.” In Political Assemblies in the Earlier Middle Ages, ed. P. S. Barnwell and Marco Mostert, 1–10. Turnhout: Brepols.

Barnwell, P. S., and Marco Mostert, eds. 2003. Political Assemblies in the Earlier Middle Ages. Turnhout: Brepols.

Barratt Nick. 1996. “The Revenue of King John.” English Historical Review 111:835–55.

———. 1999. “The Revenues of King John and Philip Augustus Revisited.” In King John: New Interpretations, ed. S. D. Church. Woodbridge: Boydell Press.

———. 2004. “Finance on a Shoestring: The Exchequer in the Thirteenth Century.” In English Government in the Thirteenth Century, ed. Adrian Jobson. Woodbridge: Boydell Press.

Barro, Robert. 1996. “Democracy and Growth.” Journal of Economic Growth 1:1–27.

Barry, Brian. 1974. “Size and Democracy — Review of Dahl and Tuft.” Government and Opposition 9:492–93.

Bartels, Larry. 2008. Unequal Democracy: The Political Economy of the New Gilded Age. Princeton: Princeton University Press.

Barzel, Yoram. 1997. Economic Analysis of Property Rights. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2002. A Theory of the State: Economic Rights, Legal Rights, and the Scope of the State. Cambridge: Cambridge University Press.

Bass, Allen M. 1995. “Early Germanic Experience and the Origins of Representation.” Parliaments, Estates and Representation 15:1–11.

Bates, Robert, and Donald Lien. 1985. “A Note on Taxation, Development, and Representative Government.” Politics and Society 14:53–70.

Beard, Charles. 1913. An Economic Interpretation of the Constitution of the United States. New York: Macmillan.

Beckett John. 1985. “Land Tax or Excise: The Levying of Taxation in Seventeenth and Eighteenth Century England.” English Historical Review 100:285–308.

———. 1986. “Land Tax Administration at the Local Level, 1692–1798.” In Land and Property: The English Land Tax: 1692–1832, ed. Michael Turner and Dennis Mills. New York: St. Martin’s Press.

Bede. 1999. The Ecclesiastical History of the English People. Oxford: Oxford University Press.

Beik, William. 1985. Absolutism and Society in Seventeenth Century France: State Power and Provincial Aristocracy in Languedoc. Cambridge: Cambridge University Press.

Benario, Herbert. 1999. Tacitus: Germania. Warminster: Aris and Phillips.

Bendix, Reinhard. 1978. Kings or People: Power and the Mandate to Rule. Berkeley: University of California Press.

Bendix, Reinhard, and Stein Rokkan. 1962. “The Extension of National Citizenship to the Lower Classes.” Paper presented to the Fifth World Congress of Sociology.

Bentzen, Jeanet, Jacob Gerner Hariri, and James Robinson. 2019. “Power and Persistence: The Indigenous Roots of Representative Democracy.” Economic Journal 129:678–714.

Berdan, Frances. 2017. “Structure of the Triple Alliance Empire.” In The Oxford Handbook of the Aztecs, ed. Deborah Nichols and Enrique Rodriguez-Alegria. Oxford: Oxford University Press.

Berdan, Frances, and Patricia Rief Anawalt. 1992. The Codex Mendoza. 4 vols. Berkeley: University of California Press.

Berman, Sheri. 2019. Democracy and Dictatorship in Europe from the Ancien Régime to the Present Day. Oxford: Oxford University Press.

Bermeo, Nancy. 2016. “On Democratic Backsliding.” Journal of Democracy 27:5–19.

Besley, Timothy, and Torsten Persson. 2011. Pillars of Prosperity: The Political Economics of Developmental Clusters. Princeton: Princeton University Press.

Bielenstein, Hans. 1980. The Bureaucracy of Han Times. Cambridge: Cambridge University Press.

Binford, Lewis R. 2001. Constructing Frames of Reference: An Analytical Method for Archaeological Theory Building Using Ethnographic and Environmental Data Sets. Berkeley: University of California Press.

Bisson, Thmas. 1964. Assemblies and Representation in Languedoc in the Thirteenth Century. Princeton: Princeton University Press.

———. 1973. Medieval Representative Institutions: Their Origins and Nature. Hinsdale, IL: Dryden Press.

———. 1977. “A General Court of Aragon (Daroca, February 1228).” English Historical Review 92:107–24.

———. 1996. “The Origins of the Corts of Catalonia.” Parliaments, Estates and Representation 16:31–45.

———. 2009. The Crisis of the Twelfth Century: Power, Lordship, and the Origins of European Government. Princeton: Princeton University Press.

Blackstone, William. 1768. Commentaries on the Laws o fEngland. Oxford: Clarendon Press.

Blair, Peter Hunter. 1959. An Introduction to Anglo-Saxon England. Cambridge: Cambridge University Press.

Blanton, Richard, and Lane Fargher. 2008. Collective Action in the Formation of Pre-Modern States. New York: Springer.

———. 2016. How Humans Cooperate: Confrnting the Challenges of Collective Action. Boulder: University of Colorado Press.

Blaydes, Lisa. 2017. “State Building in the Middle East.” Annual Review of Political Science 20:487–504.

Blaydes, Lisa, and Eric Chaney. 2013. “The Feudal Revolution and Europe’s Rise: Political Divergence of the Christian and Muslim World before 1500 CE.” American Political Science Review 107:16–34.

Bleck, Jaimie, and Nicolas van de Walle. 2018. Electoral Politics in Africa since 1990. Cambridge: Cambridge University Press.

Bloch, Marc. 1961. Feudal Society. 2 vols. Chicago: University of Chicago Press.

———. 1966. French Rural History. Berkeley: University of California Press.

Blockmans, Wim. 1978. “A Typology of Representative Institutions in Late Medieval Europe.” Journal of Medieval History 4:189–215.

———. 1998. “Representation (since the Thirteenth Century).” In The New Cambridge Medieval History, ed. Christopher Allmand. Cambridge: Cambridge University Press.

Boas, Franz. 1913. Ethnology of the Kwakiutl. Washington, DC: GPO.

Bockheim, James G., and Alfred E. Hartemink. 2017. “Soils and Land Appraisal.” In The Soils of Wisconsin, 213–22. World Soils Book Series. New York: Springer.

Bodin, Jean. 1576. Les Six Livres de la République. Paris: Jacques du Puys.

Bogaard, Amy, Rebecca Fraser, Tim H. E. Heaton, Michael Wallace, Petra Vaiglova, Michael Charles, Glynis Jones, Richard P. Evershed, Amy K. Styring, Niels H. Andersen, Rose-Marie Arbogast, L ászl ó Bartosiewicz, Armelle Gardeisen, Marie Kanstrup, Ursula Maier, Elena Marinova, Lazar Ninov, Marguerita Sch äfer, and Elisabeth Stephan. 2013. “Crop Manuring and Intensive Land Management by Europe’s First Farmers.” Proceedings of the National Academy of Sciences 110:12589–594.

Bogart, Daniel. 2005a. “Turnpike Trusts and the Transportation Revolution in 18th  Century England.” Explorations in Economic History 42:479–508.

———. 2005b. “Turnpike Trusts, Infrastructure Investment, and the Road Transportation Revolution in Eighteenth-Century England.” Journal of Economic History 65:540–43.

———. 2005c. “Did Turnpike Trusts Increase Transportation Investment in EighteenthCentury England?” Journal of Economic History 65:439–68.

Bogatyrev, Sergei. 2000. The Sovereign and His Counsellors: Ritualised Consultations in Muscovite Political Culture, 1350s–1570s. Helsinki: Academia Scientiarum Fennica.

Boix, Carles. 2011. “Democracy, Development, and the International System.” American Political Science Review 105:809–28.

———. 2015. Political Order and Inequality: Their Foundations and Their Consequences for Human Welfare. New York: Cambridge University Press.

Boix, Carles, M. Miller, and S. Rosato. 2013. “A Complete Data Set of Political Regimes, 1800–2007.”  Comparative Political Studies 46:1523–54.

Bolt, Jutt, Robert Inklaar, Herman de Jong, and Jan Luiten van Zanden. 2018. “Rebasing ‘Maddison’: New Income Comparisons and the Shape of Long-Run Economic Development.” Working paper, Utrecht University.

Bolt, Jutt, and Jan Luiten van Zanden. 2014. “The Maddison Project: Collaborative Research on Historical National Accounts.” Economic History Review 67:627–51.

Bonis, Gyorgy. 1965. “The Hungarian Feudal Diet.” In Gouvernés et Gouvernants: Quatri ème Partie, Bas Moyen Age et Temps Modernes, ed. John Gilissen. Bruxelles: Editions de la Librairie Encyclopédique.

Bonnet, Jean-Esprit. 1802. Etats-Unis de L’Amérique à la fi du xviii ème siècle. Paris: Maradan.

Borcan, Oana, Ola Olsson, and Louis Puttrman. 2018. “State History and Economic Development: Evidence from Six Millennia.” Journal of Economic Growth 23:1–40.

Boserup, Ester. 1965. The Conditions of Agricultural Growth: The Economics of Agrarian Change under Population Pressure. Chicago: Aldine.

Bosker, Maarten, Eltjo Buringh, and Jan Luiten van Zanden. 2013. “From Baghdad to London:

Unraveling Urban Development in Europe, the Middle East, and North Africa, 800–1800.” Review of Economics and Statistics 95:1418–37.

Bottmley, Sean. 2014. The British Patent System during the Industrial Revolution 1700–1852: From Privilege to Property. Cambridge: Cambridge University Press.

Boucoyannis, Deborah. 2015a. “Strong Rulers, Land and Courts: The Origins of Representative Institutions.” Unpublished book manuscript, University of Virginia.

———. 2015b. “No Taxation of Elites, No Representation: State Capacity and the Origins of Representation.” Politics & Society 43:303–32.

Bourdieu, Pierre, and Jean-Claude Passeron. 1969. Les héritiers, les étudiants et la culture. Paris: Edition du Minuit.

Boyd, Clifford, and Gerald Schroedl. 1987. “In Search of Coosa.” American Antiquity 52:840–44.

Brand, Paul. 2009. “The Development of Parliament, 1215–1307.” In A Short History of Parliament, ed. Clyve Jones. Woodbridge: Boydell Press.

Brass, Paul. 1994. “Introduction: Continuities and Discontinuities between Pre- and PostIndependence India.” In The Politics of India since Independence, ed. Paul R. Brass. New Cambridge History of India. Cambridge: Cambridge University Press.

Brattn, Michael, and Nicolas Van De Walle. 1997. Democratic Experiments in Africa. Cambridge: Cambridge University Press.

Bray, Francesca. 1979. “Agricultural Technology and Agrarian Change in Han China.” Early China 5:3–13.

Brennan, Jason. 2016. Against Democracy. Princeton: Princeton University Press.

Brett Michael. 2010. “Egypt.” In The New Cambridge History of Islam. Vol. 1: The Formation of the Islamic World, Sixth to Eleventh Centuries, ed. Chase Robinson. Cambridge: Cambridge University Press.

Brevik, Eric C., and Alfred E. Hartemink. 2010. “Early Soil Knowledge and the Birth and Development of Soil Science.” Catena 83:23–33.

Brewer, John. 1990. The Sinews of Power: War, Money and the English State, 1688–1789. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Broadberry, Stephen, Bruce Campbell, Alexander Klein, Mark Overton, and Bas van Leeuwen. 2011. “British Economic Growth, 1270–1870: An Output-Based Approach.” Working paper, Oxford University.

Broadberry, Stephen, Bruce Campbell, and Bas van Leeuwen. 2010. “English Medieval Population: Reconciling the Time Series and Cross-Sectional Evidence.” Working paper, Oxford University.

Broadberry, Stephen, Hanhui Guan, and David Daokui Li. 2018. “China, Europe, and the Great Divergence: A Study in Historical National Accounting, 980–1850.” Journal of Economic History 78:955–1000.

Broecker, Wallace S. 2001. “Was the Medieval Warm Period Global?” Science 291:1497.

Brook, Timothy. 1998. “Communications and Commerce.” In The Cambridge History of China. Vol. 8: The Ming Dynasty, ed. Denis C. Twitchet and Frederick W. Mote, 579–707. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2010. The Troubled Empire: China in the Yuan and Ming Dynasties. Cambridge: Cambridge University Press.

Brookes, Stuart, and Andrew Reynolds. 2011. “The Origins of Political Order and the AngloSaxon State.” Archaeology International 13/14:84–93.

Browers, Michaelle. 2006. Democracy and Civil Society in Arab Political Thought. Syracuse: Syracuse University Press.

Brown, Robert. 1955. Middle-Class Democracy and the Revolution in Massachusetts, 1691–1780. Ithaca: Cornell University Press.

Brown, Robert, and Katherine Brown. 1964. Virginia, 1705–1786: Democracy or Aristocracy? East Lansing: Michigan State University Press.

Brownlee, Jason. 2012. Democracy Prevention: The Politics of the U.S.-Egyptian Alliance. Cambridge: Cambridge University Press.

Bryan, Frank. 2004. Real Democracy: The New England Town Meeting and How It Works. Chicago: University of Chicago Press.

Buck, John Lossing. 1937. Land Utilization in China, a Study of 16,786 Farms in 168 Localities, and 38,256 Farm Families in Twenty-Two Provinces in China, 1929–1933. Shanghai: Commercial Press.

Bueno de Mesquita, Bruce, and Ethan Bueno de Mesquita. 2018. “From Investiture to Worms: A Political Economy of European Development and the Rise of Secular Authority.” Working paper, New York University.

Burt, Caroline. 2013. Edward I and the Governance ofEngland, 1272–1307. Cambridge: Cambridge University Press.

Bush, M. L. 1983. “The Act of Proclamations: A Reinterpretation.” American Journal of Legal History 27:33–53.

Calhoun, Craig. 1997. Neither Gods nor Emperors: Students and the Struggle for Democracy in China. Berkeley: University of California Press.

Cammett Melani. 2018. “Development and Underdevelopment in the Middle East and North Africa.” In Oxford Handbook of the Politics of Development, ed. Carol Lancaster and Nicolas van de Walle. Oxford: Oxford University Press.

Campbell, Bruce. 2007. “Three Centuries of English Crop Yields, 1211–1491.” http://www.cropyields.ac.uk/.

———. 2016. The Great Transition: Climate, Disease and Society in the Late-Medieval World. Cambridge: Cambridge University Press.

Campbell, James. 1975. “Observations on English Government from the Tenth to the Twelft Century.” Transactions of the Royal Historical Society 25:39–54.

———. 1991. “The Late Anglo-Saxon State: A Maximum View.” Proceedings of the British Academy 87:39–65.

Campopiano, Michele. 2012. “State, Land Tax and Agriculture in Iraq from the Arab Conquest to the Crisis of the Abbasid Caliphate (Seventh–Tenth Centuries).” Studia Islamica 3:5–50.

Cao, Shuji. 1997. The Migrant History of China. Vol. 5: The Ming Dynasty Period. Fuzhou: Fujian People’s Press.

Carniello, B. R. 2002. “The Rise of an Administrative Elite in Medieval Bologna: Notaries and Popular Government, 1282–1292.” Journal of Medieval History 28:319–47.

Carniero, Robert. 1970. “A Theory of the Origin of the State.” Science 169:733–38.

Carpenter, Rhys. 1957. “Linear B.” Phoenix 11:47–62.

Carrasco, Pedro. 1971. “Social Organization of Ancient Mexico.” In Handbook of Middle American Indians: Volume 10, ed. Gordon Ekholm and Ignacio Bernal, 349–75. Austin: University of Texas Press.

Carsten, F. L. 1954. The Origins of Prussia. Oxford: Clarendon Press.

———. 1959. Princes and Parliaments in Germany: From the Fiftenth to the Eighteenth Century. Oxford: Oxford University Press.

Carter, Thmas Francis. 1955. The Invention of Printing in China and Its Spread Westward. New York: Ronald Press Company.

Catt J. A. 2001. “The Agricultural Importance of Loess.” Earth Science Reviews 54:213–29.

Chan, Kam Wing, and Li Zhang. 1999. “The Hukou System and Rural-Urban Migration in China: Processes and Changes.” China Quarterly 160:818–55.

Chaney, Eric. 2012. “Democratic Change in the Arab World, Past and Present.” Brookings Papers on Economic Activity 43:363–414.

———. 2016. “Religion and the Rise and Fall of Islamic Science.” Working paper, Harvard University.

Chang, Kwang-Chih. 1980. Shang Civilization. New Haven: Yale University Press.

———. 1999. “China on the Eve of the Historical Period.” In Cambridge History of Ancient China, ed. Michael Loewe and Edward Shaughnessy. Cambridge: Cambridge University Press.

Cheeseman, Nic. 2015. Democracy in Africa. Cambridge: Cambridge University Press.

Chen, Joy, Jason Guo, and Avner Greif. 2018. “Elite Reproduction and State Capacity Deterioration in the Ming Dynasty (1368–1644) of China.” Working paper, New York University.

Chen, Ting, James Kai-sing Kung, and Chicheng Ma. 2019. “Long Live Keju! The Persistent Efects of China’s Civil Examination System.” Working paper, University of Hong Kong.

Cheng, Tiejun, and Mark Selden. 1994. “The Origins and Social Consequences of China’s Hukou System.” China Quarterly 139:644–68.

Childe, Gordon. 1950. “The Urban Revolution.” Town Planning Review 21:3–17.

Christin, Olivier. 2014. Vox Populi. Paris: Seuil.

Civil, Miguel. 1991. “Ur III Bureaucracy: Quantitative Aspects.” In The Organization of Power: Aspects of Bureaucracy in the Ancient Near East, ed. McGuire Gibson and Robert Gibbs, 35–44. Chicago: University of Chicago Press.

Clamageran, J. J. 1867. Histoire de l’imp ôt en France. Paris: Librairie de Guillaumin.

Clark, Christopher. 2006. Iron Kingdom: The Rise and Downfall of Prussia, 1600–1947. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Clark, Gregory. 1996. “The Political Foundations of Modern Economic Growth: England, 1540–1800.” Journal of Interdisciplinary History 26:563–88.

Clastres, Pierre. 1974. La société contre l’état. Paris: Editions de Minuit.

Cline, Eric H. 2014. 1177 B.C.: The Year Civilization Collapsed. Princeton: Princeton University Press.

Cobb, Charles R. 2003. “Mississippian Chiefdoms: How Complex?” Annual Review of Anthropology 32:63–84.

Cobo, Bernabé. 1979. History of the Inca Empire. Austin: University of Texas Press.

Colden, Cadwallader. (1727) 1958. The History of the Five Indian Nations: Depending on the Province of New-York in America. Ithaca: Cornell University Press.

Coldham, Peter Wilson. 1975. “The ‘Spiriting’ of London Children to Virginia: 1648–1685.” Virginia Magazine of History and Biography 83:280–87.

Colless, Brian. 2014. “The Origin of the Alphabet: An Examination of the Goldwasser Hypothesis.” Antigua Orienta 12:71–104.

Collins, James B. 1988. Fiscal Limits of Absolutism: Direct Taxation in Early Seventeenth-Century France. Berkeley: University of California Press.

Congar, Yves. 1958. “Quod omnes tangit, ab omnibus tractari et approbari debet.” Revue historique de droit frncais et etranger 36:210–59.

Congleton, Roger D. 2001. “On the Durability of King and Council: The Continuum between Dictatorship and Democracy.” Constitutional Political Economy 12:193–215.

———. 2011. Perfecting Parliament: Constitutional Reform, Liberalism, and the Rise of Western Democracy. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2012. “Democracy in America: Labor Mobility, Early Liberalism, and Constitutional Reform.” Working paper, West Virginia University.

Cook, Karen, Russell Hardin, and Margaret Levi. 2005. Cooperation without Trust. New York: Russell Sage Foundation.

Covey, R. Alan. 2008. “The Inka Empire.” In Handbook of South American Archaeology, ed. Helaine Silverman and William Isbell. New York: Springer.

Cowen, Tyler. 2018. “Could Fascism Come to America?” In Can It Happen Here?: Authoritarianism in America, ed. Cass Sunstein. New York: Harper Collins.

Cowgill, George. 2015. Ancient Teotihuacan: Early Urbanism in Central Mexico. New York: Cambridge University Press.

Cox, Gary. 2016. Marketing Sovereign Promises: Monopoly Brokerage and the Growth of the English State. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2017. “Political Institutions, Economic Liberty, and the Great Divergence.” Journal of Economic History 77:724–55.

Crabtree, Pam J. 2018. Early Medieval Britain: The Rebirth of Towns in the Post-Roman West.

Cambridge: Cambridge University Press.

Crone, Patricia. 1999. “The Early Islamic World.” In War and Society in the Ancient and Medieval Worlds, ed. Kurt Raaflub and Nathan Rosenstein. Cambridge, MA: Harvard University Press.

———. 2000. “Ninth-Century Muslim Anarchists.” Past and Present 167:3–28.

———. 2001. “Shura as an Elective Institution.” Quaderni di Studi Arabi 19:3–39.

Crone, Patricia, and Martin Hinds. 2003. God’s Caliph: Religious Authority in the First Centuries of Islam. New York: Cambridge University Press.

Crosby, Alfred. 1972. The Columbian Exchange: Biological and Cultural Consequences of 1492. Westport, CT: Greenwood Press.

Cross, Frank Moore. 1989. “The Invention and Development of the Alphabet.” In The Origins of Writing, ed. Wayne Senner. Lincoln: University of Nebraska Press.

Crummey, Robert. 1983. Aristocrats and Servitors: The Boyar Elite in Russia, 1613–1689. Princeton: Princeton University Press.

———. 1987. The Formation of Muscovy. London: Longman.

Cunlife, Barry. 2011. Europe between the Oceans, 9000 BC–1000 AD. New Haven: Yale University Press.

Curta, Florin. 2006. “Merovingian and Carolingian Gif Giving.” Speculum 81:671–99.

d’Altroy, Terence. 2015a. The Incas. Oxford: Wiley-Blackwell.

———. 2015b. “The Inka Empire.” In Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States, ed. Andrew Monson and Walter Scheidel. Cambridge: Cambridge University Press.

Dahl, Robert. 1998. On Democracy. New Haven: Yale University Press.

Dahl, Robert, and Edward Tuft. 1972. Size and Democracy. Stanford: Stanford University Press.

Dalan, Rinita, George Holley, William Woods, Harold Wattrs, and John Koepke. 2003. Envisioning Cahokia: A Landscape Perspective. DeKalb: Northern Illinois University Press.

Damen, Mario, Jelle Haemers, and Alastair Mann. 2018. Political Representation: Communities, Ideas, and Institutions in Europe (c. 1200–c. 1690). Leiden: Brill.

Daniels, Peter, and William Bright. 1996. The World’s Writing Systems. Oxford: Oxford University Press.

Darling, Linda. 2012. A History of Social Justice and Political Power in the Middle East. New York: Routledge.

Darr, Joshua, Mattew Hitt and Johanna Dunaway. 2018. “Newspaper Closures Polarize Voting Behavior.” Journal of Communication 68:1007–1028.

Dasgupta, Aditya, and Daniel Ziblatt 2015. “How Did Britain Democratize? Views from the Sovereign Bond Market.” Journal of Economic History 75:1–29.

Davies, Brian. 2006. “Local Government and Administration.” In The Cambridge History of Russia. Vol. 1: From Early Rus’ to 1689, ed. Maureen Perrie. Cambridge: Cambridge University Press.

Davis, Jennifer. 2015. Charlemagne’s Practice of Empire. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2017. “Inventing the Missi: Delegating Power in the Late Eighth and Early Ninth Centuries.” In The ‘Abbasid and Carolingian Empires, ed. D. G. Tor, 11–51. Leiden: Brill.

de Lagarde, Georges. 1939. “La structure politique et sociale de l’Europe au XIVème si ècle.” In L’organisation corporative du moyen age à la fi de l’ancien régime, 91–118. Louvain: Biblioth èque de l’Université.

de Meis, S., and J. Meeus. 1994. “Quintuple Planetary Groupings: Rarity, Historical Events and Popular Beliefs.” Journal of the British Astronomical Association 104:293–97.

de Pleijt, Alexandra, and Jan Luiten van Zanden. 2016. “Accounting for the ‘Little Divergence’: What Drove Economic Growth in Pre-Industrial Europe, 1300–1800?”  European Review of Economic History 20:387–409.

de Swarte, Victor. 1885. “Essai sur l’histoire de la comptabilité publique en France.” Bulletin de la Société de statistique de Paris 26:317–52.

de Tocqueville, Alexis. 1838. Democracy in America. New York: Adlard & Saunders.

de Vries, Jan, and A. B. van der Woude. 1997. The First Modern Economy: Success, Failure, and Perseverance of the Dutch Economy, 1500–1815. Cambridge: Cambridge University Press.

Decoster, Caroline. 2002. “La convocation à l’assemblée de 1302, instrument juridique au service de la propagande royale.” Parliaments, Estates, and Representation 22:17–36.

———. 2008. “Les assemblées politiques sous le règne de Philippe IV le Bel.” PhD diss., Université de Paris II.

Dell, Melissa. 2010. “The Persistent Efects of Peru’s Mining Mita.” Econometrica 78:1863–1903.

DeLong, J. Bradford, and Andrei Shleifer. 1993. “Princes and Merchants: European City Growth before the Industrial Revolution.” Journal of Law and Economics 36:671–702.

Deng, Kent. 2003. “Development and Its Deadlock in Imperial China, 221 B.C.–1840 A.D.” Economic Development and Cultural Change 51:479–522.

———. 2015. “Imperial China under the Song and Late Qing.” In Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States, ed. Andrew Monson and Walter Scheidel, 308–42. Cambridge: Cambridge University Press.

Deng, Kent, and Patrick O’Brien. 2016. “China’s GDP Per Capita from the Han Dynasty to Communist Times.” London School of Economics.

Deng, Kent, and Lucy Zheng. 2015. “Economic Restructuring and Demographic Growth: Demystifying Growth and Development in Northern Song China, 960–1127.” Economic History Review 68:1107–31.

Detienne, Marcel. 2003. Qui veut prendre la parole? Paris: Seuil.

Devroey, Jean-Pierre. 2012. “L’introduction de la d îme obligatoire en Occident: Entre espaces ecclésiaux et territoires seigneuriaux à l’époque Carolingienne.” In La dîme l’église et la société féodale, ed. Michel Lauwers. Turnhout: Brepols.

Dewey, Clive. 1972. “Images of the Village Community: A Study in Anglo-Indian Ideology.” Modern Asian Studies 6:291–328.

Diamond, Jared. 1997. Guns, Germs, and Steel. New York: W. W. Norton.

Diamond, Larry. 2010. “Why Are There No Arab Democracies?” Journal of Democracy 21:93–112.

Dill, William. 1928. “Growth of Newspapers in the United States.” M.A. thesis, University of Kansas.

Dincecco, Mark. 2011. Political Transformations and Public Finances: Europe, 1650–1913. New York: Cambridge University Press.

Dincecco, Mark, and Yuhua Wang. 2018. “Violent Conflct and Political Development over the Long Run: China versus Europe.” Annual Review of Political Science 21:341–58.

Dinkin, Robert. 1982. Voting in Revolutionary America: A Study of Elections in the Original Thirteen States, 1776–1789. Westport, CT: Greenwood Press.

Divale, W. 1974. “Migration, External Warfare, and Matrilocal Residence.” Cross Cultural Research 9:75–133.

———. 1984. Matrilocal Residence in Pre-Literate Society. Ann Arbor: UMI Research Press.

Domar, Evsey D. 1970. “The Causes of Slavery or Serfdom: A Hypothesis.” Journal of Economic History 30:18–32.

Doorman, G. 1940. Octrooien voor uitvindingen in de Nederlanden uit de 16e–18e eeuw. ’s-Gravenhage: Nijhof.

Downing, Brian. 1992. The Military Revolution and Political Change: Origins of Democracy and Autocracy in Early Modern Europe. Cambridge: Cambridge University Press.

Duby, Georges. 1972. “Medieval Agriculture, 900–1500.” In The Fontana Economic History of Europe, ed. Carlo Cipolla. Glasgow: Collins.

Dunn, John. 2005. Settng the People Free: The Story of Democracy. Princeton: Princeton University Press.

Dupâquier, Jacques. 1988. Histoire de la Population Fran çaise. Paris: PUF.

Durand, Jean-Marie. 2003. “‘Se réunir’ en Syrie: Au temps du Royaume de Mari.” In Qui veut prendre la parole? ed. Marcel Detienne. Paris: Seuil.

Durand, John. 1977. “Historical Estimates of World Population: An Evaluation.” Population and Development Review 3:253–296.

Easterly, William, and Stanley Fischer. 1995. “The Soviet Economic Decline.” World Bank Economic Review 9:341–71.

Eccles, W. J. 1971. The Government of New France. Ottwa: Canadian Historical Association.

Edwards, J. G. 1934. “The Plena Potestas of English Parliamentary Representatives.” Oxford Essays in Medieval History Presented to H. E. Salter, ed. F. M. Powicke. Oxford: Oxford University Press.

