Аймаутов Жусипбек

Акбилек

Часть первая. АКБИЛЕК

Усть-Камня край.

На правом бреге Бухтармы явил себя на целый белый свет Алтай.

Там, где срывается с южных алтайских высот, струясь в парении, Иртыш, затаился пленивший осень округ Кур-шим, первозданная тишь.

Алтайский Куршим — гнездовье найманов, с времен незапамятных свито, сидят они в нем густо, родовито.

Зима на Куршиме цепкая, с неба — не снежинка, а пушистый ком, а лето проносится быстрым горным ветерком.

Чуть потеплеет, снег подтает, ручьем побежит, тут же всякая скотина блажит, ластится к сосновому пращуру Алтаю, бережно топоча его возрождающую и оберегающую грудь, верно баю.

Вознес к своей главе старец Алтай свою ладонь и хранит на ней пьянящее озеро Маркаколь — не тронь! — с медовым вкусом, с тайнами небесными и небесным ликом.

Ожерелье Маркаколя — белоснежные юрты алтайского люда с жемчужным бликом.

У горцев, баловней Алтая, как у маралов, свой каприз — смотрят на других сверху вниз, никем и ни в чем они не стеснены — своя воля, она в пленительно сти дыханья Маркаколя.

Свежа и сладка вода Маркаколя. Напитаются ее водой и травушкой божьи вымисгые тварины, беля при дойке бабьи бедра из охватисгых сосков и полня кожаг ные ведра — не молоко, а благодать; кумыс же бродит в потемневших от времен минувших бурдюках, целительный, густой, с золотниками жира. Выпьет человек одну чашу, раскраснеется, рот гудит, как кобыз, и падает в объятья мира райских гурий, пьян, душа легче мушки, оседлал все семьдесят ветров Алтая, затеет борцовские игры да скачки, и кони цокают подковами, играя, горы гремят, как погремушки.

А попробуй описать алтайских красавиц — не хватит слов у всех алтайских богов. Отразить их лица способны лишь хвалительные зеркала: глаза, как у козочек, кожа — как снег бела, смех — стремительная заря, стан гибок, как ветка белой ивы; оглянутся, чуть качнувшись, улыбнутся с вызовом — и без ума вы. А попадешься к ним на язычок, враз пришпилят тебя куда повыше с твоими сладострастными фантазиями, пожалуй, прямо к космической крыше.

Но речь не об этом! Готовы слушать, ко всему готов-цьг? Я вам досконально изложу: как все было да почему. Подходите, места занимайте да внимайте. Не сказку, мол, жили-были когда-то… простыми словами поведу рассказ, не кратко, но и не затянуто. Так что оставим пустой разговор, пожалуй, начну. Излагать стихами я не ловок, не обессудьте, если не покажусь вам краснобаем.

В тех, значит, краях по ночным тропинкам пробирается одинокий всадник на пестрой лошади, темный малый. За собой он о ставил Куршим, впереди — Карае-кем, скалистое тупиковое ущелье, поросшее кугой. Не ущелье — провал, войдешь — не выберешься; прячет лицо от благородного Алтая, рысью во мраке скользнул к каменной щели. Кто он, въезжающий в узкие врата подземелья, если он не гонимая смертью скотина или угнавшая скот смертная душа?

Всадник, прежде чем окончательно кануть в ущелье, остановил коня, огляделся. У края скалистой стеньг лежит на каменном ложе с винтовкой некто в сером. Серый, увидев наездника на пе строй лошади, поднял белый шшток„а тот в ответ замахал белесой шапкой. Затем и сухощавый всадник, и серый владелец винтовки сблизились и вместе двинулись в глубь ущелья.

А в Куршиме вот что: нагулявшие жирок на высокогорных пастбищах Маркаколя люди и животина спусти-8 — лись к подножиям гор и вновь вживались в свои зимовья. Батраки Мамырбая затворили сараи, прибрались в доме, разожгли печь. Мамырбаевская жена — байбише, важно переваливаясь, велела прислуге выбить пыль из войлока юрты и, сложив, убрать его подальше. Любимая доченька Мамырбая Акбилек в белом, развевающемся на ветру платье, звеня золотыми серьгами и серебряными подвесками, вытряхнула красно-желтые одеяла и несла их в дом. Она пробегала мимо мамаши, когда та, хмуро моргая, ворчливо, скороговоркой произнесла:

— Что там в глаз попало? — и завертелась на месте…

— Ничего не попало… к радости… в какой глаз?..

— Обрадуюсь, как же, — левый глаз, — и замолкла: кто же наслал ей эту напасть?

Рассчитавшись за доставленное сено и следя, как прибирают на сеновале, Мамьтрбай на свежем воздухе поразмышлял о политике, не стоять же ему в стороне, когда теперь все в партийных заботах, и к вечеру вернулся домой.

Спускался с горных склонов и расходился по своим лежбищам скот. Детский шум, крик работников, рев скотины, тревожащий душу лай собак… Аул задымил. Рокот реки. Красные сумерки. Позаботившись о скотине, вскипятив чай, люди и сами стали устраиваться на отдых.

Солнце еще не скрылось, как из упоминавшегося уже глубокого ущелья по-волчьи, след в след выскочили четыре всадника. Один из них — на пестрой лошади, уже знаком нам. Трое остальных — в шинелях, с винтовками и саблями. Все четверо разгоряченно с ходу устремились к низине. Заскрежетали в пастях коней удила. Пригибаясь, проскакивая извилистыми тропами, они ворвались в уютно устроившийся, как в берлоге, аул. Ворвались шумно. Перепугали, придавили вскинувшийся люд:

— Ах, сволочи! Давай лошадей!..

Винтовка направлена на тебя, камча над тобой! Не найдешь лошадей, пропал?

И коней отняли, и треножник из-под котла, вещи… ковры, одеяла, сумки, штаны… — все в миг не твое!

— Вашество… господин…

— О, Господи спаси!

— Помилуйте, мы ни в чем не виноваты… — только и смогли проговорить.

В доме Мамырбая едва внесли свежезаваренный чай, только произнесли хвалу Аллаху, как вбежал в комнату один из мамырбаевских работников:

— Наскочили!

— Кто, кто?

— Серые-серые…

— Это кто такие?

— Сплошь русские!

Все, что смог произнести Мамырбай:

— Убирай, прячь, бегите, прячься!

Скатерть так и осталась неубранной, посуда покатилась, вещи брошены в беспорядке, сам Мамырбай с грохотом кидался то к дверям, то в глубь дома… миг — и не видать ни жены его, ни дочери, ни горе-вестника. Решился, наконец, сам бежать, распахнул входную дверь, а в грудь уперлись три ствола. Бай покачнулся и осел тут же.

Битые прикладами, погоняемые клинками аульные мужчины, пыхтя от одышки, засунули своего благодетеля аксакала Мамырбая в мясной холодный сарайчик и навесили чугунный замок. Поминая Бога да семеня ногами от угла сего строения, подскочила байбише и тут же наткнулась на русских.

— Ты откуда?

— Вот… вот, — начала…

— На тебе — «вот-вот»! — и плетью ее, аж полыхнуло в глазах. Белый тюрбан сполз на лицо, а рот — с лица.

— Тащи дочь! Что сказано: тащи!

— Чью дочь, благодетель?!

— Свою дочь, свою

Ой, нет у меня дочери!

Есть дочь! Притащишь!

Русский вновь хлестанул. Женщина заныла, захныкала:

Нет, нет у меня дочери, — врала, как могла.

Сам найду, — бросил русский и кинулся искать.

Трое русских взяли светильники и принялись обыскивать весь дом, заглянули за тюки с вещами, в запечье, повалили кладку сухих, для огня, коровьих лепешек — ни один закуток, ни одной выемки не пропустили; а туда, куда и не заглянешь, потыкали острым древком. Все напрасно, нет девушки.

Как услышала за чаем байбише о русских, тут же схватила дочь — и в низенькую заднюю дверцу и, таща за собой Акбилек, тихонечко кинулась, пригибаясь, подальше от дома; туда-сюда, наконец втиснула ее в какую-то нору в земле: «И шелохнуться не смей!» — а сама вернулась. И наткнулась на так и не нашедшую девушку тройку в серых шинелях. Русские с досадой, но с прежней настырностью прижали мамашу, отвесив ей двадцать пять ударов плеткой. Боялась: вдруг вскрик ее донесется до Акбилек и девичья душа в панике выскочит вон из нежного тельца, сжала зубы, позволив себе лишь скрежетать ими. А как же иначе, как ей отдать на поругание неверным свою баловницу, береженную и от ветерка студеного, и от солнечного жара?

Злая ночь беспечного аула наполнилась злобным лаем собак. Понесся прежде не слышанный разнобойный людской ор. Целый народ в ауле, а, поди ж ты, всего-то трое оборотней с винтовками вмиг выбили из него весь дух.

По окраине пронизанного страхом аула, прислушиваясь, рыскал, ведя за собой еще двух лошадей, всадник с неприятным лицом да темными помыслами. Когда поднялся над аулом вой, он не спеша направился дальше в темноту. Животное под ним шумно фыркнуло, дернулось. Всадник натянул поводья, медленно вынул ногу из стремени и мягко спрыгнул в траву. Плотно связав ремни упряжи трех лошадей, он пригнулся, подобрался волком и двинулся вперед. Пягь-ше сгь осторожных шагов, и его уши уловили пробившийся сквозь неумолкавший кошмарный лай в ауле неясный звук, близкий к шороху ^ растения. Шагнул еще — нога зависла над дырой, в которой что-то слабо шевельнулось.

— Дяденька… — прошелестел голосок.

Это ты, Акбилек? — словно знал заведомо.

Я, спаси меня, дяденька, — и принялась выползать из пещерки.

Спасу. Скройся. Полежи пока тут, — ответил казах. и суетливо скрылся.

Так и осталась Акбилек с протянутыми руками.

А тот человек вроде где-то рядом остановился, вроде уже вскочил в седло, вроде спешит. Наверное, решил вернуться к ней на лошади, теперь она спасена от смерти. Господи! Взмолилась, а раздавшийся стук копыт не приблизился, а стал удаляться. Руки все еще тянулись, словно ожидали помощи ангела из рати Спасителя, но цокот все дальше и дальше… ускакал.

Руки надломились, колени заскользили вниз, и, казалось, падает в бездонный подземный зиндан.

Отчаянный лай со стороны аула приутих, щенячье тявканье сменило злобное ворчанье псов, да иногда мелко взвизгивала сучка. И тут словно кто-то свистнул. Отдалившийся собачий брех снова стал приближаться, уже рвут, р-р-р-р!.. И смерть с рычаньем вот-вот набросится на бедную. Опять топ коней в ауле. Где-то рядом вполголоса заговорили. Сердце Акбилек судорожно заколотилось. А что же с ним могло произойти еще, когда копыто над ним — цок! Чтобы скрыть грохот в груди, она прикрыла сердце руками. Не камни, не железо — смерть заскрежетала, застучала в висках. И как ее предвестники, три холодных лица нависли над ней. Нора углубилась могилой. Билась о земляные хладные стены, словно жаворонок в клетке. Обезумела совсем:

— Мамочка, ай!

Голосок ее понесся к горам и со звоном раскололся о скалы. Как ни сжимали ее рот безжалостные кованые пальцы, отчаянный зов ее выкрутился вместе с ней на миг и опять взметнулся, до стиг и впился в уши матери. Потерявшаяся в темени и боли мать кинулась, как сова на писк своего птенца. Добежала, невесть как ей удалось вырвать у двух солдат свою голубушку, прикрыть собой. И так, и сяк оттаскивали ее русские от дочери, наконец, прикладами ее, а она, оставив дочь, вцепилась в них. Опрокинула одного, второго, давай колотить их, третий отступил. Освободившаяся Акбилек бросилась к матери, но, увидев, чем та занята, кинулась обратно в свою нору, мать бросилась за ней. Тут и выстрелил женщине прямо под лопаточку оставшийся в стороне военный.

Алла! — вскрикнула и упала.

Русская тройка кинула Акбилек поперек лошади и скрылась.

Взывал взахлеб детеныш к матери, затряслись земля и небо, грохотали копыта, вслед за ними горы, опять залаяли собаки.

Куда, как? — и с ходу погоня.

На коней!

Уже земля, небо воют, скрежет камней. Заметив преследователей, двое русских прервали бег и прицельно начали стрельбу. Один из преследователей переломился, вцепился в гриву коня, уныло сползая с седла. Скакавшие за ним в растерянности натянули поводья своих лошадок, стали сходить с них.

Кем же был тот тип на пестром коне? Кто были эти русские, похитившие девушку? А как имя того, кто был подстрелен ими в попытке освободить девушку? Нам ли назвать все имена? Или заставить их самих отвечать?

Давай проголосуем. Кто за то, чтобы мы все сами доложили, поднимите руки. Один, двое… нет, пусть поднимут руки те, кто хочет услышать голоса героев… Четверо, пятеро… Со мною вме сте — большинство. Таким образом, пусть сами держат ответ.

Первым заговорит парень, поймавший пулю.

Я смугл, роста среднего, глаза — глубоко посажены, нос выпуклый, как у барана, зато усы, как у лиса. Лет мне так двадцать семь. Имя — Бекболат. На голове у меня зимняя каракулевая шапка, обшитая бархатом, на плечах — пиджак русского покроя, серый чапан, перехваченный сафьяновым с серебром поясом, на ногах — походившие сапоги. При мне кожаный плащ, на поясе — острый нож с мудреной костяной ручкой и ремешок от чехла для барабана — не скажешь, что я чужд искусству.

Я парень из богатой семьи, правда, по нынешним меркам — из состоятельной. Пятьсот овец имели, двести лошадей, коров до шестидесяти голов, число верблюдов доходило до двадцати, теперь от прежних отар и табунов почти ничего не осталось.

Отец наш много лет был голова народу, возглавлял аул и судил по округе. Так его и можно представить: власть. Старший брат, женившись, отделился, получив свою долю наследства. Братишка учится в Семипалатинске. После смерти моей матери от чахотки в год Лошади отец женился на белесой, нос — что баурсак, бедной засидевшейся девице, приплатив свыше положенного калыма еще штнадцатъ голов рогатого скота. С тех пор она и сидит у него на шее.

Мало того, что отец выплачивал положенный мечети налог и строго соблюдал все предписания в святой месяц Рамазан, он к тому же держал при себе гладенького ходжу с вздернутыми усами. Ходжа вроде бы учил нас, детей. Семь лет отмучились мы с ним, летом в отдельно поставленной юрте, зимой в гостиной дома. Как я ни отбивался, как ни сквернословил, как ни проказничал, отведывая учительскую палку, все равно читать-писать меня выучили. Лишь только после того как отец выставил вон ходжу за его забавы с соседкой, мы вздохнули облегченно. И понеслось — с пятнадцати лет, наслушавшись веселых баек от бывалых парней, я сам покоя не давал ни одной молодухе, крался за ними ночами, вламывался в двери, протискивался, влезал, срывал… Завел компанию с живыми отличными джигитами, ненасытен был до игрищ да розыгрышей, научился петь и играть на домбре, стрелять из ружья, охотиться с гончими и с беркутами. Я столько птиц выкормил, вылечил, выдрессировал и потерял, что сам научился говорить на птичьем языке. Чудеса, да и только! Под моим седлом — неутомимый скакун, на руке — хищный ястреб, сам одет модно, объезжаю все края, отстреливая уток и гусей, а темными вечерами стерегу красавиц, да кто из них устоит передо мной!

А отец занят своими заботами, все судит да мирит, наказывая воров, распутывая дрязги, оправдывая невиновных, сводя сутяг нос к носу. Постоянно в разъездах, а если дома, то сидит, секретничает с просителями да наставляет подсудных. Конечно, иначе нельзя, совсем забалуются люди-то. Но я в отличие от старшего брата в эти дела не лез. Я болтать не любитель, у меня свои интересы. Но и они давно махнули на меня рукой, мол, такой уж уродился, иногда косятся недовольно, бывает, похвалят, когда я возвращаюсь с охоты с подстреленным пушным зверем, да и только. Потому как мне без разницы все эти родовые споры да честь родовая. Если, конечно, драка предстоит с чужаками или бабу там сбежавшую от мужа вернуть назад надо, то я со всеми.

Хотел меня отец женить на одной худющей черной девке, да я отбился и заговорил о дочке Мамырбая Акбилек, о которой уже все вызнал. Меня, понятно, как жениха никто не ждал с распростертыми объятиями, да и как гостя особенно тоже не желали приветствовать, посчитав, наверное, что я больше зарюсь на приданое. Но потом, думаю, отец единственной доченьки, которой я вроде тоже приглянулся, решил не ломать по-своему ее судьбу и прислал человека со словами: пусть сама решает, и я тут же поспешил к ней.

Не сколько раз пришлось сворачивать и нестись наперегонки с выскакивавшими из-за валунов рыжими зайцами, чтобы не дать им перебежать нам дорогу. А то бы успели вовремя.

Подъезжая к аулу, услышали взбесившихся прямо-таки собак, встали, вдруг послышался жалобный крик Акбилек: «Мамочка!» — потом — выстрел, кто-то взял с места, уносятся, тут я не выдержал, думаю, а, голову сложу, но не дам им так уйти! Погнался за ними. Стал догонять двух всадников, как вдруг пуля впилась в правое плечо, в глазах потемнело, кругом все закружилось. Что дальше там со мной приключилось — не знаю. Да, друг, кто бы мог такое ожидать! Чудеса, да и только. Встали вокруг меня, перепугались, видать, не стали дальше пре следовать. А то бы точно догнали. Жалко до одурения, подставился, и отправили тебя в могилу-у-у! Родичи-дружки, в чем я-то виноват? В том, что упустил Акбилек? Если в душе у вас шевельнулась жалость хотя бы с мушку, что же вы столбом стоите?

Пожалуй, казахи вправе обвинить нас и в грабеже, и в похищении девицы, да и в смерти человека; есть, признаться, у них все основания думать о нас, как о бандитах. Как им, отгороженным горами и не имеющим ни малейшего представления о том, что творится в этом мире, живущим подобно диким зверям, уяснить наши цели и понять нас.

Позвольте, господа, найдется ли человек, кто желал бы своего изгнания из отчего края, расставания с родными и близкими ему людьми? Кто не любил бы покой и беспечную, наполненную высоким смыслом жизнь среди них? Кто не мечтал бы о нечаянной встрече с красивой женщиной в темном саду, о нежных объятиях и восторженном шепоте на ушко? Каждый волен жить так, как ему по душе, отчего же жизнь складывается иначе? В чем справедливость жребия, награждающего одного счастьем, другого — бедой? Все заранее предопределено. И человеку остается лишь подчиниться воле случая. Вселенная навязывает нам свой неотвратимый выбор: ей чужда свобода.

Если бы не вселенский рок, разве оказались бы мы среди казахов в горных тисках между Китаем и Алтаем? Я младший сын помещика Тамбовской губернии. Дед мой при Его Императорском Величестве Александре II в турецкую кампанию командовал армией, и ратный путь его был овеян славой. Воевал и отец, дослужившись до высокого чина, в преклонных летах вернулся в родовую усадьбу, сеял хлеб, богато хозяйствовал. Простор ухоженных полей, тенистый сад, каменная усадьба, конюшня с беговыми скакунами, псарня с борзыми… все это было!

Один из моих братьев закончил юридиче ский факультет университета и затем вместе со мной поступил в Военную академию. Из четырех братьев я — самый невзрачный, но на германском фронте отличился первым, первым был повышен в звании. Мы, не задумываясь, пошли на войну защищать царя, отчизну, свой народ. И если бы мы не стояли на защите родных рубежей, если бы не наша, русских, военная мощь, разве жили бы в здравии и благополучии темные казахи? Да они должны быть благодарны нам уже только за то, что укрылись под державной рукой в российских границах. А какая от них была польза государству? Разве что с одного хозяйства налогов выплачивали четыре рубля да снабжали продуктовые склады? Попивают себе кумыс, ублажая брюхо, да поглядывают на баб, почесывая свои ляжки. А стали призывать их всего лишь на тыловые работы, нет, тут же заартачились, перепугались. Казахи солдатчины боятся до смерти. Уверяют, что при принятии Российского подданства императрица Екатерина клятвенно, росчерком пера на договоре обещала не забривать их в солдаты. Собственно, трусливое нежелание казахов служить в армии не вызывало ни у кого особых возражений. Кто мог бы поручиться, что попавшее им в руки оружие не обернется против нас, если мы вдруг покажемся им врагами? В таком случае под угрозой могла оказаться целостность Российской Империи. Вполне возможно, что с оружием в руках они со всеми своими землями, скотом могли взбунтоваться и оказаться под властью другого государства. Нельзя же всерьез думать, что они способны жить самостоятельно. Значит, им следует подчиняться нам, русским. Нет на свете нации, способной надежней, чем мы, позаботиться о них. Возможно, они обижены на нас из-за земель. Земля принадлежит казне. Естественно, что если случалась нехватка пахотных угодий, нам приходилось передавать крестьянам ту, которою они считали своей. Ее у них с избытком. Казахи все думают, что вправе, как и прежде, кочевать по всей степи, как им вздумается. Но кроме них на свете есть и другие народы; им ведь также надо как-то кормиться. Посему не злись, если излишки земли переданы другим. Тебе стоит тоже сеять и убирать урожай, строить города и жить в них. Тогда никому не будет тесно на этой земле. Но этого казахи понимать не желают.

Казахи считают себя униженными и винят нас. И как вылились бы нам их обиды, если бы вдруг они вооружились и казахские военные части оказались бы среди русских городов и деревень? Разве не стали бы они сами грабить и насиловать? Впрочем, подобное уже случалось. Только вчера в Семиречье, когда отрезали переселенцам земельные наделы, казахи мобилизовались в целую армию. Разве не они кромсали безвинных мужиков клинка-. ми? Отнимали нажитое, баб топтали? Вспомним татарское глумливое трехсотлетнее иго, казахи также причастны к нему, и воцарившееся в те века зверство разве и не их рук дело? Русских послов, прибывших в Орду, придавливали деревянным настилом и пировали на нем. Так что, милые мои, ваши затеи тоже известны. Не дай Бог, выпадет вам карта, вряд ли вы проявите к нам трогательную жалость. Да вот незадача, случая не представляется.

Впрочем, нам и дела особого не было до казахов. Никто и не предполагал, что мы окажемся тут. Просто Империя, опрокинувшись, раскололась надвое, царя — с трона, власть узурпировали быдло пролетарское, солдатня да проклятые большевики, а мы, лучшие сыны России, восставшие против диктатуры, отступая в смертельных боях, оказались на краю земли. Те, кто бежал со всех ног, скрылись в Китае. А мы, около семидесяти офицеров армии и флота, осколки от всех отступавших частей, зацепились за камни Алтая и как можем противостоим еще красным. Они замыслили заморить нас голодом, добить морозами, когда нет ни лекарств, ни патронов. А иначе им не прикончить нас там, еще есть вход, но нет никакого выхода. Неужели они серьезно рассчитывают, что мы вот так, сложа руки, будем покорно умирать в горах? Они сами вынуждают нас нападать на казахов и брать скотину под нож, под тело — кошмы, одеяла, впрочем, и посуда оказывается не лишней для тех, кто еще жив.

Стоит ли говорить о том, что в безлюдном, навевающем лишь тоску горном провале нормальный мужчина будет дуреть и без известных штучек? Похоть… далеко не возвышенная страсть, но, каюсь, мы — молоды, кровь в жилах еще не охладела. Да черт с ней, с похотью, просто устаешь пребывать в долгой злобе и готовности перегрызть друг другу горло. И мы умеем любить, не представляя жизнь без женщин, не последние, чай, парни на деревне. А у кого бабы? У казахов. Они тоже люди. Черные глаза казашек волшебством своим не уступающие европейским глазкам. Если, конечно, не ожидать от них шарма парижских кокеток.

Неприязнь казахов к нам объяснима лишь невежеством, присущим им, ах, беда какая — не приглянулись мы и их женщинам! Но нам не нужна их любовь, нам девки нужны. А сердца наши принадлежат русским красавицам, ведь верно? Отсталость порождает отчужденность, просвещенный народ не чурается другого народа, стали бы образованные по-европейски казахи жениться на русских девушках, если бы не влюблялись?

Если мы и убивали казахов, то так складывалось в угаре боя, в безумном противостоянии… Впрочем, все одно: что прикончить человека, что курицу — дернется раз-два и все. Кто его знает, отчего так: то ли пообвыкли, живя среди тьмы смертей, то ли сами вымерли внутри… В принципе, что представляет собой жизнь, что — смерть? Человек рождается, чтобы умереть. Какая разница: сейчас или завтра? Моргнуть не успеешь, как пролетит вся жизнь. Посему бери от жизни все, весь восторг и сладость, что сулят ее мгновения. После — ничего. А впереди — страшит клинком красноухая волчья зима.

Кругом — красные. Завтра — голод, холод, гибель в бою. И смерть неминуема, в каком бы обличии она ни явилась. Не сегодня-завтра мы, шагнув за черту земного бытия, окончательно лишимся последней надежды увидеть родных и любимых, родительский дом, и кто тогда возьмет на себя смелость осудить нас за то, что мы в агонии убивали и умыкали женщин? Ну а пока мы еще живы. Жизнь — это выживание каждый день. И мы выживаем. Нас казахи винят, не зная ни нас, ни целей и идеалов наших. Пусть. Всем хуже.

Я низкорослый, с едва выступающим носом, корноухий, пучеглазый парень, с торчащими волосами над низким лбом. Возраст около тридцати пяти лет. Мой отец — Тойбазар, а самого меня зовут Мукашем, не везло мне и в седле, и в застолье. Пас коз у жадного, неряшливого, мерзкого хозяйчика. Люди там, на летних пастбищах, упиваются кумысом, бахвалятся на боку, с ленцой и пьяно, а я от лачуги в драных штанах гоняю норовистых коз по горным тропам. Ребята начинают только веселиться на качелях, затевать игры под лунным светом с песнями да задиристыми прибаутками, а меня уже толкают в спину к рваной подстилке у байской юрты: «Ложись, тебе вставать рано». Только разоспишься, снова пихают: «Пора! Коз выгоняй!» — да пинком добудят. Делать нечего, трешь глаза и хмуро гонишь рогатых тварей, успев проглотить лишь чашку кислого молока. До самого солнцепека гоняешься за козами, швыряешь вдогонку камни да орешь до хрипоты.

До пятнадцати лет я пас овец Шаманбая, еще тот придурок! Говорю: устаю от ходьбы до смерти, нет, не позволил пасти на лошади, опасаясь, что она потравит траву овечек, мол, для них положена своя особая травка, а другая никак не годится. А с бычком одна морока, вечером распрягаешь его, бодается, как бешеная корова, морду воротит, а утром на эту вонючую вертлявую скотину и седло не накинешь, не езда — беда.

Как-то ночью не выдержал, ну ни в одном глазу нет сна оттого, что ребята там забавляются, и тоже побежал играть, будь, думаю, что будет, значит, так мне Богом положено. Затеяли игру в прятки; я был Черноухой собакой, а парень один — Волком. Уволок он, как положено, и припрятал вдалеке девчонку Айшу. Я побежал, подпрыгивая, искать ее, смотрю, а там вокруг нее уже крутится еще один, якобы «черноухий» здоровяк. Проклятье, злюсь: ведь это я должен быть на его месте; все думал об этом, когда на следующий день, отогнав овец к роднику и спутав ноги бычку, стал устраиваться в полдень в сухом русле, прислонил спину к крутому склону, глаза слипались сами. Вдруг что-то обожгло мое лицо, свихнуться можно. Перепугался. Вскочил и поне сся невесть куда, как ненормальный. Оглянулся, а за мной несется на сером коне, размахивая плеткой, Шаманбай. Куда бы ни тыкался, как муха, нет спасенья, не скроешься, развернулся я тоща к нему лицом: бей! Вся вина-то моя в том, что задремал, овцы-то все целы-целехоньки.

Задумал я отомстить, но хожу, помалкиваю. Был там еще один обиженный на своего бая пастух. Вот мы с ним сговорились и зарезали двух валухов Шаманбая и парочку овечек хозяина того парнишки, мясо в холодном роднике притопили, целый месяц ели. Давились — вода со временем вымывает всякий мясной вкус, но все мясо сожрали. Конечно, воровство наше вскрылось. Доне с на нас такой же пастух. Плешивый, как головка лука, пытавшийся, как пес, выслужиться перед своим господином. Конечно, Шаманбай высчитал из моего заработка в два раза больше, чем сам потерял.

Потом еще у одного богача был табунщиком, тогда-то я и стал немного ума набираться. Действовал уже в одиночку: один догонял отбившихся от табуна лошадей, объезжал коней без всякой помощи других табунщиков. В ночное шел опять сам с собой. Бураны мне тоже не помеха с моим табуном. Любая опасность делает человека человеком. Только стой крепко против холодного ветра, копыт диких жеребцов, банд грабителей и волков в бесконечные черные ночи. Битый ветром, ветер и оседлает. Любые расстояния, любая опасность — лишь забава для меня. Среди коней и стал я таким, как желал. Оживляет азарт: коней пас — нрав бодрый спас.

Теперь меня стали замечать и женщины. Имя мое что-то стало значить, суди хоть по одежде: исправна, как и надо. Стал прикармливать баб, из тех, кто победней, — наигрался с ними. Бывало, свезешь к такой на мясо целую лошадь, пропажу свалишь на волков. Байский табун позволил мне сколотить и калым, женился. Приноровился я пережигать тавро и на чужих лошадях, с них я тоже поимел немало. А став мужчиной семейным, принялся держать и пост в положенный месяц Рамадан.

Отъевшись на лошадях, заскучал я что-то, не по мне короткий поводок, а думаю: будь что будет, взял и нанялся на пароход. Все города по течению Иртыша увидел: Ускемень, Зайсан, Семей. Чуть-чуть научился говорить и по-русски. Поболтался так запросто среди русских и стал себе казаться кем-то важным, грудь так и выпирала вперед. Все что ни делал, представлялось правильным. Находил язык и с нужными русскими, и с нужными казахами. Научился всему, что они умели, — и врать складно, и слушок пустить, и припрятать для себя, что плохо лежало, и схитрить да вокруг пальца обвести. Стал не хуже любого из них, потому как много чего повидал да уразумел. А по крепкому словцу так прямо мастером стал, если надо было, мог и по-русски осадить: «Какой шорт! Как же! Нежоли, не имеешь права..» Теперь я нигде не пропал бы. Начнется свара, драка, не мне битым быть. Когда ходил на пароходе, поднимал на спор десять пудов. Любую тушу на спину вскидывал. Теперь мне среди земляков равных нет, что мне они? В одном только я не преуспел: грамоту не одолел. Но не один я такой. Эх! Если б умел писать да читать, я бы реку Куршим заставил течь назад или еще чего-нибудь такое устроил…

А когда вернулся на серебряном седле к родичам, принялся политикой интересоваться, задумал устроиться на одну должность, да началась война, а потом и переворот. Белые бегут, красные наступают, вошли во все города. Как прослышал я, что большевики за бедных, что тех, кто запишется в большевики, они назначают головами аулов, даже волости, дают винтовку, «понимаешь», винтовку тебе дают, байский скот и лишних жен баев — тоже и землю у богачей отнимают и бедному люду передают, ну просто сон потерял и всякое веселье пропало. Хожу и думаю: а не записаться ли и мне в большевики да винтовочку в руки… Да я сам собой не буду, если не исполню задуманное. Один казах так крестился: «Шорт ты брый, вот я и киришонный». Так и я решил: а, чему быть, того не миновать, там разберемся, что к чему, пошел и записался в ячейку и навесил на плечо пятизарядный ствол.

Явился я в аул грозно: тут же поспешили зарезать для меня барана, так я приступил к исполнению своей службы, время от времени для устрашения постреливая в воздух из винтовки. Ну, как положено, конфисковал оружие, оставшееся от белых, провел обыски в домах подозрительных лиц, изъял продукты по директиве, продразверстка называется, и всякое другое, что могло принести пользу власти. Люди, правда, стали отворачиваться от меня ежевато, прозвали меня «крещеным». Первыми начали коситься да зубы скалить на меня родичи. Понятно, смотрели на меня с завистью, всякую чушь понапридумывали обо мне, такое наплели! Тут ничего не поделаешь, как говорят, заткни пасть толпе, затрещат те, кто в сторонке стоял. Особенно усердствовал один местный учигелишка — сынок буржуя Мамырбая. Без устали жаловался в город этим образованным, что я, мол, вымогал у него взятку, ограбил дочиста, угрожал-сажал. Перед самым моим назначением головой волости этот учителишка насобирал от жалобщиков бумажки с доносами на меня и сунул их в Совет. Решили, что я недостоин, и не выбрали меня в волостные. Байский выкормыш! Жив буду, все вам возверну сполна! Винтовку отняли.