Elton, G. R. 1953. The Tudor Revolution in Government. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 1955. England under the Tudors. London: Methuen.

———. 1960. The Tudor Constitution: Documents and Commentary. Cambridge: Cambridge University Press.

Elvin, Mark. 1973. The Pattrn of the Chinese Past. Stanford: Stanford University Press.

———. 2004. The Retreat of the Elephants: An Environmental History of China. New Haven: Yale University Press.

Ember, Carolyn. 1975. “Residential Variation among Hunter-Gatherers.” Behavioral Science Research 10:199–227.

Ember, Carolyn, Bruce Russett and Milton Ember. 1993. “Political Participation and Peace: Cross-Cultural Codes.” Ethnology 27:97–145.

Engels, Friedrich. (1884) 2010. The Origin of the Family, Private Property, and the State. New York: Penguin Classics.

Epstein, Stephan R. 2000a. “The Rise and Fall of Italian City-States.” In A Comparative Study of Thirty City-State Cultures: An Investigation Conducted by the Copenhagen Polis Centre, ed. M. H. Hansen. Copenhagen: Det Kongelige Danske Videnskabernes Selskab.

———. 2000b. Freedom and Growth: The Rise of States and Markets in Europe, 1300–1750. Abingdon: Routledge.

Erickson, Clark. 2006. “Intensifiation, Political Economy, and the Farming Community; in Defense of a Bottom-up Perspective of the Past.” Working paper, University of Pennsylvania.

Ertman, Thmas. 1997. Birth of the Leviathan: Building States and Regimes in Medieval and Early Modern Europe. Cambridge: Cambridge University Press.

Evans, Geofrey. 1958. “Ancient Mesopotamian Assemblies.” Journal of the American Oriental Society 78:1–11.

Evans-Pritchard, E. E. 1971. The Azande: History and Political Institutions. Oxford: Oxford University Press.

Fargher, Lane F., Richard E. Blanton, and Verenice Y. Heredia Espinoza. 2010. “Egalitarian Ideology and Political Power in Prehispanic Central Mexico: The Case of Tlaxcallan.” Latin American Antiquity 21:227–51.

———. 2017a. “The Independent Republic of Tlaxcallan.” In The Oxford Handbook of the Aztecs, ed. Deborah Nichols and Enrique Rodríguez-Alegría. Oxford: Oxford University Press.

———. 2017b. “Aztec State-Making, Politics, and Empires.” In The Oxford Handbook of the Aztecs, ed. Deborah Nichols and Enrique Rodríguez-Alegría. Oxford: Oxford University Press.

Fargher, Lane F., Verenice Y. Heredia Espinoza, and Richard E. Blanton. 2011. “Alternative Pathways to Power in Late Postclassic Highland Mesoamerica.” Journal of Anthropological Archaeology 30:306–26.

Farmer, Edward L. 1995. Zhu Yuanzhang and Early Ming Legislation. Leiden: Brill.

Farrand, Max. 1976. Records of the Federal Convention. New Haven: Yale University Press.

Fasel, George. 1974. “The Wrong Revolution: French Republicanism in 1848.” French Historical Studies 8:654–77.

Feinman, Gary M., and David M. Carballo. 2018. “Collaborative and Competitive Strategies in the Variability and Resiliency of Large-Scale Societies in Mesoamerica.” Economic Anthropology 5:7–19.

Feng, Li. 2003. “‘Feudalism’ and Western Zhou China: A Criticism.” Harvard Journal of Asiatic Studies 63:115–44.

———. 2008. Bureaucracy and the State in Early China. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2013. Early China: A Social and Cultural History. Cambridge: Cambridge University Press.

Ferejohn, John, and Frances Rosenbluth. 2017. Forged through Fire: War, Peace, and the Democratic Bargain. New York: W. W. Norton.

Finer, Samuel. 1995. The History of Government. Oxford: Oxford University Press.

Flannery, Kent, and Joyce Marcus. 2012. The Creation of Inequality: How Our Prehistoric Ancestors Set the Stage for Monarchy, Slavery, and Empire. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Fleming, Daniel. 2004. Democracy’s Ancient Ancestors: Mari and Early Collective Governance. Cambridge: Cambridge University Press.

Fletcher, Christopher. 2015. “Political Representation.” In Government and Political Life in England and France, c. 1300–c. 1500, ed. Christopher Fletcher, Jean-Phillippe Genet, and John Watt. Cambridge: Cambridge University Press.

Fletcher, Joseph. 1986. “The Mongols: Ecological and Social Perspectives.” Harvard Journal of Asiatic Studies 46:11–50.

Flippin, Percy Scott 1915. The Financial Administration of the Colony ofVirginia. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Fochesato, Matta, and Sam Bowles. 2017. “Technology, Institutions, and Wealth Inequality over Eleven Millennia.” Working paper, Santa Fe Institute.

Fortes, M., and E. E. Evans-Pritchard. (1940) 2016. African Political Systems. Victoria, Australia:Leopold Classic Library.

Freeman, Joanne. 2001. Affirs of Honor: National Politics in the New Republic. New Haven: Yale University Press.

Frevert, Uwe. 2004. A Nation in Barracks: Conscription, Military Service and Civil Society in Modern Germany. New York: Berg.

Friberg, Joran. 2009. “A Geometric Algorithm with Solutions to Quadratic Equations in a Sumerian Juridical Document from Ur III Umma.” Cuneiform Digital Library Journal 3:1–27.

Fukuyama, Francis. 2011. The Origins of Political Order: From Prehuman Times to the French Revolution. New York: Farrar, Straus, and Giroux.

Gabrielsen, Vincent. 1997. The Naval Aristocracy of Hellenistic Rhodes. Aarhus: Aarhus University Press.

Galbraith, V. H. 1948. Studies in the Public Records. London: Thmas Nelson and Sons.

Galor, Oded, and Ömer Özak. 2015. “Land Productivity and Economic Development: Caloric Suitability vs. Agricultural Suitability.” Working paper, Brown University.

———. 2016. “The Agricultural Origins of Time Preference.”  American Economic Review 106:3064–3103.

Ganshof, Francois-Louis. 1968. Frankish Institutions under Charlemagne. Providence: Brown University Press.

Garland, R. 1987. The Piraeus from from the Fifth to the First Century B.C. London: Duckworth.

Gemery, Henry. 1980. “Emigration from the British Isles to the New World, 1630–1700: Inferences from Colonial Populations.” Research in Economic History 5:179–231.

Gendron. 1660. Quelque particularitez du pays des Hurons en la Nouvelle France. Paris: Louis Billaine.

Gentleman of Elvas. 1993. “The Account by a Gentleman from Elvas.” In The De Soto Chronicles: The Expedition of Hernando de Soto to North America in 1539–1543, ed. L. A. Clayton, V. J. Knight, and E. C. Moore. Tuscaloosa: University of Alabama Press.

Gentles, Ian. 1992. The New Model Army in England, Ireland and Scotland, 1645–1653. Oxford: Blackwell.

Gentzkow, Mattew, Jesse Shapiro, and Daniel Stone. 2014. “Media Bias in the Marketplace: Theory.” National Bureau of Economic Research Working Paper No. 19880.

Gibson, Charles. 1952. Tlaxcala in the Sixteenth Century. Stanford: Stanford University Press.

———. 1971. “Structure of the Aztec Empire.” In Handbook of Middle American Indians: Volume 10, ed. Gordon Ekholm and Ignacio Bernal, 376–94. Austin: University of Texas Press.

Gilissen, John. 1966. “Les etats généraux en Belgique et aux Pays-Bas sous l’ancien régime.” In Gouvernés et Gouvernants: Troisième partie, bas moyen age et temps modernes, ed. John Gilissen. Bruxelles: Editions de la Librairie Encyclopédique.

Giuliano, Paola, and Nathan Nunn. 2013. “The Transmission of Democracy: From the Village to the Nation-State.” American Economic Review 103:86–92.

Given-Wilson, C. 2016. “Bureaucracy without Alphabetic Writing: Governing the Inca Empire, c. 1438–1532.” In Empires and Bureaucracy in World History: From Late Antiquity to the Twentieth Century, ed. P. Crooks and T. Parsons, 81–101. Cambridge: Сambridge University Press.

Glick, Thmas. 1982. In Dictionary of the Middle Ages. Ed. Joseph Strayer. New York: Charles Scribner’s Sons.

Gofart, Walter. 1972. “From Roman Taxation to Medieval Seigneurie.” Speculum 47:373–34.

———. 1982. “Old and New in Merovingian Taxation.” Past and Present 96:3–21.

———. 2006.  Barbarian Tides: The Migration Age and the Later Roman Empire. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

———. 2008. “Frankish Military Duty and the Fate of Roman Taxation.” Early Medieval Europe 16:166–90.

Golas, Peter. 1980. “Rural China in the Song.” Journal of Asian Studies 39:291–325.

———. 2015. “The Sung Fiscal Administration.” In The Cambridge History of China. Vol. 5, part 2: Sung China, 960–1279, ed. John Chafee and Denis Twitchett Cambridge: Cambridge University Press.

Goldberg, Eric. 1995. “Popular Revolt, Dynastic Politics, and Aristocratic Factionalism in the Early Middle Ages: The Saxon Stellinga Reconsidered.” Speculum 70:467–501.

Goldstone, Jack A. 2002. “Efflescences and Economic Growth in World History: Rethinking the ‘Rise of the West’ and the Industrial Revolution.” Journal of World History 13:323–89.

———. 2006. “Europe’s Peculiar Path.” In Unmaking the West: “What-If” Scenarios The Rewrite World History, ed. Philip E. Tetlock, Richard Ned Lebow, and Geofrey Parker, 168–96. Ann Arbor: University of Michigan Press.

———. 2009. Why Europe? The Rise of the West in World History, 1500–1850. New York: McGraw Hill.

Gong, Zitong, Putian Lin, Jie Chen, and Xuefeng Hu. 2001. “Classical Farming Systems of China.” Journal of Crop Production 3:11–21.

Gong, Zitong, Xuelei Zhang, Jie Chen, and Ganlin Zhang. 2003. “Origin and Development of Soil Science in Ancient China.” Geoderma 115:3–13.

Goody, Jack. 1986. The Logic of Writing and the Organization of Society. New York: Cambridge University Press.

———. 2006. The Thf of History. Cambridge: Cambridge University Press.

Gottieb, Jessica. 2019. “Keeping the State Weak to Prevent Collective Claim-Making in Young Democracies.” Working paper, Texas A&M University.

Grab, Alexander. 2003. Napoleon and the Transformation of Europe. London: Palgrave Macmillan.

Gramly, Richard Michael. 1977. “Deerskins and Hunting Territories: Competition for a Scarce Resource of the Northeastern Woodlands.” American Antiquity 42:601–5.

Gray, Ralph, and Bett Wood. 1976. “The Transition from Indentured to Involuntary Servitude in Colonial Virginia.” Explorations in Economic History 13:353–70.

Green, J. A. 1981. “The Last Century of Danegeld.” English Historical Review 96:241–58.

Greene, Jack. 1982. “The Background of the Articles of Confederation.” Publius 12:15–44.

———. 2011. The Constitutional Origins of the American Revolution. Cambridge: Cambridge University Press.

Greer Smith, Maurice. 1925. Political Organization of the Plains Indians. Lincoln: University of Nebraska Press.

Greif, Avner, and Jared Rubin. 2018. “Political Legitimacy and the Institutional Foundations of Limited Government.” Working paper, Stanford University.

Grever, John 1982. “Louis XIV and the Dutch Assemblies: The Conflict about the Hague.” Legislative Studies Quarterly 7:235–49.

Grummitt David, and Jean-Francois Lassalmonie. 2015. “Royal Public Finance (c. 1290–1523).” In Government and Political Life in England and France, c. 1300–c. 1500, ed. Christopher Fletcher, Jean-Phillippe Genet, and John Watt. Cambridge: Cambridge University Press.

Guenée, Bernard. 1971. L’occident au XIVe et XVe siècles: Les états. Paris: PUF.

Guéry, Alain. 1984. “Le roi dépensier: Le don, la contrainte, et l’origine du système fiancier de la monarchie française d’ancien régime.” Annales. Histoire, Sciences Sociales 39:1241–69.

———. 2008. “Du don à l’impôt: Lib éralité et fiances de la monarchie française d’ancien régime.” In La Société vue du Don, ed. Philippe Chanial, 255–71. Paris: La Découverte.

Guizot, François. 1838. Histoire de la civilisation en Europe depuis la chute de l’Empire Romain. Paris: Emile Perrin.

———. 1861. History of the Origins of Representative Government in Europe. London: Henry G. Bohn.

Gunn, J. A. W. 2008. “French Republicans and the Sufrage: The Birth of the Doctrine of False Consciousness.” French History 22:28–50.

Guo, Jason Qiang. 2019. “The History of Taxation in China.” Working paper, New York University.

Gutas, D. 1998. Greek Thought, Arabic Culture: The Graeco-Arabic Translation Movement in Baghdad and Early Abbasid Society. New York: Routledge.

Haber, Stephen. 2012a. “Rainfall and Democracy: Climate, Technology, and the Evolution of Economic and Political Institutions.” Working paper, Stanford University.

———. 2012b. “Where Does Democracy Thrive: Climate, Technology, and the Evolution of Economic and Political Institutions.” Working paper, Stanford University.

Haggard, Stephan, and Robert R. Kaufman. 2016. “Democratization during the Third Wave.” Annual Review of Political Science 19:125–44.

Hally, David. 1994. “The Chiefdom of Coosa.” In The Forgotten Centuries: Indians and Europeans in the American South, 1521–1704, ed. Charles Hudson and Carmen Chaves Tesser. Athens: University of Georgia Press.

Halperin, Charles. 2000. “Muscovite Political Institutions in the 14th  Century.” Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 1:237–57.

Hansen, Mogens Herman. 1986. “The Origin of the Term Demokratia.” Liverpool Classical Monthly 11:35–36.

———. 1987. The Athenian Assembly in the Age of Demosthenes. Oxford: Basil Blackwell.

———. 1991. The Athenian Democracy in the Age of Demosthenes. Norman: University of Oklahoma Press.

———. 2000. A Comparative Study of Thirty City-State Cultures: An Investigation Conducted by the Copenhagen Polis Centre. Copenhagen: Det Kongelige Danske Videnskabernes Selskab.

———. 2006. Polis: An Introduction to the Ancient Greek City-State. Oxford: Oxford University Press.

Hansen, Mogens, and Thmas Heine Nielsen. 2004. An Inventory of Archaic and Classical Poleis. Oxford: Oxford University Press.

Hao, Yu, and Tianyang Xi. 2019. “Imperial Examination as a Representative Institution.” Working paper, Peking University.

Hariri, Jacob Gerner. 2012. “The Autocratic Legacy of Early Statehood.” American Political Science Review 106:471–94.

Harper, Kyle. 2018. The Fate of Rome: Climate, Disease, and the End of an Empire. Princeton: Princeton University Press.

Harriss, G. L. 1963. “The Commons’ Petitions of 1340.” English Historical Review 78:625–54.

Hart, John P. 2001. “Maize, Matrilocality, Migration, and Northern Iroquoian Evolution.” Journal of Archaeological Method and Theory 8:151–82.

Hartemink, Alfred E., Pavel Krasilnikov, and J. G. Bockheim. 2013. “Soil Maps of the World.” Geoderma 207–8:256–67.

Hartman, Charles. 2015. “Sung Government and Politics.” In The Cambridge History of China. Vol. 5: Sung China, 960–1279 AD, ed. Denis Twitchet and John W. Chafee, 19–138. Cambridge: Cambridge University Press.

Hartwell, Robert. 1962. “A Revolution in the Chinese Iron and Coal Industries.” Journal of Asian Studies 21:153–62.

———. 1966. “Markets, Technology, and the Structure of Enterprise in the Development of the Eleventh-Century Chinese Iron and Steel Industry.” Journal of Economic History 26:29–58.

Harvey, Sally. 1971. “Domesday Book and Its Predecessors.” English Historical Review 86:753–73.

Heather, Peter. 2009. Empires and Barbarians: The Fall of Rome and the Birth of Europe. Oxford: Oxford University Press.

Heidenreich, Conrad. 1978. “Huron.” In Handbook of North American Indians. Vol. 15: Northeast, ed. Bruce Trigger, 418–41. Washington, DC: Smithsonian Institution.

Henshall, Nicholas. 1992. The Myth of Absolutism. London: Routledge.

Herndon, Melvin. 1957. “Tobacco in Colonial Virginia: ‘The Sovereign Remedy.’” Williamsburg: The Virginia 350th Anniversary Celebration Corporation.

Herodotus. 2007. The Histories. Ed. Robert Strassler. New York: Anchor Books.

Hetherington, Marc. 1998. “The Political Relevance of Political Trust.” American Political Science Review 92:791–808.

———. 2005. Why Trust Mattrs: Declining Political Trust and the Demise of American Liberalism. Princeton: Princeton University Press.

Hicks, Daniel L. 2013. “War and the Political Zeitgeist: Evidence from the History of Female Sufrage.” European Journal of Political Economy 31:60–81.

Higham, Charles. 2012. “The Long and Winding Road That Leads to Angkor.” Cambridge Archaeological Journal 22:265–89.

Hill, Christopher. 1972. The World Turned Upside Down. New York: Penguin.

Ho, Ping-ti. 1959.  Studies in the Population of China, 1368–1953. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Hofman, Philip T. 2000. Growth in a Traditional Society: The French Countryside, 1450–1815. Princeton: Princeton University Press.

———. 2015. Why Did Europe Conquer the World? Princeton: Princeton University Press.

Holden, Alice. 1930. “The Imperative Mandate in the Spanish Cortes of the Middle Ages.” American Political Science Review 24:886–912.

Holt, J. C. 2015. Magna Carta. New York: Cambridge University Press.

Hoppit, Julian. 1996. “Pattrns of Parliamentary Legislation, 1660–1800.” Historical Journal 39:109–31.

House of Commons Library. 2013. “The History of the Parliamentary Franchise.” Research Paper 13–14.

Howell, William. 2003. Power without Persuasion: The Politics of Direct Presidential Action. Princeton: Princeton University Press.

Howell, William, and Terry Moe. 2016. Relic: How Our Constitution Undermines Effective Government. New York: Basic Books.

Hsia, R. Po-chia. 2010. A Jesuit in the Forbidden City: Matto Ricci, 1552–1610. Oxford: Oxford University Press.

Huang, Ray. 1974. Taxation and Governmental Finance in Sixteenth-Century Ming China. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 1998. “The Ming Fiscal Administration.” In The Cambridge History of China. Vol. 8: The Ming Dynasty, ed. Denis C. Twitchet and Frederick W. Mote, 106–71. Cambridge: Cambridge University Press.

Hui, Victoria Tin-bor. 2005. War and State Formation in Ancient China and Early Modern Europe. Cambridge: Cambridge University Press.

Huning, Thlo, and Fabian Wahl. 2016. “You Reap What You Know: Observability of Soil Quality, and Political Fragmentation.” Working Paper No. 101, European Historical Economics Society.

Huntington, Samuel. 1966. “Political Modernization: America vs. Europe.” World Politics 18:378–414.

———. 1968. Political Order in Changing Societies. New Haven: Yale University Press.

———. 1991a. The Third Wave: Democratization in the Late Twentieth Century. Norman: University of Oklahoma Press.

———. 1991b. “Democracy’s Third Wave.” Journal of Democracy 2:12–34.

Hurstfild, Joel. 1967. “Was There a Tudor Despotism After All?” Transactions of the Royal Historical Society 17:83–108.

Hymes, Robert. 2015. “Sung Society and Social Change.” In The Cambridge History of China. Vol. 5, part 2: Sung China, 960–1279, ed. John Chafee and Denis Twitchett 526–664. Cambridge: Cambridge University Press.

Isakhan, Benjamin, and David Stockwell. 2011. The Secret History of Democracy. London: Palgrave Macmillan.

Isbell, William. 2010. Mummies and Mortuary Monuments: A Postprocessual Prehistory of Central Andean Social Organization. Austin: University of Texas Press.

Ismard, Paulin. 2017. Democracy’s Slaves: A Political History of Ancient Greece. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Israel, Jonathan. 2017. The Expanding Blaze: How the American Revolution Ignited the World, 1775–1848. Princeton: Princeton University Press.

Jacobsen, Thorkild. 1943. “Primitive Democracy in Ancient Mesopotamia.” Journal of Near Eastern Studies 2:159–72.

Jaimoukha, Amjad. 2001. The Circassians: A Handbook. New York: Palgrave.

James I, King ofEngland. 1604. A Counterblaste to Tobacco. London: R. Barker.

Jia, Xin, Guanghui Dong, Hu Li, Katherine Brunson, FaHu Chen, Minmin Ma, Hui Wang, Chengbang An, and Keren Zhang. 2012. “The Development of Agriculture and Its Impact on Cultural Expansion during the Late Neolithic in the Western Loess Plateau, China.” The Holocene 23:85–92.

John, Richard. 1995. Spreading the News: The American Postal System from Franklin to Morse. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Johnson, David. 1977. The Medieval Chinese Oligarchy. Boulder, CO: Westview Press.

Johnson, Kimberley. 2010. Reforming Jim Crow: Southern Politics and the State in the Age before Brown. Oxford: Oxford University Press.

Johnson, Noel D., and Mark Koyama. 2014. “Tax Farming and the Origins of State Capacity in England and France.” Explorations in Economic History 51:1–20.

Jones, A. H. M. 1964. The Later Roman Empire. Oxford: Basil Blackwell.

Jones, Eric. 1981. The European Miracle. Cambridge: Cambridge University Press.

Jones, Susan Mann, and Philip A. Kuhn. 1978. “Dynastic Decline and the Roots of Rebellion.” In The Cambridge History of China. Vol. 10: Late Ch’ing, 1800–1911, ed. John K. Fairbank, 107–62. Cambridge: Cambridge University Press.

Jordan, David W. 1987. Foundations of Representative Government in Maryland, 1632–1715. Cambridge: Cambridge University Press.

Jorgensen, Joseph. 1980. Western Indians: Comparative Environments, Languages, and Cultures of 172 Western American Indian Tribes. San Francisco: W. H. Freeman and Company.

Kaldellis, Anthony. 2015. The Byzantine Republic: People and Power in the New Rome. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Kammen, Michael. 1969. Deputyes & Libertyes. New York: Alfred A. Knopf.

Kantorowicz, Ernst H. 1957. The King’s Two Bodies: A Study in Mediaeval Political Theology. Princeton: Princeton University Press.

Karaman, K. Kivanç, and Şevket Pamuk. 2013. “Different Paths to the Modern State in Europe: The Interaction between Warfare, Economic Structure, and Political Regime.” American Political Science Review 107:603–26.

Kay, Richard. 2002. The Council of Bourges, 1225: A Documentary History. Aldershot: Ashgate.

Keep, J. L. H. 1970. “Russia, 1613–45.” In The New Cambridge Modern History. Vol. 4: The Decline of Spain and the Thirty Years War, 1609–48/49, ed. J. P. Cooper, 602–19. Cambridge: Cambridge University Press.

Keightley, David. 1983. The Origins of Chinese Civilization. Berkeley: University of California Press.

———. 1999. “The Shang: China’s First Historical Dynasty.” In Cambridge History of Ancient China, ed. Michael Lowe. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2000. The Ancestral Landscape: Time, Space, and Community in Later Shang China (Ca. 1200–1045 B.C.). Berkeley: Institute of East Asian Studies, University of California–Berkeley.

Kennedy, Hugh. 1986. The Prophet and the Age of the Caliphates. Edinburgh: Pearson.

———. 1996. Muslim Spain and Portugal: A Political History of al-Andalus. London: Longman.

———. 2001. The Armies of the Caliphs: Military and Society in the Early Islamic State. London: Routledge.

———. 2004. When Baghdad Ruled the Muslim World: The Rise and Fall of Islam’s Greatest Dynasty. Cambridge: Da Capo Press.

———. 2004. “The Decline and Fall of the First Muslim Empire.” Der Islam 81:3–30.

———. 2015. “The Middle East in Islamic Late Antiquity.” In Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States, ed. Andrew Monson and Walter Scheidel. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2016. Caliphate: The History of an Idea. New York: Basic Books.

Keyssar, Alexander. 2000. The Right to Vote: The Contested History of Democracy in the United States. New York: Basic Books.

Kielbowicz, Richard. 1989. News in the Mail: The Press, Post Office, and Public Information, 1700–1860s. New York: Greenwood Press.

King, P. D. 1972. Law and Society in the Visigothic Kingdom. Cambridge: Cambridge University Press.

Kiser, Edgar, and Steven Karceski. 2017. “Political Economy of Taxation.” Annual Review of Political Science 20:75–92.

Klarman, Michael J. 2016. The Framers’ Coup: The Making of the United States Constitution. Oxford: Oxford University Press.

Kleber, Kristin. 2017. “Administration in Babylonia.” In Administration in the Achaemenid Empire: Tracing the Imperial Signature, ed. Bruno Jacob, Wouter Henkelman, and Mattew Stolper. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag.

Klinck, Anne  L. 1982. “Anglo-Saxon Women and the Law.” Journal of Medieval History 8:107–21.

Klinkner, Philip, with Rogers Smith. 1999. The Unsteady March: The Rise and Decline of Racial Equality in America. Chicago: University of Chicago Press.

Knight, Vernon, and Vincas Steponaitis. 2007. “A New History of Moundville.” In Archaeology of the Moundville Chiefdom, ed. Vernon Knight, Vincas Steponaitis, Lauren Michals, Paul Welch, Margaret Schoeninger, and Mary Lucas Powell. Tuscaloosa: University of Alabama Press.

Knights, Mark. 2005. Representation and Misrepresentation in Later Stuart Britain. Oxford: Oxford University Press.

Ko, Chiu Yu, Mark Koyama, and Tuan-Hwee Sng. 2018. “Unifid China and Divided Europe.” International Economic Review 59:285–327.

Koenigsberger, H. G. 1992. “Review of José Ignacio Fortea Pérez, Monarqu ía y cortes en la Corona de Castilla: Las ciudades ante la politica fical de Felipe II.” European History Quarterly 22:639–41.

Kohler, Timothy, and Michael Smith, eds. 2018. Ten Thusand Years of Inequality: The Archaeology of Wealth Diffrences. Tucson: University of Arizona Press.

Kohler, T. A., M. E. Smith, A. Bogaard, G. M. Feinman, C. E. Peterson, A. Betzenhauser, M. Pailes, E. C. Stone, A. Marie Prentiss, T. J. Dennehy, L. J. Ellyson, L. M. Nicholas, R. K. Faulseit, A. Styring, J. Whitlam, M. Fochesato, T. A. Foor, and S. Bowles. 2017. “Greater Post-Neolithic Wealth Disparities in Eurasia than in North America and Mesoamerica.” Nature 551:619–22.

Kokkonen, Andrej, and Anders Sundell. 2014. “Delivering Stability — Primogeniture and Autocratic Survival in European Monarchies, 1000–1800.” American Political Science Review 108:438–53.

Kosto, Adam. 2003. “Reasons for Assembly in Catalonia and Aragon, 900–1200.” In Political Assemblies in the Earlier Middle Ages, ed. P. S. Barnwell and Marco Mostert. Turnhout: Brepols.

Kramnick, Isaac. 1968. Bolingbroke and His Circle. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Krause, Victor. 1890. “Geschichte Des Institutes Der Missi Dominici.” Mittilungen des Instituts für Österreichische Geschichtsforschung 11, issue JG:193–300.

Krebs, Christopher. 2011. A Most Dangerous Book: Tacitus’s Germania from the Roman Empire to the Third Reich. New York: W. W. Norton.

Krupenikov, I. A. 1992. History of Soil Science from Its Inception to the Present. New Delhi: Amerind Publishing.

Kuhn, Dieter. 2009. The Age of Confucian Rule: The Song Transformation of China. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Kuhn, Philip A. 1978. “The Taiping Rebellion.” In The Cambridge History of China. Vol. 10: Late Ch’ing 1800–1911, ed. John K. Fairbank, 264–317. Cambridge: Cambridge University Press.

Kulikowski, Michael. 2012. “The Western Kingdoms.” In The Oxford Handbook of Late Antiquity, ed. Scot Fitzgerald Johnson. Oxford: Oxford University Press.

Kupperman, Karen. 1979. “Apathy and Death in Early Jamestown.” Journal of American History 66:24–40.

Kuran, Timur. 2005. “The Absence of the Corporation in Islamic Law: Origins and Persistence.” American Journal of Comparative Law 53:785–834.

———. 2011. The Long Divergence: How Islamic Law Held Back the Middle East. Princeton: Princeton University Press.

———. 2013. “Religious Obstacles to Democratization in the Middle East: Past and Present.” In Annual Proceedings of the Wealth and Well-Being of Nations, ed. Joshua Hall. Beloit, WI: Beloit College Press.

———. 2016. “Legal Roots of Authoritarian Rule in the Middle East: Civic Legacies of the Islamic Waqf.” American Journal of Comparative Law 64:419–54.

———. 2018. “Islam and Economic Performance: Historical and Contemporary Links.” Journal of Economic Literature 56:1292–1359.

Labrocherie, P. 1948. “Le paysan de 1848.” In L’esprit de 1848, ed. Emmanuel Beau de Loménie. Mulhouse: Bader-Dufour.

Lambert, Tom. 2017. Law and Order in Anglo-Saxon England. Oxford: Oxford University Press.

Lancaster, William, and Fidelity Lancaster. 2004. “Concepts of Leadership in Bedouin Society.” In The Byzantine and Early Islamic Near East: Elites Old and New in the Byzantine and Early Islamic Near East, ed. John Haldon and Lawrence Conrad. Princeton: Darwin Press.

Lane, Melissa. 2014. The Birth of Politics: Eight Greek and Roman Political Ideas and Why Thy Matter. Princeton: Princeton University Press.

Larson, T. A. 1965. “Woman Sufrage in Wyoming.” Pacific Northwest Quarterly 56:57–66.

Lauwers, Michel. 2012. “Pour une histoire de la dîme et du dominium écclésial.” In La dîme L’Eglise et la société féodale, ed. Michel Lauwers. Turnhout: Brepols.

Lawson, M. K. 1984. “The Collection of Danegeld and Heregeld in the Reigns of Aethelred II and Cnut.” English Historical Review 99:721–38.

Le Page du Pratz, Antoine Simon. 1774. The History of Louisiana or of the Western Parts of Virginia and Carolina: Containing a Description of the Countries That Lie on Both Sides of the River Mississippi. London: T. Becket.

Lecker, Michael. 2004. The “Constitution” of Medina: Muhammad’s First Legal Document. Princeton: Darwin Press.

Lee, Gyoung-Ah, Gary W. Crawford, Li Liu, and Xingcan Chen. 2007. “Plants and People from the Early Neolithic to Shang Periods in North China.” Proceedings of the National Academy of Sciences 104:1087–92.

Legesse, Asmarom. 2000. Oromo Democracy. Trenton, NJ: Red Sea Press.

Legge, James, trans. 2016. Book of Documents. Create Space Independent Publishing Platform.

Leslie, Stephen, Bruce Winney, Garret Hellenthal, Dan Davison, Abdelhamid Boumertit, Tammy Day, Katarzyna Hutnik, Ellen C. Royrvik, Barry Cunlife, Consortium Wellcome Trust Case Control, Consortium International Multiple Sclerosis Genetics, Daniel J. Lawson, Daniel Falush, Colin Freeman, Matt Pirinen, Simon Myers, Mark Robinson, Peter Donnelly, and Walter Bodmer. 2015. “The Fine-Scale Genetic Structure of the British Population.” Nature 519:309–14.

Levasseur, Emile. 1893. “Les prix: Aper çu de l’histoire économique de la valeur et du revenue de la terre en France du commencement du XIIIe siècle à la fi du XVIIIe.” Journal de la société statistique de Paris 34:383–403.

Levi, Margaret. 1988. Of Rule and Revenue. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 1997. Consent, Dissent, and Patriotism. Cambridge: Cambridge University Press.

Levin, Michael. 1992. The Spectre of Democracy: The Rise of Modern Democracy as Seen by Its Critics. New York: New York University Press.

Levin, Yuval. 2016. The Fractured Republic: Renewing America’s Social Contract in the Age of Individualism. New York: Basic Books.

Levitsky, Steven, and Lucan Way. 2002. “The Rise of Competitive Authoritarianism.” Journal of Democracy 13:51–66.

———. 2015. “The Myth of Democratic Recession.” Journal of Democracy 26:45–58.

Levitsky, Steven, and Daniel Ziblatt 2018. How Democracies Die. New York: Crown Books.

Lewis, Mark Edward. 1990. Sanctioned Violence in Early China. Albany: State University of New York Press.

———. 1999a. Writing and Authority in Early China. Albany: State University of New York Press.

———. 1999b. “Warring States Political History.” In Cambridge History of Ancient China, ed. Michael Loewe, 587–650. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2000. “The City-State in Spring-and-Autumn China.” In A Comparative Study of the Thirty City-State Cultures: An Investigation, ed. Mogens Herman Hansen, 259–373. Copenhagen: Royal Danish Academy of Sciences and Letters.

———. 2000. “The Han Abolition of Universal Military Service.” In Warfare in Chinese History, ed. Hans Van de Ven. Leiden: Brill.

———. 2006. The Construction of Space in Early China. Albany: State University of New York Press.

———. 2007. The Early Chinese Empires: Qin and Han. Cambridge, MA: Harvard University Press.

———. 2009a. China’s Cosmopolitan Empire: The Tang Dynasty. Cambridge, MA: Harvard University Press.

———. 2009b. China between Empires: The Northern and Southern Dynasties. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Liebeschuetz, Wolf. 2015. East and West in Late Antiquity. Leiden: Brill.

Lilburne, John, William Walwyn, Thmas Prince, and Richard Overton. 1649. “An Agreement of the Free People of England.” London: Gyles Calvert.

Lin, Chao. 1982. The Socio-Political Systems of the Shang Dynasty. Taipei: Institute of the Three Principles of the People, Academia Sinica.

Lin, Justin. 1995. “The Needham Puzzle: Why the Industrial Revolution Did Not Originate in China.” Economic Development and Cultural Change 43:269–92.

Lindsey, Brink, and Steven Teles. 2017. The Captured Economy: How the Powerful Enrich Themselves, Slow Down Growth, and Increase Inequality. New York: Oxford University Press.

Lippert, Julius. 1931. The Evolution of Culture. New York: George Allen & Unwin.

Lipset, Seymour Martin. 1959. “Some Social Requisites of Democracy: Economic Development and Political Legitimacy.” American Political Science Review 53:69–105.

Liu, B., N. Wang, M. Chen, X. Wu, D. Mo, J. Liu, S. Xu, and Y. Zhuang. 2017. “Earliest Hydraulic Enterprise in China, 5,100 Years Ago.” Proceedings of the National Academy of the Sciences 114:13637–642.

Liu, William Guianglin. 2015. The Chinese Market Economy, 1000–1500. Albany: State University of New York Press.

Lokkegaard, Frede. 1950. Islamic Taxation in the Classical Period: With Special Reference to Circumstances in Iraq. Copenhagen: Branner & Korch.

London, Jennifer. 2011. “The ‘Circle of Justice.’” History of Political Thought 32:425–47.

Lopez, Robert S. 1976. The Commercial Revolution of the Middle Ages, 950–1350. New York: Cambridge University Press.

Lousse, Emile. 1937. “La formation des ordres dans la société médiévale.” In L’organisation corporative du moyen age a la fi de l’ancien regime, 61–90. Louvain: Bibliothèque de l’Université.

Lowie, Robert. 1927. The Origin of the State. New York: Harcourt, Brace and Company.

———. 1954. Indians of the Plains. New York: McGraw-Hill.

Loyn, Henry. 1984. The Governance of Anglo-Saxon England, 500–1087. Stanford: Stanford University Press.

———. 1992. “The Hundred in England in the Tenth and Eleventh Centuries.” In British Government and Administration: Studies Presented to S. B. Chrimes, ed. H. Hearder and H. R. Loyn. Cardif: University of Wales Press.

Lugard, Frederick. 1922. The Dual Mandate in British Tropical Africa. London: W. Blackwood and Sons.

Lukonin, V. G. 1983. “Political, Social and Administrative Institutions, Taxes and Trade.” In The Cambridge History of Iran: Seleucid Parthian: Volume 3: The Seleucid, Parthian and Sasanid Periods, ed. E. Yarshater, 681–746. Cambridge: Cambridge University Press.

Lust, Ellen, and David Waldner. 2015. “Unwelcome Change: Understanding, Evaluating, and Extending Thories of Democratic Backsliding.” Working paper, Yale University.

Ma, Debin. 2012. “Political Institutions and Long-Run Economic Trajectory: Some Lessons from Two Millennia of Chinese Civilization.” In Institutions and Comparative Economic Development, ed. M. Aoki, T. Kuran, and G. Roland, 78–98. London: Macmillan.

Ma, Debin, and Jared Rubin. 2017. “The Paradox of Power: Understanding Fiscal Capacity in Imperial China and Absolutist Regimes.” London School of Economics.

Ma, Laurence J. C. 1971. “Commercial Development and Urban Change in Sung China (960–1279).” In Secondary Commercial Development and Urban Change in Sung China (960–1279), ed. Laurence Ma. Ann Arbor: Department of Geography.

MacNutt Francis. 1908. Fernando Cortes: His Five Letters of Relation to the Emperor Charles V. Cleveland: Arthur Clark Company.

Maddicott J. R. 2009. “Origins and Beginnings to 1215.” In A Short History of Parliament, ed. Clyve Jones. Woodbridge: Boydell Press.

———. 2010. The Origins of the English Parliament, 924–1327. New York: Oxford University Press.

Maddison, Angus. 1971. Class Structure and Economic Growth: India & Pakistan since the Moghuls. London: Taylor and Francis.

Madison, James. (1791) 1962. “Public Opinion.” In The Papers of James Madison, ed. William Hutchinson. Charlottsville: University of Virginia Press.

Maekawa, Kazuya. 1974. “Agricultural Production in Ancient Sumer: Chiefl from Lagash Materials.” Research Institute for Humanistic Studies, Kyoto University.

Magaloni, Beatriz, Alberto Díaz-Cayeros, and Alexander Ruiz Euler. Forthcoming. “Public Good Provision and Traditional Governance in Indigenous Communities in Oaxaca, Mexico.” Comparative Political Studies.

Maitland, Frederic. 1907. Domesday Book and Beyond. Cambridge: Cambridge University Press.

Maloy, Jason. 2008. The Colonial Origins of Modern Democratic Thought. New York: Cambridge University Press.

———. 2011. “The First Machiavellian Moment in America.” American Journal of Political Science 55:450–62.

Mamdani, Mahmood. 1996. Citizen and Subject: Contemporary African and the Legacy of Late Colonialism. Princeton: Princeton University Press.

Man, Yunlong. 1994. “English Colonization and the Formation of Anglo-American Polities, 1606–1664.” PhD diss., Johns Hopkins University.

Manin, Bernard. 1997. The Principles of Representative Government. Cambridge: Cambridge University Press.

Mann, Charles. 2011. 1491: New Revelations of the Americas before Columbus. New York: Vintage.

Mann, Michael. 1986. The Sources of Social Power: A History from the Beginning to A.D. 1760. Cambridge: Cambridge University Press.

Mansbridge, Jayne. 1980. Beyond Adversary Democracy. Chicago: University of Chicago Press.

Marongiu, Antonio. 1968. Medieval Parliaments: A Comparative Study. London: Eyre and Spottswoode.

———. 1975. “The Theory of Democracy and Consent in the Fourteenth Century.” In Lordship and Community in Medieval Europe, ed. Frederic L. Cheyett. Malabar, FL: Krieger Publishing Company.

Marsham, Andrew. 2009. Rituals of Islamic Monarchy: Accession and Succession in the First Muslim Empire. Edinburgh: Edinburgh University Press.

Marx, Karl. 1974. The Ethnological Notebooks of Karl Marx. Amsterdam: Internationaal, Instituut Voor Sociale Geschiedenis.

Mattngly, Daniel. 2018. “A Culture against Capitalism? How a Meritocratic Bureaucracy Stifld Long-Run Growth in China.” Working paper, Yale University.

Mayor, Adrienne. 2014. The Amazons: Lives and Legends of Warrior Women across the Ancient World. Princeton: Princeton University Press.

Mayshar, Joram, Omer Moav, and Zvika Neeman. 2017. “Geography, Transparency, and Institutions.” American Political Science Review 111:622–36.

Mayshar, Joram, Omer Moav, Zvika Neeman, and Luigi Pascali. 2017. “Cereals, Appropriability, and Hierarchy.” Working paper, Warwick University.

Mazoyer, Marcel, and Laurence Roudart. 2006. A History of World Agriculture from the Neolithic to the Current Crisis. New York: Monthly Review Press.

McCaskie, T. C. 1995. State and Society in Pre-Colonial Asante. Cambridge: Cambridge University Press.

McCloskey, Deirdre. 2016. Bourgeois Equality: How Ideas, Not Capital or Institutions, Enriched the World. Chicago: University of Chicago Press.

McColley, Robert. 1986. “Slavery in Virginia, 1619–1660.” In Essays in Honor of Kenneth M. Stamp, ed. Robert Abzug and Steven Maizlish. Lexington: University Press of Kentucky.

McCormick, John. 2011. Machiavellian Democracy. Cambridge: Cambridge University Press.

McEvedy, Colin, and Richard Jones. 1978. Atlas of World Population History. New York: Penguin.

McKinley, Albert Edward. 1905. The Suffrage Franchise in the Thirteen English Colonies in America. Philadelphia: Ginn and Co.

McKittrick, Rosamond. 1983. The Frankish Kingdoms under the Carolingians, 751–987. Harlow, UK: Longman.

Menaldo, Victor. 2016. The Institutions Curse: Natural Resources, Politics, and Development. Cambridge: Cambridge University Press.

Menard, Russell R. 1977. “From Servants to Slaves: The Transformation of the Chesapeake Labor System.” Southern Studies 16:355–90.

———. 1980. “The Tobacco Industry in the Chesapeake Colonies, 1617–1730: An Interpretation.” Research in Economic History 5:110–16.

Mickisack, M. 1932. The Parliamentary Representation of the English Boroughs during the Middle Ages. Oxford: Oxford University Press.

Milanovic, Branko, Peter Lindert, and Jefrey Williamson. 2011. “Pre-Industrial Inequality.” Economic Journal 121:255–72.

Miller, R. L. 1991. “Counting Calories in Egyptian Ration Texts.” Journal of the Economic and Social History of the Orient 34:257–69.

Milner, George R., and George Chaplin. 2010. “Eastern North American Population at Ca. A.D. 1500.” American Antiquity 75:707–26.

Milwright, Marcus. 2010. “Archaeology and Material Culture.” In The New Cambridge History of Islam. Vol. 1: The Formation of the Islamic World, Sixth to Eleventh Centuries, ed. Chase Robinson. Cambridge: Cambridge University Press.

Mokyr, Joel. 1990. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Progress. New York: Oxford University Press.

———. 2000. “The Industrial Revolution and the Netherlands: Why Did It Not Happen?” De Economist 148:503–20.

———. 2009. “Intellectual Property Rights, the Industrial Revolution, and the Beginnings of Modern Economic Growth.” American Economic Review: Papers & Proceedings 99:349–55.

———. 2014. “Culture, Institutions, and Modern Growth.” In Institutions, Property Rights, and Economic Growth: The Legacy of Douglass North, ed. Sebastian Galiani and Itai Sened Galiani, 151–91. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2017. A Culture of Growth: The Origins of the Modern Economy. Princeton: Princeton University Press.

Møller, Jørgen. 2014. “Why Europe Avoided Hegemony: A Historical Perspective on the Balance of Power.” International Studies Quarterly 48:660–70.

———. 2015. “The Medieval Roots of Democracy.” Journal of Democracy 26:110–26.

———. 2017a. State Formation, Regime Change, and Economic Development. New York: Routledge.

———. 2017b. “The Birth of Representative Institutions: The Case of the Crown of Aragon.” Social Science History 41:175–200.

———. 2018. “The Ecclesiastical Roots of Representation and Consent.” Perspectives on Politics 16:1075–84.

Molyneaux, George. 2015. The Formation of the English Kingdom in the Tenth Century. Oxford: Oxford University Press.

Monahan, Arthur P. 1987. Consent, Coercion, and Limit: The Medieval Origins of Parliamentary Democracy. Kingston: McGill-Queen’s University Press.

Monson, Andrew, and Walter Scheidel. 2015. Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States. Cambridge: Cambridge University Press.

Moore, Barrington. 1966. Social Origins of Dictatorship and Democracy: Lord and Peasant in the Making of the Modern World. Boston: Beacon Press.

Moosvi, Shireen. 2015. The Economy of the Mughal Empire c. 1595: A Statistical Study. New Delhi: Oxford University Press.

Moreno, Eduardo Manzano. 2010. “The Iberian Peninsula and North Africa.” In The New Cambridge History of Islam. Vol. 1: The Formation of the Islamic World, Sixth to Eleventh Centuries, ed. Chase Robinson. Cambridge: Cambridge University Press.

Morgan, Edmund. 1975. American Slavery, American Freedom. New York: Norton.

Morgan, Lewis Henry. 1851. League of the Iroquois. Rochester: Sage and Brother.

———. (1877) 1985. Ancient Society. Tucson: University of Arizona Press.

Morony, Michael. 1984. Iraq aftr the Muslim Conquest. Princeton: Princeton University Press.

Muhlberger, Steven. 2008. “Democracy in Ancient India.” Working paper, Nipissing University.

Muhlberger, Steven, and Phil Paine. 1993. “Democracy’s Place in World History.” Journal of World History 14:23–45.

Muller, Jon. 1997. Mississippian Political Economy. New York: Plenum Publishing.

Murdock, George Peter. 1949. Social Structure. New York: Macmillan.

———. 1967. Ethnographic Atlas. Pittburgh: University of Pittburgh Press.

Murdock, George Peter, and Caterina Provost. 1971. “Measurement of Cultural Complexity.” Ethnology 12:379–92.

Murdock, George Peter, and Douglas R. White. 1969. “Standard Cross-Cultural Sample.” Ethnology 8:329–69.

Murdock, George Peter, and Suzanne F. Wilson. 1972. “Settement Pattrns and Community Organization: Cross-Cultural Codes 3.” Ethnology 11:254–95.

Murray, Alexander Callander. 1988. “From Roman to Frankish Gaul: ‘Centenarii’ and ‘Centenae’ in the Administration of the Merovingian Kingdom.” Traditio 44:59–100.

Myerson, Roger B. 2008. “The Autocrat’s Credibility Problem and Foundations of the Constitutional State.” American Political Science Review 102:125–39.

Naismith, Rory, and David Woodman. 2018. Introduction to Writing, Kingship, and Power in Anglo-Saxon England, ed. Rory Naismith and David Woodman. Cambridge: Cambridge University Press.

Nancy, Bermeo. 2016. “On Democratic Backsliding.” Working paper, Oxford University. Nathan, Andrew J. 1983. “A Constitutional Republic: The Peking Government, 1916–28.” In The Cambridge History of China. Vol. 12: Republican China, 1912–1949, ed. John K. Fairbank, 256–83. Cambridge: Cambridge University Press.

Neblo, Michael, Kevin Esterling, and David Lazer. 2018. Politics with the People: Building a Directly Representative Democracy. Cambridge: Cambridge University Press.

Needham, Joseph. 1946. “On Science and Social Change.” Science and Society 10:225–51.

———. 1969. The Grand Titration: Science and Society in East and West. London: Routledge.

Needham, Joseph, and Francesca Bray. 1984. Science and Civilisation in China: Biology and Biological Technology. Cambridge: Cambridge University Press.

Needham, Joseph, and Gwe-Djen Lu. 1981. “Chinese Geo-Botany in Statu Nascendi.” Journal d’agriculture traditionnelle et botanique appliquée 28:199–230.

Needham, Joseph, and Wang Ling. 1965. Science and Civilisation in China. Vol. 4: Physics and Physical Technology: Part II: Mechanical Engineering. Cambridge: Cambridge University Press.

Neugebauer, Otto. 1945. Mathematical Cuneiform Texts. New Haven: American Oriental Society.

Neustadt, Richard. 1960. Presidential Power and the Modern Presidents. New York: Free Press.

Nichols, Deborah L. 2015. “Intensive Agriculture and Early Complex Societies of the Basin of Mexico: The Formative Period.” Ancient Mesoamerica 26:407–21.

Nicolet, Claude. 2003. La fabrique d’une nation: La France entre Rome et les Germains. Paris: Perrin.

Nikolova, Elena. 2017. “Destined for Democracy? Labour Markets and Political Change in Colonial British America.” British Journal of Political Science 47:19–45.

Nikolova, Elena, and Milena Nikolova. 2017. “Sufrage, Labour Markets and Coalitions in Colonial Virginia.” European Journal of Political Economy 49:108–22.

Nissen, Hans. 1986. “The Archaic Texts from Uruk.” World Archaeology 17:317–34.

Norris, Pippa. 2017. “Is Western Democracy Backsliding? Diagnosing the Risks.” Working paper, Harvard University.

North, Douglass C. 1981. Structure and Change in Economic History. New York: Norton.

———. 1995. “The Paradox of the West.” In The Origins of Modern Freedom, ed. Ralph Davis. Stanford: Stanford University Press.

North, Douglass C., and Robert Paul Thmas. 1973. The Rise of the Western World: A New Economic History. Cambridge: Cambridge University Press.

North, Douglass, John Wallis, and Barry Weingast. 2009. Violence and Social Orders. Cambridge: Cambridge University Press.

North, Douglass, and Barry Weingast. 1989. “Constitutions and Commitment: The Evolution of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth-Century England.” Journal of Economic History 49:803–32.

Ober, Josiah. 1989. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton: Princeton University Press.

———. 2003. “Conditions for Athenian Democracy.” In The Making and Unmaking of Democracy: Lessons from History and World Politics, ed. Theodore Rabb and Ezra Suleiman. New York: Routledge.

———. 2008. “The Original Meaning of ‘Democracy’: Capacity to Do Thngs, Not Majority Rule.” Constellations 15:3–9.

———. 2015. The Rise and Fall of Classical Greece. Princeton: Princeton University Press.

O’Brien, Patrick, and Philip Hunt. 1993. “The Rise of a Fiscal State in England, 1485–1815.” Historical Research 66:129–76.

O’Donnell, James J. 2019. The War for Gaul: A New Translation. Princeton: Princeton University Press.

Olivier, N. J. J. 1969. “Governmental Institutions of the Bantu Peoples.” In Gouvernés et gouvernants: Premi ère partie: Synthèse générale, civilisations archaiques, Islamiques et Orientales, ed. John Gilissen. Bruxelles: Editions de la Librairie Encyclopédique.

Olsson, Ola. 2009. “On the Democratic Legacy of Colonialism.” Journal of Comparative Economics 37:534–51.

Olsson, Ola, and Christopher Paik. 2016. “A Western Reversal since the Neolithic? The LongRun Impact of Early Agriculture.” Working paper, New York University Abu Dhabi.

Onorato, Massimilliano, Kenneth Scheve, and David Stasavage. 2014. “Technology and the Era of the Mass Army.” Journal of Economic History 74:449–81.

Ormrod, W. M. 1997. “Urban Communities and Royal Finance in England during the Later Middle Ages.” In Actes: Colloqui corona, municipi i ficalitat a la baixa edat mitjana, ed. M. Sanchez and A Furió, 45–60. Lleida: Institut d’Estudios Ilerdencs.

Ostrogorski, M. 1891. “Woman Sufrage in Local Self-Government.” Political Science Quarterly 6:677–710.

Ostrogorsky, George. 1969. History of the Byzantine State. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press.

Ostrom, Elinor. 1990. Governing the Commons. Cambridge: Cambridge University Press.

Ostrom, Elinor, and Roy Gardner. 1993. “Coping with Asymmetries in the Commons: Self-Governing Irrigation Systems Can Work.” Journal of Economic Perspectives 7:93–112.

Ostrowski, Donald. 1990. “The Mongol Origins of Muscovite Political Institutions.” Slavic Review 49:525–42.

———. 2002. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Inflences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge: Cambridge University Press.

Painter, Nell Irwin. 2010. The History of White People. New York: W. W. Norton.

Palmer, R. R. 1959. The Age of the Democratic Revolution. Princeton: Princeton University Press.

Pamuk, Sevket. 2018. Uneven Centuries: Economic Development of Turkey since 1820. Princeton: Princeton University Press.

Pamuk, Sevket, and Maya Shatzmiller. 2014. “Plagues, Wages, and Economic Change in the Islamic Middle East, 700–1500.” Journal of Economic History 74:196–229.

Pankenier, David. 1995. “The Cosmopolitical Background of Heaven’s Mandate.” Early China 20:121–76.

Pauketat, Timothy. 2004. Ancient Cahokia and the Mississippians. Cambridge: Cambridge University Press.

Pauketat, Timothy, and Thmas Emerson. 1997. Cahokia: Domination and Ideology in the Mississippian World. Lincoln: University of Nebraska Press.

Pawson, Eric. 1977. Transport and Economy: The Turnpike Roads of Eighteenth Century Britain. New York: Academic Press.

Payling, S. J. 1999. “County Parliamentary Elections in Fiftenth-Century England.” Parliamentary History 18:237–59.

———. 2009. “The House of Commons, 1307–1529.” In A Short History of Parliament, ed. Clyve Jones. Woodbridge: Boydell Press.

Perry, Elizabeth. 2015. “The Populist Dream of Chinese Democracy.” Journal of Asian Studies 74:903–15.

Perry, Elizabeth, and Ellen V. Fuller. 1991. “China’s Long March to Democracy.” World Policy Journal 8:663–85.

Perry, Richard, and John C. Cooper. 1959. Sources of Our Liberties: Documentary Origins of Individual Liberties in the United States Constitution and Bill of Rights. Chicago: American Bar Foundation.

Petit-Dutaillis, Charles. 1978. The French Commune in the Middle Ages. Amsterdam: North-Holland.

Philippon, Thmas. 2019. The Great Reversal: How America Gave Up on Free Markets. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Pikett, Thmas. 2001. Les hauts revenus en France au XXe si ècle. Paris: Grasset.

———. 2014. Capital in the Twenty-First Century. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Pincus, Steve. 2009. 1688: The First Modern Revolution. New Haven: Yale University Press.

Pines, Yuri. 2009. Envisioning Eternal Empire: Chinese Political Thought of the Warring States Era. Honolulu: University of Hawaii Press.

Pirenne, Henri. 1910. Les anciennes démocraties des Pays-Bas. Paris: Flammarion.

Pitkin, Hanna. 1967. The Concept of Representation. Berkeley: University of California Press.

Platonova, Natalia. 2009. “Peter the Great’s Government Reforms and Accounting Practice in Russia.” Accounting History 14:437–64.

Pocock, J. G. A. 1975. The Machiavellian Moment. Princeton: Princeton University Press.

Poe, Marshall. 2006. “The Central Government and Its Institutions.” In The Cambridge History of Russia. Vol. 1: From Early Rus’ to 1689, ed. Maureen Perrie, 433–63. Cambridge: Cambridge University Press.

Pole, J. R. 1969. Political Representation in England and the Origins of the American Republic. New York: Palgrave Macmillan.

Pollock, Susan. 1999. Ancient Mesopotamia. Cambridge: Cambridge University Press.

Pomeranz, Kenneth. 2000. The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton: Princeton University Press.

Post, Gaines. 1943. “Plena Potestas and Consent in Medieval Assemblies: A Study in RomanoCanonical Procedure and the Rise of Representation, 1150–1325.”  Traditio 1:355–408.

———. 1946. “A Romano-Canonical Maxim, ‘quod omnes tangit,’ in Bracton.” Traditio 4:197–251.

———. 1964. Studies in Medieval Legal Thought. Princeton: Princeton University Press.

Postan, Michael. 1973. “Why Was Science Backward in the Middle Ages?” In Essays on Medieval Agriculture and General Problems of the Medieval Economy, ed. Michael Postan. Cambridge: Cambridge University Press.

Pottr, Mark, and Jean-Laurent Rosenthal. 1997. “Politics and Public Finance in France: The Estates of Burgundy.” Journal of Interdisciplinary History 27:577–612.

Prak, Maarten. 1997. “Burghers into Citizens: Urban and National Citizenship in the Netherlands during the Revolutionary Era (c. 1800).” Theory and Society 26:403–20.

———. 2018. Citizens without Nations: Urban Citizenship in Europe and the World, c. 1000–1789. Cambridge: Cambridge University Press.

Prak, Maarten, Marcel Hoogenboom, and Patrick Wallis. 2018. “Troublesome Transitions and Historical Continuities: Citizenship in Europe, 1600–2000.” In Moving beyond Barriers, ed.

Sandra Seubert, Marcel Hoogenboom, Trudie Knijn, Sybe de Vries, and Frans van Waarden. Cheltenham: Edward Elgar.

Price, J. L. 1994. Holland and the Dutch Republic in the Seventeenth Century: The Politics of Particularism. Oxford: Clarendon Press.

Pritchard, James. 2004. In Search of Empire: The French in the Americas, 1670–1730. Cambridge: Cambridge University Press.

Przeworski, Adam, Michael E. Alvarez, Jose Antonio Cheibub, and Fernando Limongi. 2000. Democracy and Development: Political Institutions and Well-Being in the World, 1950–1990. Cambridge: Cambridge University Press.

Pulteney, William. 1734. The Late Excise Scheme Dissected. London: J. Dickinson.

Quillet, Jeannine. 1988. “Community, Counsel, and Representation.” In The Cambridge History of Medieval Political Thought c. 350–c. 1450, ed. J. H. Burns, 520–72. Cambridge: Cambridge University Press.

Raaflub, Kurt. 2004. “Homer and the Beginning of Political Thought in Greece.” In Ancient Greek Democracy: Readings and Sources, ed. Eric Robinson. Oxford: Blackwell.