С самого начала все, что конфисковал по аулам: одежду там, припасы, одеяла, кошмы, чашки-ложки, я догадался переправить остаткам белых, стал и среди них своим. Они попросили найти для них пригожую девицу. Я сразу подумал о дочке Мамырбая Акбилек. Такой от меня ее старшему ученому брату подарочек. Я всю жизнь страдал от баев, поиздевались они надо мной. До сих пор ихние издевки терплю. Так чего мне жалеть эту байскую семейку? Добьюсь своего, успокоюсь, а не добьюсь — так и буду ходить никчемным отродьем.

От долгой тряски, брошенная поперек седла, Акбилек совершенно окаменела и, когда ее сбрасывали с коня, упала на землю мертвым телом.

Очнулась Акбилек в вонючем, покривившемся жилище из шести шестов, накрытых кошмой, — коше, среди чуждых ей русских в странных же для нее одеждах.

Радом, прижав ее протянутой рукой, лежал щетинистый до висков мужик с распухшим но сом и спутанными рыжими волосами. Ее охватил озноб от вырывавшегося из его опадавшего рта жаркого дыха, как от паров адской серы. Она не понимала, что с ней и ще она, взгляд ее скользил по нависшему над ней тяжелому войлоку, а когда память вернула ей события ночи, ее глаза превратились в два вскипавших слезами родника.

Наивный лучик зари с любопытством заглянул сквозь рваный войлок, весело скользнув по лицу Акбилек, но не поспешил высушить ее струящиеся слезы; придавившая душу темень заставила вспыхивающий светик поскучнеть, и неотвратимость происшедшего стала особенно очевидна; не спастись, но стремление выскользнуть из-под этой рыжей руки не отступило. Акбилек осторожно приподняла тяжелую лапу, отвела ее от себя и, ступая, как верблюжонок по скользкой земле, с опаской, оглядываясь, приподняла покров на дверном проеме и выскользнула вон.

Лачуга, из которой она выбралась, оказалась с краю лагеря из семи потрепанных кошов, с прислоненными к ним винтовками и навешенным на них всяким барахлом. Ее глаза не притянули к себе ни четыре величественные горные вершины, тонущие в молочной белизне, не заворожили кружева лесов, поднимающихся к ним, не увлек беркут, парящий в горной высоте, не заинтересовали замысловато изогнувшиеся ветки кустарника; она уставилась на медный помятый кувшин у очага, закопченный треножник и измаранную поварешку. Бедная поварешка! Я, как и ты, испоганена, обслюнявлена, и слезы снова полились из глаз.

Акбилек быстро кралась к близкому кустарнику, как вдруг стоявший на границе военного лагеря постовой вскинул в ее сторону винтовку с криком: «Стой!».

Окрик был настолько неожидан для нее и страшен, что, дернувшись судорожно, она упала. Так и не смогла убежать; подскочивший сзади русский перехватил ее и потащил обратно в кош, Акбилек ловит выловленной рыбкой воздух ртом и кричит изо всех сил… но ни звука. Когда он заволок ее внутрь войлочной берлоги, спавшие там еще два мужика приподняли головы, потянулись, протирая веки, затем стали, посмеиваясь, переговариваться, поглядывая на Акбилек, свернули табак в самокрутки. Схвативший ее русский оказался тем рыжим, кто давеча сдавливал ее своей ручищей. Сжимая ее талию, он потянулся ртом к ее лицу, Акбилек отвернулась, не позволяя прикоснуться к себе дурно пахнувшему рту. Остальные тут же принялись похохатывать над своим рыжим приятелем. От хохота проснулся спавший дальше рослый бледнолицый русский с черными усами и, не приподнимаясь, оглядел Акбилек. Он не стал балагурить да посмеиваться с остальными, а прошел к жестяному умывальнику и, выбивая из его соска воду, умылся, оставаясь погруженным в свои мысли.

Сидящий в веселящейся компании с непроницаемым видом человек всегда представляется загадочным. Чужой смех накладывает на него тень печали.

Черноусый мужчина показался Акбилек именно таким — таинственным, даже отмеченным смертью. Непонятные вещи всегда притягивают к себе. Чем он привлек волнующее внимание потерявшейся в неволе Акбилек, кто его знает, быть может, оттого, что она сама жаждала жалости, возможно, от наивной догадки, что и он зде сь чужой, не исключено, что сказалось и женское начало, проявляющееся особенно остро в одиночестве, но как бы там ни было, случилось нечто такое.

И Черноус то ли от неизбежности видеть отчаянную мольбу в глазах Акбилек, то ли исходя из иных побуждений, раздраженно отдернул словом Рыжего, опять пытавшегося присосаться к ее лицу. И вырвал ее из его тисков. Рыжий не воспротивился, лишь недовольно покачал головой и что-то ответил. Однако перестал лезть с поцелуями к девушке. Остальные в полном молчании докурили свои самокрутки и вышли наружу. Черноус тепло взглянул на Акбилек, кашлянул, а затем заговорил с Рыжим, но уже с усмешкой. Вначале набычившийся Рыжий хмурился, настаивал на чем-то с угрюмой требовательностью, не уступал, нехорошо поблескивая зрачками, потом начал пожимать плечами, вытянулся, уставившись прямо в глаза Черноуса, бросая слова кратко и зло. Стояли друг перед другом, как два пса, с рыком: «Арс-арс!». Еще какое-то время Черноус наскакивал на огрызавшегося Рыжего, затем, нахмурившись, удалился из коша. Рыжий постоял, явно выругался, сжимая кулаки, и тоже вышел за ним.

Проснулись и в других лачужках: в невнятных голосах звучал стеклянный скол. Кто-то из них входил к Акбилек, сверлил ее взглядом: «А, кизимка…» — и, усмехнувшись, исчезал. Акбилек прятала от входивших глаза, мучительно дожидаясь, когда они снова оставят ее одну. Нет, не оставили, набились в кош опять. Скоро они навесили над костром ведро с водой, заварили чай и принялись чаевничать, макая в железные кружки сухой хлеб; напившись чая, затеяли нескончаемый разговор. Акбилек вспомнилось, как отец говорил: «Этих русских собак угостишь чаем, так они как начнут болтать, не остановишь». Рыжий, как и свойственно чаевнику за сладостью чаепития, подобрел, покрывшись капельками пота, стекавшими от висков по щекам. Сидевший рядом с ним дядька протянул кружку с чаем Акбилек — не взяла. А Черноус, исчезнув, так и не вернулся.

Напившись чая, накурившись, соседи ушли. Рыжий взял винтовку в руки, вывернул в ней какую-то железку и принялся вертеть ее, тереть, пристраивать снова на место. Акбилек боялась, что он ее вот-вот пристрелит. Душа подлетала в ней прямо под темечко, словно прощалась, еще чуток — и отлетит на небеса. Тут появились двое русских в заскорузлых до жестяного шороха одеждах, грохоча навешанными на пояса саблями в ножнах, встали строго и что-то отрывисто сказали Рыжему. Рыжий произнес в ответ лишь пару слов и потом молча стал одеваться. Собравшись, рванул Акбилек за руку и потащил ее из коша. Сердце Акбилек застучало в ожидании самого страшного. Русские стояли кучками и что-то обсуждали. Увидев, что вывели девушку, они цепочкой потянулись к кустарнику.

«Вот моя смерть, — ужаснулась Акбилек. — Может бьпь, и лучше, если все они выстрелят в меня разом? Или у них водится по-другому? А вдруг они задумали что-то такое?! Ай-ай! Если они все вдруг это сделают, что от меня останется…»

На поляне за кустами русские выстроились в ряд. Трое отошли в сторону. Рыжий подтянул к себе Акбилек, прижал и поцеловал ее три раза в сжатые губы, затем в сопровождении двух мужчин двинулся к тем, троим. Там встали вшестером. Один из них что-то крикнул тем, кто не пошел за ними. Ему ответили кратко. Рыжий и Черноус близко встали лицом к лицу, потом развернулись и разошлись, как если бы отсчитывали свои шаги; повернувшись опять и стараясь не встречаться глазами, замерли друг против друга. Оставшаяся четверка посторонилась, и раздался голос: «Раз, два, три!» Говоривший бросил вниз поднятую руку, и раздались два выстрела. Русские бросились вперед. К ожидавшей развязки Акбилек подбежал Черноус и торопливо обнял ее.

Мертвого Рьжего подняли и унесли несколько солдат. А Черноус поспешил увести Акбилек в кош, целуя и не выпуская ее из своих объятий. Для нее стало ясно, что состоялся смертельный поединок, только зачем они прежде расходились? Черноус оставил ее на минуту и вернулся с пучеглазым, рябым, кучерявым человеком. Пучеглазый заговорил с ней на казахском:

— Здравствуй, сестренка, — и протянул ей руку.

Родная речь вызвала в Акбилек симпатию к нему, она протянула в ответ свою руку, но тут же отдернула ее, вернув в глаза какую могла еще непримиримость. Пучеглазый оказался переводчиком и приглашен был поговорить с ней.

— Полюбилась ты вот этому господину. Он очень большой дворянин. Никого не боится. Когда увидел тебя, то зде сь у него не выдержало, — и для пущей ясности прижал свою ладонь к сердцу. — Увидев тебя, попросил отдать ему тебя. Но получил отказ. Тот тоже дворянин, но маленький дворянин. Они и поссорились, схватились. Поэтому случилась дуэль — стрелялись. Ты раньше русских не любила, ты ведь казахская дочь из степи. Ты не бойся. Никто тебя не тронет. Этот дворянин не даст тебя в обиду никому. Он хочет сделать тебя своей женой. Другие дворяне хотели тебя сделать женой для всех, но он был против, сказал: не годится так, мы все станем тогда животными. Он много знает, разумный парень. Он, как и ты, человек. Бог один, душа одинаковая. Ты его не бойся, полюби его. Этот человек тебя любит. Позаботится о тебе. И-одежду тебе даст, и еду, работать не заставит. Как у казахских баб? Служанки. Бай бьет, ругает, работать заставляет, ходит грязная, плохая. А наш. русский закон хорошии: öaö мы не оьем, — и сжал перед ней кулак. — Вот здесь они у нас, в театр

водим. Прогуливаться разрешаем, — все старался пучеглазый уговорить Акбилек, молол чушь всякую.

Иногда Черноус что-то ему подсказывал. Акбилек вся сжалась под своим обиходным, шелковым, в зеленую полоску верхним чапаном, спрятала под подол и ступни, и ладони, лишь время от времени поднимала наполненные крупными слезами глаза на Черноуса и покорно слушала.

А русский толмач все болтал и болтал. Все, что он наговорил, никак не вмещалось в девичий ум. Говорит: большой дворянин. И что от того, что очень знатный господин? Разве она мечтала о русском дворянине? На-кормиг-оденет. Эка невидаль. И разве в дом сватавшегося к ней Бекболата она вошла бы служанкой? Черноус рисковал своей жизнью ради нее. Впрочем, что тут такого, Акбилек знала, что она красивая.

Ей вспомнилась мать, и слезы снова покатились из глаз… Ее мама погибла, чтобы… Она и помыслить о таком не могла… О каком муже ей, опростоволосенной, осрамленной, можно думать, когда только вот лишилась навечно матери?.. Неужели она будет невестой тому, кто убил ее мать, похитил ее саму, разграбил родной аул?.. Где ее отец?.. Где она сама?.. Что думают теперь о ней?.. Так отчего же ты еще не умерла?.. Что еще должна ты стерпеть?.. Лучше бы мамина пуля в ночи попала в нее… Нет дня вчерашнего, и завтра… что же с ней станет… неизве стно… И при всем при этом я жива и по-прежнему красива… Не сама ведь я… Нет моей вины в этом… Кто способен ее укорить? Каждый теряет, и сам оказывается потерянным. Без вины.

Мысли кружились одна за другой в гудящей головке Акбилек, она склонила ее, разглядывая масляное пятнышко на уголке халата, как неожиданно ее руки коснулась горячая ладонь Черноуса, тихо присевшего рядом с ней. Акбилек сердито сжала губы, словно хотела произне сти: «Как ты смеешь!» — но только тонула в бездонной то ске. Черноус движением подбородка приказал переводчику о ставить их и бережно приподнял ее кисть к своим губам. Акбилек не отстранилась… Нет сил, только страх.

После шумного ночного набега на аул в руках Мукаша оказались две мамырбаевские лошади, а в голове одна мысль: как скрыться, как избежать лишних неприятностей. Оставив добытое в лагере белых и услышав от них: «Мукашка, молодец!» — он, возвращаясь домой, не мог избавиться от всякой чепухи, лезшей в голову.

Да, удачно и ловко он отомстил сынку Мамырбая, сдав его сестру русским на потеху. Но когда он ее выискивал, эти собаки убили ее мать. Это уж чересчур, но кто же знал, что так случится? Погиб, кажется, и один из кинувшихся в погоню. Эти герои пока не зальют все здесь кровью, не уберутся восвояси. Кто его знает, может, ют, нарвавшийся на пулю ночью, один из его братьев? Или не узнают? Может, им всем до меня и дела нет? Стой, да я совсем рехнулся-Черт, наверное, водит… Но как теперь дальше-то все правильно устроить? Не получится: откроется — голову оторвут. А ведь я не враг своим, не выкормыш змеиный какой-то, ничего такого немыслимого я не натворил…

Ладно. Что сделано, то сделано, ничего не исправишь… И спорить не о чем… А если подумать, что богачи такого не заслужили? Разве сами они не грабят людей? Отчего бай богатеет? Все хребтом трудяги добывается, жируют на труде простого народа. Посмотрел бы на них, если бы таетрш не пасли их скот, косари им сена не свозили, смута не топили им печи, а работники не выкапывали колодцы. Советская власть на их голову так просто не свалилась. По заслугам им! Кто знает, может, и меня против них вел какой-нибудь замысел Бога… И потом, белые* готовые от голодухи друг друга сожрать, и без меня напади бы на аул. Не будь меня вовсе, все равно нашелся бы казах с выгодой отдавший им какую — нибудь девку. Итакой нашелся бы, кто очертя голову бросился бы в погоню мстит им за своих родных. Нет слов, такой нашелся бы и конец его был бы таким же. Конечно, каждый случаи особенный, в точности повторить его людям не дано. Но уж точно: в случае, похожем на этот, был бы обязательно такой же, как я. Сколько зде сь войск прошло? Сколько военных пытались народом править и грабят и давят. А что народ? Ничего терпит все молчком.

А я сам по себе. У меня винтовка. И десятерым меня не одолеть. Стрелять я научился у русских, пулю в пулю посылаю. Днем я осторожен, неприметен. А ночами свое беру… Что мне бояться? Хотя и страх есть, с самого начала не надо было мне лезть в эту политику. Ни к чему мне было записываться в ячейку, ввязываться в поиск врагов всяких с винтовкой наперевес. Нет, я смерти не боюсь, ее не миновать. Но смерть смерти рознь. А она у меня теперь такая… только она заставит людей простить меня. Да, когда-то я считался удальцом, хватом и цену имел свою в обществе. С седла как бы не свалиться…

С такими мыслями Мукаш добрался до своего аула. Аул — на солнечном склоне высоченной горы, в низине — пягь-шесть низеньких каменных построек. Все они принадлежали его родичам, глава для всех тут — сам Мукаш, аксакал — мулла Тезекбай.

Тезекбай и имя-то свое написать неспособен, только и слава, что мулла. Из когда-то заученных сорока хади-сов Пророка помнил лишь «халаннабы гайлайссалам — айты пайгамбар галайссалам». Упомянет Бога да бренность бытия человечка вспомнит при похоронах, освящении поминальных лепешек да то же при гибели скота — вот и вся служба; при разговении во время поста, бывает, что-то пробормочет, проговорит парочку арабских слов, и все. Знай себе талдычит: аятил-курси. Это же твердит и при жертвоприношениях, и при благословении, а случится у женщины малокровие — опять аятил-курси. Никто его, кроме своих, муллой не признает. И при похоронах на стороне ему ничего не перепадает, если, конечно, не случается хоронить родственников, сватов там… Как говорится, не вышел ни благочестием, ни знанием Святой книги. А посему и не приглашаем, непозволительно ему объезжать по округе мусульман и собирать положенный им по вере налог и пожертвования; впрочем, таких ненасытных к угощениям у чужих очагов он сам не переносил: «Ну что тебе? Лежал бы у себя!»

Правда, вреда особого от самозваного муллы не было, если не считать его ворчливых замечаний старой жене за ее неряшливость да безвкусную жиденькую похлебку, когда он, побродив чуток по степи с гладко обструганной палкой поперек поясницы да проследив издалека за телятами, возвращался домой. Да и неудовольствие его неопрятностью старухи больше от старческих лет, не скажешь же, что и сам Тезекбай с рождения был особо аккуратен и чистоплотен…

Как бы там ни было, Тезекбая в родном ауле уважали. При любом событии, будь то возвращение на зимовки или рождение ребенка, его усаживали на почетное место и перед ним ставили блюдо с чисто опаленной и отваренной бараньей головой и мясистой тазовой костью, и молозиво ему первому подносили в срок, и кумыс, а случится: нет его за застольем, так неве сток посылают: «Зовите муллу!»

Выдвигая напоказ свое происхождение из угнетенных масс, Мукаш Бога, наоборот, в своем передовом сознании задвинул, но и он, несмотря на столь сознательный шаг, к мулле питал почтение, стараясь его обходить стороной, что было просто: говорить ему с ним было не о чем, сам все знал. При неизбежной встрече приветствовал как положено, но не без всякого там… Мулле его поведение было понятно, и он тоже старался побыстрее пройти мимо и не пытался вступить в разговор. Не к лицу уважающему себя человеку почтенного возраста стоять, болтая языком со всеми встречными-поперечными.

Приблизившись к аулу, Мукаш испытал пустячное опасение: «Как бы с муллой не столкнуться». Он втянул голову в плечи, пригнулся к луке седла.

Зимовка Мукаша выперла из аула на восток. Дикий камень стен в лучах заката отсвечивал багровым ухмыляющимся светом. Жилье муллы развалисто выставилось рядом открытой настежь дверью. Лежавшая на пороге красная собака, услышав хруст камней под копытами, залаяла. Как ни подгонял торопливо Мукаш лошадь к воротам своего сарая, все равно его зацепил один, не прищуренный, глаз муллы, вышедшего с кувшином для подмывания, в калошах и накинутом на плечи зимним чапане. Ведь так и выцарапает его потаенные мысли, Мукаш поспешил скрыться от муллы. Под крышей на него, спешившего поскорее распрячь лошадь, затявкал беленький щенок. Прикрытая им дверь открылась, и в нее, семеня и кутаясь в шубу, сунулась его смуглая кругленькая жена Алгынай. Недовольно, кривя щеку, бросила: «Ты, что ли?» — и исчезла.

Мукаш тихо ответил в пустоту: «Я», — устроил лошадь, и сам — домой. Прижившаяся дымная вонь низенького жилья с одним подслеповатым окошком с избытком обогрела нос. Приятно было видеть на домотканом ковре и своего трехлетнего малыша Медея с плоским лобиком и с синеватыми соплями над открытым ротиком, вертевшегося во сне и выбросившего миленькие ручки из-под красного ситцевого одеяла. Хотел было сладко понюхать сыночка, да поперек желания встала в его голове какая-та заковырка. И не посмел прикоснуться к ангелоподобному ребеночку. Вроде как бы застыдился: прежде муллы, а теперь и спавшего

ребеночка. И он вздрогнул, словно к его ноге подкрался и рявкнул пес. Но, недолго думая, как бы пнул незримую собаку прямо в ноздри: «Заткнись!» — снял пояс, выдернул из постели красную подушку, бросил ее под окошко и лег там, подтянув колени к локтям.

Алтынай, сидя на застеленной соломой грязной лавке, сняла свой платок и, оставшись в одном ночном балахоне, принялась усердно творить омовение, словно готовилась к молитве, при этом шумно сморкаясь. Вернулась на постель, вытирая невесть когда изодранной белой тряпкой ладони, красные, словно зализанные козлом.

— Чего это ты там так скорчился! С лошадью-то что делать? — заворчала на Мукаша.

А он и башку не приподнял, лишь процедил сквозь зубы:

— К полудню выпусти!

Алтынай уставилась на мужа и с раздражением заговорила:

— Ты что? Не встанешь напоить? Подогрела уже.

— Нет, — ответил Мукаш и прикрыл голову.

Алтынай особенно не заботили частые ночные исчезновения мужа, так, значит, ему полагалось по службе. Поначалу страшновато было ночевать с ребенком одной, но потом потихонечку привыкла. Да и кому тут пожаловаться, кому довериться?

Алтынай коров подоит, за бычками присмотрит; в печь ткнет кочергой, разожжет, золу на улицу, с водой назад, варит, шьет; комнаты приберет, подметет, из стойла навоз выгребет. Все, что положено ей свыше. Вроде морщится, мол, устала от тяжкого труда, с ног валюсь, а как утро: продрала глаза, так до самой ночи ни рукам, ни ногам покоя нет… Ни-ни, никогда. Даже если выпадет кое-какое свободное времечко, она, заглянув к соседкам или на улице разговорившись с ними, не выпускает из рук веретено. Она свое знает — еды досыта, одежда справна, что еще? Порядок в доме — на жене, скот на пастбище — на муже. Это тоже установлено свыше.

Не то что прежде, ныне Алтынай довольна. Отчего же так? Оттого. Супруг на коне, уважаемым человеком стал. А у такого и дом как дом. В нем полы застелены почти новенькими ткаными коврами и белой кошмой. Теперь есть что встряхнуть, откинув крышку кованого сундука и перебирая нажитое добро. Захочет принарядиться: вот батистовые платья, вот бархатные жилеты. Таким мужем и похвастаться можно. Имеет право, все-таки жена важного чина.

В прежнее время плохонькая, невидная Алтынай сегодня позволяет себе и речи говорить. Бабы: «Куца это твой муженек?» — она: «По службе к волостному» или «Сам волостной вызвал», — и нос задерет, выкатив нижнюю губу. Если у кого налог окажется недоплачен, или неве стка дурит, или иное какое затруднение выходит, Алтынай покровительственно укажет: «Что ж ты это нам на рассмотрение не представила?» «На рассмотрение» частенько звучало из ее рта, и никто и подумать не мог, что рассматривай она не рассматривай — все одно.

Представлявшей своего супруга в таком свете Алтынай в последние дни кое-что пришлось не по вкусу. Не сразу-то и поймешь — что? Ах, ют в чем дело! Нет, вкус к жизни у нее остался целехоньким. Надменно поигрывать ключами было у нее в крови, и привычка эта осталась при ней. У ней, по натуре скрытной, конечно, и раньше в голосе прорывалась время от времени пренебрежительная интонация при разговоре с мужем, бывало, проклевывалось и притворное недовольство, но, без сомнения, муж ее вполне устраивал. А тут прямо стала покрикивать на него, буквально кожей ощущая, что это правильно. Быть может, оттого, что с какого-то недоброго часа ее «на рассмотрение» перестало безотказно вызывать у людей прежнее трепетное подобострастие?

Предмолигвенное омовение рук да ног Алтынай совершала, слов нет, но к самому намазу так и не приступала. Думаете, следовала примеру мужа? Да нет, и любой человек одобрил бы ее неусердие, стоило ему взглянуть, как она читает молитву со своими нелепыми вывертами колен и пузырящимся ртом, бормочущим невнятные словечки. Каждый божий странник только и воскликнул бы: ты бы, милая, чашки там помыла, чем измываться над таким святым делом, как намаз.

Алтынай села на край постели, стала натягивать на ноги кожаные чулки, и снова ее неугомонная рука наткнулась на дырку в подошве, протертую от повседневной носки. Да когда же она от таких прорех избавится? Негоже жене начальства сиять вытлядывающими из обувки пальцами ноги… Однако тут «на рассмотрение» ей в голову пришел целый ворох предстоящих дел, и она поспешила встать. Пора было отправляться на дойку.

Куцехвостую корову она застала с присосавшимся к ее вымени теленком; подскочила, отодрала его морду, глядь, проклятый, высосал почти досуха. Потянула теленка за петлю на шее к оборванному концу веревки, болтавшейся на рогатине стойла, да та оказалась коротковата, не привяжешь. Так и сяк тянула скотину, пихала в бок и, как смогла, наконец связала обрывки привязи. Начала доить корову с пролысиной на лбу. Тянула соски так, что буренка аж приседала тряско. От настырных пальцев хозяйки они все же набухли, и молоко заструилось в звонко запевшее ведро. Алтынай принялась прикидывать в уме: где же взять веревку покрепче вместо оборванной. Так просто не решишь, говорят же, нет овечки — заплатишь за овечью веревочку целым верблюдом. Разношерстная веревка не годится. Пожалуй, нужная найдется только в Маленьком ауле у мастерицы Жамалапы, в своем ауле такую не сыскать. Это она изготовила ей новый моток, да исчез он, местные мальчишки, думаю, стянули, а так — ну куда он мог закатиться?! Язви их! Кто же воришка?

Угрожающе вскрикивая и взмахивая рукой, Алтынай выгнала коров из сарая в сторону пастбища, вернулась в дом с ведром молока, наполнила им черную миску, солидный остаток — в старый желтый поднос. Ей ли не знать, что залитое в неглубокую посуду молоко всплывает сметаной погуще. Что ни говори, а Алтынай хозяйственная баба. Из трех коровушек выжимала, — да что там!.. — выцарапывала молока на три-четыре бурдюка масла. Да пусть хоть окочурятся, но свое отдадут. Бережлива настолько, что, выводя сметану, могла себе позволить лишь капнуть в протянутую просительно раковинкой ладошку родного сыночка. Все добытое молоко выкипятит до состояния сладкого иримшика и сделает подсоленный творог — курт. Крепко помнит, как важно в зимний вечер размочить, растереть кусочки курта — и в горячий бульон; выходи, наевшись досыта густого супа, хоть в одном платье в промерзший сарай, от тебя, раскрасневшейся, только пар клубится. Маслом она и приторговывает, на доход покупает одежду, муку, чай. Аульные пожилые матроны как станут отчитывать небережливых своих невесток, так непременно: «Тварь ты такая гнилая! Глянь на Алтынай, из шкурки блохи варежки выкраивает! Вот какой должна быть жена казаха».

Алтынай своей широкой спиной укрыла и плоды ночных поездок Мукаша, его страсть бахвалиться вещичками, пожить на широкую ногу. Хватало у его бабы ума не выставлять все напоказ, припрятывала, что привалило из дорогого, по углам. Но разве мужик способен оценить все ее достоинства? Представляет небось, что Алтынай как баба — предел мечтаний для голи перекатной.

Стала бы твоя баба ворчать и позволять себе быть неряшливой, если б не имела других достоинств, таких как ловко скрыть от завистливых глаз все, что добывал муж, и умение из пустой, можно сказать, воды сварить жирную похлебку, безбожник! И при чем зде сь капризы?

Справившись с молоком, Алтынай сполоснула посуду, вынесла за порог золу, вытянула из-за печи прикрытую рухлядью почерневшую деревянную чашу, насыпала в нее муку и, устроившись перед ней на коленях, принялась замешивать тесто для баурсаков. Суставы ее рук двигались, как машина, вмиг замесила, затем отправилась в летнюю кухню разжигать огонь. Приспособила для жарки баурсаков большое ведро из дома муллы, навесив его на кочергу, сидит в дымке подгорающего масла, а тут и сынок бесштанный, еще сонный, протирая глаза и мамкая, добрался до ее колен.

— Встал, мой лучик? — Алтынай, обхватив его правой рукой, приподняла и поцеловала в лобик.

Медеу выставился на беспокойно золотящиеся в ведре плоские продырявленные кусочки теста и, причмокивая, открывал кривой ротик:

— Мама, кусочек…

— Да, солнышко мое, вот твой кусочек, — поспешила согласиться с ним мамаша и, продев баурсак тростинкой, дала ему в ручки.

Вяловатый пухленький Медеу, взяв тростинку за оба конца, поднес горячий баурсак к ротику и принялся усердно дуть и надкусывать его, морща личико. Огонь полыхал, масло кипело, баурсаки шипели. Ее Медеу рядышком. Теперь все воображение Алтынай было занято тем, как она вскипятит чайник, разбудит мужа, устроит малыша рядом с ним, и они только втроем примутся благочестиво вкушать ниспосланную им Всевышним еду.

Заварив чай и подняв с постели всласть выспавшегося своего «на рассмотрение», Алтынай достигла и этой своей мечты.

Устроив слева от себя самовар, пыхтящий, с кривым носиком, ну точь-в-точь, как душка Медеу, Алтынай, приподнимая четырьмя растопыренными пальцами чашку с красной каемкой, пила горьковатый чай и усердно потела. Муж ее, вольно развалившись, тоже помалкивал, поглощая один баурсак за другим. И душка ее Медеу старался не отстать, откинувшись на ноги отца, он с трудом прожевывал набитое в рог месиво, от усердия то открывая, то закрывая глаза.

И так они наутруждались за чаем, что стоит им дать покой. Не станем мы уподобляться вечно ненасытному старичью и пронырливой голодной ребятне, следящей за всеми во все глаза, кто харчуется, у нас самих дома есть чай. Да пропади пропадом эта привычка казаха ждать, уставившись на чужой стол, приглашения! Лучше узнаем, как там люди себя чувствуют после того ночного происшествия? Выжил ли на своем пепелище хозяин Мамырбай? Вернемся к ним, посмотрим, за мной, мои ученики!

Даже отлежавшись, мужчины долго не могли прийти в себя, встряхивали головой, оглядывались, передвигаясь, как на покалеченных ногах, выбирались из своих убежищ, окликая родных; женщины, жужжа, тряслись, не уставая искать и звать своих отцов, мужей, при этом жались друг к дружке, словно надеялись сыскать в себе подобных спасительную матку. Галдели, выли, носились суетливо с криками: «Топор, топор», чем вконец запугали сами себя, бросились к продуктовому сараю Мамырбая, взломали, и давай его тащить оттуда:

— Что? Что? Ой, святые, ай! Вы целы сами?

У Мамырбая глаза вывалились из глазниц, с прерывающимся дыханием он спрашивал и спрашивал:

— Где байбише? Где Акбилек?

— Ойбай, ау! Где они? Мы не видели… — изумлялись и кидались то налево, то направо.

Скоро бабьи голоса слились в один коровий рев, мгновенно своим животным отчаяньем разорвавшим ночную тьму. От такого ужасающего воя сердца от сердца не осталось. Оказалось — наткнулись на тянущееся из земляной дыры тело мамырбаевской хозяйки. А Акбилек как растворилась, наверное, те с собой утащили.

Мамырбай тяжело загудел и рухнул кулем. Аул блеял жалостливо уже овечьей отарой, тут и доне сся до их ушей конский топот приближавшегося к ним всадника.

— Застрелили, застрелили! — донесшийся крик врезался в спекшуюся толпу клинком, она опять распалась, поднялся шум-гам, неразбериха.

— Что?

— Ушли!

— Хозяйку убили! Ойбай!

— Бекболата застрелили!

— Е!

— А он-то кто таков, как тут очутился?

— Да он же зде сь с Бекболатом охотился. Услышали женский крик и сразу в погоню…

— Убит пли еще жив?

— Пока жив, хотя кто его знает…

Приехавший оказался одним из тех, кто привез Бекболата в аул, там они наложили повязку на его рану и разъехались по разным сторонам.

«Да, смерть, она, это… хочешь не хочешь, а свое возьмет, как ни крути, ей в глаза смотришь, а она все равно подкрадется сзади, как юр, только и узнаешь, когда скосит… Ну, кто и что против нее выстоит?» — пошво-рил и, а назавтра, собравшись, старуху и похоронили, обращаясь к Мамырбаю с соболезнованиями: «Что поделаешь… надо терпеть, значит, пришло время…» И никто не посмел об Акбилек сказать больше, чем: «Страшнее смерти… надо надеяться!» Такая рана, что и язык не поворачивается назвать все своими именами. Ведь рана эта разорвала не только Мамырбая, а пролегла по достоинству всех, мучительно унизила.

А когда у собравшихся на поминки людей чуть перестало так болезненно саднить в душе ощущение, что во всем произошедшем и их вина, проистекавшая от рабской натуры, от нежелания защитить ни себя, ни ближних своих, то стали они сбиваться тесно, гадать и фантазировать всякий на свой лад. Одни:

— Родичи, кто-то мстит аксакалу. Кто-то свой. Иначе как бы они прокрались на крутом косогоре в аул, не сбились…

Им вторили:

— Верно говорите, искали бы баб, то таких полно в известных местах. И тут без казахов не обошлось. Откуда русским знать, кто и где живет? — заключили так.

Другие:

— Кто же такое задумал?

— Чьих рук это дело? — стали прикидывать в уме.

— Кто же так ненавидел аксакала?

— На пустом месте и сорняк не прорастет, если, конечно, в этом деле не замешаны жаманбайларовские.

— Оставь, да кто из них на такое осмелится? И потом, не враждовали они никогда. Наверное, кто-то чужой.

— Похоже, это дело на совести сторонников Курбан-кажи, стали партией, станут ли жалеть теперь не своих? — проговорили сбоку.

— Ну и чушь ты несусветную несешь! Что, партии у нас появились только сегодня? Таких дел у нас никогда не заводилось, поешь с чужого голоса, яичко целенькое хочешь поднести кому-то, дыню спелую… Не способен Курбан-кажи отдать на растерзание неверным дочь мусульманина. У него самого дети, как он Богу в лицо-то глянет? — заставил сжаться обвинителя белобородый мужчина с волчьим взглядом.