———. 2007. “The Breakthrough of Dēmokratia in Mid-Fift-Century Athens.” In The Origins of Democracy in Ancient Greece, ed. Kurt Raaflub, Josiah Ober, and Robert Wallace. Berkeley: University of California Press.

———. 2013. “Archaic and Classical Greek Reflctions on Politics and Government: From Description to Conceptualization, Analysis, and Theory.” In A Companion to Ancient Greek Government, ed. Hans Beck. Oxford: Wiley Blackwell.

Raaflub, Kurt, and Nathan Rosenstein, eds. 1999. War and Society in the Ancient and Medieval Worlds: Asia, the Mediterranean, Europe, and Mesoamerica. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Rabushka, Alvin. 2008. Taxation in Colonial America. Princeton: Princeton University Press.

Raffl, Pia. 2018. “Does Political Oversight of the Bureaucracy Increase Accountability? Field Experimental Evidence from an Electoral Autocracy.” Working paper, Harvard University.

Rakove, Jack. 1982. “The Legacy of the Articles of Confederation.” Publius 12:45–66.

———. 2000. “The Articles of Confederation, 1775–1783.” In A Companion to the American Revolution, ed. Jack Greene and J. R. Pole. Oxford: Blackwell.

Ray, P. Orman. 1919. “The World-Wide Woman Sufrage Movement.” Journal of Comparative Legislation and International Law 3:220–38.

Rembold, Ingrid. 2017. Conquest and Christianization: Saxony and the Carolingian World, 772–888. Cambridge: Cambridge University Press.

Revkin, Mara. 2018. “When Terrorists Govern: Protecting Civilians in Conflcts with StateBuilding Armed Groups.” Harvard National Security Journal 9:100–145.

Reynolds, Susan. 1984. Kingdoms and Communities in Western Europe, 900–1300. Oxford: Oxford University Press.

Rhys Davids, Thmas. 1902. Buddhist India. London: Fisher and Unwin.

———. 1922. “The Early History of the Buddhists.” In Cambridge History of India. Vol. 1: Ancient India, ed. E. J. Rapson. Cambridge: Cambridge University Press.

Richards, John F. 1993. The Mughal Empire. Cambridge: Cambridge University Press.

Ridolfi Leonardo. 2016. “The French Economy in the Longue Durée: A Study on Real Wages, Working Days, and Economic Performance from Louis IX to the Revolution (1250–1789).” PhD diss., IMT Lucca.

Rigaudière, Albert. 2000. “Voter sans les villes de France au Moyen Âge (Xiiie–Xve S.).” Comptes-rendus des séances de l’année: Académie des inscriptions et belles-lettes 144:1439–71.

Roach, Levi. 2013. Kingship and Consent in Anglo-Saxon England, 871–978. New York: Cambridge University Press.

———. 2016. Æthelred the Unready. New Haven: Yale University Press.

Roberts, Margaret. 2018. Censored: Distraction and Diversion inside China’s Great Firewall. Princeton: Princeton University Press.

Robinson, Chase. 2000. Empire and Elites after the Muslim Conquest. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2010. The New Cambridge History of Islam. Vol. 1: The Formation of the Islamic World, Sixth to Eleventh Centuries. Cambridge: Cambridge University Press.

Robinson, Eric. 1997. The First Democracies: Early Popular Government outside Athens. Berlin: Franz Steiner Verlag.

———. 2011. Democracy beyond Athens: Popular Government in the Greek Classical Age. Cambridge: Cambridge University Press.

Rofe, David. 2000. Domesday: The Inquest and the Book. Oxford: Oxford University Press.

———. 2007. Decoding Domesday. Woodbridge: Boydell Press.

Rokkan, Stein. 1973. “Cities, States, and Nations: A Dimensional Model for the Study of Contrasts in Development.” In Building States and Nations: Models and Data Resources, ed. Stein Rokkan and S. Eisenstadt, 73–97. Beverly Hills, CA: Sage.

———. 1975. “Dimensions of State Formation and Nation Building: A Possible Paradigm for Research on Variations within Europe.” In The Formation of National States in Western Europe, ed. Charles Tilly, 562–600. Princeton: Princeton University Press.

Rosanvallon, Pierre. 1992. Le Sacre du citoyen. Paris: Gallimard.

Rosenthal, Jean-Laurent. 1990. The Fruits of Revolution: Property Rights, Litigation and French Agriculture, 1700–1860. Cambridge: Cambridge University Press.

Rosenthal, Jean-Laurent, and R. Bin Wong. 2011. Before and Beyond Divergence: The Politics of Economic Change in China and Europe. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Rosenthal, Joel. 1964. “The Public Assembly in the Time of Louis the Pious.”  Traditio 20:25–40.

Ross, Marc Howard. 1983. “Political Decision Making and Conflct: Additional Cross-Cultural Codes and Scales.” Ethnology 22:169–92.

Rossabi, Morris. 2005. Khubilai Khan: His Life and Times. London: Folio Society.

Rossiter, Clinton. 1961. The Federalist Papers. New York: New American Library.

Rowe, William T. 2009. China’s Last Empire: The Great Qing. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Rowe, John Howland. 1957. “The Incas under Spanish Colonial Institutions.” Hispanic American Historical Review 376:155–99.

Rowley, Charles K., and Nathanael Smith. 2009. “Islam’s Democracy Paradox: Muslims Claim to Like Democracy, So Why Do Thy Have So Litte?” Public Choice 139:273–99.

Roy, Tirthankar. 2013. An Economic History of Early Modern India. London: Routledge.

Rubin, Jared. 2017. Rulers, Religion and Riches: Why the West Got Rich and the Middle East Did Not. Cambridge: Cambridge University Press.

Runciman, David. 2018. How Democracy Ends. New York: Basic Books.

Sahlins, Marshall D. 1963. “Poor Man, Rich Man, Big Man, Chief: Political Types in Melanesia and Polynesia.” Comparative Studies in Society and History 5:285–303.

Sanday, Peggy. 1981. Female Power and Male Dominance: On the Origins of Sexual Inequality. Cambridge: Cambridge University Press.

Sanders, Seth. 2004. “What Was the Alphabet For? The Rise of Writtn Vernaculars and the Making of Israelite National Literature.” Maarav 11:25–56.

Schaeder, H. H. 2017. “Sawad.” In Encyclopaedia of Islam. 2nd ed. Leiden: Brill.

Schama, Simon. 1989. Citizens: A Chronicle of the French Revolution. New York: Random House.

Scheidel, Walter. 2006. “Population and Demography.” Princeton/Stanford Working Papers in Classics.

———. 2015a. State Power in Ancient China and Rome. Oxford: Oxford University Press.

———. 2015b. “State Revenue and Expenditure in the Han and Roman Empires.” Princeton/Stanford Working Papers in Classics.

———. 2017. The Great Leveler: Violence and the History of Inequality from the Stone Age to the Twenty-First Century. Princeton: Princeton University Press.

———. 2019. Escape from Rome: The Failure of Empire and the Making of the Modern World. Princeton: Princeton University Press.

Scheve, Kenneth, and David Stasavage. 2010. “The Conscription of Wealth: Mass Warfare and the Demand for Progressive Taxation.” International Organization 64:529–61.

———. 2012. “Democracy, War, and Wealth: Lessons from Two Centuries of Inheritance Taxation.” American Political Science Review 106:81–102.

———. 2016. Taxing the Rich: A History of Fiscal Fairness in the United States and Europe. Princeton: Princeton University Press.

———. 2017. “Wealth Inequality and Democracy.” Annual Review of Political Science 20:451–68.

Schlesinger, Arthur. 1973. The Imperial Presidency. New York: Houghton Mifflin. Schwartzberg, Melissa. 2014. Counting the Many: The Origins and Limits of Supermajority Rule. Cambridge: Cambridge University Press.

Scordia, Lydwine. 2005. “Le Roi doit vivre du sien”: La Théorie de l’impôt en France (Xiiie–Xve Siècles). Paris: Institut d’Etudes Augustiniennes.

Scott James C. 1999. Seeing Like a State. New Haven: Yale University Press.

———. 2009. The Art of Not Being Governed: An Anarchist History of Upland Southeast Asia. New Haven: Yale University Press.

———. 2017. Against the Grain. New Haven: Yale University Press.

Sen, Amartya. 2005. The Argumentative Indian: Writings on Indian History, Culture and Identity. London: Picador.

Senner, Wayne. 1989. The Origins of Writing. Lincoln: University of Nebraska Press.

Seri, Andrea. 2006. Local Power in Old Babylonian Mesopotamia. Sheffid: Equinox.

Service, Elman. 1966. The Hunters. Englewood Clifs, NJ: Prentice-Hall.

Sharlach, Tonia. 2004. Provincial Taxation and the Ur III State. Leiden: Brill.

Sharma, Jagdish Prasad. 1965. “The Question of the Vidátha in Vedic India.” Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland 97:43–56.

———. 1968. Republics in Ancient India, c. 1500 B.C.–500 B.C. Leiden: Brill.

Sharma, Ram Sharan. 1952. “Vidatha: The Earliest Folk-Assembly of the Indo-Aryans.” Journal of the Bihar Research Society 38:429–48.

Sharp, James Roger. 1993. American Politics in the Early Republic: The New Nation in Crisis. New Haven: Yale University Press.

Shatzmiller, Maya. 2011. “Economic Performance and Economic Growth in the Early Islamic World.” Journal of the Economic and Social History of the Orient 54:132–84.

Shaw, Denis. 2006. “Towns and Commerce.” In The Cambridge History of Russia. Vol. 1: From Early Rus’ to 1689, ed. Maureen Perrie, 298–316. Cambridge: Cambridge University Press.

Sheehan, Colleen. 2004. “Madison v. Hamilton: The Battle over Republicanism and the Role of Public Opinion.” American Political Science Review 98:405–24.

———. 2009. James Madison and the Spirit of Republican Self-Government. Cambridge: Cambridge University Press.

Shennan, Stephen. 2018. The First Farmers of Europe: An Evolutionary Perspective. Cambridge: Cambridge University Press.

Shimony, Annemarie Anrod. 1961. “Conservatism among the Iroquois at the Six Nations Reserve.” New Haven: Publications in Anthropology, Yale University.

Sijpesteijn, Petra. 2007. “The Arab Conquest of Egypt and the Beginning of Muslim Rule.” In Egypt in the Byzantine World, 300–700, ed. Roger Bagnall. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2013. Shaping a Muslim State: The World of a Mid-Eighth-Century Egyptian Offial. Oxford: Oxford University Press.

Silva, Alan. 1999. “Increase Mather’s 1693 Election Sermon: Rhetorical Innovation and the Reimagination of Puritan Authority.” Early American Literature 34:48–77.

Simonton, Mattew. 2017. Classical Greek Oligarchy: A Political History. Princeton: Princeton University Press.

Skinner, Quentin. 2002. Visions of Politics. Vol. 2: Renaissance Virtues. Cambridge: Cambridge University Press.

Skocpol, Thda. 1997. “The Tocqueville Problem.” Social Science History 21:455–79.

Skocpol, Thda, and Vanessa Williamson. 2013. The Tea Party and the Remaking of Republican Conservatism. New York: Oxford University Press.

Slantchev, Branislav, and Tony Kravitz. 2019. “No Taxation without Administration: Wealth Assessment in the Formation of a Fiscal State.” Working paper, University of California–San Diego.

Slivinski, Al, and Nathan Sussman. 2009. “Taxation Mechanisms and Growth in Medieval Paris.” Working paper, Hebrew University of Jerusalem.

Smith, Bruce. 1996. “Agricultural Chiefdoms of the Eastern Woodlands.” In The Cambridge History of the Native Peoples of the Americas. Vol. 1: North America, ed. Bruce G. Trigger and Wilcomb E. Washburn, 267–324. Cambridge: Cambridge University Press.

Smith, Michael. 2012. The Aztecs. Oxford: Wiley Blackwell.

———. 2014. “The Aztecs Paid Taxes, Not Tribute.” Mexicon 36:19–22.

———. 2015. “The Aztec Empire.” In Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States, ed. Andrew Monson and Walter Scheidel. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2017. “The Teotihuacan Anomaly: The Historical Trajectory of Urban Design in Ancient Central Mexico.” Open Archaeology 3:175–93.

Smith, Michael, Timothy Dennehy, April Kamp-Whittker, Emily Colon, and Rebecca Harkness. 2014. “Quantitative Measures of Wealth Inequality in Ancient Central Mexican Communities.” Advances in Archaeological Practice 2:311–23.

Smith, Paul. 2009. “Shen-Tsung’s Reign and the New Policies of Wang an-Shih, 1067–1085.” In The Cambridge History of China. Vol. 5: The Sung Dynasty and Its Precursors, 907–1279, ed. Denis Twitchet and Paul Jakov Smith, 347–483. Cambridge: Cambridge University Press.

Smith, Vernon T. 2000. Coosa: The Rise and Fall of a Southeastern Mississippian Chiefdom. Gainesville: University Press of Florida.

Sng, Tuan-Hwee. 2014. “Size and Dynastic Decline: The Principal-Agent Problem in Late Imperial China, 1700–1850.” Explorations in Economic History 54:107–27.

Snow, Dean. 1994. The Iroquois. Cambridge: Blackwell.

———. 1995. “Microchronology and Demographic Evidence Relating to the Size of PreColumbian North American Indian Populations.” Science 268:1601–4.

Song, Jaeyoon. 2016. “Debates on Just Taxation in Ma Duanlin’s Comprehensive Survey.” In State Power in China, 900–1325, ed. Patricia Buckley Ebrey and Paul Jakov Smith, 244–74. Seatte: University of Washington Press.

Souryi, Pierre-Fran çois. 2003. “Des communautés monastiques dans le Japon médiéval.” In Qui Veut Prendre La Parole? ed. Marcel Detienne. Paris: Seuil.

Spence, Jonathan D. 2002. “The K’ang-Hsi Reign.” In The Cambridge History of China, vol. 9, ed. Willard J. Peterson, 120–82. Cambridge: Cambridge University Press.

Squatriti, Paolo. 2014. “Of Seeds, Seasons, and Seas: Andrew Watson’s Medieval Agrarian Revolution Forty Years Later.” Journal of Economic History 74:1205–20.

Squire, Peverill. 2012. The Evolution of American Legislatures. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Stasavage, David. 2003. Public Debt and the Birth of the Democratic State: France and Great Britain, 1688–1789. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2010. “When Distance Mattred: Geographic Scale and the Development of European Representative Assemblies.” American Political Science Review 104:625–43.

———. 2011. States of Credit: Size, Power, and the Development of European Polities. Princeton: Princeton University Press.

———. 2014. “Was Weber Right? The Role of Urban Autonomy in Europe’s Rise.” American Political Science Review 108:337–54.

———. 2015. “Why Did Public Debt Originate in Europe?” In Fiscal Regimes and the Political Economy of Pre-Modern States, ed. Andrew Monson and Walter Scheidel. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2016. “Representation and Consent: Why Thy Arose in Europe and Not Elsewhere.” Annual Review of Political Science 19:145–62.

———. 2018. “When Inclusive Institutions Failed: Lessons from the Democratic Revolutions of the Middle Ages.” Working paper, New York University.

Steinfeld, Robert. 1989. “Property and Sufrage in the Early American Republic.” Stanford Law Review 41:335–76.

Steinhilber, Friedhelm, Jose A. Abreu, J ürg Beer, Irene Brunner, Marcus Christl, Hubertus Fischer, Ulla Heikkil ä, Peter W. Kubik, Mathias Mann, Ken G. McCracken, Heinrich Miller, Hiroko Miyahara, Hans Oerter, and Frank Wilhelms. 2012. “9,400 Years of Cosmic Radiation and Solar Activity from Ice Cores and Tree Rings.” Proceedings of the National Academy of Sciences 109:5967.

Steinkeller, Piotr. 1991. “The Administrative and Economic Organization of the Ur Iii State: The Core and the Periphery.” In The Organization of Power: Aspects of Bureaucracy in the Ancient Near East, ed. McGuire Gibson and Robert Gibbs, 15–34. Chicago: University of Chicago Press.

Stenlås, Niklas. 2001. “Demokratins Vedersakare? Högerns Kamp För Och Emot Demokratin.” In Rösträtten 80 År: En Forskarantologi, ed. Christer Jönsson, 55–70. Stockholm: Justitiedepartementet.

Stenton, Frank. 1971. Anglo-Saxon England. Oxford: Oxford University Press.

Stephenson, Judy. 2018. “ ‘Real’ Wages? Contractors, Workers, and Pay in London Building Trades, 1650–1800.” Economic History Review 71:106–32.

Stewart, Donald H. 1969. The Opposition Press of the Federalist Period. Albany: State University of New York Press.

Stocking, Rachel L. 2000. Bishops, Councils, and Consensus in the Visigothic Kingdom, 589–633. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Stone, Lawrence. 1972. The Causes of the English Revolution, 1529–1642. New York: Harper and Row.

Stone, Merlin. 1976. When God Was a Woman. New York: Harcourt.

Strauss, Julia  C. 1997. “The Evolution of Republican Government.” China Quarterly 150:329–51.

———. 2006. “Morality, Coercion and State Building by Campaign in the Early PRC: Regime Consolidation and Aftr, 1949–1956.” China Quarterly 188:891–912.

Strayer, Joseph. 1970. On the Medieval Origins of the Modern State. Princeton: Princeton University Press.

———. 1980. The Reign of Philip the Fair. Princeton: Princeton University Press.

Strayer, Joseph, and Charles Taylor. 1939. Studies in Early French Taxation. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Stubbs, William. 1874–78. Constitutional History ofEngland in Its Origin and Development. 3 vols. Oxford: Clarendon Press.

———. 1897. Seventeen Lectures on the Study of Medieval and Modern History and Kindred Subjects. Oxford: Clarendon Press.

———. 1900. Lectures on Medieval and Modern History. Oxford: Clarendon Press.

Sullivan, Richard. 1989. “England’s ‘Age of Invention’: The Acceleration of Patents and Patentable Invention during the Industrial Revolution.” Explorations in Economic History 26:424–52.

Swann, Julian. 2003. Provincial Power and Absolute Monarchy: The Estates General of Burgundy, 1661–1790. Cambridge: Cambridge University Press.

Swanton, Michael J., ed. 1998. The Anglo-Saxon Chronicle. New York: Routledge.

Szlechter, Emile. 1968. “Les assemblées en Mésopotamie ancienne.” In Liber Memorialis Georges De Lagarde, ed. Antonio Marongiu. Louvain: Editions Nauwelaerts.

Tackett Nicolas. 2014. The Destruction of the Medieval Chinese Aristocracy. Cambridge, MA: Harvard University Asia Center.

Taylor, John. 1794. A Defiition of Parties; or, The Political Effects of the Paper System Considered. Philadelphia: Francis Bailey.

Teele, Dawn. 2018. Forging the Franchise: The Political Origins of the Women’s Vote. Princeton: Princeton University Press.

Teng, Ssu-yü. 1943. “Chinese Influence on the Western Examination System.” Harvard Journal of Asiatic Studies 7:267–312.

Thapar, Romila. 1984. From Lineage to State: Social Formations in the Mid-First Millennium B.C. in the Ganga Valley. New Delhi: Oxford University Press.

Thompson, Elizabeth. 2013. Justice Interrupted: The Struggle for Constitutional Government in the Middle East. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Thornton, Russell. 2000. “Population History of Native North Americans.” In A Population History of North America, ed. Michael Haines and Richard Steckel. New York: Cambridge University Press.

Tierney, Brian. 1982. Religion, Law, and the Growth of Constitutional Thought, 1150–1650. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 1983. “The Idea of Representation in the Medieval Councils of the West.” In The Ecumenical Council, ed. Peter Huizing and Knut Wulf. Edinburgh: T&T Clark.

Tilly, Charles. 1992. Coercion, Capital and European States. Oxford: Blackwell.

Titow, J. Z. 1972. Winchester Yields: A Study in Medieval Agricultural Productivity. Cambridge: Cambridge University Press.

Tooker, Elisabeth. 1978. “The League of the Iroquois: Its History, Politics, and Ritual.” In Handbook of North American Indians. Vol. 15: Northeast, ed. Bruce Trigger, 418–41. Washington, DC: Smithsonian Institution.

———. 1984. “Women in Iroquois Society.” In Extending the Rafters: Interdisciplinary Approaches to Iroquoian Studies, ed. Michael Foster, Jack Campisi, and Marianne Mithun. Albany: State University of New York Press.

———. 1991. An Ethnography of Huron Indians, 1615–1649. Syracuse: Syracuse University Press.

Tracy, James. 1994. “Taxation and State Debt.” In Handbook of European History, 1400–1600: Late Middle Ages, Renaissance, and Reformation, ed. Thmas Brady, Heiko Oberman, and James Tracy. Leiden: Brill.

Trigger, Bruce. 1963. “Order and Freedom in Huron Society.” Anthropologica 5:151–69.

———. 1976. The Children of Aataentsic: A History of the Huron People to 1660. Montreal: McGillQueen’s University Press.

———, ed. 1978a. Handbook of North American Indians. Vol. 15: Northeast. Washington, DC: Smithsonian Institution.

———. 1978b. “Iroquoian Matriliny.” Pennsylvania Archaeologist 48:55–65.

———. 1993. Early Civilizations: Ancient Egypt in Context. Cairo: American University of Cairo Press.

———. 2002. The Huron: Farmers of the North. 2nd ed. Mason, OH: Cengage Learning.

———. 2003. Understanding Early Civilizations. New York: Cambridge University Press.

Tucker, Joshua A., Yannis Thocharis, Margaret E. Roberts, and Pablo Barber á. 2017. “From Liberation to Turmoil: Social Media and Democracy.” Journal of Democracy 28:46–59.

Tuden, Arthur, and Catherine Marshall. 1972. “Political Organization: Cross-Cultural Codes 4.” Ethnology 11:436–64.

Turner, Michael, and Dennis Mills, eds. 1986. Land and Property: The English Land Tax, 1692–1832. New York: St. Martin’s Press.

Turner, Raymond. 1927. “The Excise Scheme of 1733.” English Historical Review 42:34–57.

Twitchett Denis. 1983. Printing and Publishing in Medieval China. New York: Frederic C. Bell.

Ulph, Owen. 1951. “The Mandate System and Representation to the Estates General under the Old Regime.” Journal of Modern History 23:225–31.

Upham, Frank. 2018. The Great Property Fallacy: Theory, Reality, and Growth in Developing Countries. Cambridge: Cambridge University Press.

Urton, Gary. 2017. Inka History in Knots: Reading Khipus as Primary Sources. Austin: University of Texas Press.

van Bavel, Bas. 2010. Manors and Markets: Economy and Society in the Low Countries, 500–1600. Oxford: Oxford University Press.

———. 2016. The Invisible Hand: How Market Economies Have Emerged and Declined since 500. Oxford: Oxford University Press.

van Zanden, Jan Luiten. 2016. “Accounting for the Litte Divergence.” Working paper, Utrecht University.

van Zanden, Jan Luiten, Eltjo Buringh, and Maarten Bosker. 2012. “The Rise and Decline of European Parliaments, 1188–1789.” Economic History Review 65:835–61.

van Zanden, Jan Luiten, and Arthur van Riel. 2004. The Strictures of Inheritance: The Dutch Economy in the Nineteenth Century. Princeton: Princeton University Press.

Vansina, Jan. 1978. The Children of Woot: A History of the Kuba Peoples. Madison: University of Wisconsin Press.

———. 1989. “Deep-Down Time: Political Tradition in Central Africa.” History in Africa 16:341–62.

———. 1990. Paths in the Rainforests: Toward a History of Political Tradition in Equatorial Africa. Madison: University of Wisconsin Press.

———. 1998. “Government in Kasai before the Lunda.” International Journal of African HistoricalStudies 31:1–22.

———. 1999. “Pathways of Political Development in Equatorial Africa and Neoevolutionary Theory.” In Beyond Chiefdoms: Pathways to Political Complexity in Africa, ed. Susan Keech McIntosh. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 2004. How Societies Are Born: Governance in West Central Africa before 1600. Charlottesville: University of Virginia Press.

Varlet, Jean-Fran çois. 1792. “Projet d’un mandat spécial et impératif.” Paris: Imprimé aux frais des sansculotts.

Vasey, Daniel. 1992. An Ecological History of Agriculture, 10,000 B.C.–A.D. 10,000. Ames: Iowa State University Press.

Vaughan, Alden, and Virginia Mason Vaughan. 1997. “Elizabethan Representation of SubSaharan Africans.” William and Mary Quarterly 54:19–44.

Vaughan, Virginia Mason. 2005. Performing Blackness on English States, 1500–1800. Cambridge: Cambridge University Press.

Vehrencamp, Sandra L. 1983. “A Model for the Evolution of Despotic versus Egalitarian Societies.” Animal Behaviour 31:667–82.

Veitch, John. 1986. “Repudiations and Confications by the Medieval State.” Journal of Economic History 46:31–36.

Verbeken, Auguste. 1933. “Accession au pouvoir chez certains tribus du Congo par systeme électif.” Congo: Revue générale de la colonie belge 2:653–57.

Vigier, Philippe. 1991. “La République à la conqu ête des paysans, les paysans à la conquête du sufrage universel.” Politix 15:7–12.

Villers, Robert. 1984. “Réflxions sur les premiers états généraux de France au début du XIVème siècle.” Parliaments, Estates and Representation 4:93–97.

Vincent, Nicholas. 2015. Magna Carta: Origins and Legacy. Oxford: Bodleian Library.

Von Falkenhausen, Lothar. 2006. Chinese Society in the Age of Confucius (1000–250 BC). Los Angeles: Cotsen Institute of Archaeology Press.

von Glahn, Richard. 2016. The Economic History of China from Antiquity to the Nineteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press.

Waines, David. 1977. “The Third Century Internal Crisis of the Abbasids.” Journal of the Economic and Social History of the Orient 20:282–306.

Walker J. T. 2015. “National Income in Domesday England.” In Money, Prices and Wages: Essays in Honour of Professor Nicholas Mayhew, ed. M. Allen and D. Cofman. Palgrave Studies in the History of Finance. London: Palgrave Macmillan. Wang, Fei-Ling. 2005. “Brewing Tensions while Maintaining Stabilities: The Dual Role of the Hukou System in Contemporary China.” Asian Perspective 29:85–124.

Wang, Haicheng. 2014. Writing and the Ancient State. Cambridge: Cambridge University Press.

Wang, Wensheng. 2014. White Lotus Rebels and South China Pirates: Crisis and Reform in the Qing Empire. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Wang, Xin, Benjamin T. Fuller, Pengcheng Zhang, Songmei Hu, Yaowu Hu, and Xue Shang. 2018. “Millet Manuring as a Driving Force for the Late Neolithic Agricultural Expansion of North China.” Scientific Reports 8:5552.

Wang, Yuhua. 2017. “Sons and Lovers: Political Stability in China and Europe before the Great Divergence.” Working paper, Harvard University, Wareham, Andrew. 2012. “Fiscal Policies and the Institution of a Tax State in Anglo-Saxon England within a Comparative Context.” Economic History Review 65:910–31.

Warkentin, Benno. 2006. Footprints in the Soil: People and Ideas in Soil History. New York: Elsevier.

Watson, Andrew M. 1974. “The Arab Agricultural Revolution and Its Difusion, 700–1100.” Journal of Economic History 34:8–35.

———. 1983. Agricultural Innovation in the Early Islamic World. Cambridge: Cambridge University Press.

———. 1995. “Arab and European Agriculture in the Middle Ages: A Case of Restricted Difusion.” In Agriculture in the Middle Ages: Technology, Practice, and Representation, ed. D. E. L. Sweeney, 62–75. Philadelphia: University of Pennsylvania Press. Watt, J., O. Sheehan, Q. D. Atkinson, J. Bulbulia, and R. D. Gray. 2016. “Ritual Human Sacrifie Promoted and Sustained the Evolution of Stratifid Societies.” Nature 532:228–31.

Weber, Max. 1978. Economy and Society. Berkeley: University of California Press.

Wei Ze, David. 1995. “Printing as an Agent of Social Stability: The Social Organization of Book Production in China during the Sung Dynasty.” PhD diss., Simon Fraser University.

White, Lynn. 1972. “The Expansion of Technology, 500–1500.” In The Fontana Economic History of Europe, ed. Carlo Cipolla. Glasgow: Collins.

Whitehead, David. 1986. The Demes of Attca, 508/7–ca. 250 B.C. Princeton: Princeton University Press.

Whyte, Martin King. 1978. The Status ofWomen in Preindustrial Societies. Princeton: Princeton University Press.

Wickham, Chris. 1984. “The Other Transition: From the Ancient World to Feudalism.” Past & Present 103:3–36.

———. 1997. “Lineages of Western European Taxation, 1000–1200.” In Actes: Colloqui corona, municipi i ficalitat a la baixa edat mitjana, ed. M. Sanchez and A. Furió. Lleida: Institut d’Estudios Ilerdencs.

———. 2005. Framing the Middle Ages: Europe and the Mediterranean, 400–800. Oxford: Oxford University Press.

———. 2009. The Inheritance of Rome: A History of Europe from 400 to 1000. London: Allen Lane.

———. 2015. Sleepwalking into a New World: The Emergence of Italian City Communes in the Twelft Century. Princeton: Princeton University Press.

———. 2016. Medieval Europe. New Haven: Yale University Press.

———. 2017. “Consensus and Assemblies in the Romano-Germanic Kingdoms: A Comparative Approach.” In Recht und Konsens im Frühen Mittlalter, ed. Verena Epp and Christoph Meyer, 389–426. Ostfildern: Jan Thorbecke Verlag.

Wiesehofer, Josef. 2010. “The Late Sasanian Near East.” In The New Cambridge History of Islam. Vol. 1: The Formation of the Islamic World, Sixth to Eleventh Centuries, ed. Chase Robinson. Cambridge: Cambridge University Press.

Wilks, Ivor. 1975. Asante in the Nineteenth Century. New York: Cambridge University Press.

Williams, Basil. 1939. The Whig Supremacy. Oxford: Clarendon Press.

Winiwarter, Verena. 2006a. “Soil Scientists in Ancient Rome.” In Footprints in the Soil: People and Ideas in Soil History, ed. Benno Warkentin. New York: Elsevier Science.

———. 2006b. “Prolegomena to a History of Soil Knowledge in Europe.” In Soils and Societies: Perspectives from Environmental History, ed. J. R. Mcneill and Verena Winiwarter, 177–215. Cambridge: White Horse Press.

Wittogel, Karl A. 1957. Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power. New Haven: Yale University Press.

Wong, Roy Bin. 1997. China Transformed: Historical Change and the Limits of European Experience. Ithaca: Cornell University Press.

———. 2012. “Taxation and Good Governance in China, 1500–1914.” In The Rise of Fiscal States: A Global History, 1500–1914, ed. Bartolomé Yun-Casalilla and Patrick K. O’Brien, 353–77. Cambridge: Cambridge University Press.

Wood-Legh, K. L. 1932. “The Knights’ Attndance in the Parliaments of Edward III.” English Historical Review 47:398–413.

Woodcroft, Bennet. 1854. Titles of Patents of Invention, Chronologically Arranged. London: Queen’s Printing Offi.

Wu, Qinglong, Zhijun Zhao, Li Liu, Darryl E. Granger, Hui Wang, David J. Cohen, Xiaohong Wu, Maolin Ye, Ofer Bar-Yosef, Bin Lu, Jin Zhang, Peizhen Zhang, Daoyang Yuan, Wuyun Qi, Linhai Cai, and Shibiao Bai. 2016. “Outburst Flood at 1920 BCE Supports Historicity of China’s Great Flood and the Xia Dynasty.” Science 353:579–82.

Xinhui, Luo. 2015. “Omens and Politics: The Zhou Concept of the Mandate of Heaven as Seen in the Chengwu Manuscript.” In Ideology of Power and Power of Ideology in Early China, ed. Yuri Pines, Paul Goldin, and Martin Kern. Leiden: Brill.

Xu, Yi, Bas van Leeuwen, and Jan Luiten van Zanden. 2013. “Urbanization in China, ca. 1100–1900.” Working paper, Utrecht University.

Yang, Guobin. 2009. The Power of the Internet in China: Citizen Activism Online. New York: Cambridge University Press.

Yates, Robin D. S. 1997. “The City-State in Ancient China.” In The Archaeology of City-States: Cross-Cultural Approaches, ed. Deborah Nichols and Thmas Charlton. Washington, DC: Smithsonian Institution Press.

Yee, Cordell. 1994. “Chinese Maps in Political Culture.” In The History of Cartography. Vol. 2, ed. J. B. Harley and David Woodward. Chicago: University of Chicago Press.

Yofee, Norman. 1995. “Political Economy in Early Mesopotamian States.” Annual Review of Anthropology 24:281–311.

Yom, Sean. 2015. From Resilience to Revolution: How Foreign Interventions Destabilize the Middle East. New York: Columbia University Press.

Yoshinobu, Shiba. 1970. Commerce and Society in Sung China. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Young, Andrew T. 2017. “Hospitalitas: Barbarian Settements and Constitutional Foundations of Medieval Europe.” Journal of Institutional Economics 14:1–23.

Young, Crawford. 1994. The African Colonial State in Comparative Perspective. New Haven: Yale Young, Jason. 2013. China’s Hukou System: Markets, Migrants and Institutional Change. New York:Palgrave.

Zarra-Nezhad, Mansour. 2004. “A Brief History of Money in Islam and Estimating the Value of the Dirham and Dinar.” Review of Islamic Economics 8:51–65.

Zheng, Xiaowei. 2018. The Politics of Rights and the 1911 Revolution in China. Stanford: Stanford University Press.

Zhihong, Shi. 2018. Agricultural Development in Qing China: A Quantitative Study, 1661–1911. Leiden: Brill.

Zuckerman, Michael. 1968. “The Social Context of Democracy in Massachusetts.” William and Mary Quarterly 25:523–44.

Примечания

1

Люди, которых мы знаем как гуронов, называли себя вендатами. Этот рассказ об их управлении взят из документов «Отношения иезуитов», т. 10, гл. 7, доступных на сайте http://moses.creighton.edu/kripke/jesuitrelations/. См. аналогичное раннее описание ирокезов в Colden (1727) 1958.

2

Это основано на рассказе Кортеса о Тлакскале в письме к императору Карлу V. Текст см. в MacNutt 1908, 210.

3

См. Ober 2008.

4

См. Olivier 1969, 222. Он говорит об управлении среди народов «банту» — термин, который может принимать два совершенно разных значения. В научном смысле это слово относится ко всем обществам, говорящим на языках из семьи банту. Это относится ко всей южной и центральной Африке. В Южной Африке времен апартеида «банту» использовалось для обозначения всех чернокожих африканцев.

5

О том, что демократия является общим условием для человеческих обществ, см. Goody 2006 и Isakhan and Stockwell 2011. Эта идея также тесно связана с тем, что Роджер Конглтон (2001) назвал шаблоном «король и совет». См. также Muhlberger and Paine 1993 и исследование коллективного и автократического управления в человеческих обществах, проведенное Блантоном и Фаргером (2008, 2016). Ученые, работающие над классической греческой демократией, иногда также подчеркивают, что во многих негреческих обществах существовали формы совещательного правления. В качестве примера см. Lane 2014.

6

Каноническая работа, посвященная этой идее, принадлежит Маргарет Леви (1988, 1997).

7

Я подробнее остановлюсь на этой идее в главе 3. Формальное изложение этой идеи см. в Ahmed and Stasavage, forthcoming. Этот результат является иллюстрацией общей идеи о том, что дифференцированный доступ к информации может создавать разницу между формальной и реальной властью в организациях. По этому вопросу см. Aghion and Tirole 1997; Baker, Gibbons, and Murphy 1999; и Barzel 2002, 1997.

8

Оригинальный аргумент см. в Blockmans 1998, а эмпирические данные — в Stasavage 2010.

9

Аргумент, который я привожу здесь, тесно связан с тем, который ранее приводили Майшар, Моав и Нееман (2017).

10

Джаред Даймонд (Jared Diamond, 1997) знаменито подчеркивал влияние природной среды на развитие государств и обществ. Вместо того чтобы фокусироваться на том, образуется ли государство, я сосредоточусь на том, какой тип правления существует в государстве. Стивен Хабер (2012a, 2012b) недавно подчеркнул влияние окружающей среды на развитие демократии. Краткое обсуждение того, как природная среда, в частности менее благоприятная для сельского хозяйства, повлияла на политическое и экономическое развитие Европы, см. в Goldstone 2009.

11

См. теоретические основы и доказательства, представленные Сандрой Вехренкамп (1983). Более подробно я рассказываю об этом в главе 3.

12

Эта тенденция различать единое, малое и многое была очень общей среди греческих авторов и не характерна для Аристотеля, даже если он наиболее известен этим различием. См. обзор в Hansen and Nielsen 2004, 80–86.

13

См. Хансен и Нильсен 2004.

14

Мы знаем об этом из рассказов французских миссионеров-иезуитов, о которых говорилось в главе 2.

15

Мой рассказ о Мари заимствован из Fleming 2004 и подробно рассматривается в главе 2.

16

Это утверждение делают Хансен и Нильсен (2004, 84).

17

Аристотель, Политика, книга 4, глава 9.

18

Канонический пример такого использования термина см. в Boserup 1965. Как я буду обсуждать в главе 3, интенсивное сельское хозяйство не обязательно означает более продуктивное сельское хозяйство с точки зрения общей производительности факторов производства. Совокупная производительность факторов производства — это отношение объема производства ко всем затратам, а не только к земле.

19

Три ключевые работы Скотта, связанные с этой темой, см. в Scott 1999, 2009, 2017. См. работу Николса (2015), который приводит этот аргумент для древней Месоамерики.

20

Weber 1978, 987. Последние работы экономистов обеспечивают теоретическую базу для подтверждения утверждения Вебера. Тим Бесли и Торстен Перссон (2011) показали, что создание государственного потенциала связано с важным межвременным компромиссом. Правителям приходится откладывать то, что могло бы стать текущим потреблением (доходом), чтобы инвестировать в создание государственного потенциала.

21

В фокусе внимания на относительной силе или слабости государств и социальных акторов анализ, который я провожу здесь, связан с анализом Дарона Асемоглу и Джеймса Робинсона (2019). Я также должен подчеркнуть, что существует давняя традиция ученых, утверждающих, что совместное правление с представительными собраниями позволило европейским правителям достичь более высокого уровня извлечения доходов и доступа к кредитам, чем это было бы в противном случае. В этой книге я подчеркиваю, что это был логичный выбор в условиях слабости государства. В других регионах, таких как Китай и Ближний Восток, у правителей был другой вариант: править с помощью бюрократии и отказаться от необходимости создания представительного собрания. Сила государства делала возможным этот последний вариант, и он был связан с существенно более высокими уровнями извлечения доходов. В отношении европейского случая см. несколько примеров: Bates and Lien 1985; Levi 1988; North and Weingast 1989; Dincecco 2011; и Stasavage 2011. Критику этой литературы см. в Boucoyannis 2015a, 2015b. Она утверждает, что представительные собрания возникали тогда, когда могущественные правители заставляли своих подданных, в частности элиту, посещать собрания и платить налоги. Этот аргумент довольно близко подходит к моей интерпретации английского случая, как я буду представлять его в главах 5 и 9. Однако я также буду утверждать, что в этом отношении Англия была исключительной среди европейских партий.

22

Подчеркивая важность падения Рима, я параллельно с недавним (2019) вкладом Вальтера Шайделя, хотя он фокусируется прежде всего на эффекте политической фрагментации, а я — на слабости государства.

23

На рисунке представлены оценки общего дохода как доли ВВП для четырех отдельных государств: Китай при династии Сун в 1086 году н. э., южный Ирак при Аббасидском халифате около 850 года н. э., Франция при Филиппе Красивом около 1300 года и Англия в 1300 году при Эдуарде I. Показатель доходов Аббасидского халифата основан на данных, приведенных в Waines 1977, с оценками ВВП на душу населения из Pamuk and Shatzmiller 2014, населения из Allen 2017 и обменных курсов, приведенных в Zarra-Nezhad 2004. Аллен (2017) приводит несколько более медленные данные о доходах в 846 году н. э., которые означают уровень добычи в 6,2%. Данные о доходах Франции взяты из de Swarte 1885, 326. Она включает в себя оценку всех «чрезвычайных поступлений» Филиппа. Их можно считать налогами. Филипп также получал «обычные поступления» от доменов, которые принадлежали ему на правах собственности. Они не включены в эту цифру, поскольку сомнительно называть их налогами. Если бы мы включили их, то нам пришлось бы вычесть расходы на королевские домены, чтобы получить цифру чистых обычных поступлений. Если мы сделаем это, используя цифру чистых обычных поступлений, предложенную в статье de Swarte 1885, 325, то французские доходы составят 0,54 процента ВВП вместо 0,49 процента, представленных на рисунке 1.1. Если бы мы использовали более высокую цифру чистых поступлений, представленную в Clamageran 1867, 323, то французские доходы составили бы 0,73 процента от ВВП — все еще меньше 1 процента. Французские доходы были выражены относительно ВВП путем пересчета турнуазских ливров в серебро, с использованием оценки численности населения Франции по Dupâquier 1988 и с использованием данных о ВВП Франции по Ridolfi 2016. Данные о доходах в Китае были собраны Джейсоном Цян Гуо, а использованные оригинальные китайские источники описаны в Guo 2019. Она очень близка к цифре, отдельно выведенной Лю (2015, 266), а также к цифре, приведенной Голасом (2015). Я выбрал 1086 г. н. э. как самую позднюю из имеющихся дат, чтобы быть более современным с английскими и французскими данными. В двух более ранних периодах Сун китайское государство фактически собирало 13% ВВП в виде доходов. Факты также свидетельствуют о том, что династия Сун не была уникальной среди китайских династий, обладавших высокой способностью к фискальной экстракции. См. Liu 2015, 45, где сравниваются налоги при Сун и предшествующей династии Тан. Ключевым отличием было то, что Сун опиралась на обширное косвенное налогообложение торговли, в то время как предшествующая ей династия Тан опиралась исключительно на прямое налогообложение производства. Данные о доходах Англии приведены в наборе данных Банка Англии «Тысячелетие макроэкономических данных по Великобритании», основанном на данных о доходах, первоначально собранных Патриком О’Брайеном и Филипом Хантом (1993). Показатель ВВП взят с сайта Broadberry, Guan, and Li 2018 и также представлен в том же наборе данных. См. https://www.bankofengland.co.uk/statistics/research-datasets.

24

См. Strayer 1980, 380. См. также Strayer 1970.

25

См. многочисленные примеры и последовательность событий, описанные в Strayer and Taylor 1939.

26

См. Feng 2008, 89. См. von Glahn 2016, гл. 1 и 2, где рассматривается правительство Чжоу, в котором патримониальные элементы преобладают над бюрократическими.

27

Этот аргумент приводила Патриция Кроун (2001, 22).

28

Бернар Манин (1997) видит в этом одно из главных отличий современной представительной демократии от альтернативных форм демократического правления в прошлом.

29

Это утверждение высказал Манин (1997, 163–67). Случаи, когда кандидаты дают явные обещания или предлагают заключить с избирателями некий договор, не будут считаться мандатами, поскольку они могут повлиять на ожидания и решения избирателей, но не имеют под собой юридической основы.

30

См. обсуждение в главе 9.

31

См. Библиотека Палаты общин, 2013, 4.

32

См. Vaughan and Vaughan 1997; Vaughan 2005; и обсуждение в главе 10. См. также Painter 2010 об обратной стороне этой истории — изобретении и праздновании белизны.

33

Классическое утверждение см. в Lipset 1959.

34

Недавнее изложение этой точки зрения, подкрепленное эконометрическими данными, см. в Boix 2011.

35

Полное изложение этой точки зрения, а также эконометрические результаты, указывающие в этом направлении, см. в Acemoglu et al. 2008.

36

См. об этом Филиппон 2019.

37

Этот термин был введен Левицким и Вэем (2002).

38

Приводя этот аргумент, я буду опираться на работу Лизы Блейдес (2017).

39

По этому вопросу см. Baldwin 2015, а также данные, собранные Baldwin и Holzinger (готовится к публикации). Магалони, Диас-Кайерос и Эйлер (Magaloni, Díaz-Cayeros, Euler) (готовится к публикации) проводят целевой анализ этого вопроса в мексиканском штате Оахака, где предоставление общественных благ в одних муниципалитетах контролируется традиционными ассамблеями, а в других — выборными должностными лицами от политических партий. В среднем традиционные ассамблеи показали лучшие результаты.

40

См. Møller 2015 о важности последовательности в обратном направлении. В Европе институты согласия предшествовали развитию государства. См. также Møller 2014 о том, как это позволило Европе избежать появления гегемонистского государства.

41

См. об этом Møller 2015.

42

Эту мысль о том, что последовательность имеет значение, подчеркивает Фрэнсис Фукуяма (2011).

43

См. Lowie 1954, 112.

44

Дебаты о том, когда впервые появилось слово demokratia, см. в Hansen 1986. Более общую трактовку греческого полиса см. в Hansen 2006.

45

См. Raaflaub 2007, 112.

46

Обзор см. в Robinson 2011, 1997.

47

Краткое описание этих государств, их взлета и падения см. в Ober 2015, 125.

48

Ober 2015, 126–27. См. Cline 2014 о более общем контексте в Средиземноморье и на Ближнем Востоке.

49

См. Carpenter 1957.

50

Здесь я опираюсь на мнение Раафлауба (2013, 85–86). См. также Raaflaub 2004 и Ober 1989, 55.

51

Цитируется по Raaflaub 2013, 85.

52

См. Hansen 1991, 55–58.

53

Следует также признать, что по общей численности населения Афины в несколько раз превосходили любой другой полис Греции: в 431 году до н. э. пик численности населения составил около 300 000 человек. Хансен и Нильсен 2004.

54

Классики расходятся во мнениях относительно относительной важности этих двух органов. Об этих дебатах см. Ober 1989, 57.

55

См. Уайтхед 1986 о демах Аттики.

56

Whitehead 1986, 77.

57

Подробное обсуждение см. в Raaflaub 2007.

58

Raaflaub 2007, 149.

59

Перевод здесь сделан по изданию Raaflaub 2007, 123. Позднее Аристотель придерживался аналогичной точки зрения. Более общий аргумент о военной организации и социальном неравенстве см. в Andreski 1968. Он приводит аргументы в пользу связи между этими двумя характеристиками во многих обществах, как и Фереджон и Розенблют (2017), которые фокусируются на участии в войне и демократизации.

60

Гарланд 1987, 68.

61

Фереджон и Розенблют (2017) подчеркивают важность этого случая.

62

См. Dahl 1998, 10–11.

63

Цитату и другие свидетельства см. в Jacobsen 1943.

64

См. обсуждение в Durand 2003; Fleming 2004; Seri 2006; Evans 1958; и Yoffee 1995. См. также Bailkey 1967 и Barjamovic 2004.

65

См. Fleming 2004, 233.

66

См. Fleming 2004, особенно 60, 138, 165–71.

67

См. обширное обсуждение в Kleber 2017. Это конкретное замечание о сборках взято со страницы 704 его работы.

68

См. Fleming 2004, 6.

69

См. Thapar 1984 для обсуждения неточных способов изображения ранней индийской истории. Muhlberger (2008) дает обзор демократии в древней Индии.

70

В своей книге 1968 года, посвященной этому вопросу, Дж. П. Шарма заметил, что политический контекст иногда мешает объективности в научных исследованиях.

71

Рис Дэвидс 1922, 199.

72

Рис Дэвидс 1902, 17–19.

73

Рис Дэвидс 1902, 20.

74

Ромила Тапар (1984) сделал аналогичные выводы о важности собраний, частично опираясь на данные Шармы.

75

Sharma 1952.

76

Sharma 1965.

77

Thapar 1984, 55.

78

Отношения с иезуитами. См. также Gendron 1660 и ссылки в Heidenreich 1978.

79

Эта оценка взята из Trigger 2002, 15.

80

Trigger 2002, 15–16. Карта доступна на сайте http://www.oashuroniachapter.com/p/archaeologists-in-huronia.html.

81

Jesuit Relations, vol. 10, part 2, chapter 6, 231–33.

82

См. «Иезуитские отношения», том 10, часть 2, глава 6. Элизабет Тукер (1991, 48) утверждает, что молодые люди в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет не принимали участия, если только это не был генеральный совет, о чем делалось специальное объявление.

83

Tooker 1991. См. также Tooker 1984.

84

См. «Иезуитские отношения», 17:161.

85

См. Trigger 2002, 141–42.

86

Морган 1851. См. также Morgan (1877) 1985 и Tooker 1978.

87

См. Энгельс (1884) 2010, гл. 2. См. также Маркс 1974.

88

См. Stone 1976.

89

См. Триггер 1978 и Харт 2001.

90

См. Snow 1994, 15 для случая ирокезов и Divale 1974, 1984 для более общего аргумента.

91

См. «Иезуитские отношения», 10:175.

92

Tooker 1991, 48, ссылаясь на Shimony 1961, 89.

93

Триггер 2002, 87 подчеркивает этот момент, предполагая, что благодаря своему положению в семье пожилые женщины могли убедиться в том, что мужчины, участвующие в совете, передают их мнение.

94

MacNutt 1908, 210.

95

Здесь я буду опираться на работы Фаргера, Блантона и Эспинозы (2017a) и Фаргера, Эспинозы и Блантона (2011), которые много сделали для того, чтобы доказать, что управление Тлакскалой было коллективным. См. также более раннюю работу Гибсона (1952).

96

Fargher, Blanton, and Espinoza 2010, 238. Пятьдесят человек — это число группы, пришедшей к Кортесу, но это могла быть только часть совета.

97

См. Фаргер, Блантон и Эспиноза 2017a.

98

Основываясь на данных, полученных после завоевания, Гибсон (Gibson, 1952, 148) предполагает, что «простое домашнее сельское хозяйство, с небольшим количеством культур и самым скудным инвентарем, составляло основу натурального хозяйства основной массы индейского населения на протяжении шестнадцатого века».

99

Фортес и Эванс-Притчард (1940) 2016.

100

Lugard 1922, 75–76.

101

Говоря об этом, я должен отметить, что элементы ранней демократии не были характерны только для Центральной Африки. Они существовали и в Восточной Африке (см. Legesse 2000), и в Южной Африке (Olivier 1969), и в Западной Африке. Обсуждение управления советами у ашанти см. в Wilks 1975 и McCaskie 1995.

102

Вансина 1990, 75. Sahlins 1963 остается классическим высказыванием об обществах «больших людей».

103

Об этом говорится в Vansina 2004, 234. Первоисточником этого наблюдения является современный рассказ Огюста Вербекена от 1933 года. О политических событиях в других районах Касаи см. в Vansina 1998.

104

См. Vansina 2004, 247. Он предполагает, что наблюдаемая здесь периодичность зависит от времени посвящения в группу зрелых самцов.

105

Это предполагает Вансина (1990, 182), который отмечает, что система eata была вытеснена альтернативной моделью после 1820 года.

106

Это мнение и доказательства см. в Baldwin 2015, 30, а также Mamdani 1996.

107

См. Vansina 1978, 129–31.

108

См. Vansina 1978, 111–12.

109

См. Steinkeller 1991.

110

См. Steinkeller 1991.

111

Приведенный здесь список составлен Штейнкеллером (1991). Он также включил реорганизацию храмов в свой список десяти реформ, но я не стал включать его в данный список, поскольку он не так хорошо обобщается на многие другие общества.

112

Это обсуждение основано главным образом на Smith 2012, гл. 7; Blanton, Fargher, and Espinoza 2017b; и Berdan 2017.

113

Однако существуют археологические останки, свидетельствующие о схожих моделях заселения. Это предположили Фаргер, Блантон и Эспиноза (2017b, 146).

114

Smith 2012, 69–77; Smith 2015, 74.

115

Smith 2015, 78–79.

116

Smith 2012, 164–65; Smith 2014.

117

Описание этого процесса см. в Berdan 2017, 444.

118

См. обсуждение в Blanton and Fargher 2008.

119

Оценки, приведенные в d’Altroy (2015b).

120

Археологические данные о происхождении инков см. в Covey 2008.

121

См. дискуссию в Isbell 2010.

122

См. d’Altroy 2015a, 2015b.

123

См. d’Altroy 2015a, 2015b.

124

Основываясь на археологических данных, Паукетат (2004, 79) предполагает, что рост населения также был очень быстрым, увеличившись за одно или два поколения с 1 400–2 800 человек до 10 200–15 300 человек. По нижней оценке, численность населения уже превышала численность ирокезских или гуронских поселений. Согласно верхней оценке, население Кахокии более чем на порядок превышало население гуронских или ирокезских поселений.

125

Такая интерпретация предложена Даланом и др. (2003, 173–74). Те же авторы подчеркивают это, но при этом допускают возможность того, что строительство кургана могло отражать как степень принуждения, так и степень праздничного выражения. Их интерпретация строительства Марсова поля в Париже взята из книги Schama 1989.

126

См. контекст в Pauketat 2004. Более широкое обсуждение человеческих жертвоприношений как средства поддержания социальной стратификации см. в Watts et al. 2016.

127

См. полное обсуждение в Boyd and Schroedl 1987.

128

Джентльмен из Эльваса 1993, 93.

129

Hally 1994, 241, 245. См. также обзорную статью Кобба (2003) о миссисипских вождествах.

130

См. Le Page du Pratz 1774, 335–40.

131

По его словам, «натчезы воспитываются в совершеннейшем подчинении своему государю; власть, которую их князья осуществляют над ними, абсолютно деспотична и не может сравниться ни с чем, кроме власти первых османских императоров». Это отражает неточное европейское мнение того времени о том, что первые османские императоры были деспотами. См. Le Page du Pratz 1774, 318.

132

Так утверждает Мюллер (1997, 173).

133

Мюллер (1997) снова представляет особое мнение.

134

В этом рассказе я буду опираться на обширную этнографию, представленную Эвансом-Притчардом (1971). Сам он также использовал несколько более ранних этнографических отчетов.

135

Эванс Притчард (1971, 234) упоминает «приезжих губернаторов, приезжих депутатов, членов воинских компаний, пажей, прорицателей, супплиантов, участников судебных споров и т. д.».

136

До публикации Этнографического атласа (Murdock 1967) и Стандартной кросс-культурной выборки (Murdock and White 1969) Мердок инициировал проект Human Relations Area Files в Йельском университете.

137

Ahmed and Stasavage, forthcoming.

138

Управление советами на более высоких уровнях, чем отдельные общины, кодировалось Туденом и Маршаллом (1972). Они определили управление советами как существующее в двух случаях. В первом случае «верховная власть над принятием решений принадлежит совету, ассамблее или другому совещательному органу без единого руководителя, в лучшем случае — председательствующего». Второй — когда «верховная власть по принятию решений разделена более или менее поровну между единственным (или множественным) исполнительным и совещательным органами». Ключевой альтернативный случай — когда «верховная власть по принятию решений сосредоточена в руках одного авторитетного лидера». Управление советом на уровне общины было закодировано Мердоком и Уилсоном (1972). Они определили, что управление советами существует в двух случаях. Первый — это когда «в сообществе нет единого политического главы, но управление осуществляется коллективно комитетом, советом, организацией по возрасту или т. п.». Второй — когда «в общине есть один лидер или староста с одним или несколькими функциональными помощниками и/или формальный совет или собрание, но нет развитой или иерархической политической организации». Ключевой альтернативный случай, когда управление существует на уровне общины, — это когда правит один лидер.

139

Точные процентные соотношения составляют 55% и 34%. Контраст становится еще сильнее, если мы рассматриваем только общества, наблюдаемые в более ранние периоды времени. Среди обществ, наблюдавшихся до 1900 года, мы по-прежнему видим советы на местном уровне в 54 процентах случаев, но на более высоких уровнях — только в 23 процентах случаев.

140

См. Блантон и Фаргер 2016, 2008.

141

Марк Говард Росс (1983) проанализировал набор обществ SCCS и пришел к выводу, что в обществах с коллективным принятием решений широкое участие совета наблюдалось в 67 процентах случаев. Эмбер, Рассетт и Эмбер (1993) пересмотрели и расширили выборку Росса и пришли к очень похожему выводу.

142

См. работу Бентцена, Харири и Робинсона 2019 г., в которой с помощью кодировки SCCS исследуется вопрос о том, являются ли общества, в которых до колонизации существовала традиция избирать своих лидеров, более склонными к демократии сегодня. Они пришли к выводу, что это действительно так. См. также Giuliano and Nunn 2013.

143

См. различные частоты участия женщин в политической жизни, представленные Росс (1983) и Сандей (1981). Сандей обнаружила, что в 57 процентах обществ, которые она кодировала, женщины участвовали в политической жизни, оказывая, по крайней мере, неформальное влияние. Росс обнаружила, что в 10 процентах случаев женщины принимали участие в политической жизни наравне с мужчинами, в 34 процентах случаев — значительное участие, но не такое большое, как мужчины, еще в 24 процентах случаев — влияние было «не очень большим», и, наконец, в оставшихся 32 процентах обществ женщины были исключены.

144

Ранний выразитель этой точки зрения см. в Lippert 1931, 237.

145

Средний вклад женщин в средства к существованию составлял 35% в обществах с умеренным или высоким уровнем участия женщин в политической жизни, по определению Росса (1983). В обществах с низким или нулевым уровнем участия женщин в политической жизни он составлял 32 процента. Эта разница не является статистически значимой. Аналогичное отсутствие значимой разницы наблюдается и при использовании показателя политического участия женщин, разработанного Сандеем (1981).

146

Это обсуждение амазонок можно найти в Геродоте, «Истории», книга 4, глава 114.

147

Мэр 2014, 63.

148

Этот рассказ можно найти в Jaimoukha 2001, 165.