— По-моему, это дело за Абеном, — произнес человек с синеватым клювом на пятнистом лице, опрокинув на ладонь табакерку и рассевшись, как ему удобно. — В прошлом году подсунул русским свою лошадь с проплешинами, с тех пор кровь в нем как встала: «Эх, как бы еще такую штуку провернуть!»

— Эй, да что он может? Он же ни на что не осмелится без указаний таких, как Мукаш. Да если за ним никто не стоит, он даже задницу свою подтереть не способен, — снова непререкаемо заявил волчеглазый мужчина.

Перебрали всех, кто имел повод мстить аксакалу, набралось десять-пягнадцать лиц, перебрали всевозможные варианты, но одними предположениями никого не удалось зацепить за копыто. Дело осложнялось еще и тем, что подозревали одних и оправдывали других по причинам, далеким от сути дела, связанным с партийными конфликтами, родственными ссорами: некто не так взял, а тот не так отдал, один не поделился мясом украденного скота, второй оттого, что жена от него сбежала, или, наоборот, оттого что лип к чужим женам, дочерям, а кто-то отвечал за то, что болтал лишнее, — каждый плясал от своих болячек, выворачивая свое нутро. Один горло перерезал, другой кожу сдирал. Помимо тех, кто искренне утруждал себя на этом судилище, нашлись и такие, кто пришел тайно позлорадствовать над аксакалом Мамырбаем. Были и откровенные провокаторы, как тут упустить подходящий случай све сти счеты, если так хочется! Тех же, кто пришел выразить свое искреннее соболезнование горю аксакала, оказалось маловато.

То обязательное сочувствие, кое проявляется не только по отношению к друзьям, но и к врагам, выразили единственный сват, кое-кто из действительно доброжелательных людей да не сколько соседей, к которым особенно приветлива кумысом до краев чаш была хозяйка. Атак… хотя и сопереживали люди, а не могли избавиться и от неуместных мыслишек по сему происшествию.

Общество, разойдясь после похорон и всяких траурных церемоний, бродило в умственных поисках, прислушиваясь, переспрашивая и соображая, кто же все-таки устроил такую подлость. Потому как не с одним обрубленным Мамырбаем с недавнего времени нечто подобное стало приключаться, таким же образом пострадали еще несколько аулов. И скот утоняли, и аудъчан

плени-ш, грабили, унижали, жгли. У народа-то ушки всегда на макушке, как ни таись, как ни скрывай, а всегда есть человек, который что-то слышал, что-то знает, не так ли? Посудачили, потрясли слушки да приглядки сколько надо, и выпало, что в этом замешан не кто иной, как Мукаш. Спрашиваете, как раскрылось?

А вот так.

Нашелся один чабан, видевший, как в тот злополучный день ближе к вечеру Мукаш рысью несся к Кара-шату. Первая зацепка. Одна сношеница бабы Мукаша, когда та завредничала и не дала ей сито, говорила: «Как будто я не знаю, куда ты припрятала все добро-то людское! Побе сись у меня, повертись! Все знаю! Знаю, чей тот червленый ковер, и знаю, откуда у тебя взялись белый войлок и то платье батистовое…» Услышали и тут же послали к Мукашу неприметного человечка из дома Сулеймена, он вернулся и доложил: узнал ковер. Второе доказательство. Нашлась и хозяйка зеленого батистового платья и зеленой безрукавки. Третья улика.

Тут еще один малый по имени Суьгрбай уверял, что заметил, что пестрый конь Мукаша, по всему явно, провел всю ту ночь под седдом. Этот Суьгрбай особым доверием ни у кого не пользовался, но все равно… в ту же копилочку еще один довод — четвертый. И Тезекбай мулла заметил, между прочим, что Мукаш — любитель проводить ночи где угодно, но не дома. Человек он простодушный. С этим — пять. К тому же все помнили, как сын Мамьгрбая, собрав на Мукаша нужный материал, не позволил ему стать волостным, чем вызвал у претендента обиду. Так что, если это не Мукаш, то кто? «Мукаш, некому, кроме Мукаша», — так все и решили.

В поле зрения теперь у народа Мукаш. Что с ним делать? Как отомстить? Зарубят? Отдадут под суд? Или все же убьют сами? Дом сожгут и по миру пустят? Люди готовы были свершить и одно, и другое, а то и все разом. Однако не выпал случай. А случился факт, положивший конец многим планам. И факт состоял вот в чем.

Лишившийся и супруги, и дочери, Мамьгрбай с утра пораньше сидел на бугре в открытой степи и всматривался куца-то, вдруг видит, как несется к нему всадник со стороны соседнего аула, с развевающимися по ветру ушами зимней шапки, встал, поприветствовал с седла. А как поздоровались, так сразу и Доложил.

— Бай, слышали, что этой ночью произошло?

— Нет.

— Ойбай, такое творится

— Что, сердечный ты мой?

Благодаря Господу теперь вздохнем полной грудью…

Что-то с Мукашем?

Нет, ойбай…

Так говори!

Красные перехватали всех белых в горах.

Как? А где Акбилек?

Об Акбилек ничего не известно… Так сказать, всех поголовно схватили.

Так это… как узнали? От кого?

Приезжали с аула Туркулака. Там остановился отряд красных, и Мукаш заманил белых туда, и красные их там всех повязали. До того белые растерялись, что и не дернулись даже. Эти собаки против баб только сильны, а как прижмут самих, так сами — никто.

И как Мукашу уцается обманывать всех?

Нашел лазеечку, он же плут, известный авантюрист…

Так значит, он снова с красными снюхался…

Еще как! Теперь его снова ждет большое место.

Это-то и задумывал подонок. Святые, ай, что с Акбилек стало, а? О ней ты ничего не узнал…

Мамырбай коряво встал и, с трудом передвигая ноги, двинулся домой. И, торопя людей, отправил пятерых конных на поиски Акбилек.

Пусть эти всадники объезжают аулы, расспрашивают встречных в степи, а мы пока расскажем новости об Акбилек.

Стесненная и перепуганная, как джейранчик, Акбилек с полными слез глазами все думала и думала о матери, об ауле, отказываясь даже от крошки хлеба, застыв и скорчившись от голода, желая одного лишь — умереть, однако мотылек души все еще трепыхался в ее груди, не желал отлетать. Какую же капельку нектара крылатая душа выискала в этой поганой жизни, удивительно!

Человек живуч — смерть переживет, что ему неволя да застенки, ко всему привыкает, ему и на войне жизнь. Даже приговоренный к казни человек пьет, ест, видит сладкие сны, и жизнь его не утомляет. Не думаю, что есть на свете существо более живучее, чем человек.

Какой бы ни была Акбилек омертвелой, но и она постепенно сжилась со своей участью.

Прелесть бытия ли, страх ли, инстинкт самосохранения или страстность мужчины… как бы там ни было, велит Черноус: «Целуй», — Акбилек прикасается к его лицу губами, «Смейся», — скажет и видит растянутый в улыбке рот, просит: «Поговори», — и она бормочет заученные и непонятные для нее русские слова: «Люблю тебя».

Почти месяц Черноус не отходил ни на шаг от Акбилек. Так и бродил с ней по зеленым горным лугам, по лесу, то ведя ее под ручку, то обнимая за талию, то вплетая ей в волосы сорванные цветочки и собирая для нее сладкие ягоды. Вел ее к родникам на покрытых кустарником склонах, снимал с нее сапожки и мыл ее ножки и целовал их, щекоча ей пятки черными усами. А если Акбилек уставала, нес ее, устраивая ее голову на сгибе одной руки, а под коленями утвердив другую. Сам поил ее чаем, кормил со своей ладони, сам взбивал и стелил постель в самом отдаленном месте жилища и, устроив ее с собой под серой шинелью, так те сно прижимал ее к себе и так жадно и долго впивался в ее губы, лаская все ее тело, что сердце Акбилек поднималось к горлу, пульс учащался горячо, сгорая, она закрывала глаза и, забыв саму себя, слабела и открывалась ему…

Что было затем, и не помнила сама… Словно оказывалась в другом мире.

Готовность Черноуса убить любого, кто прикоснется к его кызымке, преклонение перед ней, доходящее до щенячьей радости лизать ей ноги, утомительное нежелание отойти от нее даже на шаг, взгляд, наполненный топящей нежностью, слова, вроде как стихов, были непонятны Акбилек. Разве так измываются или унижают? Или он действительно влюблен в нее?

Если не так, то, может быть, его поведение можно, наверное, объяснить лишь только тем, что он давно не видел женщин? Додумать дальше она была не в состоянии, особенно если помнить, что, как бы ни близок к ней был Черноус, все в нем — от запаха до жеста — оставалось для нее чужим. Они были настолько разными, насколько отличаются друг от друга земля и небо, но когда их тела сливались, все отличия вроде как исчезали. Время от времени Акбилек, считая, что мужчина не должен так пресмыкаться, пыталась найти оправдание его коленопреклонению перед ней и находила, надо сказать. Он — мужчина, муж ее, но ведь неправоверный! Не так сидит, не так молится, не так говорит, пьет водку, ест свинину, воняет табачным дымом. И как она позволяет его грешной груди прижиматься к ее белым грудям?!

В сумеречный час одного дня сидения в ущелье русские, возбужденно переговариваясь, принялись собираться куда-то: чистили и заряжали винтовки, осматривали упряжь, седлали коней. Как раз в это время Акбилек возвращалась с Черноусом с прогулки по ле сной чаще. Она сразу поспешила скрыться в лачуге, свернулась там на солдатской подстилке и, вздохнув, вспомнила аул, прижимаясь лицом к решетке коша. Сквозь прореху кошмы было видно, как Черноус направился к толпе русских, деловито и споро собирающихся в путь, и заговорил с ними. Вернулся он нахмуренным, со сжатыми губами, осмотрел затвор своей винтовки, вогнал в нее патрон, стал собирать свою одежду, поднял свое седло… А когда Акбилек подняла голову и посмотрела ему в лицо с немым вопросом: «Ты куда?» — тревожно бросил на нее взгляд. И хотя длился он лишь мгновение, был он настолько тяжел, что Черноус тут же опустил глаза, смутился. Через какое-то время он вышел и вернулся уже с толмачом. Тог перевел его слова:

— Мы уходим воевать. А ты что делать станешь?

Акбилек изумленно уставилась на него, не зная, что и ответить. А когда прозвучал вопрос:

Где бы ты хотела быть? — Акбилек уронила голову, пожала плечами и плачущим голоском:

А вы не отвезете меня обратно в аул?..

Черноус отрицательно качнул головой и спросил:

Хочешь поехать с нами?

— На войну?

— На войну, — произнес Черноус и положил ей на плечо руку.

Акбилек замотала головой:

Тогда оставьте меня здесь.

А ночью не будет тебе страшно?

Если и будет, то все равно… останусь… а вы вернетесь? — вырвалось у нее.

Это невозможно, — ответил Черноус дрогнувшим голосом.

Как только смолк разговор, вошли еще трое русских. По их мимике и резкости голосов Акбилек поняла, что над ней нависла самая ужасная угроза. Черноус сердился на них, прищурив глаза, говорил сквозь зубы и заставил их смертельно побледнеть, русские задергали шеями — принялись оттягивать пальцами воротники, словно как от удушья.

Акбилек догадалась, что он им ответил: «Не отдам вам на растерзание», — и с благодарностью уставилась на Черноуса. После ухода тех русских Черноус сел и резким поворотом головы велел и толмачу выйти вон. Какое-то время он сидел, опустив лицо вниз и растирая ладонью капли пота на лбу, затем, тряхнув рукой, вскочил и протянул ее к Акбилек, словно просил: «Пойдем». Она тут же поднялась.

Черноус взяв Акбилек за руку, вывел ее из коша и повел вправо, в сторону кустарника вокруг родника.

Порывистый жужжащий ветер. Безлунье. Плотная тьма. Темные, ледяные, всклоченные облака стадом скрыли вершины гор, а на небе черная голодная курица торопливо выклевывала зернышки звезд. Вместе со звездами гасли и лучики зажегшейся было надежды. Полное то ски сердце Акбилек угасало вместе с ними. Заблестевшими глазами она все всматривалась в лицо Черноуса. Лицо его потемнело, глаза налились кровью, ноздри трепетали. Шаг его тверд, что особенно не нравится, сердечко все сжимается, и душа ушла в пятки. Углубились в чащу, а когда оказались на поляне, густо окруженной деревьями, Черноус остановился, постоял неподвижно, всматриваясь в глаза Акбилек, обнял, прижал к себе и трижды поцеловал ее в губы. Затем он отошел от нее на пять-шесть шагов, но прежде его ладони, легшие ей на плечики, жесткостью своей словно велели: «Стой так». Перехватил с плеча винтовку и направил ее на Акбилек. Она с визгом, протянувшимся в стон, кинулась прямо на ствол. Целившаяся рука Черноуса вздрогнула, и винтовка упала на землю.

— За что? Чем я провинилась? Дяденька-а-а! Что я сделала?.. — Акбилек зарыдала, с дрожью во всем теле повиснув у него на шее. — Поцелуй меня, пожалуйста… Ласково.

Черноус приподнял руки и вяло обнял ее, похлопал по спине ладонью — сжалился. И снова принялся всматриваться в ее лицо, поднял винтовку и вернулся с Акбилек в лагерь. Там он подозвал толмача и объяснился:

— Я люблю тебя, ради тебя душу погубил, не хочу, чтобы тебя кто-то любил после меня.

Акбилек оледенела до самой крохотной косточки. «Ой, Создатель! Нельзя, нельзя верить русскому! Все это время он вел себя как любящий муж, а, прощаясь, решил убить, любит… любит только себя! Черствость… черствость, что ему кровь пролить?! Сам жить хочет… но ведь и я не хочу умирать! Пожалей…» — такие мысли пронеслись в ее голове и в последний миг она нашлась:

— Не убивай меня! Позволь мне жить! Может бьпь, когда-нибудь я снова стану нужна тебе, ведь ты не знаешь? Мне приснилось, что я шла за тобой и звала тебя в город. Ты возвратишься живой и вернешься к своим… поверь мне.

«Добрые пожелания — половина успеха» — простенькая пословица, но согревает любое сердце, особенно — идущего на смерть. Черноус воспринял слова Акбилек как хороший знак и, словно принимая ее предсказания, поцеловал ее в губы.

В сумерках, приятных лишь в теплых домах у уютных ламп, русские, повинуясь гортанному приказу, вскочили в седда и гуськом потянулись из узкой горловины ущелья. Вместе с ними стала отдаляться от Акбилек и ее тень, навек перепуганная, униженная и развращенная мужскими ласками. И пока доносилась до нее дробь конских копыт, она невольно вдыхала: «А-а…» и выдыхала шепотом: «Алла…»

Акбилек одиноко бродила по оставленному лагерю русских, как приблудный щенок, но одиночество ее не тяготило. Умереть, скитаясь в безлюдных горах, ей казалось предпочтительней, чем от пули. До последнего звука удалявшихся всадников она все не верила: «Создатель, неужели Ты спас меня?» Затихло. И она, бросив им вслед горсть песка — как похоронила, с облегчением вздохнула и наконец огляделась вокруг.

Промозглая лохматая груца туч уже черным двугорбым самцом накрыла белые горные вершины, растеклась непроглядным мраком по всем склонам. Вот и приглядывавшая за ними звезда поспешила скрьпься с небес, как робкий пастух, увидевший крадущихся к его стаду лихих воров.

Хладная мгла, ау! Как в ней разглядеть черный туман, клубящийся в душе Акбилек?

Осенняя листва! Что гукаешь, кого ты, пожухлая, пытаешься убаюкать, ау?

Перепелки, ладно вам на крепких ветвях, беспечны, беззаботны, ау! Хорошо вам призывать и надеяться на отзывчивость кромешной ночи. Вам ли утолить тоску в сердце Акбилек? Иль уверены, что вам дано донести до Бога жалобный плач истерзанной белохвостым сарычом уточки, сломленным крылом тыкающейся в землю среди покосившихся пустых кошев и все еще глядящей в небо?!

Тучи, ау, отчего вам не рассеяться?!

Листья, ау, чем, шурша, разлетаться по земле, укройте лучше печальную красавицу!

Студеные ветра, не петляйте беспутно, а донесите отцу весточку о доченьке его, брошенной в гиблом провале.

О бездушные природы формы, ай! Язык ваш алтайский израненной красавице незнаком! Пропала не пожелавшая считаться с хмурыми вашими личинами и угождать вашей воле прекрасная заложница! Доверилась богу Алтая и вот пропала!..

Ночная чернь сгущалась. Акбилек ужасалась. Над ее головой пронеслось нечто, многое числом. Дрожь охватывает Акбилек. С треском что-то взлетит, заколышется в траве, зашуршит в кустах, заухает — Акбилек замирает, прикрывшись ручками, словно вот-вот схватят ее неведомые чудища. Приляжет — нет сна. А сидеть совсем страшно. И двинуться куда-нибудь боится, к тому же легко можно заплутать и покалечиться в темени… Но все равно из головы не идет острая мысль: уйди отсюда скорее. Но куда в полночь? Не решится никак. Мерещатся ей родные чертоги, в них вещи казахские, посуда казахская… Рядом вроде как жилище — кош, казалось бы, уже привычный, но шагнуть она туда не в состоянии, как бы ни жутко было под мрачным небом.

Не представляя, что теперь делать, Акбилек сидела, сгорбившись, съежившись, пугливо озираясь по сторонам. Похоже, на ночь напластовалась еще одна ночь. Даже корыто, валявшееся тут перед близким кошем, не виднелось. Создатель, ай! Скоро ли заря?!

В какой-то момент показалось, что из лесу доносится завывание. Так жутко. В ближайшем распахнутом и скрючившемся ведьмой коше завозились какие-то тени. Акбилек приходилось за

аулом у отар слышать волчий вой: тот же звук. Быть не может, ай! Неужели волки?.. Что мне делать? Перестань, не решатся волки, откуда им знать, есть ли в кошах люди, и русские с ружьями такие страшные — побоятся… Или они поняли, что эти покинули лагерь? Когда эти были здесь, волки и пискнуть не смели…

Косяк двери коша тихо скрипнул. Вроде кто-то показался. Но беззвучно. У страха глаза велики, но все равно не видно ни зги. Встать бы — не получается. Завывания вновь стали слышны, все отчетливей и отчетливей. Вой все нарастал. Потрясая горы, сметал все иные звуки. Руки Акбилек сами по себе дотянулись и вытянули из-под войлока коша один из шестов. Перехватив двумя руками березовую палку длиною в сажень — переломит любой хребет, она встала за лачугу. Кому как не ей встретить волков во всеоружии, больше ведь, действительно, некому. Завывания вроде стали стихать. Положив свою дубит” на землю, Акбилек чуть перевела дух, но, оказалось, рано успокаиваться. Донесся всплеск воды со стороны родшпса…

Кто это?.. Человек? Зверь?.. Все равно, кто. Акбилек, присев, снова ухватилась за шест. Затаила дыхание, замерла.

Тут и вспыхнула в черной пелене пара круглых глаз. Красные-красные, пылают огнем. Акбилек вскочила и оказалась в коше, вдавилась спиной в самый дальний краешек. А что ей оставалось делать, если палка выпала ад ее рук еще у входа в кош. Осторожно поползла, вытя-руку наружу и принялась шарить ею по земле… гладь: два огонька умножились в четыре. Если бы так! За ними вспыхнула еще пара багровых пятнышек. Шесть горящих волчьих зенок виделись Акбилек как шестьдесят. Пречерная ночь наполнилась одними горящими глазами. Они мерцали, то притухая, то вновь разгораясь, мелькали, близились…

Неужели все взаправду?.. Уже шуршит трава под ними.

Там-здесь, вот они…

Ойбай, ай! Свора волков!

Куда же мне теперь?!

Берегись, вот они колышут пологи коша, обнюхивают землю…

Ой, Создатель, ай! Неужели найдут?..

Ой, святые, ай! Один из серых нашел у потухшего очага кость и вгрызся в нее.

Представь себе только, что стало с Акбилек!..

Она дышать не смела, так и застыла.

Скоро в открытом проеме коша, скрывшем Акбилек, появилась, урча, волчья морда…

Прорезавший ночь отчаянный крик Акбилек заставил волчару отскочить в сторону, на секунды подарив надежду на спасение, но хищные глаза вновь полыхнули, пасти оскалились, урчание усилилось. Волки бросались то вперед, то крутились на месте, рокотали утробным гулом. Акбилек, понимая, что звери непременно кинутся на нее, решила опередить их, стремительно выкатилась кубарем к ним навстречу, схватила палку и с криком принялась размахивать ею по сторонам: все равно ничего не видела.

Время от времени она слышала особенно злобный рык. Иногда от удара шестом то ли по подвернувшемуся хищнику, то ли по кошу сладостно отдавало в руки. Кружение все быстрей и бешеней. Акбилек, обезумев, машет и машет палкой. Волки сомкнулись вокруг нее. Акбилек лупит, волки увертываются, Акбилек колотит, волки напрыгивают. Акбилек молит Бога, волки бе сятся. Акбилек пищит… волки рычат… Акбилек вопит, волки воют… Так и билась она с ними, долго…

Акбилек почти уже задохнулась на нервном срыве, в горячке и метаниях, гибнет, нет спасения… «Сейчас упаду, сейчас, сейчас вцепятся, растерзают, съедят…» — неслось в голове, как вдруг под ее ногами что-то ярко вспыхнуло. Волки отскочили. Оказалось, угли костра — чай попили, а угли до конца не погасли… Акбилек тут же принялась раскидывать их по кругу своими ногами. Чудо! Огонь, зола и потаенно чуть тлевшие веточки вспыхнули с новой силой. От разгоревшегося костра волки и отступили разом.

Акбилек поспешила подбросить в полымя тут же валявшиеся заготовленные сухие ветки, кору. И ветер уважил, раздул костер высоко, словно оправдываясь: «Я, вообще, был на твоей стороне, видишь?» И чем ярче разгоралось пламя, тем тусклее становился огонь в волчьих глазах. Прежде смерти огня не умрешь. Погаснет пламя, и жизни Акбилек суждено будет угаснуть. И как зде сь не зашаманить самой?

«Взлетай, мой огонь, взлетай! Разгорайся, мазда, разгорайся, дай огня, дай! Трусливые звери, немое вражье! Вот огонь, вот ружье! Прочь, не приближайтесь ко мне! Вам гореть в огне! Обожгу, опалю!» — скакала и выкрикивала в полубезумии до самого рассвета Акбилек: «мазда-мазда» и спаслась.

Стряхнул Алтай с морщинистых чресл своих темную ночь с кровавыми глазами и

чудовищными клыками, тонко прочертил на свинцовом небе в таявшем лунном свете черты солнечной, сказочной красавицы Кунекей. Небесный купол на восходе насыщался белизной, вершины гор засияли позолотой. И лишь открылись врата зари, райские да красные, Акбилек, пугливо оглядываясь назад, пошла. Подпоясалась веревкой от войлочного покрова, прикрывавшего дымоход коша, и пошла в найденных в коше солдатских сапогах, ей голенища — по пояс, в руке — ночной шест. Кого она собиралась колотить им еще — неизвестно, как бы там ни было, прихватила с собой.

Вспыхнула заря, опомнился и ветер, тучи распались. Взлетевшие с гнезд жаворонки устремились к скалам, требуя от каменных громад плату за право первыми лицезреть солнцеликую Кунекей. Жаворонки, ау, попросили бы вы у нее за Акбилек. Впрочем, не надо, она и так идет, сияя. Лицо ее озарено. И впереди у нее лучистый день! Тотчас она забыла страшную длинную ночь, смертельную пляску с волками, постукивает себе с камня на камень подковками армейских каблуков, не угнаться!

Акбилек неслась, как звук буквы «Э». Торопилась к своим, насмотрелась на русских, чужих, гадких, хотели убить ее — вот какие! И не было у нее иного пути, чем проскользнуть сквозь ушко иголки. Позади нее — безлюдные горы, горы, полные чудовищ: медведей, волков, албасгы, кабанов с одним глазом во лбу. Впереди — узкая тропинка, и на ней хватает зверья: никто не даст гарантий, что ночные клыки не встретят ее на предстоящей дороге.

Кто выведет ее, если не она сама? И двигает тяжелые сапоги мамина неженка, забыв о еде, сне, усталости, желая только увидеть краешек родного аула.

Торопливо удаляясь по склону горы, Акбилек бросила последний взгляд назад. Лагерные коши внизу выглядели покосившимися, ненастоящими. Но лес горный тот, та поляна, то тенистое местечко, те катящиеся камни — все свидетели ее унижения, там поизмывались над ее девичьей честью. Упадет на них взгляд, и тут же охватывает ее жгучий стыд, в котором все вме сте: и чувство вины, и отвращение. Так обделается щенок на чисто выметенном половике хозяйки, возьмешь его за холку, ткнешь его но сом в его же пакость, так он мордочку воротит, скулит, пытается пятиться назад. Вот и Акбилек, как тот щенок. Не хотела ничего видеть, отвернулась. Как ни торопилась Акбилек, все равно скалы, валуны, каменные изломы скрывали от нее родное плоское лицо степи. Но настал час, когда солнце поднялось над всем горным хребтом на вышину копья, и задыхавшаяся Акбилек выбралась на самый краешек каменной ловушки, увидела туманное степное пространство. Обрадовалась, словно оказалась у родного порога. И пришла в такое восхищение — дай крылья, взлетит!

Колени подгибались, в лодыжках захрустело. Ничего, потащилась дальше. Стараясь не размахивать руками, спустилась по склону в низину. Хруст в ногах вроде как чуть стих. Все надеялась, что у нее еще остались силы; действительно, по ровной земле идти вроде как полегче стало, а взошла на еще одну сопку, ноги налились свинцом, заныли, кости словно переломились.

Где ее неутомимые ножки, скорые в играх в догонялки, как у зайчика? Сглазили ее или что-то еще хуже подступается к ней? Представить страшно, ай, вдруг судороги! Хоть показался бы какой-нибудь аул, если не аул, то одинокий казах, если и казаха не станет, то хотя бы животное какое. Но холмы бугрились и выглядели лишь одними преградами, и более ничего и никого не видать.

Пройдя очередную пустошь, Акбилек наткнулась на протянувшийся поперек обрыв… Божья милость!.. Река, река! На противоположном берегу тянулась дорога. Значит, люди близко! Акбилек, напрягая остаточки силенок, зашагала быстрее. Река оказалось узкой, с плеском перекатывала в каменном овраге круглые камешки. Вышла к ровному бережку, стянула сапоги, сняла с себя ча-пан, камзол, подобрала подол платья, закатала рукава, умылась, воду попила. Горло совершенно пересохло, очень устала. Утолив жажду, облегченно вздохнула.

У кромки воды Акбилек просидела достаточно долго. Думалось ей: «Вот вода течет и замирает, течет и замирает, и нет ей конца, ничто ей не грозит, и не знает она смерти. Ничего не чувствует. Выпью я ее или нет — ей все равно, напоит и плохого человека, и хорошего. Она тоже Божья благодать. Милосердие Его! А мне не досталось!»

Всю жизнь перед ее глазами протекала вода, а вот такие мысли не приходили никогда. Сама удивилась тому, как они пришли ей в голову. Наклонилась к водной глади у ног и увидела свое отражение. Волосы оказались взлохмаченными, поспешила уложить, смачивая водой, пряди. Захотела расчесать их. Но не стала, подумав: «Ради кого прихорашиваться?» Встала, оглядываясь по сторонам в поисках укромного места поблизости, чтобы там чуток передохнуть. Оказалось — отсидела ноги, пощипала раза три икры, бедра, вроде как прошло.

Слева бросилась в глаза неглубокая промоина в крутом берегу. Не задумываясь особо, Акбилек надела камзол, накинула на плечи чапан и, волоча за собой свою дубину, двинулась к ней.

Там, у заводи, можно затаиться. Сзади — стена каменной глины, впереди — вода, справа — заводь, слева — стекший с обрыва вал. Села, обхватив колени руками, и, сгорбившись, посматривала на воду. Стало припекать, лоб становился все горячее.

«Вот — река. А где же люди, живущие здесь? Разве не принято к осени селиться у рек? Да и дорога вдоль берега… Ой, наверное, тутошние бежали подальше от русских! Все остервенело сорвано вокруг! Теперь они никто!.. Сколько девушек, таких же как я, бедняжек, сгинуло! Но такое, как со мной, вряд ли с ними случилось. Других я не видела на кошевой стоянке… Или они их сразу убивали?.. Русские, ох, безжалостны к людям! Не буду поминать проклятых, вдруг снова явятся! Почему они не вернулись? Может, с кем-то столкнулись? С кем они воюют так? Может, с окраинными казахами? Нет, зачем казахам с ними воевать? Что они хотят? Или хотят всех казахов уничтожить, а дочерей их, жен, скот весь забрать себе? Тогда почему они скрылись все сразу? Достаточно троим-четверым с винтовками отправиться, чтобы ограбить целый аул… И

уходили они, таясь, оглядываясь по сторонам, как вспугнутые. Или все же нашлась на них управа? Кто их враг? Ой, святые, ай! Что-то говорил отец про «белых, красных». В этом дело? Красные тоже русские? Они тоже девушек хватают — и в бега? Если русские… то, наверное, такие, как Черноус. Он хотел меня застрелить. Ох-ох, головушка моя! Создатель, ай! Что мне делать?!» — погадала, погадала и оставила.

Вода течет, плещется чисто… Акбилек смотрит на прозрачную воду, а укачивают ее мутные мысли. Убаюкали, веки закрываются. Опасаясь заснуть, страшась неожиданного, Акбилек открывает и открывает слипающиеся глаза. Ничего не выходит: солнышко пригревает — раз, плеск воды, вопрос без ответа — два, да к тому не спала ведь всю ночь, прошагала все утро и полдня, уморилась…

Просыпаясь, Акбилек, вздрогнув, мгновенно подняла голову. Испугалась, еще бы! Оказалась бог знает где, чуть ли не в яме у какой-то речки. Тут же вспомнила, как бежала из мрачного горного ущелья. Вскочила. Солнце склонилось к горизонту, стало сумрачней. Вглядываясь, осмотрела тот берег, внимательно — этот, поискала брод, ноги снова болтались в сапогах. Ходит то туда, то сюда. Брода нет. Мерит глубину воды своим шестом, везде глубоко.

Не скоро она вышла на мелководье, от края до края усыпанное круглой галькой. Течение неслось в ряби. Сняла сапоги, подтянула исподнее как могла выше колен, кожаные чулки под мышку и, осторожно ступая пухленькими беленькими ступнями по покатистым камешкам, перешла поток.

В полуверсте виднелась сопка. Решила взойти на нее и поискать глазами народ.

Взобралась, оказалось, за ней еще более высокие возвышенности. Акбилек принялась оглядываться по сторонам, выискивая дорогу. Впереди — холмистая степь, позади — гряда гор. Аул Акбилек располагался у подножия горного кряжа. Не восточней, а на юго-западе, горы не похожи на ее родные, они тянулись поперек тех дальних вершин. Значит, не отдаляясь от гор, а обходя их, следует шагать в сторону Мекки. Решив все это, Акбилек зашагала по перевалам, стараясь проходить по местам пологим, открытым.

Вздыбленная, безлюдная долина. Переплетенье бледных трав, заросли диких цветов, бугры, насыпи, красная супесь, заросшие провалы. Серые мыши, пестрые сороки, зайцы-русаки, жаворонки — кроме них и не увидеть никого. Люди, кто может показаться, ау! Безлюдная степь схожа с ожогом. И как пастухи пасут на ней отары и не умирают от скуки? Эй, оголенная безграничная пустошь! Печален вид одинокого путника в голой степи.

По еще сулящей спасение степи идет тоскливо Акбилек, коленки болтаются в голенищах. Кобчик несется за мышью, клекочет, прямо как орел. Там вдали взлетает и падает звонко жаворонок, пронизывает высь, не в силах, дрожа крылышками, замереть хотя б на миг. Голос

этой птички особенно тревожил, другие пели иначе, что случилось с бедняжкой? Вокруг нее носились по кругу, то приближаясь, то отдаляясь, еще четыре-пять пташек; хлопотали крохотные заступницы: подлетят, возмущенно пощебечут и отлетят в сторону.

В какое-то мгновение жаворонок безоглядно упал камнем, как в атаку. И Акбилек понеслась пулей к птичке. Место, куда устремилась она, густо покрыто травой. Акбилек спешит, присматриваясь. Крылатая крошка, канувшая в травяных зарослях, завозилась, зашебуршила там, углубляясь в заросли густых стеблей, колыша траву, расшумелась. Да что с ней, бедненькой? Подбежала, а там, распластав зелень, лежит упруго серая змея.