149

См. Whyte 1978, 36, 135.

150

Увлекательное изложение этой точки зрения см. в Flannery and Marcus 2012.

151

В исходных данных общества с советами стратифицируются в 72 процентах случаев, а общества без советов — в 57 процентах случаев. Эта разница не является статистически значимой ни в одной регрессии, включающей контроль за ненаблюдаемыми эффектами региона.

152

Для обществ SCCS социальная стратификация была закодирована Мердоком и Провостом (1971). В их статье говорится, что они опирались на более раннюю схему классификации, приведенную в Murdock 1967.

153

Данные представлены в работах Kohler et al. 2017 и Smith et al. 2014. См. также Kohler и Smith 2018 и материалы к ним.

154

Обратите внимание, что это относится только к сохранившимся сооружениям, так что здесь может быть источник погрешности.

155

Обратите внимание, что, строго говоря, ограничение, о котором говорят Миланович, Линдерт и Уильямсон (2011), связано с налогообложением доходов. Однако, по логике вещей, это ограничение должно распространяться и на неравенство богатства.

156

Каугилл (2015) предполагает раннюю коллективную форму управления, которая, возможно, была вытеснена более поздней деспотической моделью.

157

См. Колер и Смит 2018, гл. 11.

158

См. North 1981. Более общее обсуждение политической экономии налогообложения см. в Kiser and Karceski 2017.

159

См. Боас 1913.

160

См. Vehrencamp 1983.

161

Простую теоретико-игровую модель, иллюстрирующую это явление, см. в книге Ahmed and Stasavage, forthcoming.

162

См. Aghion and Tirole 1997, где рассказывается о том, как информация может наделить человека неформальной властью, даже если он не обладает формальной властью. Агион и Тироль (1997) несколько нереалистично предполагают, что тот, кто получает информацию, может взять на себя обязательство совершить какое-либо действие. Бейкер, Гиббонс и Мерфи (1999) рассматривают тот же вопрос в отсутствие обязательств. См. также соответствующее обсуждение в Barzel (1997, 2002).

163

Поэтому утверждается, что налоговое фермерство возникло там, где бюрократия была слабой. См. Levi 1988, 71–74. Джонсон и Кояма (2014) рассматривают дополнительный элемент налогового фермерства: правители часто полагались на кабалы налоговых фермеров для предоставления займов. Подобная система могла предоставлять долговое финансирование, но ценой уменьшения раскрытия информации из-за снижения конкуренции между налоговыми фермерами.

164

Эту идею подчеркивает Даймонд (Diamond, 1997). Раннего сторонника этой точки зрения см. в Childe 1950. Недавние статистические исследования см. в Ang 2015. Olsson и Paik (2016) приводят эконометрические данные, свидетельствующие о том, что регионы, которые раньше перешли к сельскому хозяйству, на самом деле беднее сегодня, чем регионы, которые позже перешли к сельскому хозяйству.

165

См. Galor and Özak 2015, 2016.

166

Во всех анализах, использующих здесь калорийный потенциал, я буду использовать натуральный логарифм значения из данных Галора и Озака, добавляя 1, чтобы области с нулевым калорийным потенциалом все равно имели определенное значение. Альтернативный вариант использования обратного гиперболического преобразования синуса (в отличие от log+1) дает практически идентичные результаты. Еще одна проблема с этим показателем заключается в том, что он не учитывает потенциальный вклад домашнего скота, который может считаться вполне естественным источником сельскохозяйственного сырья в виде навоза. Ограничение анализа обществами, в которых скот не использовался для удобрения, не оказывает существенного влияния на результаты, о которых я сообщаю в этом разделе.

167

Эта разница также статистически значима. В OLS-регрессии центрального управления (двоичный показатель) на непрерывный показатель калорийного потенциала коэффициент на калорийный потенциал составляет.027, а стандартная ошибка –.009. В этом случае увеличение калорийного потенциала на один стандарт связано с увеличением вероятности центрального управления на восемь процентов.

168

Теоретические аргументы и эмпирические результаты см. в Mayshar et al. 2017.

169

В OLS-регрессии переменной управления советом на непрерывный показатель калорийного потенциала коэффициент на калорийный потенциал статистически значим (p = 0,044) в регрессии, не включающей контрольные переменные, но добавление контролей либо для фиксированных эффектов региона, либо для географических координат (или обоих) приводит к тому, что коэффициент на калорийный потенциал больше не является статистически значимым.

170

Huning и Wahl (2016) придерживаются аналогичной стратегии.

171

SCCS предоставляет единственную точечную локализацию каждого общества, но не содержит информации о более широких географических границах, в которых существовало общество. Учитывая это, мера вариабельности калорийности была построена на основе локализованных вариаций между отдельными ячейками сетки и последующего усреднения этих вариаций по буферу в двадцать километров вокруг точечной точки общества. Все статистические результаты, касающиеся корреляции между присутствием совета и изменчивостью калорийности, были нечувствительны к выбору либо больших буферов до двухсот километров, либо малых буферов до нуля километров.

172

См. работу Ахмеда и Стасаважа (Ahmed and Stasavage, готовится к публикации), которые показывают, что эта корреляция между присутствием совета и изменчивостью калорийности является статистически значимой в широком диапазоне регрессионных спецификаций.

173

Описание набора данных по индейцам Западной Северной Америки см. в Jorgensen 1980.

174

В обществах коренных американцев, которые не занимались сельским хозяйством, логично ожидать, что вариативность калорийности будет меньше влиять на присутствие совета, что, собственно, и произошло. Если мы ограничим выборку теми, кто занимался сельским хозяйством, то в регрессии, контролирующей географические координаты, мы увидим статистически значимую корреляцию между изменчивостью калорийности и присутствием совета.

175

См. статистические результаты в Ahmed and Stasavage, forthcoming.

176

Термин происходит от названия книги Crosby 1972.

177

См. статистические результаты в Ahmed and Stasavage, forthcoming.

178

См. Ayittey 1991, 176; Greer Smith 1925; и Lowie 1927. См. также Asiwaju 1976 и Barfield 1993.

179

См. Аллен 1997, где обсуждается обряд циркумцизии в Древнем Египте. Триггер (1993) описывает самые ранние модели поселений и их последующую трансформацию.

180

См. Knight and Steponaitis 2007 о Маундвилле. Грамли (Gramly, 1977) обсуждает, как давление окружности может также возникать в кормовых обществах.

181

Это подтверждается данными, приведенными в работе Gramly 1977, хотя, по общему признанию, они относятся к северо-восточным лесам, а не к западной части североамериканского континента.

182

Это основано на оценках численности населения, приведенных в Durand 1977.

183

В обществах, которые питались в основном сельскохозяйственной продукцией, мы не ожидали, что увеличение плотности населения будет связано с уменьшением присутствия советов до тех пор, пока не будут достигнуты гораздо более высокие уровни плотности. В стандартной кросс-культурной выборке среди обществ, которые не занимались сельским хозяйством, мы видим результат, который параллелен тому, что мы можем наблюдать среди коренных американцев на западе Северной Америки. Присутствие совета становится менее вероятным, как только плотность населения превышает низкий уровень в пять человек на квадратную милю. Среди обществ, которые занимались сельским хозяйством, присутствие совета становится менее вероятным только после достижения плотности в 500 человек на квадратную милю. Это еще одно доказательство того, что ранняя демократия была более вероятна, когда существовала возможность выхода людей.

184

См. Энгельс (1884) 2010 о первом и Грир Смит 1925, 73–77 о Великих равнинах.

185

Наличие или отсутствие бюрократов было закодировано Мартином Уайтом (1978). По соображениям целесообразности Уайт кодировал эту переменную только для половины обществ стандартной кросс-культурной выборки. Поскольку он выбрал эту подвыборку случайным образом, мы должны меньше беспокоиться о предвзятости отбора выборки, чем это могло бы быть в противном случае.

186

См. работу Ahmed and Stasavage (готовится к публикации), в которой приводятся статистические тесты, подтверждающие этот вывод.

187

Дискуссию по этому вопросу см. в Erickson 2006. Он подчеркивает, что хотя такие случаи «сверху вниз» существовали, во многих других случаях местные жители самостоятельно развивали систему интенсивного сельскохозяйственного производства. Возникло ли интенсивное сельское хозяйство как часть процесса «сверху вниз» или «снизу вверх», не имеет значения для аргументации, которую я здесь привожу, поскольку в любом случае интенсификация делает производство более понятным для посторонних. Некоторые также утверждают, что интенсивное сельское хозяйство, особенно если оно связано с ирригацией, требует присутствия бюрократического государства для управления им. В дальнейшем я буду склоняться к таким аргументам, поскольку исторически многие ирригационные системы управлялись децентрализованно. Ключевой ссылкой здесь является Остром 1990. См. также Boix 2015 в его критике Виттфогеля 1957, 89, 125. Более подробно с Виттфогелем мы столкнемся в главе 6.

188

Урожайность английской средневековой пшеницы приведена по Titow 1972. Урожайность пшеницы в Египте (около 2000 г. до н. э.) — по Миллеру 1991. Урожайность ячменя в Уре III — по данным Maekawa 1974. Это валовая урожайность, которая не учитывает, сколько семян необходимо использовать для получения продукции. Чтобы учесть это, нам нужно рассмотреть то, что обычно называют отношением урожайности к семенам. Если мыслить в терминах соотношения между собранным урожаем и посеянными семенами, то этот показатель был в три-пять раз выше в Шумере и Китае по сравнению со средневековой Англией, и нет причин полагать, что Англия была нерепрезентативной для Европы того времени. Данные по урожайности в Китае в период правления династии Тан приведены в Liu 2015, 27.

189

Хотя многие ранние авторы, начиная с Блоха (1966) и Дюби (1972), рисовали картину отсталости европейского сельского хозяйства из-за низкой урожайности, в более поздних работах этот вывод был оспорен, особенно для раннего современного периода. Хоффман (2000, 99) сообщает о постоянном росте общей производительности сельского хозяйства во многих французских провинциях в эту эпоху.

190

См. Boserup 1965.

191

См. Vasey 1992, 183.

192

Это название главы 8 книги Boserup 1965.

193

См. Хоффман 2015.

194

При обсуждении почв и почвенного картирования я опираюсь на Brevik and Hartemink 2010; Bockheim and Hartemink 2017; Hartemink, Krasilnikov, and Bockheim 2013; и Gong et al. 2001, 2003.

195

Дань Ю из Книги документов в переводе Джеймса Легге (2016, 47).

196

См. Гонг и др. 2001, 2003.

197

См. Yee 1994; Ho 1959, гл. 6.

198

См. Brevik and Hartemink 2010, а также Hartemink, Krasilnikov, and Bockheim 2013.

199

См. рассказ о Ма Дуаньлине в книге Jaeyoon Song (2016).

200

Как утверждает Маргарет Леви (1997), даже автократы нуждаются в определенной форме подчинения со стороны своих подданных, а этого можно добиться, если отдельные подданные будут считать, что с ними обращаются так же, как и с другими.

201

Об этом с дальнейшим обсуждением сообщается в Wang 2014, 141.

202

Мартин Кортес, сын Эрнана Кортеса, заметил, что налоговые сборы ацтеков зависели от того, какая у человека была земля. См. Warkentin 2006, 36.

203

Winiwarter 2006a.

204

Winiwarter 2006a, 206. См. также Winiwarter 2006b о почвоведении в Древнем Риме.

205

Ссылаясь на Domesday Book, Крупеников (1992, 65) отмечает: «Удивляет слабое использование информации о почвах при оценке поместий и аренд».

206

См. Боден 1576, 1:565.

207

Геродот, «Истории», книга 9, глава 122.

208

Геродот, «Истории», книга 2, глава 109.

209

См. Friberg 2009, а также Neugebauer 1945.

210

См. раннее обсуждение этого вопроса в Maitland 1907.

211

См. Mazoyer and Roudart 2006. В этом подразделе я буду в значительной степени опираться на их рассказ.

212

См. von Glahn 2016, 131.

213

См. White 1972; Bloch 1966.

214

Von Glahn 2016, 131–34.

215

Needham and Bray 1984, 154–55.

216

См. Watson 1974 о достижениях арабов в области ирригации и о том, как они распространялись на завоеванных территориях, в том числе в Европе.

217

См. Уайт 1972.

218

Термин происходит от названия книги Watson 1974. Обзор дебатов по поводу утверждений Уотсона см. в Squatriti 2014.

219

Здесь я опираюсь на Watson 1995 и дополнительные данные из Glick 1982.

220

См. Глик 1982.

221

См. Уртон 2017.

222

Так считает Ханс Ниссен (1986), хотя его предположение основано исключительно на преобладании текстов, связанных с экономическими операциями, а не на какой-либо другой информации. См. также Daniels 1996 о происхождении письменности в разных регионах.

223

См. Goody 1986, 103–4.

224

Этот сравнительный результат сохраняется, когда мы считаем «письмом» как формальные системы письма, так и аналогичные устройства, такие как кипу инков. Если мы примем более строгое определение, учитывающее только формальное письмо, то разница между клубневыми и зерновыми обществами будет еще более разительной. Если мы примем более широкое определение «письма», включающее мнемонические устройства, то разница между клубневыми и злаковыми обществами будет меньше, но все равно довольно велика.

225

Это основано на данных стандартной перекрестной культурной выборки в сочетании с данными Галора и Озака о пригодности различных культур.

226

См. Diamond 1997, гл. 12.

227

См. Поллок 1999, гл. 6.

228

Влияние удаленности от одного из трех исходных обществ проявляется сильнее всего, когда письменность определяется узко и включает только формальные системы письма, а не эквиваленты или мнемонические устройства. Однако и при более широком определении он все еще заметен. Хотя статистические данные, свидетельствующие в пользу аргумента о расстоянии, кажутся убедительными, под ними скрывается еще одна потенциальная проблема. Чем ближе вы находитесь к обществу, которое изобрело письменность, тем легче вам скопировать это изобретение. Однако у обществ, расположенных ближе друг к другу, могут быть и другие общие черты, которые сделают их более или менее склонными к внедрению письменности. Один из способов обойти эту проблему — объединить аргументы спроса и предложения в пользу письменности. Если мы увидим, что общества, расположенные ближе к источнику письменности, с большей вероятностью примут письменность только в том случае, если у них есть сельское хозяйство, основанное на зерновых культурах, то это значительно повысит нашу уверенность в том, что расстояние действует именно так, как предполагается. Оказалось, что это действительно так. В обществе, расположенном на земле, пригодной только для выращивания зерновых, 100-процентное увеличение расстояния от первоисточника письменности снижает вероятность появления письменности на 44 процентных пункта. Напротив, в обществе, расположенном на земле, пригодной только для выращивания клубней, влияние увеличения расстояния на вероятность принятия письменности практически нулевое. Этот результат был получен путем рассмотрения обществ стандартной кросс-культурной выборки и регрессии фиктивного показателя наличия письменности на логарифмическое расстояние от общества до ближайшего места возникновения письменности, относительную пригодность клубней и зерновых для калорий, а также на член взаимодействия. Коэффициенты всех трех переменных были точно оценены. Подробности см. в Ahmed and Stasavage, forthcoming.

229

Я принял широкое определение «письма» для этого рисунка, включая формальное письмо, эквиваленты, такие как кипу, и мнемонические устройства. Схема, показанная на рисунке, сохраняется и при исключении мнемонических устройств из классификации.

230

См. Поллок 1999, гл. 6.

231

В данном случае я опираюсь на результаты недавнего исследования Given-Wilson (2016).

232

См. Кросс 1989. См. также Colless 2014.

233

См. Сандерс 2004.

234

Здесь я опираюсь на Кросс 1989.

235

См. Геродот, «Истории», книга 5, глава 58.

236

См. Сандерс 2004.

237

См. Хоффман 2015.

238

Hoffman 2015, 57–58.

239

Вопрос о германском и классическом влиянии на представительное правление был связан с более широкой дискуссией о происхождении французской нации. Полное обсуждение см. в Nicolet 2003.

240

В оригинале на французском языке это выражение звучит так: «Ce beau système a été trouvé dans les bois.»

241

Этот термин использует Гизо (1861, 14).

242

См. Goffart 2006 о неоднозначности этих двух терминов для данного периода времени.

243

Тацит, Germania (Penguin Classics ed.), 38, 40, гл. 7, 11.

244

Юлий Цезарь, Галльские войны 7.21. Недавний перевод см. в O’Donnell 2019, 183.

245

Также ведутся споры о том, что Тацит был использован более поздними лидерами для утверждения идей германского превосходства. См. Krebs 2011 для полного обсуждения того, как этот рассказ стал использоваться для подпитки нацистской идеологии в двадцатом веке.

246

О двух ученых, считающих, что это потенциально точное изображение практики восьмого века, см. Bass 1995 и Goldberg 1995. Альтернативный вариант см. в Airlie 2003.

247

См. обсуждение в Rembold 2017, гл. 2.

248

Эту идею недавно подчеркнул Крис Викхэм (2017) в своем обзоре ранних европейских ассамблей.

249

См. Scheidel 2019.

250

См., например, классическое описание А. Х. М. Джонса (1964, 712), который описывает многочисленные civitas как «ячейки, из которых состояла империя».

251

Jones 1964, 724–25.

252

Jones 1964, 1057.

253

См. Kulikowski 2012 о процессе, в ходе которого германские королевства возникли после падения Рима.

254

См. Уикхем 1984, 2005, 2009, 2016. Уикхем 1984 подчеркивает крах римской системы налогообложения, в то время как Уикхем 2005, 2009 подчеркивает большую преемственность, по крайней мере на ранних этапах. В обзоре налогообложения в различных германских королевствах Либесхютц (2015) делает больший акцент на раннем упадке.

255

См. в частности: Острогорский 1969, с. 245.

256

См. Catt 2001, где подробно рассматривается сельскохозяйственное значение лёссовых почв и то, как развивались знания о них с течением времени.

257

Краткое обсуждение культуры LBK см. в Cunliffe 2011, гл. 4, а более полное изложение — в Shennan 2018.

258

См. Shennan 2018, 96–97.

259

Duby 1972, 190, 196.

260

См. Postan 1973 и Bloch 1966. По словам Уайта (White, 1972, 153), «тяжелый плуг, открытые поля, новая интеграция земледелия и скотоводства, трехпольная ротация, современная конская упряжь, подковы с гвоздями и плетеное дерево объединились в общую систему аграрной эксплуатации к 1100 году и обеспечили зону крестьянского процветания, простирающуюся по всей Северной Европе от Атлантики до Днепра». Затем он добавил: «В течение последующих столетий не было никаких сопоставимых улучшений в аграрных технологиях, по крайней мере на Севере».

261

Это утверждение взято из обзорной главы о европейском сельском хозяйстве в Duby 1972, 176.

262

См. Duby 1972, 195.

263

Это основано на кривой плотности ядра. Изменение масштаба, необходимое из-за гораздо более высокой средней урожайности в Шумере, может быть оправдано, если обществу с высокой средней урожайностью легче справляться с более высокой абсолютной изменчивостью урожайности. В обществе, в котором мальтузианские ограничения идеально увязаны, можно было бы ожидать, что на самом деле это не так. В высокоурожайных районах население было бы больше, и любое падение урожайности ниже уровня, необходимого для существования, означало бы, что кто-то голодает.

264

Мы можем заключить это либо на основе теста Колмогорова-Смирнова, где p-значение для нулевой гипотезы составило 0,12, либо на основе теста Крускала-Уоллиса, где p-значение составило 0,24.

265

См. Bachrach 2016 и Murray 1988.

266

См. Jones 1964, 238–65.

267

См. Bachrach 2016.

268

См. Bachrach 2016, 183. См. Goffart 1972, 1982, 2008 о переходе от римского к меровингскому налогообложению. См. также Young 2017 по этому вопросу.

269

См. McKitterick 1983, 86.

270

См. Guéry 1984, 2008 о медленном превращении «подарков» в «налоги».

271

См. Devroey 2012, 90.

272

См. Lauwers 2012, 46.

273

См. McKitterick 1983, 78.

274

См. обсуждение и ссылки в Bachrach 2016, 171 и McKitterick 1983, 87.

275

Здесь я опираюсь на интерпретацию в McKitterick 1983, 87–88.

276

См. Bloch 1961, 1:190–94.

277

О прецеденте Меровингов см. Ganshof 1968, 23.

278

См. McKitterick 1983, 94.

279

Противоположные доказательства см. в McKitterick 1983, 95–96.

280

См., в частности, Davis 2015, 2017 по этому вопросу.

281

См. Краузе 1890.

282

См. обсуждение в Davis 2017.

283

Бахрах (2016), экстраполируя данные Краузе (1890), предполагает, что число missi dominici исчислялось десятками.

284

Оценка площади приведена по Bachrach 2016, 182. Приведенная здесь цифра населения в десять миллионов — это всего лишь обоснованная догадка, но даже если бы она отличалась на порядок, мы бы все равно пришли к выводу, что империя Каролингов была очень слабо управляемой. Цифра в десять миллионов была получена путем взятия региональных оценок в McEvedy и Jones 1978 для 800 года для Франции, Германии, Низких стран, Австрии и Италии, причем итальянская цифра была разделена на два, чтобы учесть тот факт, что империя контролировала только северную Италию.

285

См. McKitterick 1983, 96–97.

286

О частоте встречаемости узлов и их расположении см. в Rosenthal 1964.

287

Обсуждение и цитату см. в Davis 2015, 34–35.

288

См. Airlie 2003 для более подробного обсуждения, а также Reynolds 1984 для ставшего классическим обсуждения управления в Западной Европе после Каролингов.

289

Molyneaux (2015) дает описание этого процесса.

290

В дальнейшем я буду опираться главным образом на Блэр 1959; Стентон 1971; Лойн 1984, 1992; Кэмпбелл 1991; и Ламберт 2017.

291

См. Stubbs 1874, 1:104.

292

Полное обсуждение того, была ли сотня заимствована у каролингов и каким образом, см. в Campbell 1975.

293

См. Blair 1959, 232–39.

294

См. Brookes and Reynolds 2011, 86–87.

295

См. работу Уикхема (1997), который повторяет более раннее утверждение Стентона (1971, 645). Однако см. также работу Кэмпбелла (1975), который отмечает, что некоторые каролингские правители также повышали налоги, такие как данегельд, чтобы откупиться от захватчиков. Он предполагает возможность того, что между англосаксонскими и каролингскими полисами существовало некоторое обучение.

296

См. Roach 2016.

297

Гэлбрейт 1948, 45. См. также Abraham 2013; Lawson 1984; Green 1981; и Wareham 2012.

298

Galbraith 1948, 29–30.

299

См. обсуждение в Naismith and Woodman 2018.

300

Я основываю этот вывод на своем прочтении Blair 1959; Maddicott 2010; и особенно Roach 2013. См. также Roach 2016.

301

Основополагающими исследованиями на эту тему являются Post 1946 и Congar 1958. См. также обзор в Monahan 1987. См. Møller 2018 — красноречивый недавний обзор того, как практика представительства и согласия в католической церкви была перенята светскими правителями.

302

Stubbs 1875, 2:128–29. Существовали и другие конституционные принципы, которые также были важны для развития государства в средневековую эпоху. Среди них была идея о том, что государство — это образование, которое живет своей собственной жизнью после смерти короля. См. Kantorowicz 1957 и обсуждение его работы в North, Wallis и Weingast (2009).

303

См. Congar 1958, 25.

304

См. Tierney 1982, 1983; Møller 2018; и Schwartzberg 2014.

305

См. Congar 1958, 210.

306

Kay 2002, 96.

307

Kay 2002, 97.

308

Kay 2002, 98.

309

Полный текст решения Гонория см. в Kay 2002, 538–43.

310

Kay 2002, 147.

311

См. Maddicott 2010, 301–2.

312

«Подтверждение уставов». Доступно на http://avalon.law.yale.edu/medieval/confcha.asp.

313

Этот отрывок цитируется в Barratt 2004. Дополнительную информацию об управлении при Эдуарде I см. в Burt 2013. Angelucci, Meraglia и Voigtlaender (2019) документально подтверждают включение муниципалитетов в парламент и то, как это повлияло на эволюцию этого органа с течением времени.

314

Идея о том, что репрезентация в средневековой Европе была альтернативным процессом «сверху вниз» или «снизу вверх», предложена Вимом Блокмансом (1998). Историю коммунального движения см. в Reynolds 1984; Petit-Dutaillis 1978; Prak 2018; сборник под редакцией Damen, Haemers и Mann (2018); классические рассказы де Лагарда (1939), Лусса (1937) и Пиренна (1910); а также свидетельства, представленные в Stasavage 2014, 2011, 2010.

315

Хотя см. Angelucci, Meraglia и Voigtlaender 2019 о том, как частичная автономия английских городов способствовала развитию парламента на протяжении веков. См. также Ormrod 1997 по этому вопросу.

316

См. Stasavage 2011 о совершенно разных историях заимствований городов-государств и территориальных государств в Европе. См. также Tracy 1994.

317

Pocock 1975, 74–75. Критику этого утверждения Покока и предположение о том, что те, кто организовывал автономные итальянские города, могли вдохновляться римскими мыслителями, в первую очередь Цицероном, см. в Skinner 2002.

318

Этот набор данных описан в Stasavage 2014.

319

См. об этом Викхэм 2015.

320

Гизо (1838) предположил, что возникновение торговли привело к тому, что города стали стремиться к самоуправлению. Абрамсон и Бойкс (Abramson and Boix) (готовится к публикации) и Бойкс (Boix) (2015) находят подтверждающие эмпирические свидетельства. Классический исторический очерк о торговой революции Средневековья см. в Lopez 1976. Эта линия аргументации также тесно связана с идеями Тилли (1992) о роли капитала и принуждения в европейской истории, а также с наблюдениями Роккана (1973, 1975) о городах и формировании европейских государств.

321

Приведенные здесь данные взяты из работы Bard et al. 2000 года и обновлены этими же авторами в 2007 году. Они измеряли общее солнечное облучение в ваттах на квадратный метр, основываясь на частоте отложений бериллия–10 в антарктических ледяных кернах. Аналогичные результаты с использованием альтернативного метода см. в статье Штайнхилбер и др. 2012. Бард и др. (2000) предполагают потенциальную связь между общим солнечным облучением и Средневековым теплым периодом. Этот вопрос также обсуждается в Campbell 2016, 50–58.

322

Данные взяты из Stasavage 2014. Они основаны на наборе из 172 европейских городов, включающем все города, достигшие к 1500 году численности населения в десять тысяч человек.

323

Эконометрические данные см. в Stasavage 2016, 2011.

324

Карниелло (Carniello, 2002) предлагает полезное обсуждение раннего развития бюрократии в Болонье на этапе, когда она еще была коммуной.

325

Это произошло во Флоренции с Медичи и в более раннем случае в Милане с семьей Висконти.

326

Обзор этого явления см. в Stasavage 2018.

327

См. Reynolds 1984, 164–65.

328

См. Pirenne 1910 — ранний взгляд в этом направлении и Reynolds 1984 — более поздний. См. также Wickham 2015.

329

Предысторию см. в Kuran 2016.

330

См. Tierney 1982. См. также Tierney 1983.

331

Об этой дискуссии см. Post 1964, 71, а также Møller 2018. См. также Bisson 1964, 1973, 1977, 1996, 2009 и Kosto 2003 о более общем контексте в Каталонии и других странах. См. Møller 2017b для недавнего комплексного обзора эволюции представительства в Арагоне.

332

См. Пост 1964, 77.

333

Именно с этой даты, по мнению Маронгиу (1968, 67), началась эта практика. См. также Marongiu 1975.

334

См. Пост 1964, гл. 2.

335

См. Holden 1930, 900.

336

Холден 1930.

337

См. Ульф 1951.

338

См. Post 1943, 359–60.

339

См. Пост 1943, 370.

340

И Декостер (2002), и Стрейер (1980) используют этот термин для описания собраний Филиппа. См. также Villers 1984.

341

Об этом говорится и в Post 1964, и в Congar 1958. Однако Декостер (Decoster, 2008, 70–72) показывает, что Филипп Справедливый использовал эту фразу идиосинкразическим образом, чтобы она не представляла угрозы для королевской власти.

342

Decoster 2008, 141–45.

343

См. Decoster 2008, 176–93.

344

Особенно интересное и обширное исследование этой идеи см. в Scordia 2005.

345

См. Strayer and Taylor 1939.

346

По этому вопросу, помимо Strayer 1980, см. Guenée 1971, 201–4.

347

De Swarte 1885.

348

Здесь я буду в значительной степени опираться на работы Карстена (1954, 1959) и Кларка (2006).

349

Этот аргумент наиболее непосредственно связан с Даунингом 1992 года.

350

Обзор см. в Møller 2017, 198–99.

351

Описание Бранденбурга в этот ранний период см. в Carsten 1954.

352

См. об этом Кларк 2006, 28.

353

См. об этом эпизоде в Carsten 1954, 180–81 и Clark 2006, 28.

354

См. Carsten 1954, 181–83.

355

См. Carsten 1954, 216.

356

Этот момент подчеркивают и Даунинг (1992), и Эртман (1997).

357

См. дискуссию Сары Аллан (2017) об исторических свидетельствах, подтверждающих «Дань Юя». Недавно обнаруженные свидетельства крупного наводнения в 1920 году до н. э. были представлены Ву и др. (2016) как подтверждающие историчность как этого текста, так и династии Ся, но в тексте «Дань Юю» не говорится о конкретном наводнении, которое содержал Юй.

358

См. Feng 2013, гл. 3. Оценки численности населения приведены по данным Feng.

359

Здесь я буду опираться на данные, представленные Кейтли (2000, 1983) и Фенгом (2013). Кейтли больше поддерживает идею о существовании зарождающейся шанской бюрократии, в то время как Фэн более сдержан в этом вопросе.

360

Feng 2013, 69.

361

Feng 2013, 71.

362

Feng 2013, 69.

363

Keightley 2000, 56.

364

См. Feng 2013, 103 и Keightley 2000.

365

О связи с предками см. Keightley 2000, 98–99.

366

См. Keightley 2000, 2–3.

367

Keightley 1999, 278.

368

См. Keightley 1999.

369

См. Чанг 1980, 237.

370

Идею зарождающейся бюрократии см. в Keightley 1999, а обширное обсуждение различных титулов, упоминаемых в костях шанского оракула, — в Lin 1982.

371

Keightley 1983, 548.

372

Сара Аллан (2015, 268) предполагает, что «после обнаружения оракульных костей и последней шанской столицы в Иньсю некоторые ученые считают „Пань Гэн“ аутентичным и воспринимают его как современный текст, хотя с лингвистической точки зрения он сильно отличается от надписей на оракульных костях».

373

Пань Гэн I из Книги документов в переводе Джеймса Легге (2016, 98).

374

Пять иноходцев — Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн. См. Pankenier 1995 о «космополитической» подоплеке Мандата Небес. Этот эпизод также обсуждается в Feng 2013, 117–19.

375

См. доказательства в работе de Meis and Meeus 1994.

376

См. Синьхуэй 2015, 6.

377

Обстоятельный и увлекательный рассказ об этой эволюции см. в Xinhui 2015.

378

Lewis 1990, 236.

379

Цитируется в Kuhn 2009, 10.

380

См. Ostrom 1990 для общего утверждения и Ostrom и Gardner 1993 для конкретного случая ирригации.

381

Needham and Bray 1984, 9, 30.

382

См. Wang et al. 2018. Раннее использование навоза было характерно не только для Китая. Европейские данные о раннем использовании навоза см. в Bogaard et al. 2013.

383

См. Jia et al. 2012, а также Lee et al. 2007 и Chang 1999.

384

См. обсуждение в Gong et al. 2001.

385

Этот момент подчеркивает Триггер (2003, 283).

386

Марк Элвин даже предположил, что формирование китайского государства могло оказать негативное влияние на благосостояние людей. Однако приводимые им доказательства общего благосостояния не относятся конкретно к Китаю. См. Elvin 2004, гл. 5.

387

Описание истории вопроса см. в Feng 2003.

388

См. Feng 2008, 89.

389

Feng 2008, 180. Обратите внимание, что этот термин относится к периоду Восточного Чжоу.

390

Подробное обсуждение этого вопроса см. в Lewis 2000.

391

См. Lewis 2006, 144.

392

Hui 2005, 197.

393

Lewis 2000, 369.

394

Lewis 1990, 48–49. См. также Pines 2009, гл. 8.

395

См. Allan 2015.

396

См. Allan 2015, 21–22 о том, как это событие было представлено и интерпретировано.

397

Allan 2015, 89.

398

Фон Фалькенхаузен 2006, 394–95.

399

Это интерпретация Сары Аллан (2015).

400

В этом изложении я опираюсь на Lewis 1999b. Период Воюющих государств включал в себя конфликт между семью основными территориальными государствами вокруг Желтой реки на севере Китая.

401

Описание см. в Lewis 1999b.

402

См. Lewis 1999b, 622.

403

См. Bielenstein 1980, 114.

404

Полное описание этой отмены и ее мотивов см. в Lewis 2000.

405

Хотя см. работу Хуи (Hui, 2005), который делает акцент на предоставлении населению льгот, но не политических прав.

406

Как сообщается в Bielenstein 1980, 156.

407

Данные о численности населения взяты из Bielenstein 1980, 206.

408

См. обсуждение в Scheidel 2006.

409

Bielenstein 1980, 134.

410

Дальнейшее развитие этой идеи см. в статье Hao and Xi 2019.

411

См. Teng 1943.

412

Это описание см. в Hsia 2010, 166. «Своему другу и бывшему товарищу по Римской коллегии, иезуиту Лелио Пассионеи, Риччи подробно описал экзамен на императорскую гражданскую службу, свидетелем которого он стал в Наньчане. Хотя Китай управлялся императором, „это скорее республика, чем монархия, поскольку ни один родственник императора… не занимает никакого поста в королевстве… Управление королевством полностью находится в руках литераторов“.»

413

Lewis 2009a, 202–6. О первоначальном подъеме «великих семей» см. Lewis 2009b, 28–54.

414

Бурдье и Пассерон 1969.

415

См. Tackett 2014.

416

См. Чен, Го и Грайф 2018.

417

См. Джонсон 1977.

418

См. Chen, Kung и Ma 2019.

419

Обстоятельное обсуждение торговли и коммерческих практик того времени см. в Yoshinobu 1970.

420

Ma 1971, 66.

421

См. Guo 2019.

422

Описание различных категорий песенного чиновничества см. в Hartman 2015, 50. См. также Smith 2009, 349 для оценки.

423

См. Hartman 2015, 53, а также Ma 1971, 110–11.

424

Как сообщается в Broadberry, Guan, and Li 2018. Кун (Kuhn, 2009, 125) сообщает о более высокой цифре в 101 миллион в начале правления династии, а во второй половине династии население сократилось до 63 миллионов.

425

В основе этого лежит оценка численности населения в 10 миллионов человек, полученная на основе оценок отдельных регионов в McEvedy and Jones 1978, на которую я ссылался в главе 5.

426

Grummitt and Lassalmonie 2015, 124. При Людовике XII, правившем с 1498 по 1515 год, число высших финансовых чиновников Франции увеличилось до «менее сотни», но это все равно было удивительно мало.

427

См. Hartman 2015, особенно 39–40, 84, 98, 112.

428

См. Fletcher 1986, 14.

429

См. Fletcher 1986, 15.

430

См. Rossabi 2005, 6.

431

Дальнейшее обсуждение см. в Brook 2010, 79–81.

432

См. Rossabi 2005, 224.

433

Интересное исследование китайского абсолютизма и его последствий для получения доходов см. в статье Ma and Rubin 2017.

434

Данные по ВВП см. в Broadberry, Guan, and Li 2018.

435

Wong 2012.

436

См. Wong 2012, особенно 354–55. См. также Farmer 1995.

437

Банк Англии, «Тысячелетие макроэкономических данных по Великобритании», https://www.bankofengland.co.uk/statistics/research-datasets.

438

Здесь я опираюсь на анализ, проведенный в работе Хуанга (1974, 1998). См. Розенталь и Вонг 2011 и Динсекко и Ванг 2018 для соответствующих утверждений о внешних угрозах.

439

Термин взят из Huang 1998, 106. См. также Фармер 1995, гл. 4.

440

Эти данные, а также статистику по другим штатам см. в Hoffman 2015.

441

См. Dincecco and Wang 2018.

442

См. статью Ko, Koyama и Sng 2018 о том, как это способствовало формированию иной модели политического развития по сравнению с Европой. См. также Ma 2012 о последствиях имперского единства и слабых внешних угроз.

443

Фермер 1995, 33.

444

См. Rowe 2009, 43–44, 66. Спенс (2002) предполагает, что дополнительным мотивом для замораживания налогов было стремление заставить местных бюрократов точно сообщать о численности населения.

445

Spence 2002, 178.

446

См. Sng 2014.

447

Это сравнение см. в статье Ma and Rubin 2017.

448

Обзор доказательств см. в фон Глане 2016, гл. 9.

449

См. W. Wang 2014, 41–45.

450

Краткое описание см. в Rowe 2009, 155–57. Более подробное обсуждение см. в Jones and Kuhn 1978.

451

Подробный рассказ о восстании тайпинов см. в Kuhn 1978.

452

См. von Glahn 2016, гл. 9.

453

См. Lancaster and Lancaster 2004, 37.

454

Marsham 2009, 26–27.

455

См. Lancaster and Lancaster 2004, 37.

456

Эту цитату можно найти в Геродоте, «Истории», книга 3, глава 8.

457

Маршам 2009, 28.

458

См. Lecker 2004.

459

Marsham 2009, 32.

460

См. C. E. Bosworth, «Shura,» in Encyclopedia of Islam, 2nd ed., ed. P. Bearman, Th. Bianquis, C. E. Bosworth, E. van Donzel, and W. P. Heinrichs (Leiden: Brill Reference, 2012).

461

Коран 3:159.

462

Коран 42:38.

463

См. Бернард Льюис, «Машвара», в Энциклопедии ислама.

464

См. Crone 2001.

465

Crone 2001. См. также Crone and Hinds 2003 о критике автократического правления.

466

См. Browers 2006 о том, как эти попытки задействовать шуру продолжаются на Ближнем Востоке и сегодня.

467

См. Crone 1999.

468

Crone 2001. См. также Crone 2000.

469

См. Льюис, «Машвара».

470

См. Schaeder 2017.

471

Wiesehofer 2010, 115, 121. Он предполагает, что «статус парфянского или персидского аристократа долгое время практически не зависел от благосклонности царя».

472

См. Wiesehofer 2010.

473

Morony 1984, 99–100.

474

Milwright 2010, 669–70.

475

Полное обсуждение сасанидского наследования и последующих изменений в налоговом администрировании при халифате см. в Lokkegaard 1950. См. также Луконин 1983 о сасанидских институтах.

476

Это основной вывод, сделанный Кампопиано (2012).

477

См. Аллен 2017, таблица 1.

478

См. Лондон 2011 и Дарлинг 2012, гл. 1.

479

Здесь я опираюсь на Sijpesteijn 2013, 35–38.

480

Sijpesteijn 2013, 38.

481

См. Sijpesteijn 2013, 64–66, 86, и Sijpesteijn 2007, а также Brett 2010.

482

Хотя раннеисламское управление в Египте напоминало управление в Ираке, у него было еще одно отличие. В Ираке исламские завоеватели поддерживали и расширяли существующую систему прямого налогообложения сельскохозяйственной продукции. В Египте исламские завоеватели также ввели налог с избирателей, от которого они получали значительные доходы. Sijpesteijn 2013, 72. См. также Brett 2010, 551.

483

В этом разделе я в значительной степени опираюсь на Kennedy 1996, в дополнение к другим цитируемым источникам.

484

Эрвигийский кодекс 681 г. н. э. пытался изобразить теократический стиль правления с королем в качестве земного агента Бога. King 1972, 23–24.

485

См. Stocking 2000, 15–16. См. также Barbero and Loring 2005 по этому вопросу. См. также Wickham 2009, 135.

486

Следует признать, что вестготские советы помогали в сборе налогов — в ранние годы упоминаются сборщики налогов и прямые налоги на землю. См. Stocking 2000, 98 об ограниченных доказательствах того, что вестготские советы играли определенную роль в отношении доходов. См. также Barbero and Loring 2005.

487

См. Kennedy 1996, 20.

488

Barcelo 1984.

489

См. Kennedy 1996, 107.

490

Об этом крахе см. Морено 2010, а также Кеннеди 2004.

491

См. об этом Blaydes and Chaney 2013.

492

Патриция Кроун (2001) придерживается такой точки зрения.

493

См. Chaney 2012; Rowley and Smith 2009. См. также Diamond 2010 для обсуждения этого вопроса, а также Ahmed 2019.

494

См. Cammett 2018 и Thompson 2013.

495

См. Yom 2015 и Brownlee 2012.

496

Лиза Блейдес (2017) недавно опубликовала обзор государственного строительства и сохранения государства на Ближнем Востоке, в котором подчеркивается именно этот момент.

497

Аль-Тамими 2015, гл. 6. См. Ревкин 2018, 128. Обратите внимание, что конечной целью здесь является не создание государства, а кооптация существующих элементов государства как способ помочь построить новый халифат.

498

Неполный список ученых, выдвигающих этот аргумент, включает Норта и Томаса (1973), Норта (1981), Джонса (1981), Норта и Вайнгаста (1989), Норта (1995), Бейтса и Лиена (1985), Асемоглу, Джонсона и Робинсона (2005), Динсекко (2011), Кокса (2016, 2017), ДеЛонга и Шлейфера (1993). Некоторые работы, критикующие этот аргумент, см. в Clark 1996; Epstein 2000a, 2000b; Abramson and Boix, forthcoming; и Boix 2015.

499

Самое последнее и окончательное заявление по этому вопросу см. в Scheidel 2019.

500

Последние данные свидетельствуют о том, что если страна переходит от автократии к демократии, то в краткосрочной перспективе это увеличивает ежегодные темпы роста на полпроцента. Долгосрочным эффектом будет увеличение размера экономики на 20%. Это значительный эффект, но, конечно, недостаточно большой, чтобы объяснить такой разрыв в ВВП на душу населения между Соединенными Штатами и Китаем сегодня. Этот результат см. в Acemoglu et al. 2019. Более ранние исследования, такие как Barro 1996 и Przeworski et al. 2000, не смогли обнаружить влияния демократии на рост.

501

См. Померанц 2000. Он ввел термин «Великая дивергенция» в своей одноименной книге.

502

Здесь следует отметить, что некоторые авторы также упоминают «Малую дивергенцию», которая представляла собой расхождение в уровнях развития между различными европейскими регионами до промышленной революции. Исследование этого явления см. в статье de Pleijt and van Zanden 2016.

503

Эти оценки были получены Бродберри, Гуаном и Ли (Broadberry, Guan, Li, 2018). Альтернативный набор оценок см. в Deng and O’Brien 2016, а также Deng 2003 для дальнейшего обсуждения.

504

Эти оценки получены на основе данных Pamuk and Shatzmiller 2014.

505

На рисунке приведены оценки ВВП на душу населения в международных долларах 1990 года. Для сравнения данные сгруппированы по приблизительным датам. Точные даты и источники приведены ниже. Для Англии — 1090, 1300, 1500 и 1800 годы по данным Broadberry et al. 2011. Первоисточник для 1090 года — Walker 2015. Для Китая — 1090, 1500 и 1800 годы. Цифра 1300 для Китая интерполирована на основе цифр 1120 и 1400. Источник для Китая — Broadberry, Guan, and Li 2018. Для Аббасидского Ирака — 760, 1060 и 1220 годы, как сообщается в Pamuk and Shatzmiller 2014. Для 1800 года я использовал цифру, указанную в Bolt and van Zanden 2014 для Ирака, и интерполировал цифру для 1500 года. Для 1820 года Памук (2018, 27) сообщает несколько более высокую цифру для Османской империи — 720 долларов.

506

Многие ученые использовали оценки урбанизации в качестве косвенного показателя развития доиндустриальных обществ. Для Западной Европы они использовали данные об историческом населении городов, собранные Полем Байрошем, Жаном Бату и Пьером Шевром (1988) и охватывающие период с 800 по 1850 год. Эти авторы также приводят исторические показатели урбанизации, где общее население городов на определенной территории делится на оценку общей численности населения. Боскер, Бьюринг и ван Занден (2013) расширили эту работу, включив в нее оценки численности населения городов Ближнего Востока и Северной Африки за тот же период времени. Используя данные о населении городов из этих двух источников и оценки общей численности населения из McEvedy и Jones 1978, можно получить расчетные показатели урбанизации по столетиям для Западной Европы, Ближнего Востока и Магриба. Наконец, Сюй, ван Левен и ван Занден (Xu, van Leeuwen, van Zanden, 2013) недавно подготовили оценки исторического уровня урбанизации в Китае.

507

См. Allen et al. 2011, рис. 5.

508

См. учет роста и падения советской экономики в работе Easterly and Fischer 1995.

509

Асемоглу и Робинсон (Acemoglu and Robinson, 2012) делают такой вывод в своем исследовании обществ с инклюзивными и экстрактивными институтами.

510

См. Watson 1983, 2–3. См. также Watson 1974, 1995.

511

См. подробное описание этого развития в работах Kuran 2005, 2011, 2013 и 2018, а также Rubin 2017. Обзор Курана и критиков, подчеркивающих, что институциональная неэффективность на Ближнем Востоке могла быть вызвана не столько отсутствием предложения нужных институтов, сколько слабым спросом на них, см. в Cammett 2018.

512

По мнению Рэндольфа Баркера (2012), который ранее работал в Международном научно-исследовательском институте риса, внедрение риса Чампа в Китае «привело к революции в сельском хозяйстве, не похожей на современную „зеленую революцию“». См. также Golas 1980; Deng and Zheng 2015. Эти авторы подчеркивают, что, хотя по общепринятым представлениям двойное возделывание риса началось сразу же после появления сорта риса Чампа, потребовалось гораздо больше времени, чтобы эта практика получила широкое распространение.

513

Kuhn 2009, 40–43. См. также Hymes 2015 об общей обстановке для печати во времена династий Тан и Сун, а также Twitchett 1983; Carter 1955; и Wei Ze 1995.

514

Хартвелл 1966, 1962.

515

См. Yoshinobu 1970 для водного транспорта и Elvin 1973 для структуры рынка.

516

Needham 1969, 16.

517

Этот аргумент приводится в работе Lin 1995.

518

См. Needham and Ling 1965, 446–47.

519

Недавно Джоэл Мокир (2017) и Дейрдре Макклоски (2016) выдвинули аргументы в том же направлении, в частности в отношении просветительских установок, культуры и мышления. См. также Mokyr 2014, 2009, 1990. Джек Голдстоун (2002) подчеркивает специфику Англии и научной культуры, возникшей в ней после Славной революции 1688 года. См. также Goldstone 2009, 2006.

520

Это утверждение подтверждается работой Tackett (2014).

521

Kuhn 2009, 38.

522

Liu 2015, 109.

523

Liu 2015, 110.

524

Cao 1997, 472–73.

525

Лю 2015, гл. 8.

526

См. Шацмиллер 2011.

527

Эту особенность обсуждает Чейни (2016), который также рассматривает причины последующего упадка исламской научной продукции. Гутас (1998) подробно рассматривает движение греко-арабских переводов.

528

На рисунке представлена средняя продолжительность правления шести династий в Китае, на Ближнем Востоке и в Европе. Горизонтальная линия представляет собой среднее значение для шести династий. Англия включает всех нормандских и Плантагенетских монархов в период с 1066 по 1399 год. Франция включает всех монархов династии Капетингов в период с 987 по 1328 год. Китай включает всех императоров династии Сун в период с 960 по 1274 год. Ранние Аббасиды включают всех халифов в период с 750 по 946 год. Поздние Аббасиды включают всех халифов между 946 и 1258 годами. Сасаниды включают всех сасанидских правителей между 224 и 628 годами. О том, как китайское правило престолонаследия, согласно которому император назначает кронпринца, ассоциируется с большей продолжительностью правления, чем в других регионах, см. в Wang 2017.

529

Аллен (2017) вслед за Блейдесом и Чейни (2013) подчеркивает роль институциональных ограничений. Блейдес и Чейни оспаривают идею о том, что именно первородство является решающим фактором. См. также Acharya and Lee 2019; Wang 2017; и Kokkonen and Sundell 2014.

530

Kennedy 2004.

531

Это аргумент, представленный Уэйнсом (1977). Аллен (Allen, 2017) подтвердил эту закономерность, используя более поздние данные.

532

Kennedy 2004.

533

О том, как и почему государственный долг впервые появился в Европе, а не в других странах, см. в Stasavage 2015.

534

См. Veitch 1986 на примере средневековых отступных и North, Wallis, and Weingast 2009, где приводятся аргументы, связывающие эти конкретные финансовые примеры с более общей незащищенностью прав собственности.

535

Есть некоторые основания полагать, что таким образом Филипп пытался соответствовать поведению своего английского современника Эдуарда I, который в июле 1290 года подписал Эдикт об изгнании, запрещавший всем евреям покидать Англию.

536

См. Strayer 1980.

537

См. Эпштейн 2000a, 2000b и Stasavage 2014, а также Acemoglu 2008, где представлена теоретическая модель, связанная с этой же идеей. См. также более общий аргумент ван Бавела (2016) о том, что если рынки генерируют рост, но рост сопровождается неравенством, то неравенство позволяет тем, кто обладает большими ресурсами, возводить барьеры для входа на рынки. См. также van Bavel 2010.

538

Современный эконометрический анализ, подтверждающий этот аргумент, см. в Acemoglu et al. 2011. См. также Grab 2003.

539

Эти данные были собраны и подробно описаны в Stasavage 2011, 2010. Они охватывают двадцать четыре европейских государства.

540

На этом рисунке представлены расчетные показатели урбанизации для двадцати четырех европейских государств, которые делятся на те, где есть представительное собрание, наделенное полномочиями по налогообложению, и те, где либо нет собрания, либо есть собрание, но оно не обладает такой привилегией. Кодировка ассамблей основана на Stasavage 2011, 2010. Показатели урбанизации приведены по данным Bairoch, Batou и Chèvre (1988) на основе современных границ стран. В некоторых случаях это приводит к расхождению между современной границей, используемой для измерения урбанизации, и соответствующей исторической границей.

541

Следует отметить, что ранняя корреляция между ассамблеями и урбанизацией может отражать и обратное явление, когда элита в более урбанизированных районах оказалась в более выгодном положении, чтобы требовать представительства. Это также может отражать изменения в выборке штатов, поскольку некоторые штаты исчезли или некоторые штаты перешли от сильного представительства к слабому или наоборот.

542

См. Bosker, Buringh и van Zanden 2013.

543

Беда, Книга 1, глава 15. Сам Беда опирался на летописца начала шестого века по имени Гильдас.

544

См. Лесли и др. 2015 и более широкое обсуждение в Crabtree 2018.

545

См. доказательства в Heather 2009, гл. 6.

546

В этом изложении я опирался на Lambert 2017; Loyn 1992; и Blair 1959.

547

См. Loyn 1992, 131–32.

548

См. Lambert 2017, 247–50.

549

Блэр (1959, 233) отмечает, что в скандинавской истории и литературе было принято иметь двенадцать «вершителей судеб».

550

Декрет, объявленный на собрании витанов в Эксетере. Цитируется в Loyn 1992, 116.

551

См. Lambert 2017, 251 и далее, а также Blair 1959, 223 и далее.

552

См. первую главу книги Maddicott 2010.

553

См. Roach 2013, 32, а также Maddicott 2010, 5.

554

См. Blair 1959, 214–21.

555

См. Roach 2013.

556

Galbraith 1948, 36, 56–57. По его словам, «задолго до Нормандского завоевания саксонские короли обзавелись собственным секретариатом, и был сделан первый большой шаг к бюрократическому управлению». Он также отметил, что Вильгельм Завоеватель, у которого не было бюрократии в Нормандии, унаследовал эту бюрократию.

557

См. Roffe 2000, 2007, где представлена одна из точек зрения в споре о том, как интерпретировать записи Domesday.

558

При обсуждении существующих налоговых списков и использовании просторечия я опираюсь на работу Кэмпбелла (1975), который сам опирается на Harvey 1971.

559

Maddicott 2010, 4–5. Термин «парламент» не использовался до XIII века для описания подобных советов. См. Brand 2009, 10.

560

Stubbs 1874–78, 1:572.

561

Самый выдающийся историк Magna Carta последнего времени утверждает именно это. См. Holt 2015, 51. Мёллер (2017a, 71) подчеркивает, что Марк Блох, великий французский историк, сделал то же самое наблюдение.

562

Holt 2015, 51.

563

Holt 2015, 51.

564

См. Bonis 1965 об эволюции венгерской феодальной диеты.

565

Ранний пример упоминания о «тяжелых поборах» см. в Andrews 1921, 116.

566

Это основано на тех же данных, которые я впервые представил на рисунке 1.1. До 1086 года у нас есть свидетельства того, что сонгские монархи собирали доходы в размере, превышающем 10 процентов ВВП, но здесь я использую цифру в 10 процентов, чтобы быть более современным по отношению к английским данным.

567

См. Barratt 1996, где приводится полная оценка доходов во время правления Иоанна и делается вывод, что доходы в большинстве лет были в пределах 30 000 фунтов, за исключением единовременных мер. В частности, см. стр. 839. См. также Barratt 1999, где приводится сравнение доходов короля Иоанна с доходами Филиппа Августа Французского. Я опустил цифры по Тринадцатому налогу 1207 года (налог на богатство), поскольку он собирался в течение нескольких лет.

568

У нас есть оценка номинального ВВП Англии на момент составления «Книги Судного дня» (1086 г.) и в 1290 г. из Broadberry et al. 2011, но нет оценок между ними. Линейная интерполяция между этими двумя датами дает цифру ВВП примерно в три миллиона фунтов во время правления короля Иоанна.

569

В 1542 году, если быть точным, согласно данным Банка Англии «Тысячелетие макроэкономических данных по Великобритании», https://www.bankofengland.co.uk/statistics/research-datasets.

570

См. Gilissen 1966, 419.

571

Пост 1964 года остается классическим высказыванием на этот счет.

572

Fletcher 2015, 223.

573

См. Stasavage 2011.

574

Этот аргумент см. в статье Koenigsberger 1992.

575

См. Edwards 1934, 137.

576

http://media.bloomsbury.com/rep/files/primary-source-45-model-parliament.pdf.

577

Edwards 1934, 136.

578

Сравнение между Францией и Англией см. в Fletcher 2015, 222. Монархи каждого королевства стремились установить plena potestas, но только английским монархам это удалось. См. Harriss 1963 о контексте, в котором члены общин в 1339 году просили вернуть им их округа. В статье Эдвардса (Edwards, 1934) содержится полезная историческая справка об эволюции концепции полновластия до 1295 года. Мэддикотт (2010, 417) утверждает, что установление plena potestas привело к созданию в Англии гораздо более интегрированного государства. См. также Payling 2009. Был еще один исключительный эпизод, когда упоминание об избирательных округах имело место, и это произошло после крестьянского восстания 1381 года.

579

См. Harriss 1963, 638.

580

Stubbs 1900, 283.

581

Наиболее важной работой здесь является Elton 1953. Цитата приведена на странице 2. См. также Elton 1955, 1960.

582

См. Hurstfield 1967.

583

См. Stone 1972, 65.

584

Краткое изложение этой идеи см., в частности, в последней главе книги Elton 1953.

585

См. Elton 1953, 416.

586

Это интерпретация в Elton 1953.

587

См. Stone 1972, 65. Он также подчеркивает потребность Генриха в парламентской поддержке в его конфликтах с католической церковью, а также отчаянную нужду в доходах после неудачной военной экспедиции во Францию.

588

См. эту точку зрения в Hurstfield 1967, 93. Очень подробное обсуждение этого эпизода, поддерживающее подобную интерпретацию, см. в Bush 1983. См. Elton 1955, 174, где приводится мнение, что Акт вовсе не был направлен на установление деспотии.

589

Она была использована очень ограниченное число раз Вильгельмом III, только один раз королевой Анной и совсем не использовалась Георгом I. Более подробную информацию см. в Stasavage 2003, 73 и Williams 1939.

590

См. Уильямс 1939.

591

Авторитетное историческое исследование революционного характера событий 1688 года см. в Pincus 2009. Норт и Вайнгаст (North and Weingast, 1989) стали первопроходцами в интерпретации того, что Славная революция привела к созданию ограниченного правительства, что имело глубокие и положительные экономические последствия. Последующие институциональные инновации, повышающие доверие, были исследованы Коксом (2016, 2017).

592

Голдстоун 2006.

593

См. Hoppit 1996, 109.

594

См. Bogart 2005a, 2005b, 2005c. См. также Pawson 1977 об историческом фоне.

595

Блэкстон, 1768, кн. 1, с. 160–61.

596

Окончательный рассказ об этом эпизоде см. в Knights 2005.

597

См. Stasavage 2003 об эволюции числа плантаторов с течением времени.

598

Цитата взята из лондонского журнала. Ее можно найти в Kramnick 1968, 121. В главе 5 своей книги Крамник дает общий обзор политического мышления и практики Уолпола.

599

Доступно на сайте https://www.history.org/Foundation/journal/summer03/wilkes.cfm.

600

Обстоятельный обзор см. в Price 1994.

601

Как отмечает Маартен Прак (1997), в Голландской республике человек был прежде всего гражданином своего родного города, и это, как правило, существенно ограничивало возможность получения гражданства посторонними людьми. Как отмечают ван Занден и ван Рил (2004), такая модель политического представительства была характерна не только для Нидерландов, но и для большей части Европы эпохи старого режима. Марк Динсекко (2011) показал, как эта децентрализованная, раздробленная институциональная система также препятствовала получению доходов.

602

См. об этом ван Бавель 2016.

603

Здесь я опираюсь на увлекательный и забавный рассказ Гревера (1982).