Змея вскинула острую головку, в ней — смерть, алмазные глазки впились в жаворонка, раздвоенный язычок мельтешит; змея, посвистывая, елозит боком, завораживая, то свернется, то протянется, испуская ядовитые пары, вот готова к прыжку. Жаворонок не в силах отвести глаза от посверкивающих змеиных глазок, суматошно машет крыльями, ничтожно вскидывается, собрался в комочек — и вниз, прямо под зубки змеи, и там трепыхается. Раз: «ап!»> и все дела. Ужасная змея, впившись пронизывающим насквозь взглядом в птичку, облизывается вилочкой языка, лежит и ждет, пока она сама не прыгнет ей в пасть.

Акбилек стало жаль жаворонка. Взяла и шестом своим влепила точно по отточенной злодейской головке. Прямо вбила ее в землю, узкое тело отчаянно задергалось. Бедненькая шашка чуть пришла в себя: шевельнулась, покрутилась по земле, встряхнулась, словно сбрасывала с себя нечто цепкое, взмахнула шумно крыльями и взлетела пушинкой в небо. Акбилек еще два раза врезала по шевелившейся змее и пошла себе дальше.

Шагнула и вспомнила слышанные еще в детстве слова: «Змея ест, заворожив, жаворонка». Как? «Сама уви- * лишь», — так и говорили. Интересно, что за магия в глазах у этой гадины? — удивлялась. Случай с жаворонком словно снял с нее усталость, зашагала бодрей, сердце билось сильно, отдаваясь ровным пульсом. Радовалась всё, что спасла жаворонка от верной гибели. И своей храбрости убить змею. Это добрый знак. Пташка такая беззащитная, за что же ей погибать?

Пташка, пташка — мое имя,

Перьев я комочек непростой,

Обижал меня мальчишка,

Стань же сам ты сиротой

Так проклинает птичка в детских играх. Ни в чем она не виновата. Доразмышлялась. А затем вопрос, заставивший ее снова задуматься: «А я перед кем провинилась?» ‘ Себя представила жаворонком, а обидчиков своих тварями ползучими. Я прибила губительницу птицы, непременно кто-нибудь убьет и моих обидчиков, и посчитала правильным свое решение.

Идет, размышляет так, вдруг впереди под сопкой мелькнуло беловатое остроконечное пятно. Акбилек испугалась и, втянув голову в плечи, тут же присела. Притаилась, не видно ее. Взглянуть, приподнявшись, боится, а вдруг русские, а прятаться дальше нет терпения — так хочется взглянуть: кто это там? «Если русские, все равно найдут, все кругом просматривается, будь что будет, гляну», — решила и, высидев еще малость, приподнялась и всматривается. Идет у подножия холма, словно в гонке, некто вертлявый, бормочет странное себе под нос, на башку словно сова нахлобучена. Пришла догадка, что нет у русских таких остроконечных шапок, стало легче на сердце, и конус на голове стал понятен: да это же обыкновенный дуана — и колдун себе, и знахарь, и божий человек. Вон и по сох у него в руке.

— Эй, дуана! — и не поняла сама, как воскликнула, как осмелилась окликнуть.

Дервиш встал, как конь на полном ходу, вскинулся, замер чуток, а потом, развернувшись, пошел прямо на нее.

Акбилек стала узнавать его: ноги измазаны глиной, острая верхушка белой шапочки увенчана перьями филина, по сох калиновый, обтянут сухим рубцом, в кольцах и колокольчиках, позвякивает, при нем же гадательная лопатка ягненка, с шеи свисают четки пророка Хизра, на боку нож, ноздри раздуваются, грудь нараспашку, кадык торчит, предплечья оголены, пальцы вытянуты, настороженно нахмурен, борода торчит пучками, расслабился, но бдит острее… Он, раз увидишь, завсегда узнаешь, — тот самый Искандер.

Кто же он, дервиш Искандер? Опасен ли он для Акбилек? И пока он осторожно передвигается к ней, попробуем рассказать, что за человек этот Искандер.

Нет на свете колдовских дорожек да горных перевалов, не исхоженных Искандером. Возьми хоть Усть-Каменогорск, хоть Боровое, хоть Семипалатинск, хоть Каркаралы — везде оставили след его голые ступни. Видел он и паровоз, и пароход. Даже песнь сочинил по такому поводу: «По-о-рахот-ау, по-о-ррахот!..».

Дома у Искандера нет. Куда приткнется к вечеру — там и приют ему. Расщелина какая, овражек поросший, полуразвалившаяся могильная старая стена ему жилье. У него-то и родичей

никого. Его родня — все казахи. Нет у него и скотинки. Все его состояние перед вами. К вещам он равнодушен. Дашь денежку, вот и приз, на который он устроит в первом же ауле борьбу, бега для детишек, Бродит он без сумы, не берет ни сладостей, ни сытного куска, ему дашь поесть что-нибудь, и он доволен. Придя к людям, прошествует на самое почетное место и возгласит: «Аллах — истина!» — выдаст на выдохе нечто нечленораздельное, постучит кругом, посохом поводит туца-сюда и уйдет прочь. Отдаст любому свои перламутровые бусы и перья филина. Впрочем, выпрашивают у него украшения все девицы да невестки.

Искандер неспособен к обману, не ведает, как можно лгать, никогда не думает о человеке плохо. Старших называет и отцами, и дяденьками. А к женщинам обращается: «мамка», пусть даже это только юная невестка в чужом доме. Весь род людской у него «дитятки мои», ни на кого никогда не повышает голоса. Ничего не отвечает обидевшему его человеку, только покачает головой.

Бывает, просят его:

Дуана, постращай вот этого озорника.

Отвечает, погладив провинившегося ребенка:

Оставь дитятко, моего хорошего, не пугай, не пугай!

Больше всех Искандер обожал детей. Явится Искандер, так детишки за ним вереницей, не отстают от него до самого его ухода. И собаки особенно отмечают его; правда, следуют за ним, лая и рыча. Идет, размеренно переставляя посох, и даже если какой пес вцепится зуба-1 ми в палку, ни за что не ударит животину. А если дети заняты учебой, то Искандер спешит поздороваться за руку с учащим их муллой, дети тут же сами вскакивают и тянут к дервишу свои ладошки. Искандер отпрашивает учеников у муллы и дает им волю. Иногда он остается ночевать в ауле, сядет на корточки у какого-нибудь дома вечером и протягивает согнутую правую руку торчащему, как правило, возле него малышу, и давай его туда-сюда вертеть-валить. Такая у него борьба. Ребятам интересно, выстраиваются в очередь на схватку с ним. Свалится мальчик, руку его отпустит и говорит: «Э, силач, упал», — а если тот устоит на ногах, то: «Э, силач, ты победил».

Искандер верит всему, что ему скажут. «Говорят, такой-то хочет видеть тебя, хочет, чтобы ему уголь принес из города», — говорят дервишу, а он: «А-а, вот как», — и отправляется к названному имяреку. В лютые зимние дни Искандер прошагал пятьдесят верст к какому-то шпану Исакаю, таща на своей спине к нему мешок с углем, был такой случай. Причем ходит он, рыхля пе сок или снег, босиком, такая уж душа у него, что нога его никогда не знались ни с какой обувкой.

Что Искандер любил, так похвалу. Скажи ему: «Уважаемый дуана, говорят, вы с пароходом соревновались?» — отвечает, довольный: «О, отец, было такое дело». Он и с иноходцем, и с запряженными в арбу лошадьми бегал наперегонки. Утверждал, что ни от кого не отстал. Бегу-честь — вот и все, чем мог он похвастаться, но видевшие его бег уверяли, что разве в скачках на длинные дистанции он оказывался позади коней. Бывало, взбредет ему в голову, так давай носиться у аулов наравне с жеребцами две-три версты. А спросишь: «Дуана, как ты не устаешь?» — отвечает: «О, Бог силы дает».

Так и носится Искандер, нигде не ища покоя. Зайдет по пути за порог какой, воскликнет: «Истинный!» — молитвенно ладонями проведет по лицу, и уже нет его.

Он не гадает, не предсказывает судьбу. Уверяет: «Грех это», — и головой покачает из стороны в сторону. Впрочем, не скажешь, что он был усерден в молитвах. Иногда во время намаза пройдет без омовения своих черных пяток к молящимся мусульманам, пристроится рядышком. Особенно-то ничего не произносит из сур Корана, но губами шевелит, что-то вроде как бы про себя читает. Время от времени возгласит: «Истинный!» — да издаст тоскливый звук, и все.

Болтать Искандер не горазд, ответы его коротенькие. А заговорит, то может и стишком ответить. Если хозяин дома вдруг скажет: «Дуана, нет у нас барашка для угощения», — то от него услышите такую скороговорку, к месту или не к месту:

Э, если вам не дан баран,

Значит, мудрость вам дана.

Мудрость ваша всем видна,

Значит, праздник свыше дан…

Никто не видел Искандера недовольным, с оттопыренной губой, как ни взглянешь на него: приветлив, улыбчив. И никто даже не задумывался над тем, отчего он такой, как оьется сердце в его груди, какая кровь течет в его жилах, какая энергия движет его тело. Только и тыкают ему: «Дуана, дуана», — да заметят: «Такой может все». Жизнь

Искандера — тайна. Конечно, Искандер человек. Но что за человек?..

Пожалуй, вот и все, что можно было рассказать о том, кто встретился Акбилек. Дервиш, подойдя к ней, произнес:

А, дитя мое, лучик мой, дорогая… Ты откуда?

Акбилек, не зная, что и ответить, смутилась, поникла.

Дяденька дуана… я… я… аксакала Мамырбая… — и замолкла.

Стыдно было ей признаться, что была под русским, хоть и помимо воли своей… отмолчаться тоже нельзя, что-то нужно сказать. Потерла лобик, захлопала ресницами и потупила в землю глаза… Пробормотала:

Я дочка аксакала Мамырбая… заблудилась… теперь аул свой найти не могу…

Дуана не стал интересоваться, как и когда она заблудилась.

Е-е, дитя мое… потерялась? Мамырбай, Мамырбай, Тауирбай, Суырбай… знаю, знаю…

возьму с собой, пригляжу за тобой, приведу домой, — и протянул ей руку.

Обрадованная тем, что дервиш не стал ее ни о чем расспрашивать, Акбилек с радостью последовала за ним. Искандер тащил ее за собой левой рукой, а правой переставлял посох: только и мелькают его, словно вырезанные из дерева, сухие ступни. Идет, идет, да и пожалеет в такт шагам: «Э, дитя мое, э, дитя мое, глаза набухли, ножки побила, голод терпела, сама пожухла…» А у Акбилек и слов нет сказать, только иногда посмотрит на торчащую пучками бороду странника или потемневшую под солнцем грудь его. Бородавчатые пальцы цепко держат запястье Акбилек. Спешит так, словно кто-то там далеко до отчаянья заждался его. Быстро уставшая, Акбилек не успевает переставлять ноги, вся перекосилась, как ребеночек, которого волочит за собой суровая мамаша. Наконец она не выдержала и взмолилась:

Дяденька дуана, не могли бы вы чуть помедленней идти…

Э, устала, дитя мое? — и, отпустив ее руку, зашагал не так быстро.

Впрочем, отмерял он шаги своими жилистыми ногами под бычий гул своей груди по-прежнему живо, так, что скоро до него и не докричаться. Отставшая довольно от него, Акбилек попьпалась попридержать его разговором:

— Дяденька дуана, а аул далеко?

— А, — остановился. — Дойдем, дойдем.

И опять рванул вперед. Акбилек совсем устала, но признаться в этом все стеснялась. И опять заговорила в надежде удержать путника:

— Дуана! — почти завопила.

На этот раз спросила, не встречал ли он в этих местах военных.

— Э, войско? Куча врагов, есть, есть, — пробормотал себе под нос дервиш.

Неудовлетворенная ответом, Акбилек спросила, в какой стороне находится ее аул.

— Вон под тем торчащим носом, — и указал на синевшую вдали гору.

Акбилек стало ясно, что сегодня ей не добраться до родного порога. Хотя бы до жилья какого-нибудь доковылять… Что дуане с его ходом близко, для изможденной, с и одл а м ы ваю гц и м и с я коленями Акбилек никак не достижимо. Он шагает, она бредет… Прошли уже столько… но все равно ей не дойти. Там, у самого горизонта, на склоне что-то завиднелось — то ли пасущаяся скотина темной масти, то ли потемневшие пни.

Солнце склонилось, готовясь к вечерней молитве.

Акбилек проголодалась, измучилась. Скинула наполненные болью сапоги. Совсем не осталось сил передвигаться и, не чувствуя ничего, просто села. Убежавший от нее на полверсты дуана, услышав ее истончившийся жалостный голосок, прыжками вернулся к ней. Понял, что она теперь и двинуть пальчиком не способна.

— Э, дитя мое, глаза набухли, ножки опухли… устала, небось? А, понесу дитя мое на себе. Давай забирайся! — и подставил свою спину.

Акбилек медлила, не решаясь и взобраться на него, и отказаться. Показалось неудобным ей, девице, карабкаться на хребет здоровенного мужчины. Сразу вспомнилось, как носил ее на руках Черноус, когда она у него была женой, прижимал, целовал… И вообще, не грех ли позволить своему телу, опоганенному ласками неправоверного русского, прижаться к спине божьего человека? Но дервиш терпеливо ждал, повторяя: «Забирайся, забирайся, дитя мое».

Родные далеко, сил идти нет. Пришлось от безысходности подняться, повздыхала, примериваясь, и протянула руки к плечам дуаны. Прямо-таки заставила себя обнять его вокруг шеи, а дуана ничего — вскочил, как коняга, и с возгласом: «Со мной пир мой святой!» понесся дальше. Посох свой передал Акбилек, а болтавшиеся по сторонам ее ноги он прихватил углами локтей, прижал, встряхнул ее для более прочной усадки и зашагал размашисто дальше по буграм и камням.

Акбилек представила себе, какая она сейчас наездница, и готова была рассмеяться и заплакать. Впрочем, была довольна. Прежде всего тем, что видела себя скачущей от русского. Там с ним не было даже надежды остаться человеком, там она смирилась и с муками, и с унижениями, и с бесстыдством, и с самою смертью. А в том, что едет на дуане, нет скверного умысла, тому залог — святость дервиша. Она желала лишь одного — добраться до аула, к отцу. Увидит его, обнимет с разлуки, помолится над могилой матери и сама станет, как мать, заботиться о родителе. Но как она ни успокаивала себя, все равно сердце ее сорвано, сдавлено петлей; кем? Сами помните. И при чем зде сь радость? И при чем зде сь спасение? Нельзя, нельзя взглянуть на все по-иному, глупость, что жизнь опять складывается благополучно, как ни крутись — со всех сторон наползали все те же черные тучи, закрывая свет, оставалось только переболеть болью, пережить…

Если о ставить чувство неловкости, возникшее у нее в начале нежданной верховой езды, по ее ходу Акбилек забыла, кто под ней, стало казаться, что ее, маленькую, несет на своей спине мама, и в памяти всплыли дни детства. На ней беленькое ситцевое платьице, под подолом красные штанишки, обшитые черным блестящим шелком, на макушке торчит хвостик волос; босоногая, миленькая девчушка, предпочитающая бег ровному шагу. Украсит козленка с белыми и черными завитушками бахромой и перьями филина, представит его как своего ко-няшку, и наперегонки с такими же, как она сама, детишками. Навалится со своей мелюзгой на мирно дремлющего отца, а он всполошится и под нависшими на его плечах, шее детьми шумно сдается: «Повалили, повалили!» Играли в прятки, затаиваясь за дремавшими верблюдами, пнями, валунами, в овраге… За домом устраивали из крытого треножника домик для куклы, сплетенной из ивовых прутиков, стелили тряпки под нее, а на головку навешивали кисею, ведь непременно к ней сватались, становилась она невестой, а они, как бывалые тетки, судачили по этому поводу, требовали выкуп у родственников кукольного жениха… Нарезала лоскутки для платьиц заневе стившейся куклы из маминых отрезов, непременно ей за это влетало от матушки. Но все равно, как маме ее не любить! Прижмет к животу свою дочь, со смаком звучно поцелует в щеку: «Наглядеться не могу на мою беленькую-беленькую доченьку!..» Где теперь мама? О Создатель, кто и что вместо нее заполнит теперь гулкую пустоту? Кто прикоснется губами со вздохом к лобику Акбилек, коща она появится у родного дома? С кем она поплачет, кто утешит ее? Опять загоревала Акбилек, опять накатили слезинки. И заплакала бы, да вот прямо перед ними из травяного кустика с трепетом вылетел жаворонок и отвлек ее от слез. К этим минутам и солнце склонилось к горизонту, вечерело.

Наверное, не к месту, просто подумалось, что трудно идти дервишу с ношей. Через два-три перехода через сопки и овраги он сам снял Акбилек со своей спины, чуть передохнул, размял застывший хребет, вскинулся, как верховая лошадь. Акбилек хотела было дальше идти сама, но дервиш не уступил и снова заставил ее взобраться на него. Бог весть откуда донесся лай собак. Акбилек обрадовалась:

Добрались до аула!

Добрались, дитя мое, добрались, — ответил дервиш и подбросил ее еще раз выше по своей спине.

Акбилек показалось, что она почувствовала запах закипевшего молока, тонко переплетенного с дымком разгоревшегося кизяка под котлом.

Пришли, дядюшка дуана! Теперь я сама дойду.

Э, дитя мое, еще шагать нам и шагать, — заявил дервиш, и не думая опускать ее.

И когда почти стало слышно бульканье кипевшего молока, дервиш остановился.

Вот зде сь ниже аул, — объявил он.

Акбилек сползла с его спины. Размяла как могла одеревеневшие руки дервиша, попыталась размять его ноги,

да он отстранился, зато отряхнула края его чапана и снова пошла рядышком с ним.

Скоро на склоне горки показался прижавшийся к ней аул. Не сказать, что выстроен он был как завершенное поселение, в нем даже не проглядывался дружеский ряд, виднелось там да сям пять-шесть разбегавшихся зимовок. Внимательному человеку они словно заявляли, таковы, мол, и наши хозяева, держатся подальше друг от друга, без пользы для дела, без желания жить одним гнездовищем. У некоторых сараев угрюмо стоял скот. Видать, вот-вот начнут загонять его в стойбища. От крупного строения у земляного бугра густо валил дым. К нему двигалась некая тень от расположенного справа маленького жилища. Слева от склона пристроился сарай, перед которым виднелись какие-то предметы, не различить, что, но многовато. Акбилек, не зная, какой из домов выбрать, шагала по инерции, а дервиш предложил:

Пойдем в тот дом.

А чей он?

Богача Мусы.

А если мы пойдем к тому, что поближе?

Акбилек не хотелось идти в богатый дом, богатый — значит все в нем благополучно. И живут в нем непременно люди приличные. При ее нынешних обстоятельствах соваться в приличный дом было бы не совсем осмотрительно. В таком виде — и к приличным людям.

Не могли бы мы зайти в ближний дом? — повторила Акбилек.

Те, что поближе, сами голодны, а кушать тебе, дитя мое, надо, небось хочется… — громко произнес дервиш.

Что же от того… Нам же глоточек молочка, может быть, и местечко найдется, где можно прилечь, — не унималась Акбилек.

Да, даже божий человек вряд ли способен выковырнуть то, что взбрело в женскую головку. Не стал и Искандер-дуана упорствовать, теперь скажешь ли, что он был слабоумен, как считали?

Э, дитя мое! Ладно, ладно, — и свернул к первому же убогому жилищу.

Но как только он, развернувшись, было шагнул, Акбилек чуть ли не за ногу его:

— Вы не говорите там, дяденька дуана, кто я. Скажите, что собирала кизяк, заблудилась, а вы меня и нашли.

Дервиш нахмурился и произнес:

— Э, дитя мое! Разве хорошо врать? Лжец — враг Аллаха, — и пошел уже не спеша.

Ленивый пес, услышав стук дервишевского посоха, повел лишь ухом, а когда показалась и шапка чужого человека, то пришлось ему встать, дошло, что теперь не полежать, и он принялся усердно лаять. Тут и выбралась из-под коровы женщина в драных кожаных штанах под задранным платьем в обнимку с ведром, поправила сползший набок грязный белый капюшон замужней бабы — кимешек, из которого выглядывал лишь нос, и замахнулась ногой на собаку:

— Пошел вон, вон пошел!

Дервиш заложил по сох за спину и приблизился к ней:

— Эй, мать, мы Богом посланные го сти.

Баба не ответила, вытянула шею, стараясь разглядеть пристроившуюся за спиной дервиша Акбилек.

— А это что за девочка?

— Так можно остановиться? Разрешите?

— Ойбай, ау! Когда там богачи живут… Мы и гостей-то принять как следует не можем… — только успела проговорить, как к ней подскочила Акбилек:

Тетушка, да мы и скисшему

— молоку будем рады. Мы к вам и шли, знали, не обидите…

— Ойбай, дорогая, ау! Что ж, если пришли… ничего не поделаешь… разделите с нами что е сть, — подобрела женщина, услышав нежный голосок, готова была не только принять ее, но и обогреть, как сможет.

— Раз так, проходите в дом! — и повела незваных гостей в низенькое свое жилище. — Перекладину не заденьте. Пониже голову, туда, туда!

Хозяйка шла за гостями, указывая, как следует проскочить сквозь покосившуюся дверцу. Вошли. Акбилек потянула на себя прибитую к двери веревку, чтобы ^прикрыть ее, но та еще более накренилась и, как упрямая скотина, никак не желала сдвинуться с места. Оставила эту затею.

В комнате было темно, как в каменной пещере. Баба куда-то вела дервиша, слепо вцепившегося в нее, и Акбилек поплелась туда же.

— Кто это, мама? — раздался голосок ребеночка.

Под ногами Акбилек шуршало сено. Вонь тянулась

изо всех углов. Мерцала какая-то дыра, видимо, представлявшая собой нечто вроде окна. Акбилек неловко пристроилась рядышком с дервишем на какую-то подстилку, валявшуюся на полу. Здесь дервиш зычно вскричал свое:

— Истинный!

Акбилек вздрогнула, а баба от неожиданности на выдохе помянула задницу.

Ребенок заверещал, заплакал и, взывая к матери, устремился к ней. А мамаша ему:

— Заткнись! Возьми его, дуана! Ухо тебе отрежет!

Малыш тут же затих.

— Э, дитя мое, не плачь! Не отрежу, не отрежу, — успокоил его дервиш.

— И куда это делся треклятый светильник? — произнесла хозяйка, поводя руками вокруг себя, и, ворча, выбралась наружу. Скоро она вернулась, неся прокопченную крышку от металлического кувшина, криво установила ее на край печки, капнула масла на тлеющий фитиль, размяла огонек обветренной рукой. Затем ее руки вновь скрылись в темноте. Теперь она в упор смотрела на Акбилек. Опасаясь, что женщина ею вновь заинтересовалась, Акбилек жалостливо попросила:

— Тетушка, можно водицы попить?

— От воды водянка сердца случается, попей простокваши, — ответила та.

— Тогда мне простоквашу, разбавленную водой. В горле пересохло.

— Напою, дорогая, напою.

Баба принялась копошиться у печи, стуча посудой.

В этот миг из печи, как в сказке, показалась лохматая головка совсем уж маленькой чумазой девочки. Дервиш, прислонивший по сох к стене за своей спиной, внезапно наклонился и затянул-заныл что-то свое. Замарашка так и вытаращилась на него.

Баба поднесла Акбилек плоский темный ковшик, внимательно вглядываясь в ее лицо, а у той веки закрываются, пришлось придерживать у ее губ посудину. Пока Акбилек пила, она стояла и, посматривая в сторону дуаны, с хрустом почесывала свою ногу через дыру в подоле. Не успела она отойти, как Акбилек, нащупав позади себя то ли зимнюю шубу, то ли ватные штаны, в общем, какую-то домашнюю рухлядь, упала на нее и прикрылась чапаном. Как стала Акбилек валиться набок, дервиш подвинулся, а потом и вовсе встал и почти на ощупь выбрался из дома. Увидев, что ее го стья прилегла, вышла и хозяйка. Что там было дальше, Акбилек неведомо, провалилась в сон.

Во дворе баба насела на дервиша, выпытывая у него все о его спутнице. А услышав: «Дочка Мамырбая», произнесла, все поняв: «А!» То, что она уложила в своем доме дочку самого Мамырбая да угостила — новость столь великая, что не вместиться ей только в одной бабе, надо обязательно быстренько сбегать к Дойной верблюдице за горстью муки.

Что за нелепица! Станет ли нормальный человек выпрашивать у верблюдицы муку? Непременно баба побежала к соседке, известной как Боз-изен. Да, хватает казахам ума дать порядочной женщине такое имечко. Спасибо, что не дали кличку вроде Бут-жимас, с намеком, что такая никогда ляжки свои не сожмет. Однако, если желаете, расскажем, кто такая эта Боз-изен. Мы это запросто. Посудачить, потрепать языком для нас — одно удовольствие, так что, если начали, значит, понеслось.

А говорим мы о жене известного Мусабая. Каждая аульная собака знает, что прозвали ее Дойной верблюдицей за свойственную ей манию величия. Если бы даже степь заговорила вдруг о своей значимости, то и ей не переговорить Боз-изен; поток бахвальства до сих пор так и изливается из ее рта, несмотря на то что хвастунья постарела изрядно. Как ни старались недруги, так и не смогли разубедить Боз-изен в ошибочности выбора ее страсти. Тонкошеий муженек ее, затасканная борода, не смел и вякнуть, выслушивая супругу. Да, точно, бьпь бы Боз-изен не только первой и неподражаемой в ауле, а может даже и в полумире, если бы не путалась под ногами тут одна рыжая носатая сучка — женка Бирмагана, рта ведь не дает раскрыть! Женщины, прелесть, начнут ругаться, так такое наворочают… Хватит, пусть им!

Так о чем это мы? А-а, о той бедняцкой бабе, устремившейся к Боз-изен. Интересно, что это она не побежала к Рыжей, приходившейся, между прочим, ей родственницей? Есть, значит, в этом какая-то хитрость. Наверняка решила, воспользовавшись немыслимым случаем, подоить еще разок верблюдицу (надо сказать, такое уже удавалось).

Когда вошла соседка, Боз-изен укачивала своего светловолосого ребенка Ануарбека, которого Рыжая звала не иначе как ублюдком. Надо же — назвала сына в честь какого-то знаменитого турка, о котором и слышала-то краем уха! Как же еще, паршивого пса непременно назовут Волкодавом.

— Успокойся же, Ануар-жан! Поспи, миленький! — и ладошкой похлопывает плечико сыночка, поглаживает, одеяльце поправит, под бочок подоткнет, смотрит — не налюбуется.

Увидев, что у дверного косяка мнется соседская баба, Боз-изен важно нахмурила бровь:

— Кумсинай, ты по делу или так?

— По делу… Есть одно… — Кумсинай бочком-бочком приблизилась к Боз-изен.

Боз-изен расправила на плечах края кимешека, уселась поудобней и в ожидании более-менее свежих новостей подставила соседке ухо, угадывающееся под белой тонкой тканью накидки. Та стала нашептывать.

— А, оставь! — откинула голову Боз-изен, но тут же наклонилась щекой к собеседнице, азартно, как охотник к прикладу ружья. — Так она одна?

Но всласть поговорить не удалось, сообщили, что вернулся муж, и пришлось хозяйке встать и пройти в переднюю комнату. Вернулась с чашечкой муки, отдала ее соседке и сказала:

— Сама зайду.

— Зайдите, да смотреть не на что. Спит она.

Для Боз-изен возражение Кумсинай, что топот вши для уха. Не откладывая столь важное дело в долгий ящик, она поспешила в летнюю кухню, ще кипятила молоко ее свекровь, и, подмигивая, сообщила той все, что только сама узнала. Старуха попробовала на вкус молоко и принялась раскочегаривать огонь в печи. С видом, мол, мне все равно, Боз-изен поправила гриву под кимешеком и направилась искать мужа. Супруг, справив нужду на заднем дворе, возился со штанами: одна рука на поясе, вторая — под. Наскочив на него, Боз-изен выдернула его руку из глубин исподнего и ошарашила:

— Ой, ты слышал?!

Оповестив таким образом всех в собственном доме, Боз-изен рванула с этой новостью наружу, вышла и, важно сложив ручки калачиком на передке, двинулась по домам. Так она прошлась с треском по всему аулу и с быстро сложившимся хвостом в виде одной девицы и двух баб добралась до жилища Кумсинай.

Боз-изен хотя и не супруга большого начальника, но была в курсе всех событий, происходивших в волости, вмешивалась и в партийные дрязги, и вовсю крутила богатыми господами, ухо держала востро, до всего ей дело, общественная, значит, была личность. С мужчинами могла сразиться и в шашки, и в карты, за компанию табак заложить за губу, го сть у нее непременно запоет, а если разойдется, то и сама затянет с ним песню. И с молодыми она свой человек. Лишь один крохотный дефект присущ был ее персоне: на ней самой платье всегда в идеальном порядке, а вот до остальных женских забот ей дела нет. Новенькие одеяла раскиданы как попало, постель никогда не убирается, замусорена, вещи в беспорядке. Мерзкая Рыжая так и треплется о ней: «Задницу даже свою не подошьет!»

Рядышком с Боз-изен крутилась весьма схожая с ней красивенькая романтичная девица. Это Айтжан, что ли? Да, она. Свою Айтжан она нахваливает, просит помузицировать на домбре, песенки спеть, сводит с парнями и сама среди них, а дойдет во время шуточек до непристойных выражений, куца там этой Айтжан до нее самой. Так вот, выдала она недавно эту Айтжан замуж, теперь скучала без затей, а тут вроде как сам Бог послал такой удачный случай развлечься Боз-изен:

— Бог мой, нет чтобы зайти к нам, потащилась к этой несчастной Кумсинай, с чего бы это?! — идет и возмущается.

Боз-изен любопытно: что собой представляет девушка, на которую глаз положили русские? Чем хуже ее Айтжан? Как одета? Конечно, не те вопросы, Боз-изен важно увидеть, что с ней стало после русских? Это только и узнать. Русские заскакивали и в ее аул, бабы-девки попрятались среди скал, а она сама попала троим солдатам в руки, натерпелась от них. Одна девушка из нижнего в ауле дома тоже не успела скрыться и от таких дел помешалась, лежит до сих пор тихонько так у печки. Однако способно ли даже такое насилие изничтожить в женщине ее натуру в самом что ни на есть естественном чувственном смысле?

Заходит Боз-изен со свитой под крышу Кумсинай, в уголке кто-то, свернувшись, лежит. Вряд ли дуана, он, кажется, бродил ще-то там, за домом, откуда доносился собачий лай. Боз-изен передала спутнице лампу, подошла к лежавшей и приподняла с ее лица край чапана. Акбилек спит, посапывая, струйка слюны протянулась от края чуть приоткрытого рта.

— Э, бедняжка!

Кумсинай сунулась сзади:

— А что вы хотели? Пусть поспит.

Боз-изен подняла чапан на спящей выше, оглядела костяные пуговицы платья, чуть ли не под подол заглянула, ощупала все карманы, потрогала кожаные чулки. Закончив свои манипуляции, поправила растрепавшиеся волосы и заключила:

— Девушка, со всех сторон девушка!

Стали обсуждать и чапан из шелковой ткани, и безрукавку, расшитую полудрагоценными камнями, и батистовое платье, одна говорит: «Платье, как у Айтжан», вторая не согласилась: «У Айтжан получше». Пришлось самой Боз-изен высказаться, по ее мнению выходило, что женщины ничего не понимают в вещах, у Айтжан все в пять раз качественней да богаче. Айтжан и умнее. Те же русские за ней не угнались, спаслась от позора. Да и самой ей повезло (то, что она затяжелела тоща от кого-то из них, не в счет).

Покалякали, нарастабарились женщины, вдоволь наболтались и разошлись — каждая к своему казану.

Дожидаясь жену, Мусабай что только ни передумал, да так ни к чему и не пришел в своих мыслительных потугах, скособочившись на постели, ну прямо как арабская буква د. суть в том, что был он из скоробогатеев и чувствовал себя еще в новом состоянии достаточно зыбко (еще вчера был среди городской бедноты, как, впрочем, и его жена). А поднялся благодаря своей супруге, ее станом, можно сказать, все нажито. А туг в прошлом году пропали у него две кобылицы и обнаружились на пастбищах Мамырбая, да дотянуться до них он так и не смог.

Непременно должен был Мамырбай прикрыть своих, даже если их дела являлись очевидным конокрадством, иначе как он будет выглядеть перед своими людьми-то, как удержит под собой? А теперь его дочка попала к нему, как тут не отыграться, вот какая темная идейка бродила у него в голове. Припрятать девчонку, так весь аул уже знает про нее. Даже если свои не донесут, выдаст Бирмаган. Этот работник все лето ссорился со всеми мужиками, к бабам лип, как смола. Да еще его рыжая баба… А если отве сти ее к кому-нибудь подальше? Тоже никак не утаишь. Всем известно, что разыскивают Акбилек. Может, подсунуть ее под какого-нибудь парня для пущего позорища? Только какая от этого прибыль? Нет, надо выдумать такой болезненный ход для Мамырбая, чтобы знал… Но что тут выдумаешь? Вот проблема — тяжеленькая проблема. Тут и жена явилась и давай рассказывать, какая красавица эта Акбилек, да так расписывала ее, что и у него появилось похотливое желание. Да что он мог, минуя Боз-изен?

— Да какое мое дело до ее красот! — только и воскликнул в сердцах.

— А кто сказал, что есть тебе до нее дело? — туг же поставила она его на место.

Оставалось Мусабаю так и лежать на боку, пыхтя да пуча глаза. «Подвинься!» — пихнула его баба, легла к нему спиной и пригорюнилась, вспомнив давний неразрешимый вопрос: «И как я вышла за этого дурня?»

В полночь попробовали разбудить Акбилек к чаю, но она так и не проснулась. А утром раскрыла глаза — дом полон людьми. Посмотрела направо, а там сидит дядюшка ее двоюродный Амир.

— Дорогая моя! — воскликнул Амир, челюсть его задрожала, руки растопырил.

— Дядюшка! — только и воскликнула Акбилек, прижалась щекой к его плечу и зарыдала.

Приехавшие из родного аула вместе с Амиром двое парней переглянулись и, как ни пытались придавить хрипы в горле, не сдержались и сотрясли ревом свод обиталища Кумсинай. Звуки эти подвигли и женщин прийти в волнение, и они хором запричитали, даже Боз-изен горе стно прислонилась к печке и вздохнула:

— Иначе как!

Но все равно собравшихся женщин не удовлетворила развернувшаяся сцена, они посчитали, что Акбилек недостаточно горько плакала, не было в ее плаче ярких интонаций. Не смогла отчаянно запричитать первой, как принято даже на обычных проводах или там похоронах, упоительно, с надрывом вынести красным словом прячущееся сердечко свое, чтобы переполнившая ее то ска выплеснулась более-менее приличной агонией, а так простенько зарыдала, и все тебе.

Ну не научилась Акбилек причитать, как положено, казалось ей, что до первого горя — прощанья с родительским домом — ей ой как еще далеко, все ребячилась в пятнадцать лет… Голосила лишь раз при быстро обмякшем теле матери, а потом горевать о своей головушке пришлось тихо-тихо… Понятны ли были вообще причины ее такого простенького поведения — неизве стно, но, видя перед собой всего лишь плачущего ребенка, были они весьма разочарованы.

Постояли-посидели они, молча поплакивая за компанию, да переглядываясь, пока Амир не объяснил свое скорое явление:

Как только вестник из этого аула ночью появился, сон как рукой сняло, вскочил на первую попавшуюся лошадь — и сюда.

Стало быть, пока Мусабай обсасывал свои мстительные мысли, Бирмаган посадил на самого быстрого скакуна своего человека и отправил к Аману, не глядя на наступившие сумерки. Рыжеволосая жена Бирмагана тоже не в стороне, поболе других проникнувшись сочувствием к Акбилек, оказалась ближе всех к ней и в сей миг, взяв ее за руку и стараясь не пялиться на нее, произнесла:

Услышали, так жаль стало тебя, больше чем родную дочь. Что мы еще могли?

А один из приятелей Амира:

Вот как родство у родственников-то проявляется, — сказал и уставился нагло на Боз-изен, словно давал понять: «Верховодила вроде как недавно, ну и что ты сейчас?»

Знал, конечно, о столкновении Мусабая с Мамырбаем. Еще бы, видать, он лично знался с угнавшими лошадей у Мусабая барымгачами. Услышав о родственных предпочтениях, Рыжая тут же зацепилась за сказанное и, дернув плечами, добавила:

Э, да о чем гут и говорить… Мы, как некоторые казахи, за чужое дерьмо не цепляемся…

Но Бирмаган не дал ей разогнаться, тут же оборвав липший бабский наскок:

— К чему толковать об этом!

Но даже перепалка меж супругами не обрадовала Боз-изен. Видать, не удастся ей вставить тут свое решающее слово, помрачнела, сжала плоские губы. Разве пришлось бы ей такое тут терпеть, если бы этот похрюкивающий кабан не послал ночью вестника на коне? А рыжая баба его… Сучка вонючая! Не пересчитать ее пакостей!

Кумсинай принялась заваривать чай. Аульчане вышли размять ноги. Рыжая стала приглашать Акбилек к себе, Амир же, воздав благодарения Богу, заговорил о возвращении домой. Тут и Бирмаган стал навязываться с гостеприимством, но го сти заспешили.

Если так, оседлаю для Акбилек своего гнедого иноходца, да и сам доставлю ее к отцу как полагается! — заявил Бирмаган и вышел.

Такой поворот событий окончательно сразил Боз-изен. Вернулась домой и:

Жизни тебе не видать, обжора! Сидит себе, как силой нечистой придавленный! — давай грызть мужа.

Мусабай отмолчался.

У своей коновязи Бирмаган, накинув на седло гнедого красивое одеяльце, посадил на него Акбилек, сам героем вскочил на кобылку и рядком с ней и Амиром двинулся в желанный всеми путь.

А дервиш отправился по своей дорожке.

По дороге Амир заговорил о том, как хорошо, что вовремя встретился дервиш, мол, и от дуаны есть кое-какая польза, бродит там и сям да везде, однако не одобрил его склонность к нищете, счел зазорной его привычку и зимой, и летом зазря ходить босиком. Попозже рассказал о захваченных белых, о Myкаше.

Ехавшая с низко опущенным лицом, Акбилек прислушалась. О пленении белых тут только и услышала… Поняла, и кем был тот человек, подошедший к ней, прятавшейся, скорчившись, той ночью в яме, и велевший перед уходом куда-то: «Полежи пока тут». Мукаш! Вот кто указал русским на нее. Перебрала все прошедшие дни и краешком памяти коснулась Черноуса. Миг — и вновь он перед ней: с ласками… с винтовкой… И удивилась, что жива, что едет с родными дядями домой. За сим странным удивлением навалилось чувство стыда. Теперь она не прежняя Акбилек, теперь она обслюнявлена, потоптана, измарана… Прежде девственно чистое, как молозиво, тело изгажено, пропитано грехом, меж нетронутых, белоснежных ее грудей свил гнездо ворон, не девица — курва. Невинное прежде сердце продрала червоточина грязная, нет оправдания.

Ой-ай! А как же мой нареченный? Откажется… конечно, откажется! К чему ему объедки русских! И если откажется, то кто подберет? Для людей я, как язва, гнойная язва! Ведь все это ты знала, знала! Наверное, у меня с головой что-то такое… Почему меня той ночью не разорвали волки так, чтобы и ноготка от меня, бесстыжей, не осталось?!

Все станут только отворачиваться от меня! От девки, истасканной, старой девки. И кожа вот — вся в морщинах, груди вроде как висят, спина кривая, бедра как расплющены… Губы бледные, вся холодная. Смотрелась в зеркало там, у русских, — лицо расплывшееся было такое, вроде и бельмо появилось… Чуток лишь пожила, а уже старуха!

Бог мой, Бог мой!.. Отчего я не пропаду куда-нибудь прямо сейчас, не погибну как-нибудь! Пусть конь споткнется подо мной, а я под копыта его без звука! Или провалилась бы подо мной земля и сглотнула бы меня! Можно и так: налетела бы черная туча и молнией меня ударила! Если и это невозможно, тогда пусть ведьма на меня налетит и меня задушит! Ну, если и так не случится, то как только приведут меня к отцу, пусть упаду, хлоп ресницами, и все, лучше умереть, чем жить и помнить!

Акбилек оглядела небо — нет, не появилась на небесах вызываемая ею грозная туча; взглянула вниз — земля как земля, даже не вздрогнула; ударила в конские бока пятками в надежде, что он понесет, споткнется, — вредный конь и не думал с ног валиться, как шагал себе спокойно в ряд с другими лошадьми, так и продолжал идти. Акбилек взглянула на близких дядек. А дядьки на нее и не думают глазеть, смотрят вперед, легонько подгоняя лошадей камчами, стремена под подошвами сапог у них лишь поскрипывают: «Когда наконец с нас сойдут?»

Акбилек решилась посмотреть, что там впереди. Взглянула — вот и аул. Увидела родные строения — слезы навернулись. Вон завидевшие их издалека женщины заспешили к ее родному дому. Вон и собаки с отцовского подворья забрехали. Вон даже телочки-соседки потянули в ее сторону, мыча, мордочки. Вот и до нее донеслись бабьи стенания.

Израненной душе вроде как и легче стало среди звуков запричитавшего хора, захотелось с ними зарыдать, сиявшее солнце скрылось за пеленой слез. Как в тумане, надвинулись на нее седовласые люди, старушки поддержали за локти, целовали ее в лоб и повели куда-то, а там поставили перед огромным-огромным человеком. Отцом. Акбилек плачет и плачет…

Бедняжка Акбилек! Кому как ни тебе заливаться слезами? Лишилась ты мамы, носившей тебя в чреве своем и вскормившей тебя терпеливо, как аруана своего верблюжонка! Потеряла ключик к завтрашнему, казалось бы, неминуемому счастью, опрокинулся и откатился прочь от тебя золотой котел, разлилось золотое масло. Юное девичье сердце перестало биться — обуглилось. Ве сенний бутон твой, не успев распуститься, завял, стал трухой. Светлая душа твоя покрыта пеплом. Плачь, исцелись слезкой! Смой слезами тоску! Море наплачь! Пусть штормит то море! Пусть вздымаются соленые волны! Пусть обидевшие тебя канут в них, и каждая капля в наплаканном тобой море пусть станет им ядом. Пусть все, кто ими любим и кто любит их, в вечном трауре стонут, как ты.

Часть вторая. РАНА

Винтовочная пуля вырывает целый кусок мяса — кулак вместится. Не залечишь, запустишь рану, прощайся быстренько, схлопотал такую вот пулю, человече, спасенья нет.

Свинец разворотил плечо Бекболата, да так, что рана зияла пещерой. «Пулю надо вытащить… Жвачка травяная — от тысяч травм да ран…» — лезли все с советами, пока приехавший из города телеграфист не заявил: «Не покажете врачу, умрет». Решили везти на лечение. В городе нашли сына Мамырбая, больше и некого. Толеген, почти родственник, принялся бегать по всяким городским конторам и добыл направление в больницу.

Бекболат отлежал в больнице где-то около двадцати дней. Видать, врачи отменно его лечили, через пару недель рука ожила, рана стала затягиваться. Со временем вроде как и прижился в больнице, и хотя царила кругом одна скука, стал привыкать к ее серым простыням, невыносимой вони испражнений, к растительной еде, несмотря на то, что жуть, как пучило от нее живот.

Настал день, когда доктора наконец разрешили ему самому сходить по надобности, Бекболат вышел наружу.

По двору передвигались туда-сюда, переговариваясь, светловолосые матушки, одетые во все белое, с белыми опять же повязками на руках, несут какие-то бутылочки, полотенца, чайники, тазы. С матушками, совершая обход больницы и отдавая какие-то указания, общался по-русски врач с тонко закрученными усами и гладко прилизанными, как телочкой, волосами, тоже в белой хрустящей одежде. И больничные стеньг, и потолок, и полы гладкие, словно рубанок по ним прошелся; выметено, чисто кругом — комару не за что зацепиться. Видя весь этот порядок да к тому же чувствовавший себя день ото дня лучше, Бекболат думал: «Как тут больному не поправиться? Никак нельзя иначе».

На ногах Бекболата ничего приличного — ободранные башмаки, одет в желтый халат с брезентовым воротником, голова повязана белым платком, тащится, подрагивая, как продрогшая в воде мышь, мимо доктора.

Врач спросил: «Куца собрался?» — впился в него глазами и, видимо, вспомнив, что сам разрешил больному встать, произнес: «Ладно, шагай дальше», — и подмигнул ему.

Ковыляния по больничному коридору и больничному двору, видать, чуть укрепили коленные суставы Бекболата, и тело все вроде окрепло.

Бекболат, приоткрыв ворота, выбрался на улицу. Век бы не видеть больничные углы и ветхую постель, пропитанную невыносимым запахом лекарств, перед глазами — сверкающий всеми красками день, воздух — звенит, а лишь взглянул на голубое небо, так словно заново родился, сам лицом посветлел и мысли прояснились, повеселел, взял да и двинулся в родные места. Так захотелось увидеть поскорее своих. А если о делах сердечных, вспомнилась Акбилек. «Я вот свет божий увидел, поправился. А какие страдания терпит она? Выплакивает в неволе глаза? Или убили ее русские? Или обнимает русского? Или они все разом…» — спешил и встал, как на краю крутого бездонного обрыва, все тело охватил зуд, на верхушке сердца словно оборвалась нежная жилка. Как стала рана чуть затягиваться, эти мысли не покидали его ни днем ни ночью, и чувствовал он под собой пропасть, и сердце сотни, тысячу раз разрывалось, но в этот раз сердцебиение как-то по-иному ощущалось. Вновь он мысленно видел Акбилек, но в бескрайней степи, наполненной вольным и беспечным течением живого мира, мимо реальности виделась она ему цветущим стебельком.

В больнице Бекболата два-три раза навестил Толеген, обходительный, складный парень. Придет и спросит сочувственно: «Как рана? Как себя чувствуешь? Как аппетит?» — вел разговор только об этом. Толеген как-никак — родной брат Акбилек, что смущало Бекболата и мешало ему спросить о ней. А тот сам не заговаривал о сестренке. Пытаясь окольными вопросами выведать хотя бы что-то, Бекболат расспрашивал его о том, что люди нынче говорят, но Толеген отвечал просто: «Да в общем все как прежде… Ничего такого особого не слышно…» — и об Акбилек ни словечка. «Ну что за тип, неужто так и не съездил, не проведал отца? Ведь мать убили его родную, сестренку похитили, должна же и у него душа болеть. Или такой он на самом деле? Очерствел, что ли, здесь в городе? Какой прок от такого сына бедному отцу?» — думал Бекболат, глядя на него, но как бы ни беспокоили его эти мысли, не стал ни в чем его упрекать. А тот поговорит еще с лечащими врачами, заглянет на прощание и уйдет опять. Была, мол, се стренка, да вся вышла. «Что ему нужно от меня? Что он тогда ходит?» — ломал себе голову Бекболат, так и не поняв, что это за человек такой, этот Толеген. Эта его скрытность заводила Бекболата в тупик и вьгзьгвата неясные опасения.

Теперь вставшему Бекболату особенно нетерпелось как можно быстрее узнать все, что случилось с Акбилек… У кого и как? Встретится ли какой-нибудь казах? Вчера с постели показалось, что в коридоре прошел казах, мелькнул в проеме двери и исчез. «Интересно, кто такой? Как он зде сь очутился? Впрочем, разве нет в природе казахов, заходящих к докторам?» — и, опираясь на стеньг, побрел следом, миновал угол… Добрел до задней двери больницы… а там на ступеньках сидят двое в лисьих треухах и беседуют о чем-то. Наткнувшись на них, Бекболат обрадовался:

— Ассалаумалейкум!

Казахи повернули головы и бросили на него острые взгляды. Один из них, как и положено казаху, ответил на приветствие. Другой же, обутый в русские сапоги и одетый в отлично сшитый чапан смугляк — тот еще подарочек! — сверкнул задиристыми глазами и оттопырил губу. Над гладеньким, как луковица, лицом нависает аккуратный черный мат ахай. Бекболат поздоровался еще раз. Тот нехотя ответил на приветствие, словно говоря: «Тебя-то кто звал?» С появлением Бекболата казахи замолчали. Но скоро, думаю, им самим стало неудобно: обладатель сапог спросил имя у Бекболата. Услышав, как его зовут, парень заговорил приветливей:

— А, так это вы тот самый Бекболат? Присаживайтесь, — и подвинулся, приглашая сесть. — Вы ведь тот, кого недавно подстрелили?

Бекболат спросил:

— А вас я знаю?

— А я Блестящий из такьгровских, — ответил парень таким тоном, словно всем на свете должна быть знакома его блестящая физиономия, усмехнулся и погладил чисто выбритую голову, подчеркивая особую значимость своего блеска. — А его зовут Мусатаем, родня нам.

Бекболат сказал Блестящему:

— Е, кое-что вроде слышал о тебе.

Блестящий дернулся и тут же впился в него глазами:

— И что же вы обо мне слышали?

Бекболат с чуть заметной заминкой ответил:

— Слышал, что грамотный, шустрый парень.

На эти слова Бекболата Блестящий ответил:

— Слышал, небось, как мы схватились вот из-за слез народных с Абеном Матайиным? Что будет — один Аллах знает, — и резко вытянул шею, как ястреб, завидевший уточку.

Бекболат сделал вид, что понял его:

— Е.

«Е!» — и ни звука больше.

Нашелся ворон на орла! Кто Абен, а кто он? Тот — лев, а этот — мышь. Баю Абену семь волостей смиренно в рот заглядывали. Не Абен разве ездил в Петербург и в го стях у самого царя побывал? Да как вздумал он биться с таким, с какого такого блеска своего, с какой такой силушкой? Несерьезный, видать, парнишка… вот и все, что пришло на ум. Но Бекболат не стал высказывать свою оценку заявленной схватки, он соскучился по другим новостям и стал осторожно выспрашивать о другом.

Блестящий был посвящен во все новости, слышал все сплетни, только уши распускай — так заливался. Язык не замирал. От его болтовни Бекболат стал обалдевать, душа вон. А тот все в одну кучу сыпал и сыпал: какая партия победила на выборах, кто взятки берет, кто дает, кто выставил свою дочь родную на выборах как приманку, чей скот, дом был разграблен, у кого дочь, жена сбежали, кто с кем рассорился-подрался, как воюют белые с красными, кто попал под суд,

на кого накатали жалобу, кого в газете пропечатали, кто сел в тюрьму, кто освободился, за кого залог заплатили. Для него не существовали незнакомые акимы, не было человека, с кем бы он не переговорил, и законы он все знал. И все он видел собственными глазами, на ощупь, на зуб пробовал и все доносил, не пролив ни капельки, убеждал, клялся, время от времени авторитетно заговаривая по-русски. Бекболат деревенел, скисал, что никогда с ним не происходило прежде, не верил, а изумлялся словам Блестящего. Наконец наступил миг, когда Блестящий, показав, какой он знаток законов да как речист, до стиг самой высокой степени удовлетворенности собой. Обрушившееся на Бекболата словоизлияние представилось ему густым кустарником с наваливающимися друг на друга ветвями без единого просвета, и метался он среди фраз, как гончий пес за призрачным зайцем, и, не в силах зацепиться хотя бы за одно словечко, слышал лишь гул. Хоть и гудело в голове страшно, он все же выловил одну интересную для него весть. Эта ве сть — пленение белых из Карашатского ущелья. Как только услышал об этом, то сразу заговорил сам:

— Е, ладно! Святые, ай! Всех взяли?

— Всех. Всех повязали, ни одного не упустили.

Хотел было спросить: «А Акбилек где?» — да язык не повернулся спрашивать о ней прилюдно, подумают еще казахи: «Что это он о девке, с которой потешались русские?» — и станут насмехаться. Видя, что расспросы множатся и разговору нет конца, пришедший к Блестящему натуральный казах не выдержал и, встав со словами: «Схожу кое-куда — дело есть одно», ушел. С его уходом Бекболат более открыто, выдавая свое волнение, уставился на Блестящего. И в какой-то момент подмигнул ему, как человек, собирающийся доверить ему свои самые сокровенные слова:

— Я хотел спросить вас кое о чем.

— Спрашивайте, спрашивайте, — проговорил Блестящий скороговоркой.

— А что с дочерью Мамырбая: о ней ничего не слышали?

— Нет. О ней не слышал. Самих-то белых только вчера к вечеру в город привели. Узнать можно. Понимаю, она ведь, как говорили, ваша невеста, — ответил Блестящий и добавил по-русски: — Жалко, жалко!

— Святые, ай! Если можно узнать, так узнайте для меня…

— Будет сделано. Сегодня-завтра узнаю. Люди приезжают с тех краев каждый день… Но какая сейчас в этом нужда?

— «Какая нужда?» — эти слова больно задели Бекболата: люди наверняка считают, что и не нужна она теперь никому. Бекболат сжал в горле горький комок и сказал:

— Все-таки.

Блестящий для вида согласился с ним. На крыльцо вышла матушка в белом платье и обратилась к Бекболату, поманивая его пальцем:

— Эй, киргиз!.. Доктор…

Бекболат поднялся с места, а Блестящий укоризненно покачал головой и заговорил по-русски, посматривая на Бекболата:

— Нет, не могут не унижать: «киргиз да киргиз», отродье босяцкое! — Глянул на санитарку-матушку: — Ты почему не обращаешься к товарищу «товарищ, гражданин»?

Бекболат усмехнулся, непонятно над кем: «Вот как! Такого жеребца на них и не хватало!» — и скрылся за больничной дверью.

— Е, так об этом Блестящем шел слух! — проговорил Бекболат, проходя по больничному коридору.

Оказалось, звали кушать. Бекболат присел с неохотой глотать из жестяной миски жиденький бульон. На вкус ему все одно, что суп, что вода: мысли путались, рвались, словно в бреду.

Убили русские Акбилек? Или осталась жива? Если мертвая, то и толковать не о чем. А если жива, сидит у себя дома, тогда что?

Какая она была, когда он впервые ее увидел, когда с компанией охотников с беркутами заехал к ней! Лицо белое, лоб открытый, шея лебединая, глаза сияют, брови тонкие, губы нежные, пухленькие, как у младенца! Фигура точеная, без единого изъяна, как ве сенний росток. А когда зазвенела она монистами в косах, вскакивая с места, когда округлила коленями белый подол платья, присев снова, когда прошлась в щегольских туфельках, выходя из комнаты, засмеялась с серебряным звоном, пошептавшись с матерью, когда разливала чай, чуточку смущаясь и представляясь тихоней, когда, придерживая тремя пальчиками, подносила пиалу, выстреливая глазами из-под падающих тяжелых ресниц, один из его приятелей уронил сахар мимо чаши. Попытался отшутиться:

— Какие в этих краях уточки трепетные! Чувствуют ястребов издалека.

И услышал в ответ от матери:

— А как же, если ястребы зоркие. — И тут же: — Акбилек, душа моя, проводи гостей до коней! — и сама с ней вышла отвязывать уздечки от коновязи; а у той оголилась нежнее шелка приподнятая рука: «Доброго пути!» — и, сверкнув глазами, наигранно склонила голову… все, все помнил, а лучше бы забьпь.

Особенно неповторим ее голос. Засмеется, и ты не знаешь, в каком ты мире. Все женщины на свете недостойны ее ноготка, ее следа.

И так день и ночь, и день следующий думает об Акбилек Бекболат. Как бы он ни пытался отне стись к ней с отвращением, даже ненавистью, она снова встает перед его взором такой, какой он увидел ее первый раз — ангелом во плоти. Пытался выбить ее образ из головы, вспоминая о своем иноходце, о своем ружье, охотничьих историях, — все мимо. Жеребец, дичь, зверь, забава, самые изощренные фантазии — все она заслоняла собой, все в конечном итоге приводило к мыслям о ней. Все заворожила собой Акбилек. Сам не понимал, почему.

Бекболат то встанет с койки, то ляжет, нестерпимо ему. Заглядывал несколько раз к Бле стящему с одним и тем же вопросом — нет новостей. Так что и спрашивать стало совершенно неудобно. Действительно, скоро станет посмешищем для всего мира. Вся вселенная разме стилась для него на кончике языка Блестящего, тянет к нему, и все тут. Но Блестящий всеща занят, ведет свои бесконечные разговоры со всеми встречными-поперечными казахами. Каждый переговоривший с Блестящим казах рождает в Бекболате надежду: «Е, этот, наверное, что-то рассказал об Акбилек». Но его ожидания никак не сбывались.

Бекболат стоит, опершись на перила больничного крыльца. На бревнах у сарая сидит Бле стящий и беседует с очередным казахом. Вот, наконец, наступил миг, когда он, проводив собе седника, качая головой, запахнул больничный халат и поспешил к Бекболату, возмущаясь по-русски:

— Вот жулик, вот ма-ашенник!

— Что? Что он сказал?

— Шорт знат! — И продолжил на родном языке: — Заверяет, что решили, что почтальон ограбленной почты ни в чем не виноват, теперь точно не оберешься неприятностей. А ведь меня из-за этой почты и арестовали!

И Блестящий объяснил суть дела. Бай Абен враждовал с волостным… Волостной вынес ему приговор и, скрепив его печатью аульного старшины, отправил с почтой в город. Абен прознал про интригу и послал вслед трех всадников. Они догнали повозку и, отобрав у возчика почту, выкинули его на дорогу, затем сами доставили груз в город. Приговор уничтожили, а остальные бумаги снесли в Совет. И заявили там: «Возчик сам почти напал на нас, требовал единственную нашу лошадь, не получил, тут же почту разбросал по сторонам, ну мы и собрали бумаги на дороге, вот, привезли». Волостной — родич Блестящему. Приговор с политикой наверняка подсказал ему сочинить сам Блестящий. Не получилось, ну понятно, отчего он так бесится: «Шорт знат!»

Все равно все смазано. Материалы давно уже в губернию отосланы. Не сегодня, так завтра посажу Абена. Бог все видит! Да не буду я Блестящим, если не посажу! — горячился Бле стящий, подбив в заключение речь своим «шорт знат!».

Когда наконец Блестящий заткнулся, Бекболат попытался сменить тему:

Тот парень, одетый, как русский, служит где-то?

Блестящий с недоумением посмотрел на него, соображая, зачем он спрашивает:

А? Он агент ЧеКа.

Нет казахов, не знавших, что такое ЧеКа и кто такие агенты. От них держись подальше. Но Бекболату все равно, он тянет свое:

А кем он вам приходится?

Ты думаешь: есть места, ще нет наших людей? Да в ЧеКа все наши!

Тогда как вас арестовали?

Ой, дорогой! Это еще как посмотреть на это, — и подмигнул Бекболату. — Меня аре стовать нельзя. Я на следующий же день выйду. Как тебе моя тюрьма? Всегда можно найти решение. Арестован, слов нет, а вот лежу в больнице, — и помахал неведомо кому рукой.

Бекболат произнес еще пару незначительных фраз, а затем спросил о девушке. Блестящий ответил:

— Нет, пока ничего не слышно… — И добавил: — Чем думать о девице, подумал бы лучше о девичьих проделках.

— Е, при чем здесь это?

— Шорт знат! Тут агент забавную историю рассказал.

— Какую историю?

— Здесь одна учительница Мадиша жила. Ну ты ее, наверное, не знаешь. Полукровка. Был такой заносчивый рыжий старик ногаец… Лавку держал. А жена его казашка. И трое дочерей у них: Кадиша, Мадиша, Загипа. Вертихвостки. Мадиша совсем молоденькая. Так эта Мадиша встречалась с командиром одного отряда. Любила прокатиться с ветерком на его скакуне за городом. Ну однажды ночью кто-то в бахче лежком барахтается. Старик сторож пошел посмотреть, что такое, а они двое в разные стороны бегом. Сторож глядь — что-то белеть на земле осталось. Смотрит — коротенькие такие трусы. Ну, старик эти трусики ошес в ЧеКа. Как положено, вызвали Мадишу в ЧеКа и говорят: «Узнаешь?» — а она то пытается схватить трусы, то плачет. Ой, стыд, ай!.. Над этим случаем и смеялись… Ославила и казахов, и ногайцев, а?

История Бекболату не показалась смешной, и он пробурчал, словно она касалась лично его:

— Так она же по своей воле.

— Е, этим городским девицам только и надо, что потрясти своими прелестями, — произнес Блестящий и дальше опять заговорил о каких-то непонятных проблемах.

Бекболат слушал его и, не желая признать даже в мыслях своих причастность к этой грязи Акбилек, проговорил:

— Город, конечно, развращенное место.

Вот так беседовали, тут в больничных воротах показался еще один казах. Блестящий тут же подскочил к нему и завопил:

Е, Жамбырбай, как живете-поживаете?

Поздоровавшись, Блестящий повел Жамбырбая в сторону, к бревнам, усадил его на них, и они заговорили меж собой. Говорят, говорят. Бекболат не отрываясь смотрит на них. Наконец Бле стящий взглянул на него, потом снова вцепился в Жамбырбая и о чем-то стал расспрашивать. Жамбырбай отвечает, Блестящий прерывает его и снова что-то выспрашивает. А затем улыбнулся Бекболату и подозвал его рукой.

Сюйинши! — потребовал награду за радостную весть.

Бери, бери, — поспешил с ответом Бекболат.

Девушка вернулась домой живой-здоровой.

О святые, правда? Святые, ай, неужели правда? — только и твердит.

Станем мы врать?

Святые, ай, святые, ай!

С этой минуты Бекболат только и думал о том, как бы ему поскорее выбраться из больницы. На следующий день Блестящий при встрече с ним снова заговорил о бае Абене:

— Хочу еще одну жалобу подать. Если написать от твоего имени, как думаешь?

Бекболат ужаснулся. Если он и судился с кем, то только с волками и лисами, а судья — беркут, и жалоб на зверей, слава Всевышнему, писать не приходилось. Понятно, ответил как ответил:

Дорогой, не смогу я. В таких делах я никто.

Да ты что такой боязливый! Тут-то и бояться нечего. Все факты вот, у меня за пазухой, — и вытянул из внутреннего кармана пачку бумаг, а из нее листок, и давай: — Вот, вот, эта бумага его полностью разоблачает. И в нужное для разоблачения место давно отправлена. А это черновик.

Блестящий пошуршал бумагой и принялся читать. Бекболат вынужден был слушать. Послушаем и мы, кто его знает, может, когда-нибудь пригодится.

«Семипалатинскому губпробкому. Копия послана руководству «Казахского языка». Извещение от Жамандая Тайкот-улы, жителя Н-ското уезда Сартауской волости.

Дети разбогатевшего Абена Матайина выпили кровь у всех людей Сартау. Например, он в 1887 году был волостным в Саргау. В это время он вел себя как самостоятельный владетель: вроде автономии, ханской власти.

Все — налоги, сбор податей у простого народа, доходы, почта титулы, звания, должности — в руках только у приспешников бая Абена Матайина. А все документы аульных старшин и народных судей, которых он сам и выбрал, находились у его сына Абена, когда ему надо, вытащит бумагу да и подпишет, когда ему угодно.

— Правда?

— А откуда нам знать?

— Слушайте тогда.

Абен Матай-улы к тому развел кругом конокрадов и брал у них лучших лошадей. С того времени у него на руках: гнедой — вор Ахмет Сагынай-улы; вороной — вор Босага Салыкбай-улы; и еще серого взял.

— Я не знаю.

Также совратил жену одного человека, а потом за ненадобностью продал ее кому-то за скот. Эта привычка его до сих пор известна Совратил жену Бейсена Абиш-улы, продал Кулыку Буржыкбай-улы.

Также отправлял погостить своих подручных к свободолюбивым аульным старшинам, и если у кого мясо на столе оказывалось нежирным, выносил им приговор: столько-то лошадей, столько-то верблюдов за свою провинность обязаны были ему, зарезав, поднести.

— И это правда?

— Бывало, погостить он ездил.

Приводим список работников Абена Матай-улы: шесть табунщиков, ночью пасут четверо, днем — двое, трое овцеводов, двое — ночью, один — днем, один пасет верблюдов и еще один — коров. На два его дома четверо доильщиков кобыл, двое убирают навоз, к тому же на эти же два дома шесть доярок. Всем им не заплатил ни копейки. Причины: вдовы должны за мужей, кто-то должен скотом, кому-то пообещал помочь жениться, кому-то — укротить разгулявшуюся бабу, кого-то обвинил в воровстве, кого-то просто считает своим рабом. Считает, что такое ему позволяет вера и служба А в жизни такой порядок, что после царя — освободителя нет такого официального права иметь рабов. Прошло уже 52 года с тех пор. Рабом у него Мусапир Жайтуган-улы, ходит за его лошадьми. А его детишки тоже, как рабы, пасут хозяйских баранов.

— Ну, что на это скажешь?

— Не зря же у него так? Если ты богатый, то как без работников?

Также сообщаю, что в 1914 году Абен Матай-улы имел подряд на Копкольском заводе.

Возил туда каменный уголь, за пуд 11 копеек, а всем возчикам платил 9 копеек. Перевез один миллион пудов угля. Получается, что за счет возчиков он получил прибыли 20 тысяч рублей. В те времена, если посчитать, достоверно средняя лошадь стоила 20 рублей. Получается, что за счет всех возчиков он приобрел тысячу лошадей. А управляющему того завода был дружком, подарил ему двух прекрасных коней, два отличных двуствольных заграничных ружья. А когда подряд закончился, он велел украсть подаренные своему дружку-управляющему коней. И закадычного друга предал.

— Вы и об этом не слышали?

— Слышали, не зря говорили. Но откуда нам знать, сколько он там дохода получил с подряда? И лошадей своих вернул, это точно.

Также в 1916 году он взял на Сарадырской ярмарке у купца Петра Павлова подряд на доставку на Иртыш 30 тысяч пудов немытой шерсти, за это получил 1 рубль с пуца, а возчикам заплатил по 90 копеек. Таким образом он съел три тысячи рублей народиBIX денег. В те времена овца стоила 6 рублей. Получается, что он обогатился на 500 баранов.