604

Ссылка на Голландскую республику как на «первую современную экономику» была сделана де Врисом и ван де Вауде (1997).

605

Джоэл Мокир (2000) ранее использовал эту пару случаев для сравнения научной культуры в двух странах.

606

Краткое изложение его аргументов в сравнительной перспективе см. в Allen 2009. Критику см. в Stephenson 2018.

607

Обсуждение эволюции британской патентной системы, ее влияния на инновации и потенциальной связи с промышленной революцией см. в Bottomley 2014. См. также Sullivan 1989.

608

Эта серия была составлена Яном Луитеном ван Занденом и Артуром ван Риелем (2004) на основе базовых данных из Doorman 1940.

609

Я составил этот список на основе данных, приведенных в Woodcroft 1854.

610

См. Woodcroft 1854, 1.

611

См. ван Бавель 2016.

612

Стоит также отметить, что в более современных странах автократии, по сути, провели больше земельных реформ, чем демократии.

613

Этот процесс был подробно изучен Дэниелом Богартом (2005a, 2005b, 2005c) и Джулианом Хоппитом (1996).

614

См. Розенталь 1990.

615

См. Gentles 1992.

616

Данные о заработной плате по данным Роберта Аллена (2005). Показатели Аллена недавно были подвергнуты критике Стивенсоном (2018). Если ее более низкие оценки более точны, то порог в сорок шиллингов был бы еще более обременительным для рабочих.

617

«Избиратели рыцарей Шира должны быть владельцами сорока шиллингов» в Adams 1914, 191.

618

См. по этому вопросу Payling 1999.

619

См. Payling 1999, 245. Оценка численности населения основана на данных по Ноттингемширу в 1377 году из Broadberry et al. 2018. При общей численности населения в 52 250 человек, с поправкой на то, что треть населения составляли несовершеннолетние, а половина — женщины, общий потенциальный электорат взрослых мужчин составил бы 17 414 человек. Фактическое количество поданных голосов составило около 3,6% от этого числа. Обратите внимание, что это оценка, основанная на количестве поданных голосов, а не на правах избирателя.

620

Hill 1972. Неясно, насколько точна оценка Хилла относительно экономической депрессии, учитывая данные о росте заработной платы в Англии в это время. См. данные в Allen 2005.

621

См. Hill 1972, гл. 7. Как он описывает, левеллеры были довольно разнородной группой, так что можно даже разделить их на дополнительные подразделения.

622

Соглашение свободных людей Англии, 1 мая 1649 г., Джон Лилберн, Уильям Уолвин, Томас Принс, Ричард Овертон, опубликовано Гайлсом Калвертом, Лондон. Доступно на сайте http://oll.libertyfund.org/pages/leveller-anthology-agreements.

623

Эту интерпретацию см. в Pole 1969.

624

См. Гентлз 1992, гл. 10.

625

Полный текст см. на сайте http://oll.libertyfund.org/pages/1647-the-putney-debates.

626

См. обсуждение в Huntington 1966.

627

Хантингтон 1966, 381.

628

Bailyn 1967, 162. См. также Kammen 1969 и Bailyn 1965, 60–61.

629

См. Цукерман 1968.

630

См. Pole 1969, 32–33. Джек Грин и Юньлун Ман делали аналогичные заявления. См. Greene 2011, 9 и Man 1994. Можно поставить под сомнение аргументы Поула, учитывая, что другие акционерные общества, такие как голландская Ост-Индская компания, применяли силу принуждения.

631

Де Токвиль 1838, т. 1, гл. 2.

632

Zuckerman 1968, 527.

633

Массачусетский свод свобод 1641 года, параграф 66, https://history.hanover.edu/texts/masslib.html.

634

Массачусетский свод вольностей 1641 года, параграф 67.

635

В этой проповеди Коттон предложил проводить выборы в Генеральный суд не так часто, как раз в год. Он также призвал к переизбранию Джона Уинтропа. Вместо него депутаты избрали другого человека. Сильва (1999) предполагает, что проповедь Коттона положила начало традиции предвыборных проповедей, с помощью которых пуританские священнослужители пытались направлять процесс демократизации и противостоять ему. Еще одним ярким примером этой тенденции стала предвыборная проповедь Усика Мэзера в 1693 году.

636

См. Steinfeld 1989.

637

См. Squire 2012, 15–16.

638

См. Brown 1955, 50. Более широкий, но более ранний взгляд на избирательное право в тринадцати британских североамериканских колониях см. в McKinley 1905. О революционном периоде и после него см. Dinkin 1982 и Keyssar 2000.

639

Rabushka 2008, 165–66.

640

См. его биографические записи в книге «История парламента: Палата общин, 1558–1603», а также The History of Parliament: The House of Commons, 1604–1629, History of Parliament Trust, https://www.historyofparliamentonline.org/.

641

Записи Виргинской компании Лондона, судебная книга, из рукописи, хранящейся в Библиотеке Конгресса, под ред. Susan Myra Kingsbury (Washington, DC: GPO, 1906), 1:411–12.

642

См. Kupperman 1979, 34–35.

643

См. Морган 1975, 94.

644

См. Records of the Virginia Company, 3:483. Следует отметить, что документ, в котором компания изложила этот план собрания, датируется 24 июля 1621 года, тогда как первое собрание состоялось примерно двумя годами ранее. По общему мнению, временной разрыв объясняется более ранней перепиской между чиновниками компании в Лондоне и губернатором в Виргинии. Обычно считается, что существует утерянный документ, датированный 28 ноября 1618 года, в котором впервые была изложена идея ассамблеи. См. Perry and Cooper 1959, 52.

645

Colonial Records of Virginia (Richmond: R. F. Walker, 1874), 9–37.

646

См. Rabushka 2008, 236, 240. Следует отметить, что сюда входят внутренние налоги для местных органов власти. Английская корона также взимала налоги с импорта табака, и они служили важным источником королевских доходов.

647

См. Флиппин 1915.

648

См. Jordan 1987, 1.

649

См. Jordan 1987, 233.

650

Сквайр 2012, 13 предполагает, что первая ассамблея состоялась в 1637–38 годах, причем дата зависит от используемого календаря. Каммен (1969) соглашается с этой оценкой. Джордан (1987, 19) называет первой ассамблеей 1634/35 год.

651

Цитируется по Jordan 1987, 236.

652

Выводы Аллена об уровне, но не о тенденции семнадцатого века в английской заработной плате были недавно оспорены Стивенсоном (2018).

653

См. Gemery 1980, 216.

654

См. Congleton 2012; Nikolova 2017; Nikolova and Nikolova 2017.

655

Эконометрические данные см. в статье Nikolova 2017.

656

Это основано на данных, приведенных в Brown and Brown 1964, 146. Это средний показатель голосования на выборах между 1748 и 1769 годами.

657

См. Морган 1975.

658

См. Домар 1970.

659

См. Acemoglu and Wolitzky 2011.

660

См. Bailyn 2012, 167.

661

См. пример Coldham 1975, 283, а также McColley 1986 об эволюции использования терминов «слуга» и «раб» в виргинском контексте.

662

Bailyn 2012, 174–75.

663

См. Bailyn 2012, 175, а также Vaughan and Vaughan 1997.

664

Bailyn 2012, 176.

665

См. основополагающие исследования Менарда (1977, 1980). См. также Herndon 1957.

666

Контрабас против табака (1604).

667

Мой рассказ о Грузии основан на работе Грея и Вуда (1976).

668

См. Allen, Murphy, and Schneider 2012, особенно стр. 878.

669

Этот фактор подчеркивают Асемоглу, Джонсон и Робинсон (Acemoglu, Johnson, Robinson, 2002).

670

Такую оценку дают Милнер и Чаплин (2010). Оценки, относящиеся к нижней части этого диапазона, см. в Snow 1995, а полную историю оценок коренной североамериканской популяции — в Thornton 2000.

671

Д’Алтрой 2015b.

672

См. Smith 2012, 61–64.

673

См. Rowe 1957. Эконометрические данные о стойком эффекте системы «мита» см. в Dell 2010.

674

Здесь я опираюсь в основном на Eccles 1971 и Pritchard 2004.

675

Притчард (2004, 243), ссылаясь на местные колониальные условия, пишет о «согласованной и сконструированной власти». Соглашаясь с Экклзом (Eccles, 1971), он отмечает, что местные губернаторы оказывались вынуждены приглашать в советы видных местных жителей (2004, 247).

676

О предыстории создания Статей Конфедерации см. в статьях Greene 1982 и Rakove 2000, 1982.

677

См. Manin 1997, 44–45 о Полибии, его интерпретации римской конституции и последующем влиянии его работ на республиканскую традицию в Европе.

678

Beard 1913.

679

См. Klarman 2016, 85–87, название книги которого «Переворот рамочников» дает хорошее представление о направлении его аргументации. См. Миллер 1991 — исторический очерк с более активной точкой зрения.

680

См. глубокие исследования Джейсона Малоя (2008, 2011). Он также подчеркивает практику аудита и импичмента как дополнительные формы неизбирательного контроля над представителями.

681

Варлет 1792, 6.

682

Эти данные взяты из Squire 2012, 84.

683

Эти высказывания можно найти в Farrand 1976, vol. 1, Tuesday, June 12th, Committee of the Whole, основанные на записях, которые Мэдисон сам сделал для этого заседания.

684

Farrand 1976, vol. 1, Tuesday, June 12th. Мэдисон развил эту идею в «Федералисте» 53.

685

Эта цитата взята из Taylor 1794, 14. Хотя мы можем похвалить проницательность Тейлора, нам также следует обратить внимание на то, кого он критиковал и кого защищал. Для Тейлора 5 000 были узким кругом людей, проживавших в основном в таких городах, как Нью-Йорк, которые могли выиграть от системы бумажных денег и государственного кредита Александра Гамильтона. Делая это утверждение, Тейлор взял страницу из книги, написанной критиками Тори о «денежных интересах» в Великобритании и о коррупции и влиянии, которые это влекло за собой. Тейлор не имел в виду 5 000 самых богатых рабовладельцев страны, которые в то время также составляли очень богатую и влиятельную группу. Тейлор был сторонником рабства.

686

См. Sheehan 2009, 2004.

687

Sheehan 2009.

688

Мэдисон (1791) 1962, 19 декабря 1791 г. Подчеркивание в оригинале.

689

См. Джон 1995.

690

Они были собраны Уильямом Диллом в 1928 году для диссертации в Канзасском университете. См. Dill 1928.

691

См. Bonnet 1802, 272.

692

Бенджамин Франклин, «О злоупотреблении прессой», 1788 г., http://franklinpapers.org/framedVolumes.jsp?vol=45&page=447.

693

Кларман 2016, 404.

694

Также утверждалось, что яростно пристрастная газета может помочь избирателям сплотиться вокруг общей стратегии; Stewart 1969.

695

Термин «неустойчивый марш» взят из одноименной книги Филипа Клинкнера и Роджерса Смита (1999). Джонсон (Johnson, 2010) подробно и обстоятельно рассказывает о длительной борьбе за отмену ограничений на голосование, лишавших афроамериканцев избирательных прав.

696

Именно такой подход использовали Пшеворский и др. (2000).

697

http://www.systemicpeace.org/polityproject.html.

698

См. Хантингтон 1991.

699

Обстоятельное и глубокое недавнее исследование этой первой волны см. в Berman 2019. Она также переносит эту историю на возрождение демократии в Европе во время второй волны.

700

См. Хантингтон 1991a, 1991b.

701

См. Congleton 2001.

702

Фраза взята из названия книги Джонатана Израэля, вышедшей в 2017 году. См. также более раннюю, чрезвычайно влиятельную работу Палмера (1959).

703

Все показатели ВВП на душу населения в данном параграфе выражены в международных (гири-хамисских) долларах 2011 года. Источник — Bolt et al. 2018.

704

Страны: Австрия, Бельгия, Дания, Финляндия, Франция, Греция, Ирландия, Италия, Нидерланды, Норвегия, Португалия, Швеция и Великобритания. Я использую показатель демократии, предложенный Boix, Miller и Rosato 2013, основанный на дате длительной демократизации страны.

705

См. Beckett 1986, 163. См. также Beckett 1985.

706

См. Brewer 1990, 66.

707

См. Pulteney 1734 и Turner 1927.

708

Это провокационное название книги Николаса Хеншолла 1992 года.

709

См. Swann 2003.

710

См. Potter and Rosenthal 1997.

711

Об опыте Лангедока см. Beik 1985. См. также Collins 1988.

712

См. Шварцберг 2014.

713

См. Кристин 2014 и Ригодьер 2000.

714

См. Розанваллон 1992.

715

Это документально подтверждено в Souryi 2003.

716

См. доказательства в Stasavage 2010.

717

См. эконометрические данные по этому вопросу в Stasavage 2010.

718

Онорато, Шеве и Стасаваж (2014) показывают, что до появления железной дороги крупные государства не могли мобилизовать миллионные армии, поскольку не было возможности обеспечить их снабжение.

719

Stenlås 2001. См. также Bendix and Rokkan 1962.

720

Маргарет Леви (1997) ранее зафиксировала связь между этими двумя явлениями.

721

Данные о всеобщей воинской повинности взяты из Onorato, Scheve и Stasavage (2014).

722

Это оценка, полученная в результате регрессии OLS, включающей фиксированные эффекты страны и периода времени и ограничивающей выборку случаями, когда страна еще не приняла всеобщее и равное избирательное право для мужчин. p-значение для этой оценки составляет 0,002, что указывает на высокий уровень статистической значимости. Без учета фиксированных эффектов страны и времени точечная оценка составляет 34 процента.

723

Эта оценка соответствует процедуре, описанной в предыдущей заметке, за исключением того, что в качестве зависимой переменной теперь выступает всеобщая воинская повинность. Точечная оценка в четыре процентных пункта не только невелика, но и не является статистически значимой.

724

Эконометрические данные о связи между железными дорогами и массовой армией см. в Onorato, Scheve, and Stasavage 2014.

725

См. обсуждение в Frevert 2004, 20–21.

726

Доказательства и описание этих дебатов см. в Klinck 1982.

727

См. Ray 1919.

728

Недавнее эконометрическое исследование этого вопроса, в котором делается вывод, отличный от того, к которому я пришел здесь, см. Hicks 2013. Мои выводы в большей степени соответствуют аргументам и доказательствам, приведенным в статье Teele 2018.

729

Доказательства и аргументы см. в Teele 2018.

730

См. Larson 1965.

731

См. Scheve and Stasavage 2016, 2012, 2010.

732

Scheve and Stasavage 2016, 2012.

733

См. Scheve and Stasavage 2016.

734

См. Dasgupta and Ziblatt 2015.

735

См. Piketty 2001.

736

См. Scheve and Stasavage 2017.

737

См. Scheve and Stasavage 2016.

738

Оригинальные французские данные см. в Piketty 2014 и 2001.

739

См. Fasel 1974, 659 и Gunn 2008. См. также Labrocherie 1948.

740

См. Vigier 1991, 11.

741

См. Fasel 1974, 655–56.

742

См. об этом Фазель 1974.

743

См. Gunn 2008 и Labrocherie 1948.

744

См. Ганн 2008, 49.

745

См. Brennan 2016.

746

См. Zheng 2018, особенно 244–45. Аналогичные взгляды см. в Strauss 1997. См. также Nathan 1983 об управлении собраниями в этот период.

747

См. Штраус 2006 о кампаниях, связанных с земельной реформой.

748

См. Альбертус 2015.

749

«О народно-демократической диктатуре: В ознаменование двадцать восьмой годовщины создания Коммунистической партии Китая, 30 июня 1949 г.», в Избранных чтениях из произведений Мао Цзэ-дуна (Пекин: Издательство иностранных языков, 1971), 380.

750

Young (2013) представляет наиболее подробный англоязычный отчет о системе хукоу в КНР и ее предшественниках. См. также Cheng and Selden 1994; Chan and Zhang 1999.

751

См. Young 2013, 34.

752

Штраус (2006) отмечает, что государство КНР было построено на основе предыдущих усилий Гоминьдана.

753

Yang 2009, 1.

754

См., в частности, Roberts 2018.

755

Обзор см. в Perry 2015.

756

См. «О народно-демократической диктатуре».

757

Цитируется по Perry 2015, основанному на Calhoun 1997.

758

Крамми (1987) подчеркивает, что это относится к ранним периодам развития России.

759

Эта идея была предложена Островски (1990, 2002). Критический взгляд см. в статье Гальперин 2000.

760

Богатырев 2000, 11.

761

См. По 2006.

762

См. Crummey 1983 и Alef 1967.

763

Название «земский сбор» было придумано Константином Аксаковым в 1850 году. См. По 2006, 460–61.

764

См. По 2006 и Кип 1970.

765

Краткое описание см. в Crummey 1987, 20. Более подробное описание см. в Shaw 2006.

766

См. об этом Møller 2015.

767

Crummey 1987.

768

Poe 2006, 455.

769

Davies 2006.

770

Оценка численности населения по данным McEvedy and Jones 1978.

771

На основе оценки численности населения по данным McEvedy and Jones 1978, составлявшей 1,75 миллиона человек в 1700 году.

772

Платонова 2009.

773

О том, в какой степени формальные институты Индии после 1947 года отражали британскую практику или отходили от нее, см. в Brass 1994. Следует отметить, что Олссон (2009) обнаружил межстрановую корреляцию между сегодняшней демократией и историей британской колонизации, особенно если она длительная.

774

См. Sen 2005, 12–16.

775

См. Ричардс 1993.

776

Чтобы рассчитать эту цифру, я обратилась к обширному исследованию Ширин Мусви (2015), посвященному оригинальным записям Моголов. Она сообщает об общем доходе за вычетом расходов на сбор (гл. 8, стр. 2). Затем она предполагает, что после того, как местные землевладельцы потребовали свою долю, императоры забирали от 24 до 33% доходов. Только эта доля должна рассматриваться как центральные государственные налоги, поскольку остальная часть шла местным землевладельцам, которые не входили в состав государства (Moosvi 2015, ch. 8, pp. 4–5). Ангус Мэддисон (1971) говорит о том же. Если взять среднюю точку между 24 и 33%, а затем разделить ее на ВВП, приведенный Моосви (гл. 18), то получится, что уровень добычи для центрального государства составляет 4,7%.

777

См. Ричардс 1993, 90.

778

См. Рой 2013, гл. 2.

779

Цитируется по Dewey 1972.

780

оставшейся части этого раздела для краткости я буду использовать слово «Африка» как сокращение для обозначения части континента, расположенной к югу от Сахары.

781

http://africanelections.tripod.com/gh.html.

782

Кроуфорд Янг (1994) приводит весомый аргумент: поскольку Африка была колонизирована позже других регионов мира, дисбаланс сил между завоевателями и завоеванными был особенно велик, и это привело к еще более пагубным последствиям колониализма, чем в других регионах.

783

Это основано на данных Отдела народонаселения ООН, доступных на сайте population.un.org.

784

Хантингтон 1991a, 1991b. Ретроспективу Третьей волны, в которой критикуются многие существующие теории, см. в Haggard and Kaufman 2016.

785

Huntington 1991b, 31.

786

Три примера и дальнейшее обсуждение см. в Bleck and van de Walle 2018, 1–4.

787

На основе доклада Freedom House 2018 года «Демократия в кризисе», https://freedomhouse.org/report/freedom-world/freedom-world-2018.

788

На основе оценки демократии Polity > 6 баллов в 2015 году.

789

На основе данных Boix, Miller и Rosato за 2015 год.

790

Я использовал вопрос Q40 из шестого раунда опроса «Афробарометр», опубликованного в 2016 году (https://www.afrobarometer.org/). Это четырехбалльное кодирование, в котором респондент выбирает, является ли его страна (1) не демократией, (2) демократией с большими проблемами, (3) демократией с небольшими проблемами, (4) полной демократией. Также были варианты ответа «нет», «не знаю» или «не понял вопроса».

791

Парные корреляции, основанные на выборке из двадцати двух стран, по которым имеются данные Afrobarometer, были следующими: дихотомический показатель демократии в государстве — 0,40, показатель свободы Freedom House по шкале от 0 до 100 – 0,58, дихотомический показатель демократии Boix, Miller и Rosato (2013) — 0,64.

792

Эта отрицательная корреляция наиболее очевидна для шкалы самооценки демократии, где коэффициент парной корреляции с логарифмом ВВП на душу населения отрицателен, велик (–0,63) и статистически значим. Логарифм ВВП на душу населения также отрицательно коррелирует с альтернативными показателями демократии, полученными сторонними кодерами, но в этих случаях коэффициенты корреляции не являются статистически значимыми.

793

На это обращает внимание Чизман (2015).

794

Если мы регрессируем значение индекса самооценки за 2016 год на логарифм налоговых поступлений как доли ВВП в период с 1990 по 1992 год, то получим коэффициент –0,39 со стандартной ошибкой 0,12. Включение текущих уровней грамотности, урбанизации, наличия нефтяной ренты, полученных иностранных грантов или принадлежности к стране-колонизатору не меняет эту зависимость. При включении логарифма текущего ВВП на душу населения в качестве контроля коэффициент на индекс самооценки составляет –0,25 со стандартной ошибкой 0,14 и p-значением.098, так что он больше не является статистически значимым на обычных уровнях. В альтернативной спецификации, заменяющей показатель демократии политии на индекс самооценки, коэффициент на показатель политии остается отрицательным и статистически значимым при контроле на логарифм ВВП на душу населения.

795

См. об этих вопросах в Gottlieb 2019.

796

См. Раффлер 2018.

797

Стивен Левитски и Дэниел Зиблатт (2018) представили наиболее подробное исследование этого вопроса.

798

Об откатах см. Lust and Waldner 2015; Norris 2017; Bermeo 2016, а также Levitsky and Way 2015.

799

См. Dunn 2005, 149.

800

Бартелс 2008.

801

Подробный обзор различных аргументов и предлагаемых мер см. в Levin 1992.

802

Ackerman 2010, 11.

803

См. Skocpol 1997 о том, что она называет «проблемой Токвиля», основанной на идее, что во время своего путешествия по Америке Алексис де Токвиль не обратил внимания на то, что партисипативная форма демократии была частично сформирована за счет государственных инвестиций, таких как субсидирование распространения газет.

804

Этот текст теперь принято называть «Брут 1». См. Ball 2012, 446.

805

Чтобы сосредоточиться на схожем наборе государств, я сконцентрируюсь на западноевропейских странах, входящих в ЕС. Среди восточноевропейских членов ЕС уровень доверия к правительству в среднем на десять процентных пунктов ниже, что, несомненно, отражает различное историческое наследие. В рассматриваемую мною выборку входят Австрия, Бельгия, Дания, Финляндия, Франция, Германия, Греция, Ирландия, Италия, Люксембург, Нидерланды, Португалия, Испания, Швеция и Великобритания.

806

Результат не зависит от произвольного отсечения по численности населения. Если мы регрессируем доверие к правительству на логарифм численности населения страны, то получим коэффициент — 6,1 со стандартной ошибкой 2,1 и p-значением 0,012.

807

См. Hetherington 1998, 2005. Динамику доверия к национальному правительству см. на сайте https://www.people-press.org/2019/04/11/public-trust-in-government-1958-2019/. Тенденции в отношении государственных и местных органов власти см. на https://news.gallup.com/poll/243563/americans-trusting-local-state-government.aspx. Существует и альтернативная точка зрения, согласно которой степень выраженного недоверия к правительству не является проблемой и, возможно, даже достоинством. В конце концов, в «Федералистских трудах» приводятся веские аргументы в пользу подозрительности к бесконтрольной государственной власти. Кук, Хардин и Леви оценивают различные взгляды на недоверие к правительству в своей книге 2005 года. В частности, см. с. 161–63.

808

Этот тезис уже был высказан Хетерингтоном (2005, 10–11) и остается актуальным и сегодня.

809

См. в частности Levin 2016, 101.

810

См. обсуждение в Barry 1974. Дал и Тафте (Dahl and Tufte, 1972) утверждали, что представительное правительство может одинаково хорошо работать как в малых, так и в больших единицах.

811

Gentzkow, Shapiro, and Stone 2014. См. также Allcott and Gentzkow 2017; Allcott et al. 2019. См. Darr, Hitt и Dunaway 2018 о том, как закрытие местных газет способствует поляризации.

812

См., в частности, обсуждение Джейсона Мэлоя (2011), а также более подробную информацию в Maloy 2008.

813

Сравнительные данные см. в Maloy 2011.

814

Небло, Эстерлинг и Лейзер 2018.

815

См. Mansbridge 1980, 2–3.

816

См. Cowen 2018.

817

Уильям Хауэлл (2003), политолог, был основным выразителем этой точки зрения. См. также ранее обсуждавшийся вклад Акермана (2010), а также Шлезингера (1973) об «имперской» традиции в президентстве. Кардинально противоположную точку зрения см. в Howell and Moe 2016.

818

См. одноименную статью в Hariri 2012. Он подчеркивает несколько иной теоретический механизм, чем тот, который я выделяю здесь.

Content

Дэвид Стасавидж
Упадок и подъем демократии:
Глобальная история от античности до наших дней

Предисловие

ЧАСТЬ I. Ранняя демократия

Глава 1. Истоки демократического правления

Ранняя демократия и современная демократия

Истоки ранней демократии

Является ли ранняя демократия подходящим термином?

Автократическая альтернатива

Почему Европа была другой

Государство появилось первым в Китае

Исламские правители унаследовали государство

Прибытие современной демократии

Альтернативные взгляды на демократию

Будущее демократии

Глава 2. Ранняя демократия была широко распространена

Афинский прецедент

Ранние демократии за пределами греческого мира

Примеры ранней автократии

Более широкий взгляд на раннюю демократию и автократию

Заключение

Глава 3. Слабые государства унаследовали демократию

Что мы понимаем под слабым государством

Пригодность для сельского хозяйства и образование государства

Сельскохозяйственная изменчивость и ранняя демократия

Варианты выхода и ранняя демократия

Военная демократия: Когда правители нуждались в своих людях

Бюрократическая альтернатива

Истоки бюрократии

Заключение

Глава 4. Когда технологии подорвали демократию

Понимание и картирование почвы

Геометрия и способность к геодезии

Сельскохозяйственная техника

Важность писательства

Где европейцы были впереди: Технология огнестрельного оружия

Заключение

ЧАСТЬ II. Расхождение

Глава 5. Развитие представительства в Европе

Древняя свобода леса

Римское наследство — отсутствие государства

Экстенсивное сельское хозяйство способствовало развитию ранней демократии

Попытка бюрократического правления в эпоху Каролингов

Англосаксонское исключение

Quod Omnes Tangit: Теория согласия

Коммунальное движение: Представительство снизу

Теория политического представительства

Важность мандатов

Попытка самодержавия Филиппа Красивого

Прусская альтернатива

Заключение

Глава 6. Китай как бюрократическая альтернатива

Установление автократии в Шан

Династия Чжоу и мандат Неба

Почему Китай выбрал путь автократии

Непроторенный путь по обоюдному согласию

Значение объединения Цинь и Хань

Имперская экзаменационная система

В Китае также произошла коммерческая революция

Монгольские завоеватели отказались от традиций собирательства

Реставрация эпохи Мин

Цин

Заключение

Глава 7. Как демократия исчезла в исламском мире

Ранняя демократия до ислама

Шура как принцип консультаций

Переход Омейядов к династическому правлению

Наследование государства

Круг правосудия

Византийское наследство

Аль-Андалус

Исчезновение исламской демократии

Вопрос настойчивости

Глава 8. Демократия и экономическое развитие в долгосрочной перспективе

Автократы преуспели в начале, но не впоследствии

Китай и Халифат не были Советским Союзом

Возможности и опасности автократии в Китае

Власть и процветание в золотой век ислама

Слабая автократия и экономический рост в Европе

Ранняя демократия и экономический рост в Европе

Заключение: Неоднозначные эффекты демократии

ЧАСТЬ III. Современная демократия

Глава 9. Почему Англия была другой

Римский фон

Сотня и Шир

Витенагемот

Норманны унаследовали государство

Magna Carta не была большим событием (поначалу)

«Тяжелые поборы» короля Иоанна оказались не такими уж тяжелыми

Где Англия действительно была пионером: Отсутствие мандатов

Деспотизм и правильное правительство при Тюдорах

Два лица парламентского верховенства

Англия против Голландской республики

Неспособность Англии завершить переход к современной демократии

Заключение

Глава 10. Демократия и рабство в Америке

Ранние колониальные ассамблеи

Широкое избирательное право (для белых и мужчин)

Истоки американского рабства

События в других странах Северной и Южной Америки

Прибытие современной демократии в Соединенные Штаты

Связь граждан с удаленным государством

Заключение: Изобретение современной демократии

Глава 11. Распространение современной демократии

Карты распространения демократии

Демократия приходит в Европу

Почему Китай не демократизировался?

Неспособность России к демократизации

Самая большая демократия в мире

Как демократия распространялась в Африке

Удивительное распространение современной демократии

Глава 12. Продолжающийся демократический эксперимент

Проблема отдаленного государства

Страх перед сильным государством

Причины для оптимизма и пессимизма

Благодарности

Библиография

Примечания