Когда 25 июля 1916 года на Карабасском заводе вышел приказ о привлечении чернорабочих из инородцев, Абен Матай-улы заполучил оборонный подряд на вербовку. От желавших освободиться от работы он получил 96 лошадей, кроме того, оплату за завербованных рабочих от завода по подряду. К тому же вписывал в списки вместо мужчин в возрасте от 19 до 31 года детей и притворно больных, от других требовал по лошади, а если не давали, то грозился упечь. Так заполучил 140 лошадей. Нажились на этом четверо, с которыми он поделил выручку: Акып Жамышбай-улы, Сейит Толемис-ульг, — тут Бле стящий осекся, так как Сейит приходился не кем иным, как родным отцом Бекболату…

Озадаченный Бекболат только и сказал:

— Нет, наш отец тут вроде ни при чем…

— Если ни при чем, то значит ни при чем, — сказал Блестящий и продолжил читать.

К тому же, став в 1919 году дружком городского коменданта Алексеева, зажал ненавистных ему людей, упек их за решетку. За освобождение поимел большие суммы. Комендант устроил Матай-уле победу на выборах на должность председателя Земского собрания. После этого Абен Матай-улы отправился в Шили и Шенгели, запутал тамошнее население и привез 30 лошадей.

Также в прошедшем августе месяце волостной правитель Аббас Матай-улы, ссылаясь на якобы приказ Колчака и земства, распорядился собрать налог в сумме 130 тысяч рублей, подгонял аульных почтовых угрозой выслать отряд по налоговым сборам, у всех известных людей отнял деньги. Из тех денег третью часть, мы считаем, присвоили волостной Аббас Матай-улы, Абен Матай-улы и… (опять споткнулся на имени) и аульный старшина Жусип-улы.

— Будете спорить, что такого не было или нет?

— С чего это нам спорить? Деньги он собирал. Только кто знает, кто там и как нажился…

— А не знаете, так слушайте дальше.

К тому же в 1919 году, находясь в Семипалатинске, нашел ход и к казне Колчака и обещал поставить армии 300 лошадей. Вернувшись домой, выслал 70 коней. Привез мануфактуры на 70 тысяч, на 30 тысяч чай и фабричной выделки кожу, кроме того, денег сто десять тысяч рублей. А взамен недопоставленных 230 лошадей перечислил в казну Колчака 500 рублей. Но и после этого под предлогом сбора лошадей отправлял в свои табуны лучших чужих коней. Несмотря на присылаемые официально ему телеграммы, лошадей не отправлял, таким образом Матай-улы и (невнятно пробормотал имя) — улы эти 230 лошадей присвоили…

— Как раз в то время наш отец с такими примерами был не согласен, от того и разошелся с ним, — принялся: заверять доносчика Бекболат.

— И с этим не спорю, но ведь они общались.

— А можно как-то по-другому?

— Нет, это потом обсудим…

После этого состоялись общенародные выборы. Представитель Шамен Айдарбек-улы приехал в Сартау и после переговоров с Матай-улы выдвинул на должность волостного ревкома Жусип-улы, бывшего 20 лет назад 3-м аульным старшиной. Делать нечего, что спросишь, вот так один Матай-улы заменил собой выбор всего населения своего волостного ревкома. После этого заявил, что пришел приказ забить 40 быков, и с помощью милиции отобрали у 40 человек имевшихся у них быков.

— Точно. И у нас одного быка отняли.

Известно нам, что казна оплатила этот забой скота. Но нам от этого не легче, мы ведь знаем, кто из наших злодеев это мясо съел.

К тому же Матай-улы построил себе в двух местах две зимовки. Одно строение у родника Шакат на землях Алкебая и Корабая, Боксар-улы… Второй дом выстроил на восточном берегу озера, отняв землю у детей Курманбая, и северный берег занял, отняв землю у детей Топпазара, всех обездолил, заставил страдать бедняг.

— И это, скажешь, вранье?

— Нет, зимовки построил и земли занял.

Собрал со всех сторон лучших строителей бревенчатых домов, заставил их трудиться то на постройке одной зимовки, то на другой, а потом не оплатил им их труц. Дома у себя еду не готовит, а отдает распоряжения соседям: придем в гости, готовьте кумыс да мясо отварите пожирнее. Если съест со своими приспешниками у кого-нибудь жирного барана, то народ этот день считает для себя неубыточным.

Мягко говоря, жители Сартау — овцы, Абен Матай-улы — волк. Как бы ни было много баранов, что они все против волка?

Эти все злодеяния всем изве стны, стоит их только собрать вместе, а если справедливый человек пройдется по домам потерпевших, то все ему расскажут о еще неизвестных преступлениях.

Цель моего извещения: если справедливая власть проявит свою справедливость, то идеалы огромного числа народа будут удовлетворены.

Также в своем заявлении прошу: о ставить мое имя в тайне от Абена Матай-улы, гнев Матай-улы страшен, меня в покое не оставит.

Заявитель.

1920 год, 20мая».

Блестящий закончил читать донос, выпер вперед обличающий перст, ногтем безымянного пальца прочертил на бумаге:

Вот тут 15 фактов, 15 непотопляемых уголовных статей, хоть к заднице камень привяжи, в хвост и в гриву!

Откуда нам-то знать? Мы люди простые, — произнес Бекболат и развел руками, перепугавшись сам этой бумажки.

В те смутные годы его отец был с Абеном в ссоре. Причина ее заключалась в том, что не поладили они при дележе суммы, полученной от недопоставленных Колчаку 300 лошадей, вот и обиделся он на Абена. С тех пор не отозвался ни на одно его приглашение. Абен решил, что трус голову не поднимет, и при сборе 40 быков отнял одного и у Сейига. Сейиг не образумился. Тогда Абен стал поддерживать в противовес Сейигу его одноаульчанина Дурбеуила, сделал его важной фигурой. Сейиг не мог позволить начальствовать Дурбеуилу и организовал в ауле свою партию. Абен подначивал Дурбеуила. И тот, ссылаясь на долги Сейига перед кем-то, наслал на него милицию и отнял у него одну корову. Попытался Сейиг руками своего сына вернуть потерянное, да без результата. С тех пор пинки коленом от Абена только множились. Посягал даже на женщин его дома, на его земли, конокрадов насылал, что говорить — много чего неправедного натворил. Сейигу в борьбе с Абеном не на кого было опереться, открыто выступить никак не мог, и все! же поднапрягся и кое-как спихнул с поста волостного —* ставленника Абена — и на его место выдвинул городского сапожника-коммуниста. Сапожник хоть и коммунист, но все равно сапожник, хиловат оказался против Абена и слегка умом свихнулся. Плохеньким оказался волостсным — как легко его накануне с почтой обскакали. Историю эту Бекболат уже знал наизусть. Она ему была неприятна, но и отбросить ее просто так уже нельзя было:

Наш отец действительно недоволен был Абеном. Можно убрать его имя из этого заявления?

Блестящий ответил, рассчитывая на наивность приятеля:

Е, абсолютно можно, — заверил он, не вспоминая, что копия доноса давно отослана в органы. — Потому что Блестящий заботится о людях.

Но Бекболат уловил некоторую уклончивость ответа и решил устранить все недоговоренности:

А если это заявление уже отослано?

Е, это легко поправить. Найдем выход.

Будет правильно, если найдем, — вот и все, что сказал, хотя и не поверил полностью.

Недоверие к Блестящему имело свое оправдание. Да и как тут верить?

Блестящий — прогремевший аферист. Нет ни одной интриги, к которой он был бы не причастен. Начинал он толмачом у бая Абена. Знатную школу прошел у Абена, хватал все, что попадало под руку. И к краже государственных денег был причастен. У многих брал в «долг» — терпели, так все поставил. После переворота, как только скинули царя, занялся организацией выборов, развел дачу взяток. Бывало, приглашали его на той в его же честь, а он морду воротит, сами, мол, ешьте свое мясо: великую значимость свою демонстрировал. Отчего не покочевряжиться, когда тебе семь девиц ноги моют. Представляясь то «комиссаром», то «налоговиком», утверждая, что имеет приказ, мандат, собирал дань по всем волостям. Да что там говорить, приходилось ему и людей убивать, и воровать, и готовить подложные документы с поддельными печатями. Все, к чему он ни прикасался, рушилось, бедовало. Сто раз попадал в тюрьму, сто раз из нее выбирался. Врал и по-русски, и по-казахски одинаково ловко. Сколько он девушек завлек, развратил, бросил, ему жениться да развестись так же легко, как вывернуть шапку да надеть. Даже камень, брошенный ему в голову, лип к нему, бьешь его, а он лишь жиреет, как барсук. Сучит копытами, как жеребец, лоб выпуклый блестит, глазки играют, ноздри курносого носа подрагивают. Поджар, живчик, подлетает, как черт. Не усмотришь, как мелькают его руки, не уследишь, куда двинулся, сто масок на лице.

Бекболат с изумлением думал: «Надо же, и такие люди бывают! Да наверняка бессмертный Такой выживет и в ледяной стране. В любом случае надо выбраться из больницы, к людям, в степь, к казахам, а этот… пропади он пропадом! Только голову морочит!» — с такими мыслями Бекболат направился в больничную палату. В коридоре встретил врача без белого халата, наверное, уже собрался домой. И опять пристал к нему со старым вопросом:

— Когда меня вы отпустите?

— Завтра, завтра, — ответил доктор.

У Бекболата слегка поднялось настроение, прилег на койку, и снова мысли об Акбилек.

На следующий день в положенный час врач осмотрел его рану, присыпал ее белым порошком, вновь перевязал и дал разрешение на выписку. Бекболат снял больничный халат, оделся во все свое и снова вроде как человеком стал. Вышел на улицу, отряхнул борта чапана, повел плечами, подобрался, как птица, выскочившая из клетки, и, не оглядываясь назад, решительно зашагал прочь.

День облачный. Ночью дождило, в колее телег — грязь.

Знакомый город, знакомая улица. По ней идут, ее пересекают матушки, солдаты, площадь перед уездным Советом наполнена казахскими лошадьми…

Бекболат миновал два-три квартала и добрался до квартиры Толегена. Самого Толегена дома не оказалось, на службе. У плиты русская кухарка готовила обед.

— Аман, аман, — здоровается, узнавая…

— Е, не много ли мяса варите?

— Гости придут, — отвечала по-казахски, как могла.

— Какие гости?

— Комиссары собираются.

— Буду и я гостем, — произнес Бекболат, улыбаясь.

— Хорошо. Водки много, свинина есть, — пошутила.

— Брось, ешь сама свою свинину!

Кухарка рассмеялась. Бекболату хотелось о многом поговорить, но не с ней же… прошел из кухни в комнаты. Кухарка, недавно вымывшая полы, закричала:

— Эй, ноги вытри! — и схватила его за рукав.

— Е, отстань! Ноги чистые! — ответил Бекболат и, протянув по влажной тряпке,

лежавшей на пороге комнаты, подошвы сапог, прошел в нее.

Две чистенькие комнаты. Центр первой занимает большой стол. Вдоль него — стулья. В углу на вешалке висит одежда Толегена: двое брюк, одни из черного сукна, вторые из синей диагонали, шуба, брезентовый плащ, короткий камзол, стеганые штаны. И камзол и аульные штаны Толегену носить не к лицу. «Зачем он держит их?» — подумал Бекболат.

Посидел в этой комнате, разглядел, пощупал одежду, недоуменно покачивая головой: «Неужели все это он один надевает?», прошел в дальнюю комнату.

Между двумя окнами стоял письменный стол: на нем папка с бумагами, окаймленная кожей, четырехугольный каменный сосуд с медной крышечкой, по краям два бронзовых подсвечника и еще какие-то штуки для ручек, папирос. В стол встроена полка, плотно заставленная книгами. Напротив у стены стоит сияющая сетчатая кровать, белые подушки, стеганое одеяло. Перед кроватью — небольшой плюшевый коврик, над ней — большие фотографии, у нижней спинки кровати — зеркальный шкаф, обитые бархатом шесть стульев.

Толеген по натуре господин. Советский господин. И титул у него советский. Приятели и не зовут его иначе, чем Продком. Все на свете можно найти у Продкома: и костюм «Москвашвеи», и черную икру. И для него самого, и дшт его друзей бьпие Продкома представляется е сте ственным. Но у каждой медали есть оборотная сторона. Вот и приходится ему от приятелей слышать иногда по поводу своего растущего благосостояния:

И откуда ты все это берешь?

Толеген усмехнется и отвечает:

Таков круговорот в природе.

Прием гостей в доме у Толегена связан с тем же круговоротом. А что делать! Партийцы заговорили о том, что убийцу его матери, пособника насильников его сестры следует устроить

на должность. Мол, у Мукаша есть заслуги перед партией. А выбор места поручили определить Ревкому: ревкомовец Балташ — бедняк, человек уклончивый, кто знает, что он предпримет, вдруг возьмет и пошлет Мукаша волостным в Сартау. Ко всему надо учесть и то, что бай Абен пере ссорился со всеми богатенькими волостными, наделал ошибок: в стороне стоять не будет.

Наконец появился, тонко кривя бе сцветные губы, и сам Толеген с разбухшим портфелем под мышкой, в серой кепке, из-под которой виднелись черные кудри и мышиные глазки. Войдя в дом, переговорил с кухаркой, пристально огляделся, оценил:

Великолепно, великолепно, — проговорил по-русски.

Услышав его голос, Бекболат вышел к нему навстречу. Встретив между двух комнат, здороваясь, протянул ладони. Толеген поспешил перешагнуть порог, а только затем свел свою протянутую все же руку с ладонями гостя. Непонятно, отчего, видать, слышал о русской примете и поостерегся здороваться на пороге.

Как здоровье, рана как? Поправился?.. Хорошо… Служба все время отнимает, не смог вырваться к тебе, — и принялся шумно и нудно осуждать себя за то, что не проведал в последнее время Бекболата в больнице.

Возложил портфель на стол, отошел в кухню, отдал какие-то распоряжения кухарке и, возвращаясь, продолжил:

Есть новости и из степи. И в вашем ауле благополучно… И наш отец… — помешкал. — Настроение у него вроде неплохое.

Промолчал о том, что нашлась его сестренка. Ждет, как себя поведет Бекболат, а тот с чуть заметной радостью проговорил:

— Да, слышал, наладилось.

Толеген, почувствовав, что Акбилек по-прежнему еще желанна для Бекболата, взглянул на него поприветливей. Не зная, как выразить именно к нему свои симпатии, вытащил из кармана серебряный портсигар, наполненный дорогими изящными папиросами:

Закуришь?..

Бекболат, не имевший привычки курить табак, все же посчитал неудобным отказаться, неловко потянулся к протянутому к нему портсигару, ковырнул двумя пальцами и, рассыпая папиросы, все же зацепил одну. Две-три папироски покатились по столу.

Ничего, ничего, — поспешил успокоить диковатого земляка Толеген и сам собрал их в свой портсигар.

Почти трепетная приветливость образованного старшего брата Акбилек польстила Бекболату, и он в мыслях восхитился будущим родственником: «Этот парень всего достиг, любой похвастался бы таким шурином».

Толеген вытянул из своего глубокого кармана белый платок, обильно орошенный душистым одеколоном, помахал им и обстоятельно, проталкивая уголок пальцем в ноздрю, подтер нос. Молчать с гостем, тем паче с женихом, невозможно, неприлично, не дикарь же он, а о чем говорить — неясно, Толеген шагает по комнате, протирает нос платком и подумывает приемлемый предмет для разговора. Подходящей темой показалось предстоящее застолье:

Сегодня вынужден принимать гостей. Замечательно, что вы зашли в такой подходящий час.

Хотел было произнести присказку о том, что нежданного гостя ведет удача хозяина стола, да воздержался, показалась она ему слишком уж казахской, слишком двусмысленной, может и не прийтись по душе жениху. И Бекболат хотел ответить на его любезные слова, пошевелился, но не нашелся, что сказать, лишь смягчил выражение лица, что показалось ему красноречивей всяких словоизлияний:

А-а, — и все.

Из центра губернии приехал один товарищ. Его и пригласили, — разъяснил Толеген.

Следовало понимать: смотри, вот мой мир, мой круг знакомств, во-вторых, у меня связи и с центром губернии имеются, для тебя, женишок, я важная фигура. Бекболату надо же было поддержать разговор, опять шевельнулся:

И кто этот парень?

Толеген ответил, что его зовут Акбала и он член губернского ревкома.

Поговорив в таком русле, Толеген, сославшись на необходимость проследить за готовкой еды, вышел. Посчитав неудобным оставаться одному без хозяина в комнатах, и Бекболат вышел наружу размяться.

Первыми гостями оказались Ыкан и Тыпан. Толеген встретил их:

А, Ыка, проходите, — пожал ему руку, усадил на стул.

Бекболат приложил ладонь к груди и также протянул ему руку. Ыкан взглянул на него поверх очков и дал ему подержать свою тонкокостную кисть ребенка:

Как поживаешь?

Толеген предложил стул и смуглому мордастому мужчине:

— А, Тыла, прошу.

Бекболат, решив, что зря здоровается двумя руками, набрался духу и же стко пожал лишь одной широкой ладонью его теплую мягкую ладошку. Тыпан постарался глянуть на него сверху вниз:

— Как жизнь, дорогой? — и, как бы шевельнув плечами, сел рядом с Ыканом.

Толеген шутливо обратился к двум го стям:

— Сколько ни просишь, а все равно граждане с казахскими пережитками никак не желают прийти вовремя! Рад вас видеть! — и посмотрел на часы с тонким браслетом.

Прозвучало достаточно тоскливо, Ыкан наигранно перепугался и, словно уличенный в страшном преступлении, вытаращил глаза и произнес, комично разевая рот:

Мы что, рано пришли? — и тряхнул удрученно головой.

Тыпан не уступил Ыкану:

Не нам стыдиться традиций отцов. К чему стыд, когда еще не сыт? — и, взглянув на Ыкана, побулькал смешком.

Нет, не рано. Прежде всего я сказал, что рад вас видеть. — Толеген разулыбался. — Вот закуривайте! — и вытянул из кармана все тот же серебряный портсигар, открыл крышечку.

Е, это другое дело, — произнес удовлетворенно Ыкан. достал из кармана поношенного коротенького бешмета продолговатую табакерку, открыл ее аккуратно и поставил перед собой. — Спасибо! Я только своим табачком балуюсь, — и добавил несколько слов по-русски.

Затем вытянул из табакерки квадратик резаной бумаги, лизнул наложенный на палец листок, сыпанул зернистый табак и принялся скручивать самокрутку. Накрутив поплотнее, послюнявил край языком как следует, слепил папиросину с безымянный палец толщиной с кончиком, схожим с необрезанным кончиком мальчуганчика, и аккуратно втиснул ее в обгрызенный, как лошадью, мундштук. Оставшиеся листки вложил обратно в табакерку поверх табака, прикрыл плотно крышку, табакерку — в карман. А оттуда вытащил огниво и кремень, крепко сжал огниво левой рукой, а кремень — правой и принялся высекать искру, огонек вспыхнул и разгорелся.

Бекболат внимательно наблюдал за всеми табачными манипуляциями Ыкана. Его заворожила та тщательность

и строгая последовательность в действиях курильщика, не уступавшая приготовлениям строгих богомольцев к намазу с их полосканием рта, омовением ног и расстиланием молитвенного коврика. Куря, Ыкан наполнял рот дымом и затем выпускал его целыми клубами. Он напомнил Бекболату неспокойного быка, в вечернюю пору поднимающего ноздрищами вихри пыли. В этом было некоторое преувеличение. Ыкан поступал культурнее, сдувая дымом уже нависшее перед ним дымное облачко перед собой, рука его с зажатым между указательным и безымянным пальцами мундштуком планировала в сторону. Блаженствовал.

Кого-то, наверное, удивит столь подробное описание табакокурения Ыкана, не о чем, что ли, писать. Замечу — есть. Можно еще закурить самому.

Когда нет настроения, скучно, глаза б никого и ничего не видели, когда сидишь и сожалеешь, что бездарно прожит еще один совершенно пустой час, каешься, тоскуешь, чем еще отвлечься, как не курением табака, не опием и не водкой? Врачи называют табак, опий и водку ядом, уверяют, что травим ими мы тело свое, сжигаем вены, да и кровь портим, вызываем болезни и быстрое старение да вообще убиваем себя. Но прежде разве сама тоска — не тот же яд? Разве она не пожирает душу? А злоба, клубящаяся в груди, — не отрава ли и не укорачивает ли она прежде жизнь? Яд вытравливают ядом. Не станем мы осуждать дымный кайф Ыкана, пусть себе хоть за губу насвай закладывает.

Снисходительность наша к Ыкану объяснима. Прежде жил он в большом городе, слыл конезаводчиком, знал цену и скакуну, и вину, был женат на русской даме. Принимал участие в съездах сторонников Керенского; как сам считал: повидал свет. А как взяли власть красные, так славно устроенный быт его посыпался, пришлось вернуться в родные чертоги с сединой и немощью старческой; скитания по квартирам, по углам, купить пальто дочери, сыну обувь не в состоянии, только разве брюзжать и осталось свободно в ухо старухе. Служба неважная, устроился заместителем начальника подотдела. Так с чего бы Ыкану быть благоразумным? Что ему еще остается делать, как не дымить с утонченными манерами едким табаком? Оставь, какое тебе дело до Ыкана?

А что Тыпан?

Тыпан — вот он, сидит нога на ногу в новеньких ботинках. Черные брюки добротного сукна, правда — всего лишь остатки прежнего гардероба, темный пиджак еще не вышел из моды, отложной накрахмаленный воротник рубашки подвязан галстуком в черный горошек. Как и Ыкан, университетов не заканчивал, пренебрегал службой, но пользовался авторитетом в обще стве своих.

Понятно, что Ыкану нынешние порядки не совсем по нраву. У большевиков честь и устои и пяти копеек не стоят, что им твои знания, твой опыт, твои благородные седины. Опять же головная боль — пенсия. Буцет она дана или нет — во тьме. Больше того, молодежь стала слишком о себе воображать, так и лезет с указаниями: «Поступай так, делай этак». Такие, как Балташ, даже не здороваются при встрече, косят глазом, исключение разве что Толеген, Бога не забывает.

И Тыпан всюду видит только «безобразия» и, недовольно выпятив губу, костерит и так и сяк все на свете… но к Советской власти конкретных претензий не имеет, бдит и исполняет службу ревностно, крепко стоит на ногах. Такой уж он, Тыпан, всюду найдет дырку, чтобы пролезть куда надо. Ыкан такого дара лишен, ведет себя, как на смертном одре: «Ну вас всех!»

Ау, мы ведь ничего не сказали о возрасте Тыпана и Ыкана! Сильно не ошибете сь, если раз предположите, что Ыкану лет пятьдесят, в другой — шестьдесят, рассмотреть пристальней не позволяет его живая мимика. Возраст же Тыпана вообще не поддается определению, варьирует в зависимости от круга общения: в анкетах он указывает 45 лет, а среди женщин ему 30–35 годочков.

Не совсем понятно, почему Толеген пригласил этих двоих пожилых граждан в компанию своих молодых приятелей, быть может, следовал каким-то казахским традициям, возможно, планировал как-то в будущем использовать их. Они, конечно же, довольны: «Считается с нами», пришли с готовностью, сидят и мнят о себе невесть что.

Тыпан лишен степенности, говорит живо:

— Ну как, Толеген? Как служба, успехи?.. Что, вернул зерно по тем налогам?.. Это ведь настоящее безобразие… — завелся, заговорив как истинным защитник казахов о жалобах аульчан на насилие, гнет…

Выслушивая пламенную речь Тыпана, Ыкан удивленно таращит глаза и произносит:

— Е, разве?! Е, разве?!

Ыкан в конторе засыпан сотнями приказов, отчетов, анкет, запросов, сам как безнадежный запрос, ничегошеньки он не знает о том, что творится за пределами его канцелярского стола, оттого и удивляется. Хотя, по правде сказать, у него никогда и мысли не возникало самому поинтересоваться, что за беды в степи.

Говорили больше о жаловании, поменьше о квартирах, об отоплении домов, о табаке, о том, как прожить и как нажить. За такой беседой и застали их молодые, еще зеленые комиссары с разбухшими портфелями под мышкой.

Один из подошедших — дружелюбный, как ягненок, Акбала; второй — и лицом, и одеждой темный — Бал-таш; третий — рябой Дога, имел оттопыренные губы, плоский нос, один глаз смотрит в небо, другой просит хлеба. Четвертый — Жоргабек — прогибался седлом перед Догой, перед Балташем — изгибался топорищем. Жоргабек подвизался землеустроителем, Дога — его начальник, а Бал та LH — глава уезда. Как только четверка появилась, сталкиваясь в дверях, Толеген воскликнул:

— А, входите, входите! — и кинулся им навстречу.

И наш Бекболат вскочил, вытянулся у порога.

Э… — протянул Тыпан и приветливо встал.

Ыкан, не решаясь ни встать, ни сидеть, как прежде,

заелозил на стуле и скособочился на нем, считайте сами: приподнялся или стушевался.

Тыпан поздоровался рукопожатием с двумя товарищами, а остальным сказал:

Виделись ведь сегодня? — и нарочито улыбается.

Ыкан, приветствуя Акбалу, кивнул ему. Сбоку Бекболат сует лопату свою к ладоням подошедших гостей.

Комиссары разбросали как попало по сторонам свои портфели, отдохнуть все-таки пришли. Балташ прошел к кровати и плюхнулся на нее. Жоргабек воспользовался любезностью Тыпана и сел на его стул… Акбала встал у стола и принялся перелистывать книги с полки. Дога устроился в стороне, сел у зеркала, закурил, прищуривая один глаз.

Оттого что ввалившиеся молодые господа с ходу заставили приплясывать перед ними весь дом, Бекболат, оглядев каждого, предпочел сесть от них подальше.

Толеген то входил, то снова отправлялся на кухню, точил ножи, готовил мясо к столу.

Акбала, рассматривая одну из книг, произнес:

— Эй, да здесь и Каутский есть.

Толеген ответил из гостиной комнаты:

— У меня и Энгельс есть, придерживаемся все-таки марксизма.

— Уа, да что ты! До марксиста ты не дотягиваешь, — надменно заявил возлежавший на кровати Балташ.

Жоргабек и Тыпан нашли приемлемую для обоих иную тему, обсуждая ее вполголоса, пере смеивались и гримасничали. Разговор сводился к водке.

— Почему бы и не выпить? — заключил Жоргабек.

Не нашедший себя в этой «беседе птиц», Ыкан помалкивал в сторонке в одиноком сидении рядом с Бекболатом. Опустив голову, он погрузился в сложный процесс изготовления еще одной своей папиросины. Покурив, Ыкан оглянулся на не спеша вышагивавшего по комнате Акбалу, тронул за плечо Тыпана и спросил:

— Кто тот парнишка?

— Член губревкома товарищ Акбала, — ответил Тыпан и сжал губы.

В это время член ревкома с отрешенным видом прохаживался мимо пышной кровати по ворсистому ковру, останавливал взгляд на обитых бархатом стульях, на фотографиях товарища Ленина, товарища Троцкого и висевшем между ними снимке самого Толегена, осмотрел шкаф, стол, гардероб товарища Толегена пощупал и при этом издал почти стонущий звук: — Ым-ым…

Кто служит в уезде? Кто как живет? Кому можно верить, с кем можно работать? Чем они все озабочены? Какие книги читают? Как они относятся к русским? Кто беден, кто богат, кто порядочен, кто поганец?.. Озадачен Акбала. Как тут, пройдя по квартире и углядев все предметы

в ней, не протянешь: «ым… да…» и не сделаешь выводы. Акбала внезапно остановился рядом с Балташем и произнес:

— Все крупные состояния нажиты грабежом. Не так ли, товарищи?

Толеген и тут сразу же отозвался:

— Получено по ордеру в Совете. Право имею как председатель продовольственного комитета.

Разглядывавший потолок Балташ, услышав вопрос, повернул голову и, глянув на Акбалу, сказал, ероша и приглаживая свои волосы:

— Е, так ведь у богачей и реквизировано! — В глазах его читалась простая цитата: «Как коммунист коммунисту».

Простота хуже воровства. Предположили, что губернский товарищ завел привычный разговор о борьбе классов, а вот нет. Видя, что его не понимают, Акбала выразился яснее:

— Вся эта мебель изъята только у русских? Или реквизировалась и у казахской буржуазии?

Все обеспокоились. Балгаш взглянул в сторону сидевших на бархатных стульях товарищей и ответил, стараясь уйти от сути вопроса:

— Е, бывает, возьмут наши ребята кое-что национализированное государством, ну, держат у себя, как память о буржуях!

Находившийся в эту минуту в другой комнате, Толеген поспешил, перебежал из комнаты в комнату и спросил, глядя на Балташа:

— Что?

Балташ нахмурился, словно тот вмешался в разговор, не касающийся его лично, и отрезал:

— Так, ничего.

Толеген растерялся на секундочку, почувствовал, что пора брать инициативу в свои руки, и воскликнул:

— Давайте, друзья! Прошу к столу!

Гости с показной ленцой двинулись в гостиную комнату. Вслед за ними и Бекболат пристроился к краешку стола. Молодые господа, приняв его за работника, не поинтересовались даже его именем. Насколько унизительно было такое положение для Бекболата — трудно сказать, но то, что и он сам не испытывал никаких симпатий к комиссарам, — точно.

Стол ломился от блюд.

Вначале подали целые куски отварной баранины с луковым, наперченным, круто соленым бульонным соусом. За мясом последовала домашняя лапша. Затем жаркое поспело. На десерт — арбуз.

Как только принялись нарезать мясо, Толеген вынес, демонстративно пряча за спиной, некую стеклянную посудину из дальней комнаты. Тыпан скорчил недоумевающую физиономию и притворно поинтересовался:

— Что там у тебя в руке? — и потянул его за рукав.

— Ничего… Чуть-чуть этой самой… — смутился Толеген и поспешил пристроить вне сенную им склянку под столом.

— Что, чистый спирт? — не отставал Тыпан.

— Немножко «для разбега». — Толеген оглядел из-под век гостей и невинно улыбнулся.

— Ой, не положено такое, — сказал посуровевший Балгаш и краем глаза зацепился за Акбалу.

— Не знаю, как вас, а нас такое не пугает, — сказал Тыпан и погладил свой живот.

— Да вреда зде сь немного. Только для аппетита, — заверил Толеген и выставил на стол побле скивающую бутылку.

Все уставились на сей сосуд.

— Вот проклятье, ще ты находишь ее? — поразился Жоргабек и причмокнул.

— Бывает, подвернется случай… — ответил Толеген.

— Знает доходные места, — заметил Дога и подмигнул.

— Сегодня есть вечернее заседание? — спросил у Ты-пана Бал та ш.

— Сегодня не предвидится… — ответил Тыпан и игриво погладил бутылку. — Не будем ее сердить, сам знаю, как она сердится по-настоящему…

Давненько Ыкан не пробовал водочки. А тут — какая роскошь! Провались все, достанется ему или нет?! Компания принялась уточнять градусы водки, кривляясь, обсуждала и так, и этак занятный предмет… Ыкан не выдержал, поднял стоявший перед ним стакан и заявил:

— Хватит томить беленькую, наливай, дорогой

Застолье рассмеялось. Сидевший до сих пор скромно

Акбала распорядился:

— Велел же аксакал, наливай

Толеген, улыбаясь, разбавил спирт приготовленной водой и разлил его по стаканам:

— Правильно!

Балташ огляделся по сторонам и попросил Толегена:

— Занавески на окне-то опусти.

Гости подняли стаканы:

— Ну, за кого выпьем?

Считавший себя главой стола, Тыпан посмотрел на Акбалу и поспешил предложить:

— Думаю, надо выпить в честь прибывшего к нам гостя.

Акбала встрепенулся:

— Нет, не пойдет. За что-нибудь другое… За какую-нибудь социалистическую идею можно будет… — произнес он, отнекиваясь, чем только подчеркнул, что сам ее представляет.

Тут вскочил со стула Балташ и воскликнул, поднимая стакан:

Да здравствует Советская власть! — и принялся чокаться со всеми персонально.

Да здравствует! — подхватили все вокруг.

Как ни старался Ыкан выразительней воскликнуть «Да здравствует!», не было в нем, как у остальных, восхищения, граничащего с безумием. Превосходней всех выкрикивал здравицу Тыпан.

Второй тост — за большевиков, третий — за казахскую автономию, за ним — за гостей, в конце — за здоровье хозяина дома, водочка лилась и пилась. Только Бекболат так и не смог поднять свой стакан, вилку-то еле удерживал.

Пол-литра спирта потянула на полторы бутылки водки. Водка заметно оживила компанию, хохотали, разговор стал забавней. Акбала вовсю хвастался своей деятельностью в губернии, остальные внимали. Менее разгоряченные Дога и Балташ предпочитали больше не болтать, а смеяться над шутками Тыпана и Жоргабека, иногда и подшучивая вместе с ними. В питии усердствовал Ыкан, на мясо с особой ненасытностью набросились Дога и Тыпан. Впрочем, до приличных манер никому и дела нет, го сти уже раскраснелись, хватают друг друга за локти, забрасывают руки на плечо соседа, глазки сузились, кто-то пролил водку, тлеющие папиросы разбросаны по столу, вот-вот загорится скатерть. Дымят, талдычат по-русски, хохочут… с ума можно сойти. Наевшись-напившись, го сти перешли в дальнюю комнату. Их поведение для Бекболата становилось все более непонятным. Они проявили себя, как люди другого мира, он застрял между ними, как между небом и землей, видать, подумал он, все от моей малограмотности.

Бекболат не последовал за всеми, остался в гостиной. «Они ведь такие же парни, как и я, ау Если б мы учились в городе, тоже такими же были б!» — подумал и ненадолго пришел в себя. И сразу чувство стыда: что же это он так пренебрежительно о себе… Они тоже не без недостатков. Да чем их жизнь полней и интересней моей, если отбросить клубы табачного дыма, пьянство, бумагомарание, болтовню по-русски? Да как можно не помереть от тоски в этих комнатах с низкими потолками, не скучать на узких улицах по своевольной степи, по пикам Алатау, по зелени леса, по охоте с гончими и беркутами?! Да как можно жить, пригнувшись под потолком, прижавшись к стенке? Святые! Да они бесповоротно погрязли в этом адском существовании, ау! Неужели их не тянет увидеть родителей, родных, родичей своих? Ничем они не лучше. А наверняка презирают нас, меня, Акбилек…

Вошла кухарка, принялась двигать стулья, убирать со стола посуду. Бекболат, не желая ей мешать, вышел во двор, ополоснул руки, лицо и отдышался. Табачный дым отравил его до головной боли.

Отдышавшись, Бекболат, как мог, вольно расположился на ступеньках крыльца. В голове зазвучал рассказ Блестящего, словно он снова оказался в больнице, возникло желание поскорей уйти. Подальше от этих прокуренных, пьяных, деловых казахских комиссаров к людям! Желание усилилось. Давно уже должны были навестить его из аула. «Отчего нет никого? Отец тоже хорош… тоже любит представить себя государственным человеком! Или я ему уже не нужен?» — подумал так и обиделся на отца.

Вернувшись в дом, Бекболат услышал, как в дальней комнате молодые господа о чем-то разъяренно спорят. — До его ушей вдруг донеслось: «Матайин Абен… Мукаш». — Мукаш — тот самый Мукаш. Абен — вражина отца. Вот с кем ему хотелось бы встретиться с камчой лицом к лицу в степи! Бекболат осторожно прошел дальше и, присев на стул у дверей дальней комнаты, принялся вслушиваться в доносившиеся оттуда голоса.

Говорил Балташ. Стоя у стола, он прихлопнул ладонью стопку бумаг и перешел на русский:

— Во всех этих жалобах все правда… Почему богач богатеет? Люди для него — скот, трудом их богатеет, кровь высасывает у самых слабых. Бай Абен, на мой взгляд, самая настоящая сволочь, самый вредный элемент, сколько людей он погубил! Считаю, что с ним надо кончать. Материалы на Мукаша насобирала именно эта сволочь!.. Правда, и я не считаю Мукаша абсолютно не замаранным человеком. Наверное, и он обижал людей, но расправлялся он с баями. Он настоящий коммунист, идейный коммунист. Цель оправдывает средства.

Товарищи, разрешите и мне высказать пару слов, — сказал Дога, поднимая руку и щурясь.

Акбала, приподняв подбородок, взглянул на него и разрешил:

Говори.

— Я хочу сказать… — начал значительно Дога, упершись руками в бока. — Действительно, Абен Матайин — бай, и то, что был волостным, тоже правда. А что это значит? Значит, он пользовался авторитетом у людей, есть у него авторитет. Но верно ли будет истребить всех баев в один день, основываясь только на том, что они богаты? Нет, это не будет правильным решением. Значит, многое в жалобах на Абена Матайина не соответствует действительности, не соответствует. Все это настрочил гражданин Такыров, известный всем как сутяга. Надо сказать — блестящий сутяга. Сейчас на него заведено уголовное дело, он арестован, да, заведено. Значит, мы не можем полностью доверять этим доносам, не можем… Что же касается Мукаша, то он использует партию, как шубу, только для прикрытия своих делишек, использует, хитрец, очень хитрый… Значит, его цель — стать самому волостным. До сих пор в партию ухитряются проникать воры, мошенники. Стало, например, известно, что в партийную ячейку аула Жаман записались семь конокрадов, известно совершенно. Значит, нельзя таких, как Мукаш, называть настоящими коммунистами. Что только он ни творил: пособничал белым, натравливал их на аулы, потворствовал в захвате девушек, женщин, сам на них выводил… — тут он бросил взгляд на Толегена.

Толеген опустил глаза. И Бекболат на своем месте уставился в пол.

Да, значит, его материалы у нас на руках, — продолжал Дога, жестикулируя. — Значит, нельзя давать им ход, пока мы не проверим их, нельзя…

Как только Дога умолк, запросили, начав тянуть руки, слова и Балташ, и Тыпан: «Мне… Я…»

— Пусть выскажется он, — Акбала указал на Тыпана.

Бекболату понравилось, как прошелся по Мукашу

Дога, но его оценку Абена он принять не мог, думал, внимательно вслушиваясь: «А этот тип что скажет?»

Ау, парни, товарищи! Посмотрим на этот вопрос, не горячась, по-казахски… Ребята, товарищи, вы, конечно, коммунисты, но ведь и казахи тоже. Все мы работаем на благо казахского народа… Не один десяток лет трудимся… на этом пути стоптали не одну пару башмаков, побольше, чем вы… не будет хвастовством, если скажу, что мы с казахскими делами знакомы получше, — произнес оратор и оглядел присутствующих, желая понять, какой эффект произвело на них начало его речи.

Балташ поморщился и отвернулся, давая понять: «Знаем, как ты трудился на благо казахов». Жоргабек нахмурился: «Да он все испортит!» — и посматривал то на Ак-балу, то на Тыпана. Дога кивнул: «Давай, продолжай!» Ыкан, поклевывая птицей край стола, сворачивал папиросину. Толеген продолжал сидеть с отрешенным видом с низко опущенной головой, словно его не касался этот разговор.

Кружит и кружит обреченный мотылек вокруг огонька.

Тыпан заметил недовольство Балташа, оробел и заговорил иначе:

Я это так… как старший… Нас ведь это не касается, если только не сочтете нужным знать мнение дядей…

Акбала же ободрил Тыпана:

Нет, нет, говорите. И ваше мнение пригодится. Действительно, вы потрудились на благо народа.

Тыпан понимал всю обманчивость его слов, он продолжил гнуть свою линию, но уже избегал утверждения «мы ведь казахи

Поговорим откровенно. — Прокашлялся и далее: — Это скандальное дело. В Сартау люди помешались на партиях… Две стороны враждуют, пишут жалобы и все с политикой мешают. Бог упаси, чего только ни наврут, в чем только ни обвинят… На слово «бог» внимания не обращайте, это просто такая присказка… — Снова откашлялся. — Не касаясь пока посторонних бумаг, для примера выскажусь по поводу последних писем… — и заговорил об ограблении почты, известном Бекболату со слов Блестящего.

Бог только кому зде сь верить? Глазами не охватить все, что наврали туг казахи, все их жалобы…

Разгорячился Тыпан — смелый тип, ну прямо-таки дал настоящую отповедь всем казахским безобразиям в планетарном масштабе, затем плавно сдвинулся на личность самого Абена Матайина, но заговорил уже в другом ключе. Абен предстал как человек образованный, выписывающий газеты-журналы, строил школы, учил детишек, для бедняков изыскивал средства для пропитания, да что там! — заботился и об их быте, двигал к культуре, к самым передовым рубежам цивилизации, учащимся выплачивал стипендии, изничтожал остатки отрядов белых, обучал парней военному делу, укрывал беженцев, пригревал пострадавших от войны, и все по-благородному, прежде думал о судьбе народа, авторитетом обладал непререкаемым для целого округа. Да если бы не он, то наступил бы хаос, анархия, мятеж! — все изложил так складно, что ни добавить, ни убавить.

Красноречие Тыпана произвело настолько сильное впечатление на компанию, что на корню придавило всякие попытки Балташа возразить, он только дернул головой, как необъезженный жеребец, и обиделся. Дога развеселился, удовлетворенно прикрывал свой косой глаз, и весь вид его говорил: «Ай, молодец, в точку попал!» И хотя Балташ все еще порывался возразить, Акбала как лицо, уполномоченное центром, не желая нарушить регламент, дал слово следующему — Жоргабеку.

Жоргабек сразу иноходью. Он не стал оспаривать мнение Балташа, ни одного замечания и в адре с Доги, и в речи Тыпана уточнил лишь некоторые моменты. Не стал развивать затронутую тему, не посчитал нужным возвращаться к вековым внутриказахским ссорам, да и какой смысл обсуждать то, что не имеет смысла; заговорил о дне завтрашнем, о том, что народ, желающий стать нацией, прежде всего обязан поднять образование, утвердить справедливый суд… и так далее и тому подобное… и все это предстоит свершить казахской молодежи, и именно между молодыми людьми должно воцариться единство, все надо делать согласованно, вся надежда на молодежь… — и пел гимны молодости страны и вновь призывал к единению, выступал согласно линии партии, не прицепишься ни к одному словечку.

Бекболат сидит болван болваном — ничего не понимает: кто в этой дискуссии прав, кто ошибается. Однозначно ему пришлись по душе лишь обвинения в адрес Мукаша. Обо всем остальном не стоило и говорить.

Ему ясно, почему одна сторона смертельно проклинает Абена, но не понять тех, кто расхваливал Мукаша, утверждая, что никак нельзя не поддержать его, не похлопотать о должности для него. Что за дикость! В чем причина? Значит, есть резон. Спросите, какой, а вот какой.

Балташ — глава уезда. Однако родом он не из данного уезда. Не родич местным ни в одном колене. Но Балташ — сын бедняка и гордится тем, что ничего у него нет. Не нравятся ему и Дога, и Толеген, считает, что такие, как они, пробравшись на советскую работу, все портят. Воспользовавшись его отсутствием, Дога и Тыпан протолкнули на должность волостного человека Абена. Вернувшись, Балташ изволил гневаться, скинул байского приспешника и посадил своего волостного — сапожника Куренбая. Считая себя обязанным комиссару, сапожник собрал хорьковые шкурки на подкладку для зимнего пальто Балташу. И хотя Балташ заплатил за них, за каждый хвостик, все равно остался весьма доволен своим волостным. И вот против таких кадров баи строят свои козни! Вот и весь секрет его неприязни к Абену.

А что Дога? Дога вообще черт знает откуда, городской. Правда, родственники его матери относились к роду Абена. Во время выборов в Сартау Абен называл его племянником, обласкал, сытно кормил, не скупясь, втискивал в его карманы хрустящие бумажки. Все? Нет, пожалуй. Дога высмотрел для себя одну красавицу. И не без основания считал, что Абен из тех, кто поможет ему добиться ее руки.

О Тыпане? Ой, пересказать вам все, что произошло в его прежней жизни, мы не в состоянии. Только напомним, что в те достославные царские времена Тыпан работал толмачом у Абена. Позже работал переводчиком при мировом судье, что очень значительно отразилось на его ве се. Тыпан из того же рода, что и Абен, и жена происхождением все из той же волости. Для Тыпана сама власть — Абен, а все остальное — лишь случай. Ну не будем дальше копать, хватит и этого.

Обсудим теперь Жоргабека. Устроился на государственную службу только-только. Его отец сам из известных волостных. В гимназии слыл сообразительным, шустрым, языкастым учеником, но недоучился. Далеко пошел бы, да таилось в его биографии черное пятнышко — служба в администрации Колчака, после которой он с приходом красных долго скрывался в аулах родичей. В чем-то его нрав схож с характером Толегена. При этом он более пронырлив, хваток, образован, предприимчив, что заставляло относиться к нему с большим почтением, чем к Толегену. С первых же фраз умел вызвать симпатии к себе у всех, с кем сталкивался. Ведь главное в нем то, что он врагов не ищет. В общем о нем так и говорили: «Жоргабек — джигит!»

Ыкан, едва дождавшись завершения речи Жоргабека, запросился у хозяина домой и ушел. Ему такие споры ни к чему. Слишком долго он прожил среди русских и настолько оторвался от кровных корней, что уже совершенно охладел ко всем нюансам казахских интриг, для него ничего не значащий треп за рюмкой водки был предпочтительней словопрений, волнующих намеками на род, на отары да на то, кто и что везет с базара. Возможно, повлияла и выпитая водка, разбудившая воспоминания о действительно бесшабашных загулах, возможно, опасался болезненных упреков старухи за затянувшуюся гулянку, но как бы там ни было, Ыкан посчитал нужным для себя удалиться.

Толеген молчал. А зачем выступать? Дога и Тыпан высказали все, что можно и надо было сказать. На них он ведь и рассчитывал.

Акбала, предоставивший возможность выговориться всем товарищам и внимательно выслушавший всех ораторов, наконец решил высказаться сам. Он был из тех молодых да ранних, кто еще отметился на митингах в первые годы революционного переворота, прослыл организатором, запомнился, о нем говорили: «Ну, дает!» Публиковал свои статьи в газетах, писал солидные доклады. Слыл авторитетным кадром последнего молодежного призыва. Вступил в коммунистическую партию не так давно, но уже сам призывал молодежь стать партийной, искренне желал сделаться настоящим коммунистом, знающий парень. Завороженные его речью массы вызывали у него неподдельный восторг. Изучал каждое решение партийного съезда, каждую новую изданную книгу. Особенно ему нравилось вчитываться в дискуссии Ленина, Троцкого и других знаменитых участников съездов, выучивал наизусть отдельные сильные фразы, точные слова, и если не цитировал дословно, то в любом случае — как надо. Бывало, что афоризмы вождей выдавал так, что складывалось впечатление, что он сам автор этих сентенций. Все вычитанное так и перло из него, еще поднажать, прослывет просветителем, хотя сам, отойдя от трибуны, вряд ли был в состоянии повторить все, что на ней наговорил.

И все же, не спешите назвать его легкомысленным болтуном, наоборот, он производил впечатление сдержанного, умеющего держать себя с достоинством в любой обстановке и говорящего по существу дела человека. И он верил сам в то, что он высоко образован, культурен, красноречив. А если случался просчет, если, шагнув невпопад, спотыкался, то нисколько не смущался, не терзал себя самобичеванием, выстраивал новый план и находил выход из сложившегося круга неприятностей в светлое будущее.

Акбала скромно представлял себя мессией, идеи и цели которого не могут быть отвергнуты. А причина, по которой он не торопился высказаться, а предпочитал выслушать других, заслуживает более подробного объяснения. Она вовсе не заключалась в том, что он желал действительно разобраться в той ситуации, которая сложилась в Сартау. И не в том, что он желал выявить в уезде затаившийся вражеский элемент, ожидая, что кто-то проговорится и выкажет свое истинное лицо. Она заключалась в его желании найти среди дискутировавших тех, кто подходит для осуществления его фундаментальных идей.

Сильная сторона Акбалы заключалась в том, что он одинаково хорошо владел и русским, и казахским языками. Заговорив на казахском, он сразу же подкупил того же Бекболата:

— Да, товарищи! Теперь я выскажу свое мнение, — прикоснулся к губам платочком и, не поднимая глаз, продолжил: — Случай, который мы сейчас рассматриваем, следует брать не только в масштабе одной волости, уезда, этот случай характерен для всего Казахстана, — расправил плечи, сплел и потер пальцы, чуть приподняв голову, покачал ею, уставившись на живот сидевшего напротив него Тыпана.

— Мы не были готовы к революции. Революция упала на нас, как с неба. Мы пожинаем плоды, взращенные русским пролетариатом, русскими большевиками, — заявил Акбала и со значением умолк.

Сотни раз уже произносилась эта фраза, мелькала в газетах, выкрикивалась на митингах, и все равно это затасканное утверждение Акбала произнес как новое откровение.

— Да, власть сегодня принадлежит батракам, беднякам. Ютасс наемных рабочих давно уже одолел класс богачей, взял под свой контроль землю, фабрики, заводы, имущество богачей… И все же сравним. У русских классовая борьба развернулась уже вовсю, идет не один год. У нас же классовое размежевание даже не началось. Почему? Или у нас нет баев, бедняков, мироедов и их жертв? Тишь да гладь, божья благодать? Нет, товарищи! И у нас грабеж трудового народа, не справедливо сть, насилие, угнетение так и бросаются в глаза. Но власть в руках богачей, и они скрывают от нас слезы угнетенных масс. Массы внутренне страдают, унижены, обездолены… Да, да… богачи не богатеют от наследства. Они богатеют, высасывая кровь у трудового народа, отнимая у них последнее, жиреют, эксплуатируя труд людей. И это неприкрытая правда.

Примером служит богатство того же Абена. И это неоспоримо. Да… да… почему наши бедняцкие массы, став классом, не в состоянии противостоять богачам? Или они не имеют никаких прав? Не понимают своей выгоды, не понимают, что стоят на краю гибели? Вот нам известны причины. У наших батраков, бедняков не было таких объединяющих, мобилизирующих, организующих центров, как заводы и фабрики. Раздавленные, ограбленные бедняки разрозненно страдают на самом дне. Если точнее сказать, то у нас не было пролетариата, а если и был, то немногочисленный, теперь же готов появиться, потому что строится своя промышленность. Горнорабочие были у нас и раньше… Да… да… наши батраки и бедняки неспособны отличить белое от черного, они были слепы… Да, дети бедняков стали учиться только в последние годы. Раньше учились только дети баев, аристократов, волостных… Да, затем у нас есть такой порок, как межродовая вражда. Аксакалы, всадники, возглавляющие роды, натравливают один род на другой, заставляют бедняков биться друг с другом… Да, теперь пришло время власти бедняков. И она велит нам любить бедняков, устраивать их быт, обучать их, устраивать на работу. А надо ли нам любить бедняков? Надо. Надо ли будить в них классовую солидарность, классовую ненависть? Надо. А как? Какие у нас есть возможности? Вот в чем суть, — заключил Акбала, вытащил из кармана папиросы, прикурил, затянулся и продолжил: — По этому вопросу в губернии есть два решения… Если мыслить масштабней, то можно сказать, что есть три подхода. Но я не стал бы называть третий подход решением вопроса. Потому что сторонники такого подхода утверждают, что у нас нет классов, а классовую борьбу связывают только с русскими, — и бросил острый взгляд на Жоргабека.

Жоргабек с понимающим и одобряющим видом смежил веки.

— Мы, казахские коммунисты, не можем одобрить такой подход… Нам надо самим встать на путь революции… Да, поэтому есть решения поставленного вопроса. Первое решение заключается в революционном изъятии всех земельных владений баев, домов, скота, вплоть до жен, если их несколько, и в дележе между бедняками поровну, точно, можно сказать, острым ножом. Вы-равнять имущественное положение богачей и бедняков. Иначе, если богачи будут по-прежнему распоряжаться пастбищами и водными источниками, не видать беднякам справедливости, насколько это возможно. Эту политику осуществляют некоторые русские товарищи, к ним можно причислить таких товарищей, как направленный в волость из города сапожник Курен бай, а также рад товарищей из бездарной молодежи… Что касается второго подхода, то зде сь никакая революция невозможна, бедняки так не избавятся от гнета… — и давай сыпать доводами.

Они были таковы: если сегодня отнять скот у баев, то его захватят форменные грабители, все изничтожат, как трофей, съедят тут же, а государство не получит никаких доходов, это повлечет за собой мор, голод, гражданскую войну.

— Опасно, товарищи, пытаться сделать за счет богатых из бедняков богачей, бедняк на такой дармовщине может дойти до такой степени зависти, что социализм-коммунизм станет для него пустым звуком, к упорному трупу он не привыкнет и ума не прибавится, не понимая простой вещи, как «расходы-доходы», все пустит по ветру… Бедняка надо учить, надо открыть ему глаза, помочь найти ему свое место, суд и власть должны служить бедняцкому люду. Надо открывать кооперативы, артели, кочующую бедноту следует приве сти к оседлости, надо обучить реме слам! — воскликнул он.

Удовлетворенно оглядев ошарашенную аудиторию, Акбала чуть погодя добавил:

Мы должны посмотреть на богачей и бедняков с этой точки зрения. Абен не один, Абенов много. Нам надо бороться с ними, возможно, это будет долгая борьба. Они тоже обладают возможностями, сил у них много. Умеют найти лазейки. У них агенты и в уезде, и по всей губернии, откуда нам знать, кто с кем связан пуповиной? Прежде всего мы должны очистить свои ряды от тех граждан, которыми руководят родовые связи, тут враждебное влияние. Если сами не будем чисты, ни с чем не справимся, — и замолчал, теперь окончательно — задул светильник.

Что ни говори, а мощное выступление выдал Акбала. Что мощно, то мощно, однако не всем товарищам оно понравилось. Особенно не пришелся по вкусу Жоргабеку и Тыпану лозунг «обострение классовой борьбы». Они ведь являлись сторонниками того самого отринутого третьего пути. Прикрывали казахские делишки. А Балтагпу, действительно бедняцкому сыну, противны были слова «не отнимать у баев пастбища и скот». И хотя внутренне он готов был возразить, но воздержался. Его задело то, что Акбала уже два-три раза отказывал ему в возможности поспорить, помимо этого его неприятно насторожило определение «бездарная молодежь». «Вдруг он и меня к ним припишет, лучше отмолчаться», — поостерегся Балташ.

Не успокоился лишь Жоргабек, давай сыпать вопросы про Маркса и капитализм да строительство социализма в одной стране и что казахам от этого?

Акбала полоснул взглядом Жоргабека, вскинул, выслушав его, брови и, старательно скрывая неприязнь, ответил:

Ваши вопросы требуют глубокого освещения. Я могу ответить на них и сейчас. Но в этот раз я воздержусь, потому что мы, во-первых, выпили, опьянели в какой-то мере, во-вторых, не думаю, что возможно в данный момент точно процитировать Маркса и Ленина. Мы эти вопросы рассмотрим поглубже позже. Впрочем, на них можно ответить и так. Если смотреть в корень вопроса, то мы никакую иную дорогу, чем ту, которую выбрал русский пролетариат, не найдем. Мы должны идти за ним, объединившись с ним, а не устраивать свою какую-то казахскую политику. Нет такой политики! Как и нет своей отдельной истории. Мы должны заниматься практической работой. Внимание следует перенести на классовую борьбу, а не делить врагов и друзей по признаку родства. Вы у нас знакомы с Марксом, отчего же у вас нет революционного настроя? — и притворно рассмеялся.

— Откуда вам знать, что у нас нет революционного настроя? — ответил вопросом на вопрос Жоргабек и тоже рассмеялся.

И вопросы Жоргабека, и ответы Акбалы звучали для Бекболата не понятней арабских фраз из Корана. Бекболату нет дела до капитализма-социализма, ему досадно, что заболтали, забыли об Абене и Мукаше. Что-то же надо делать с ними! И не понять джигиту — молодые комиссары только тем и занимались, что решали судьбу бая Абена и Мукаша. Что же поделать — мыслителем он не был, мыслил по-другому. Сидит Бекболат и от таких разговоров понять не может, кто он сам и на каком он свете. От нескончаемых слов у него окончательно окаменела голова, и он пошел подальше.

Выпавший ночью снег пушист до неправдоподобия. Безветренно, слабый мороз. Воздух, как стекло. От города, гулко цокая подковами, удаляются два всадника. Следы копыт словно воронки от взрывов — так разлетается снег! Загляденье! Цок! Цок! У поджарого гнедого с багровым оттенком — маленькая изящная голова, жилистые, как у кулана, ноги. Подхвостник укорочен, седло — ладное, стремена приспущены. Бледнолицый молодой всадник в войлочном плаще вжимает в бока коня колени, поглаживает круп камчой.

Конь рыжей масти второго всадника без седла. Объезжен, приноравливаясь к гнедому, держит ровный бег. Всадник вида простецкого, одежда поношена.

Кто из вас летел в седле, как ветер? Скакавший на коне знает: душа несется по небесам ко всем святым, хоть птиц зубами цапай!

Парень на гнедом сложил камчу и пристально вглядывается в завидневшиеся горные отроги.

— Уа, с ума сойти! Пороша — как заказали! Ух ты! — древком камчи по голенищу.

— Ничего не скажешь, — согласился его спутник.

— Беркута наловчили?

Недавно, с неделю-две…

— Сегодня бы и выйти!

Да что с порошей станет?

Не думаете о птице…

Заботился о беркутиной страсти Бекболат. Припоздавший в город друг с лошадьми, Акберген оправдывался: только-только узнали о его больничной лежке. Почаевничали и сразу в степь, к аулам. И надо же, перед дорогой густо выпал снег!

Бекболат владел беркутом и ястребом. Ловчих птиц своих не видел целый век! Спроси его, как полагается, при встрече о баранах — он тут же непременно сведет разговор к пернатым хищникам.

На днях отправился Акберген за зайцами — надо же кормить птиц, а оставшийся без присмотра беркут, скинув с глаз колпачок, кинулся на ручного лиса и сломал себе два маховых пера. «Ну надо же, ай!» Впрочем, если пригладить крыло, то как бы и не видно… Но ведь Бекболат, как всегда, переберет каждое перышко — и маховое, и кроющее на груди, и рулевое хвоста. Пришлось признаться. Бекболат рассердился.

Акберген — друг душевный Бекболата. Вместе росли. С первых шажков шли след в след друг за другом.

У Акбергена на плечах старая мать, жена и ни души больше, если не считать двух коров и лошадки. Поститься в священный месяц Рамазан начинает дома, а заканчивает у степного костра. Оттого как он и беркут-чи, и охотник, и певец, да и вообще отличный парень. Ему Бекболат доверял больше, чем кому-либо, больше, чем родному отцу. А как же иначе, ведь Акберген был посвящен во все его тайны. Через все прошли вдвоем с мальчишеских потасовок до первой любви к одной особе, тут и охота, и забавы, и голодали, и хохотали, и убивались, и выживали.

Лисенка Акберген выследил и поймал в голом ущелье — с версту. Карабкался по отвесной скале, чуть не так установишь ногу — лети прямо в пасть смерти, но добыл птенца беркута. Три дня с привязанным лисенком караулил у беркутиного гнезда, три ночи, околевая в трескучий мороз, спал там же, в расщелине. Боясь простудить вынутого из гнезда птенца, завернул беркутенка в свою прохудившуюся шубенку. Опасаясь, как бы хитренький лисенок не добрался до птенца, бежал до зимовки, скользнула нога на камне, и покатился вниз, сломал себе ключицу. Приручал хищную птицу — вся рука когтями порезана. И лисенок, и птенец для Бекболата. Все ради него: отвечал за него в бесшабашные годы юности, тропу вытаптывал по бездорожью, скалился, как волк, крался котом, собакой лез под юрту, коня его удерживал, как железный кол. Кто еще на такие жертвы способен, кроме него? Кто такое вынесет?

Вся одежда на Акбергене с плеча Бекболата, и кормился он с его стола, да и лошадь ему была подарена им же. И женил его Бекболат. Все согласно мечтам Акбергена: вот скоро женится и сам Бекболат, станет жить отдельным аулом, а он рядом с ним в скромной юрте, будет взбивать ему кумыс, да и вообще по хозяйству аула друга хлопотать. Что еще человеку надо?

Если в подлунном мире и существует настоящая мужская дружба, то она та, что связывала Бекболата и Акбергена. И намертво скрепляла ее одна страсть — охота, без нее, как без воздуха, жизнь немыслима; все отнимала охота: руку приложить к хозяйству недосуг, даже для любовных угех минутку было жаль; отец Бекболата так и называл их — «пара свихнувшихся». При всем при этом у них были совершенно разные характеры.

Случались обстоятельства, в которых Бекболат вдруг начинал проявлять неуместное упрямство, или терялся, или впадал в крайнюю раздражительность, Акберген никогда не терял разума, всегда разряжал нужным словом накалившуюся обстановку, умел, в общем, найти выход. И в затруднительных ситуациях Бекболат частенько прибегал к советам Акбергена. Жить бы ему спокойно да ладненько, но вот благодаря другу он все время попадал во всякие передряги, и Бекболат чувствовал свою вину. Акбергену же в голову не приходило уклониться от сваливающихся на него из-за Бекболата неприятностей, если я могу, считал он, выстоять, поднять, исхитриться во имя друга, то так, значит, и должно быть. Без Акбергена тот же азарт Бекболата уже сто раз сгубил бы его, но не будь Бекболата, кто тогда сам Акберген? Никто и ничто. Они дополняли друг друга, составляли одно целое, если это можно сказать о копыте и подкове.

«Где счет, там дружбы нет», — не раз услышите за дружеским застольем. Не верьте, всему есть свой счет. И друзей, не ведущих свой счет, мы не встречали. Просто список личной выгоды и потерь заполняется глубоко под кожей, и о нем не принято говорить. Если друзья уверяют, что не знают и знать не хотят, кто кому и чем действительно обязан, то, пожалуй, или оба очень хитры или оба — безнадежные кретины. Нет никакой вечной, ни к чему не обязывающей мужской дружбы. Потому как нет такого человека, кто готов был бы напрочь забыть о своих интере сах, если мы речь ведем не об упомянутых уже кретинах.

В городе Бекболат и Акберген только и успели перекинуться парой слов о здоровье да о житье-бытье родных, с вечера так и не получилось у них в доме у Толегена поговорить по душам. Вот только сейчас в седлах в степи завязался душевный разговор. О чем же Бекболат? Конечно же, об Акбилек. Но заговорил прежде все о тех же птицах. И все никак уразуметь не мог, как же так не уследили за беркутом… Наконец Акберген отрезал:

— Нам что, в те дни до птиц дело было, что ли?

Бекболат немедля согласился:

— Да, сумасшедшие были дни. Словно звезды от нас отвернулись… Вроде снег лег ровно, а глянь, там следы зайцев нечеткие… Кто бы мог подумать, что такое несчастье свалится на меня?

— Е, на все воля Бога… Она тоже несчастная, — ответил Акберген, угадывая мысли.

Что ты имеешь в виду, что значит «несчастная»? Оттого что попала в лапы русских, или что?.. — спросил, внимательно вглядываясь в лицо друга, Бекболат.

А как ее назвать по-другому? И так все ясно, люди говорят… Обесчещена.

Бекболат стал злиться и с раздражением заметил:

Да кому вообще удалось тоща чесгь-то свою сохранить? Так получилось.

Е, судьба. Кто бы мог подумать, что не видать ей платка невесты?..

Бекболат усмехнулся, понимая, к чему клонит друг.

Ты к чему это?

Да ни к чему, — улыбнулся Акберген.

Понятно: не решился сказать о том, что теперь и речи не может бьпь о женитьбе на Акбилек.

Что у тебя на уме? Мне сгьщигься нечего! — недовольно воскликнул Бекболат.

Лицо Акбергена застыло, морозно все-таки… С трудом, но твердо проговорил, еле шевеля губами:

— И не думал тебя стыдить. Сам знаешь, мне это ни к чему. Просто не знаю, что сказать…

Сам-то что думаешь? Ты прежде чем сердиться, объяснил бы мне, непонятливому… Что теперь нам делать? Даже представить себе не могла башка моя черная, что такое возможно на этом белом свете…

После такой тирады сердце Бекболата смягчилось. Обнял друга, хотел даже поцеловать, чего в жизни никогда не делал, да передумал.

Прежде — Бог, а затем ты, мой друг, ближе всех ко мне. Никогда ничего от тебя не утаивал. И сейчас не собираюсь. Кроме тебя мне и посоветоваться не с кем. Думаю я о ней… Мне бы об отце порасспросить тебя, о матери, а я об Акбилек… и не говорить о ней не могу, и говорить не рад. Да ты и сам видишь… Ладно, дела обстоят так…

И заговорил, начав чуть ли не с юношеских грез о прекрасной девушке; как, увидев Акбилек, сражен был наповал… целую поэму сочинил на ходу. А завершил ее так:

Что случилось, то случилось. Написано, что ли, на моем лбу, что я неудачник? Хотя… не знаю. Жениться все равно надо. А искать новую невесту, отца отправлять свататься… целая морока. На все воля божья, как бы там ни было, люди что хотят, то пусть и говорят, а я сам по себе… хочу на ней жениться, — и, вздохнув, замолк.

Пока Бекболат говорил, Акберген с понимающим видом кивал и поддакивал: «Е, е», мол, прав ты во всем. А когда замолчал, то принялся каяться и уверять, что с этой минуты с ним заодно. Но в отличие от Бекболата говорил не столь пространно и эмоционально, а с расстановкой. Подчеркнул:

Если ты так задумал, то что тут сказать против? Друг-то один, как говорят, врагов много… Вот их-то надо бы нам опасаться, надо нам подумать, все взвесить, вде отмолчаться, что кому сказать, подвести все так, чтобы верно все было… Твоя любовь — твой закон.

Закон, конечно, крепкое слово, но все равно Бекболат чувствовал, что он должен оправдываться даже перед самым близким другом:

— Как Бог распорядится… а мне остается ждать. Не моя вина в том, что случилось. Беда

как с неба упала. Кто от такой прикроется? Если говорить начистоту, много ли в той округе женщин, которых русские солдаты не потискали? Целые армии прошли: белая, красная, черная… Но что-то я не слышал, чтобы кто-то из них заявлял себя порченой бабой. И в нетронутом гнезде найдешь расколотое яйцо. Земля и та трескается… А сегодня все, чем мы дорожили, изуродовано клинком, — показалось, что тут-то он уж окончательно уложил друга своими аргументами на обе лопатки.

«Че сть изуродованного», — подумал Акберген, но спорить дальше не стал.

— И все же, что скажут люди? А наши дома как на это посмотрят?

— Люди уже сказали, нечего им больше добавить. А у меня лишнего уха нет выслушивать все, о чем болтают люди… Те, кто своих дочерей и сестренок сами не уберегли, наверное, рады слышать об Акбилек. Позлорадствуют чуток, ну и пусть им. Ну а те родичи, кто хоть чуть питает к нам сочувствие, не осудят меня пока. Со стороны же Акбилек тоже промолчат. И вообще, лучше жениться на Акбилек, чем на Бочке какой-нибудь.

Друзья рассмеялись. Была у них в ауле старая дева — бестолковая, крикливая, кривоногая, с вздутым животом. Взяли все же ее в жены, радуйся тихо да рожай детей, нет: разговора не было, чтобы кривоногая не заявляла, что вышла замуж непорочной девицей. Дразнили эту страшную, как смерть, женщину недоросли Бекболат и Акберген с каким-то бессмысленным остервенением, донельзя безжалостно.

Оставшийся путь до аула джигиты проговорили только о женщинах. Тема для молодых мужчин бесконечная. Наших двух героев она неспособна утомить, особенно когда речь у них зашла о леших в общении особах. Нам же она, признаться, уже скучна. Так что не станем дальше ее развивать.

Джигиты треплются, гогочут до слез, довольны.

У Бекболата чуть легче стало на сердце.

Балташ вошел в кабинет.

Накрытый красным полотном стол. Чернильница из серого пятнистого камня, стаканчик для ручек, подсвечник, скрепки. Обитое бархатом кресло. Мебель полированная. Стол — хоть шатер на нем раскрывай. Справа — портрет Ленина, слева — Сталина. На столе телефон. Протянул руку — электрическая кнопка. Нажал пальчиком, по звонку бежит, склонив голову, секретарь.

Вот в какой кабинет вошел Балташ.

И кресло, и стол так ладно приставлены, не хуже запряженной коляски: «Садись и жги!».

Балташ с хлопком установил портфель на стол, разгладил щеки ладонью и, сев в податливое кре сло, откинулся на спинку. Сдвинул пиджачный рукав с пуговичками и посмотрел на часы. Де сятый час. Придвинул к себе лежавшую на левом краю стопочку бумаг и принялся последовательно стричь по ним пером, как стригут баранов. На одном листке выносит резолюцию под углом: «Рассмотреть», на другом: «Проверить», на третьем: «По ставить на совещание», на следующем: «Нет финансирования», не забывая и такие решения, как «Заслушать», «Вернуться к вопросу». Постучали в дверь.

— Можно?

Просившийся — заведующий финотделом, уездный финансист Штейн. Присел и принялся водить руками, как фокусник, в которых то появлялись, то исчезали бумаги. Как так случалось — непонятно, но, не соглашавшийся с ним по всем вопросам, Балташ, в конце концов, расписывался: «Не возражаю», а случалось, ставил свою подпись, едва успев произнести: «А?..». Балташ по финансовой части не мастак. Ну не доходит до него смысл странных слов: «бюджет», «дебиг-кредиг», «квартальный план». Как ответственный работник он опасался допустить какую-то служебную оплошность, но всегда вылезет бумажка, в которую она могла прокрасться, а как, каким образом — представить себе не мог. Однако и оспаривать доводы таких

специалистов с фамилией, оканчивающейся на «…штейн», он не осмеливался. Ловки. И тут вроде никаких зацепок. Намедни он попытался проанализировать сам какой-то счет, и так раскладывал и этак. Сразу в глаза бросались фальшивые цифры, но Штейн как начал трещать да пересчитывать, что вышло ровно наоборот, все колонки цифр сошлись, у такого счетовода «дебиг-кредиг» всегда сойдется.

Как только Штейн вышел из кабинета, Балташ почесал в затылке и произнес:

— Черт знает, всегда найдут какую-нибудь причину, сволочи, чтоб деньги заполучить.

Начался прием. Одному просителю он неохотно позволял подать руку, перед другим вставал твердо на каблуках, затем с достоинством садился вновь, кому-то подписывал бумажку, кому-то отказывал сурово.

В какой-то момент в кабинет заскочил Тыпан и, склонив, как джейран, лоб, обстоятельно пожал своей холеной мягкой ладонью Комиссарову руку с преданной любовью.

— Как здравствуешь? — и осторожно улыбнулся.

Все-таки со вчерашнего вечера тянулась некая неопределенность и с утра принялась его бе спокоить: может быть, под влиянием спиртных паров сказал что-то лишнее, не так повел себя… Оттого и крутился мелким угодливым бесом. Не преминул на всякий случай озадачить:

— Сегодня у вас доклад, — и протянул несколько листков бумаги.

В Балташе все рухнуло до прямой кишки. Вы думаете, испугался? Или оттого что сам знал неважную оценку тому, что наработал? Нет. Он не раз делал доклады без всякого ущерба для своего кресла, да важные персоны стояли за ним. Просто любой доклад вызывал в нашем видном служащем должностной трепет. И не знать его заднице покоя, пока он не выступит, не отстреляется, не отобьется. Сделать доклад на совещании — это, я вам скажу, не легче, чем пройти по тонкому волосу моста из преисподней в рай.

Балташ велит:

Подготовьте все материалы в должном порядке.

Будет исполнено, — кивнул и вышел.

Кажется, дело поставлено на свои рельсы, но пред окладный хаос тревожит нутро Балташа, вздымается к горлу, просит трибуну. Лицо Балташа суровеет. Таким его и застал, войдя в кабинет, курносый пучеглазый парень. С ходу:

Как поживаете, товарищ? — и протянул руку над столом.

Рожа и развязность, с которой была протянута рука этого степного казаха, не понравились охваченному служебной тревогой комиссару. Балташ, глядя мимо него, произнес:

— М-м-м…

Вошедший оказался Мукашем.

Балташ знал причину появления Мукаша. Каким бы ни был замечательным человеком проситель, но то, что он проситель, уже не вызывает к нему больших симпатий. К тому же вчера Акбала ясно дал понять, что с такими, как Мукаш, предстоит еще разбираться и разбираться. Посему Балташ не предложил ему присесть, но и не выгнал сразу. Мукаш имел наглость сам подойди к столу и сесть на стул. Балташ чиркнул по нему взглядом. Грудь Мукаша — колесом, глаза буквально едят начальство: вот я весь, готов к борьбе за власть Советов. За этим видом последовало закономерное требование:

Давай, товарищ! Какое решение приняли по мне?

По глазам видно — знал уже, что члены бюро не возражали против предоставления ему

новой должности.

Что тебе? Где хочешь служить?

Как, где служить? Служить можно только на благо народа.

Хочешь работать среди аульных масс или в городе?

Для города у меня образования маловато. Правильно будет среди аульного народа.

А в среде народа кем?

По нынешним временам каждый желает быть волостным. Мы тоже желаем быть на такой должности.

Э-э, значит, хочешь стать волостным?

А почему мне им не быть, если мне по плечу? Раньше волостными были все баи… Нынче наша власть, нам и быть волостными, — и заулыбался.

Не нравятся Балташу ни его слова, ни его самоуверенность. Спрашивает:

Ты с какой целью вступил в партию?

Этот вопрос представился Мукашу явной попыткой отделаться от него. На его лице обозначилось выражение: «Ты с какой горы свалился, меня проверять?», но язык помягче ворочается:

— А какая могла быть цель? Вступили, чтобы защищать бедных и выдвигать их на службу,

отнять скот у богатых и раздать его бедным. Мы — угнетенные. Были и батраками. Таскали на шее ярмо, горбатились на богатых. Разве не наступил сегодня наш день? — и выпучил глаза.

Балташ подумал: «А прав был Дога, этой сволочи лишь бы хапнуть, не важно, ще и у кого». Так уж устроена его природа. Сидит Балташ в своем кресле и взвешивает ситуацию: то добавит гирьку партийных принципов, то убавит. Что-то не уравновешивалось, пришлось поразмышлять вслух, вдруг проговорится, сволочь, и сам решит свою судьбу:

— Если бы партия заранее знала о твоих целях, то на дух тебя бы не подпустила к массам… Многих ты обидел… — стушуется или нет?

Однако Мукаш, известно, не из пугливых. Дерзко так, вставая, спрашивает:

— Выходит, для меня должности нет?

Балташ предложил:

— Милиционером будешь?

Мукаш покачал головой:

— Не буду.

Каков наглец!

— Не будешь, так пошел отсюда, — и отмахнулся от него рукой.

— Посмотрим! — хлопнул дверью Мукаш.

Вышел, выматерил Балташа, вскочил в седло и направил лошадь к зданию партийного бюро. В знакомом здании он направился к товарищу Иванову, к худому старому партийцу. Перед дверью товарища Иванова маялись несколько человек. Мукаш сразу за ручку двери, но тут его потянул за плечо и сдвинул назад русский с детским личиком: «По очереди». Делать нечего, сложил камчу, руки за спину, и, уставившись в стену, принялся терпеливо ждать. Перед ним какой-то одетый по-татарски учитель. Откуда же учителю знать, что перед ним стоит будущий волостной! Лезет с вопросом:

— Товарищ, ты с каких мест?

— Чего тебе? — вздернул подбородок Мукаш.

— Просто подумал, если из Торбагатая, то могли бы вернуться вместе. Я там учителем…

Мукаш посчитал лишним отвечать, лишь щелкнул языком о нёбо и отрицательно покачал головой.

Все-таки учигелишка прошел перед ним. Но вот наступила и его очередь. Бодро вошел в кабинет.

— Мукашка! — воскликнул Иванов и пожал ему руку.

Мукаш, размахивая камчой, принялся, как мог, излагать историю о том, как ему не дали должность:

— Разве Советская власть, как говорили, не за бедных? Если за бедность, то я и есть самый бедный из бедных. Да кто больше меня боролся за Советскую власть? А этот что из себя строит? Чего нос задирает этот Балташ? Что от того, что учился, не имеет права меня так посылать. Он меня не назначил, найдется такой, кто назначит!

— А он что?

— И слышать не хочет. Какой-то буржуй, видать.

Как буржуй? — воскликнул Иванов, потянулся за телефонной трубкой и запросил у коммутатора товарища Балташа.

Мукаш стоит и слушает.

«Какой материал?.. Бросьте, бросьте… знаю… пустые слова… оставь, пожалуйста, так не годится…»

Слушает, но не понимает, ще надо о ставить и для чего не годится. И все же по недовольному выражению лица Иванова, по его же стам видел, что секретарь за него.

Иванов со стуком навесил трубку на телефонный аппарат и произнес:

Жди. Завтра рассмотрим на совещании. Волостным в Сартау быть тебе.

Мукаш не к месту сказал: «пожалыста», крепко пожал руку и, опасаясь, что слишком пережал Иванову косточки кисти, вышел наружу.

На улице он встретил своего давнего знакомого, побывавшего и агентом, и милиционером, и инструктором. По-русски толкует получше Мукаша, шустрый парень. Разговорились:

Поздравляю! Стал волостным!

Это кто сказал?

— Сартауские ребята говорят.

— Еще нет.

— Ойбай! Если так — знай, есть люди, которые за тебя горой, спрашивают про тебя.

— Кто?

Приятель увлек как-то сразу размякшего Мукаша в больничный двор к Блестящему. Больничный арестант, давненько дожидавшийся Мукаша, обнял его и принялся скороговоркой льстить ему да костерить всех его врагов, прежде всего Абена Матайина:

— Ты на меньшее, чем должность волостного, не соглашайся! Что бы там ни было, все равно мы тебя поставим в Сартау волостным. Ты только врежь по байскому главарю, этому Абену! Нужен будет толковый совет, так ты не думай — меня спроси! Мы с тобой, да мы все для тебя!

Блестящий, по причине своей «болезни» не имевший права выходить за пределы больницы, велел бывшему инструктору: «Прими товарища Мукаша как гостя у себя, выполняй все, о чем он ни попросит». Тот отвел Мукаша в дом своего знакомого на городской окраине, велел сварить мясо для гостя, напоил самогоном и коня не забыл накормить. Сунута была Мукашу в карман и «мягонькая», и нашлась для него податливая бабенка. Мукаш тянет к ней губы. Мукаш доволен, он уже волостной! И давай бахвалиться и планы строить! Товарищ Иванов у него на побегушках, весь скот бая Абена перегонит на городские мясные базары — мешками деньги складывать будет, потому что власть!

На следующий день снова к Иванову.

Иванов совсем не тот, не стал его приветливо, как вчера, величать: «Мукашка!», и руку не пожал, а холодно поздоровался и спросил:

— Кем хочешь работать?

Мукаш растерянно повторил свою просьбу.

Иванов покачал головой:

— Агентом станешь?

Мукаш агентом быть не желает. Еще бы, ведь со вчерашнего дня никто его, кроме как господин-товарищ волостной, не называл.

Иванов сухо то ли прокашлял, то ли произнес:

Если так, то возвращайся домой. Понадобишься — вызовем.

Мукаш и не помнит, как оказался на улице.

А случилось вот что: Балташ немедля переговорил с Толегеном, тот встретился с Догой и Тыпаном. Нашли своего человека в ЧеКа и направили одного из топтунов вести наблюдение за Мукашем. Тот все скрупулезно отразил в отчете: куца ходил Мукаш, с кем встречался, о чем говорил, у кого гостил, с кем пил, с кем спал. И с утра этот отчет ЧеКа попал на стол Иванова, и тому было отчего оторопеть. Ни о каком вопросе Мукаша на бюро партии и речи быть не могло, осталось только согласиться с предложением проверить прежнюю службу Мукаша. Товарищ Иванов покашлял и подумал: «Черт с ним! Не стоило лезть в эти их казахские дела».

Ошарашенный Мукаш поспешил к Блестящему и изложил ему все свои неприятности. Узнав мнение Иванова, тот не стал, как вчера, суетиться вокруг несостоявшегося волостного. Только утешил:

Здесь действует одна родовая банда. Ты пока иди по своим делам, ще ты наследил, прикроем.

Мукаш проболтался в городе еще пару деньков, пытался сунуться то в одну контору, то в

другую — ничего путного из этого не получилось, пришлось несолоно хлебавши возвращаться восвояси.

Часть третья. ТОСКА

Ну вот, прошло дней пять, как Акбилек вернулась домой. Все, чем была она занята: встречала под черным платком женщин, являвшихся к ней с сочувствиями, рыданиями, горе стными вздохами и охами, слезами, льющимися, как вода из кумгана, ею же наклоняемым над руками все тех же соседок. Накроет скатерть, угощает, сама скорчится, разве что кусочек лепешки съест, бесцельно кружит по степи и снова часами сидит в сторонке от всех с низко

опущенной головой.

Все иначе, чем было прежде.

Моего Чубарого далекий след,

Мамы-душеньки шелк-амулет.

Разошлись мы с ней навсегда,

Радость скрылась на сотню лет.

Перед дверью открылся ров,

Лишь гуси там найдут свой кров.

Маму-душеньку я потеряла,

Тоской полна, сижу без слов

Таким плачам научили тетеньки добрые, люди придут, надо собраться с духом, попечальней поплакать, понадрывней. Как велели тетушки, так Акбилек и поступала. На самом деле строчки «Моего Чубарого далекий след…», «Перед дверью открылся ров…» представлялись ей нелепыми, даже пустыми, лишенными смысла. Но плача и плача, она заметила, как между тоской, угнез-дившейся в ее сердце, и этими бессмысленными словами стал потихоньку протягиваться мостик.

Вначале удивлялась: «Святые, ау! И как бабы плачут такие плачи, когда сердце так и стрянет в горле?»

С той минуты, как она увидела дядюшку Амира, а затем и отца, женщин аула, она словно онемела, связать и двух слов не может, все пряталась по углам. Через пару дней научилась все же у тетушек траурным песнопениям, царапала свое лицо и не бегала от всех. Прежнее поведение представилось ей уже ребячеством, несуразной глупостью. Правда, мысленно успокаивала себя: «Разве непонятно было людям в тот первый день, как я по-настоящему сгорала от стыда, ведь не сдуру же пряталась от каждого лучика света, молчала, как немая?»

Как только она вошла в аул, бабы подхватили ее под мышки и, падающую, потащили к отцу. Цеплялись, рвали, тянули каждая к себе, словно в козлодрании, и она, трепыхаясь, как птенчик, в цепких руках тех, кого когда-то даже не замечала, обессилела, чуть с ума не сошла. И кричат со всех сторон: «Дорогая, ай!», «Светик наш, ай!», «Слезинка ты моя!», «Зоренька наша!», «Любимица-душа моя!», душат в объятиях, гладят, орут в лицо одно и то же; мыли личико ее, крепко перехватив за тоненькую шею, руки чуть ли не вывернув, кормить принялись: «Ешь, кушай, дорогая!» — и висели над ней, сами почти падая в обморок, жалели, ухаживали. Неужели нет среди них таких, кто, скрепя сердце, позволил ей, постыдно вымолившей себе жизнь, ступить начистую землю родных отрогов? Напрасно она, напрасно выжила, ведь кто она теперь, если не облизанная псом посудинка, ясно самой себе: падшая и телом, и душой…

Как она сейчас своими грешно исцелованными губами прикоснется к святому лицу своего отца? Гнева Божьего не страшась, войдет в благословенный, как мечеть, отчий дом? Ножками, тисканными неверным, пройдет по полу, на котором расстилают молитвенный коврик? Как протянет за столом обслюнявленные поцелуями руки свои, обнимавшие кафира, к семейному блюду?

Что ж ты об этом раньше не думала! Стоило вспомнить! Предала порхавшую душу свою, святые, ау! Что теперь думают обо мне? Поздно, да разве найдется хотя бы один человечек, кто верил, что я вернусь все такой же чистой, как прежде? Никто и не задумается, что им моя душа, а подумают, лишь увидев: «Да это та… девка, что побывала под толпою русских!» А может, и в лицо отцу моему такое бросят!..

Но как бы там ни было, Акбилек доверилась всему доброму, что творилось вокруг нее, всех ощущала родными: меня жалеют, меня еще любят. Но вот в ауле, так душевно принявшем, отзвучали последние: «Дорогая!», «Светик наш!», расплескавшееся перед ней море тоски вроде как отступило, тягостные мысли, мучившие ее и колотившиеся в висках в час приближения к аулу: мерзкая, грязная, сучка последняя… вроде как покрылись пеплом, стали забываться. «Зря я нагнала в голову столько черного тумана, зря думала, что станут брезговать мною люди,

презирать, укорять… Я осталась все той же доченькой…» — и успокоилась.

День идет за днем.

Все — шорох листьев, плеск воды, храп верблюдицы — убаюкивают Акбилек, укачивают, словно укрывают покрывалом и сворачивают тоску… где-то рядом звучит поминальная молитва по давно умершему соседу, достойному человеку: «…оллаху ягду… во имя Аллаха… мы рабы Аллаха…», неся и ей успокоение. Двужильна женская натура. Но все равно нечто тяжелое пластует душу, напластовывается, напластовывается…

Жизнь течет, благословлявших спасшуюся доченьку поубавилось. Меньше стали готовить. А раз так, поменьше стали заглядывать в дом и соседские бабы. Не отходила от Акбилек только любившая ее тетушка Уркия. Именно она после гибели матери Акбилек управляла домашним хозяйством. За всем уследит, везде успеет. И за детьми присматривает.

Спрашиваете: какие дети? Надо же, о них и не упомянули, ау. У Акбилек были ведь еще двенадцатилетний братишка Кажекен и семилетняя сестренка Сара. Акбилек, признаться, стала больше горевать не о своем горюшке, а о том, что они остались сиротами. Кажекен любитель поиграть, вечно носится где-то с мальчишками. А душенька Сара, на диво красивенькая, как прилипла к Акбилек, сядет рядом с ней с растрепанными волосами, так и сидит, не шелохнется. Ей, бедненькая, ай! Несутся очередные женские стенания — Кажекен в дверь не войдет. А Сара, стоит Акбилек зарыдать, тут же плачет вместе с ней. Кажекен оставался прежним недорослем-непоседой, а Сара притихла, похудела. Чуть станет легче на душе, Акбилек старается выстирать все платья сестренки, подлатать, оторванные пуговицы пришить; голову ей вымоет, устроит ее на свои колени и расчесывает частым гребешком, выглядывая вшей.

Отец и прежде был не склонен к долгим разговорам, теперь же замолк совсем. Разве что спросит работника: «Верблюды вернулись?» или кратко распорядится: «Тог тюк в дом». Иногда подзовет Кажекена, усадит его на лошадь и велит пригнать телят. С вернувшейся Акбилек так и не заговорил ни разу. Вначале избегал даже смотреть в ее сторону. Прежде только стоит дочери отойти, тут же беспокоился: «А где Акбилек?» Подзовет ее к себе и что-то спросит, а если вовсе не о чем было говорить, просит помочь матери. Иногда Акбилек позволяла себе не слышать, что ей велели, а садилась рядышком с отцом. А он поцелует ее лоб: «Дорогая, укутай поясницу, пуговичку застегни, кругом сквозняки», — и больше ему ничего не надо, сидит довольный.

Ни слова ласкового, ни взгляда, ничего не осталось. Акбилек оправдывала его про себя: «Тоскует по маме… Чужие в доме, вот он и молчит…» — но что от этого, все равно молчание отца и обижало, и огорчало ее. Стало казаться, что он нарочно избегает ее, и ее присутствие с ним в одной комнате тяготит его, словно между ними протянулась змея. Нет брода к нему, не протиснуться в спрятавшую его нору. Оставалось лишь ждать: когда сердце отца оттает, когда он снова улыбнется, когда промолвит хоть словечко… Сидит и без всякой надежды ловит черными глазами взгляд отца. И кажется ей: стоит ему лишь взглянуть на нее, то и то ска исчезнет, и счас-тливей она туг же станет. Но даже лицом к ней не обернется.

Тоска.

И на степном бугорке нет спасения от тоски, выйдет с Сарой, прижмет ее к себе, а слезы так и катятся бусинками. Сестренка не понимает, отчего так Акбилек заливается, смотрит на нее с испугом: «Перестань… перестань». Акбилек соберется с духом, вытрет слезы, погладит сестренку по головке. Постоит так, и снова дождь слез.

Тоска Акбилек все разрастается. Разбухла настолько, что уже не вмещается в ней. К кому обратиться? С кем поделиться? А кто есть? Разве что знавшая ее с детства тетушка Уркия.

Уркия — жена Амира, племянника Мамырбая. Амир считался глубоко верующим человеком, слыл тихоней. Уркия замужем за ним десятый год, а самой двадцать семь лет. Замечательная женщина, вот разве что не дал ей Бог своих детишек. Мать Акбилек доверяла только ей детей, когда отъезжала, скажем, погостить в дальний аул.

Кто же, как не тетушка Уркия, самая любимая после мамы, вспомнит об Акбилек? Идет, ищет ее. Однажды, найдя ее под голой сопкой, присела рядом: «Ну что?» И рассказала Акбилек ей о своей обиде. Та выслушала ее и сказала:

— Дорогая, ничего такого я не видела, как можно тебя не любить?.. И он любит. По-своему.

Сказала, но догадывалась, что стал к дочери аксакал относиться прохладнее. Понимала: ничем ей не утешить Акбилек, и, опустив голову, принялась скручивать росшую рядом траву. Задумалась, не зная, сказать ли Акбилек о своей догадке или нет. Акбилек ее опередила:

— Я же замечаю. Увидит меня и сторонится. Словно от чужого человека. Почему ты не видишь? Ты, конечно, видишь. Вчера мы с Сарой тихо так сидели, он зашел, увидел нас и тут же вышел. И ты тут сразу вошла. Ты знаешь, но не говоришь мне. Боишься меня огорчить… Ты думаешь, я ничего не понимаю?.. Ты единственная, с кем я еще могу поговорить. Неужели и ты пере станешь быть со мной откровенной? — произнесла Акбилек и заплакала.

А вместе с ней заплакала и Уркия. Говорит сквозь слезы:

— Сердечко мое, ау! С каким лицом стала бы я от тебя что-то скрывать… Если я что и вижу, то, правда, боюсь тебя огорчить… Ой, ай! Что мне делать!.. Да что же это такое, милая!.. Кто знает, что у таких больших людей, как он, в голове?.. Милая, ау! Пойми и его. Ты думаешь,

он не понимает, почему людей так и тянет в ваш дом? Кто ни придет, так таращат зенки свои на тебя: «Какая она теперь, после русских? Изменилась? Или нет? Интересно, интересно… как там у русских делается?» — сглотнула слезы. — Как уставятся на тебя, так у меня в груди все так и жжет… А что у него в груди творится, представляешь? Говорит,

осуждает, а у самой Уркии такие же вопросы так и крутятся в голове: «Что они с тобой делали?» Так и подмывает спросить, да опасается, вдруг рот перекосится. Но прежде страха — так жаль бедняжку, нельзя, нельзя обижать ее, бедную, родную…

Акбилек изумилась, слезы тут же высохли в расширившихся глазах, словно прозвучало нечто совершенно фантастическое. Опять, как сельпо Карашатскому ущелью, пронеслись перед ней все прошедшие там дни.

— Никто не верил, что ты вернешься живой… Мы сами уже потеряли всякую надежду…

Думали, русские — что от них еще ожидать — убили да бросили тебя. Ведь я своими глазами видела, как они убивали тетушку. Но нет такого местечка, даже самого страшного, самого темного, где Бог не спасет, если решит спасти. Ты живи, теплится душа в теле, что еще надо…

По выражению лица Уркии Акбилек угадала, как той хочется услышать от нее всю историю от начала до конца, за что, за какие это достоинства русские сохранили ей жизнь. И хотя прежде Уркия ни о чем таком ее не расспрашивала, Акбилек сама готова была посвятить ее во все свои тайны, что было — то было. «Но что туг рассказывать? Если бы что-то хорошее случилось…» — и прятала в себе все свои воспоминания. Теперь решила, что пришло время выложить, все как было, и начала свой рассказ. Уркия внимательно слушала ее. Вскрикивала иногда пугливо: «Ой, святые, ай!» — еще бы, только представь дуло, направленное на тебя, волков, пощелкивающих клыками… Когда Акбилек закончила свое повествование, покачала головой и проговорила жалостливо:

— Милая, ай! Милая! Что только ты ни перенесла…

Акбилек потребовала поклясться не пересказывать

никому живому то, что она услышала. Уркия клятвенно заверила ее: ни одной душе! С этой минуты отношения между ними стали особенно сердечными. Тайна — душевная вещь, о ней пошептаться приятно и всегда желательно. Как останутся одни, тут Уркия начинает расспрашивать Акбилек о ее житье-бытье в Карашатском ущелье. Акбилек чувствует себя старше зрелой тетушки, кажется: знает все о звере таком — человеке, смело судит и о том, и об этом, легко оценивает все поступки и характер Черноуса. Совсем недавно прожитое в ущелье время было наполнено лишь отвратительными сценами, но вот с каждым пересказом они менялись, словно светлели. А некоторые случаи оборачивались даже приятной стороной, как в сказке. Акбилек легче дышится, стала улыбаться иногда.

Одно продолжало мучить — отец по-прежнему сторонился ее. Кажется, ясно, почему, а все равно непонятно. Потыкалась по углам, постояла за дверью и постепенно притерпелась Акбилек к так сложившейся жизни, стала

заниматься и хозяйством, распоряжаться в доме, как прежде мать. Что ей делать еще, умереть от боли, что ли?..

Так отчего аксакал Мамырбай охладел к дочери? Что у него на уме? Поговорим и на эту тему.

Замкнутый, на вид суровый аксакал Мамырбай, что бы там ни думали, отличался детолюбием. Как сказано было века назад за легендарным судией Едите — Едиге. Неустрашимым — новорожденному сыну своему:

Кто не любит детей?

Ты родился, Hypалы мой,

Я устроил богатый той,

Ешь, народ, пей и пой..

В родовую колыбельку уложил,

Чтобы беленький мой жил,

Словно день в ночи покоя.

Вот как взращу героя

Сладко спал и ел,

Струйкой мокал в злато-серебро

Кто из древних и ныне живущих отцов не желал нарядить детей своих в самые дорогие ткани? Кто не желал бы, чтобы его ребенок вырос грозным, как лев, энергичным, как тигр, мудрым, как Платон, и как Жиренше — красноречивым, да к тому же дожил бы до почтенных седин, дом — полная чаша, а в степи — его стада и отары?

Мамырбай, как и положено мужу важному, желал своим детям только хорошего. В смысле — как у людей. И пожелания его были незамысловаты: чтоб они одеты были не хуже своих сверстников, чтоб не было причин для зависти, обучились ремеслу, ну, в общем, как положено в приличных семьях… Отвез двенадцатилетнего Толегена учиться в город. Отучился шесгь-семь лет, готовый начальник. Не стал настаивать на его возвращении в аул, хозяйка была права: что за него цепляться? Он стал уже другого круга человек, что ему среди аульных людишек толкаться, пусть в городе карабкается выше, дано, значит! А если дано, так и счастливых дней ему побольше! — мечты старухи-матери. А старик был уже озабочен судьбой дочери, поцелует чистый лобик Акбилек и навешивает на нее всякие золотые да серебряные подвески, ожерелья. Принялся подыскивать для нее жениха, все-таки не дитя малое, как уверяла мать, пора замуж. Конечно, Бекболат недотягивал до нужной фигуры, не так богат, но понравился избалованной дочери, что ж делать, пришлось уступить — принял сватов. О младших и не думал — рано.

И хотя старший сын оправдывал все его надежды, аксакал не считал нужным особенно восторгаться им. Если интересно, то вот вам его оценки: какой толк от того, что Толеген городской житель и все такое… ну, выучился грамоте, должность занимает, но ведь обрусел, зазнался, пожалуй, и лета не прожил среди своих. По десять месяцев не появляется. Неправильно это. Скопленное и приумноженное добро и скот на него не производит никакого впечатления. Разве для отца это не большое огорчение? Вот так возьмет и без отцовского

благословения и женится на какой-нибудь городской девице без рода и племени. Доходили до него слухи, что сынок его путается с какой-то ногайкой из России… Для аксакала Мамырбая ногаи — что в сердце нож; никак не мог забыть, как когда-то торговец мелким товаром ногай Насыр надул его с лошадкой рыжей масти.

Чувствуя, что в Толегене появилась некоторая отчужденность от аульного очага, вся отече ская любовь старика Мамырбая перекинулась на милую доченьку Акбилек, она — его утешение, она — его одна забота. Все в ней его умиляло: и лицо ее, и характер. Не пустышка какая-нибудь, росла тактичной, разумненькой, и достоинство в ней проявлялось высокое. Если б не законы Божьи, ни за что бы не отдал бы ее замуж. Поэтому и тянул сколько мог, не принимая от жениха калым, надеясь удержать дочь рядом с собой еще годика четыре, а может, и пять, что совершенно нереально. Дотянул… вот как покорежила судьба его Акбилек…

Прежде особенно обижаться на сына аксакалу не приходилось, но в этот раз обидел! Сами подумайте, ни смерть матери, ни похищение и возвращение едва выжившей Акбилек не заставили сыночка бросить все свои городские дела и поспешить к отцу разделить с ним его одиночество, навалившийся на него мрак развеять. Ну что за поразительное существо он вырастил! Кто бы мог хотя бы представить, что он не приедет? Все ждали, нет — не появился. Даже если он не в силах был ничем помочь, должен, непременно обязан быть рядом с безутешным родителем, а затем отправляйся на все четыре стороны, о, скверное отродье!

Все те дни аксакал предпочитал считать дочь мертвой. Разумом понимал — не жить ей, но сердце не соглашалось с ее смертью. Еще вчера ведь только умиляла она его взор, радовала своим звонким смехом, забавными проказами, соловушек его! Да, опустело место ушедшей супруги, но пространство, занятое прежде Акбилек, буквально зияло дырой, дом рухнул, осыпался в могильный холмик. И, кажется, именно без Акбилек младшие детишки, как брошенные щенята, не умыты, не обстираны, похудели, завшивели. Если б она была рядом, не позволила б им пропасть; когда он еще, вновь женившись, восстановит полную семью и опять почувствует себя хозяином в полной рост, как прежде? Разве все хозяйство доверишь одним родственникам? Каждый из них о себе печется, под свою крышу тащит, не углядишь…

Но Акбилек пропала безвозвратно. Безвозвратность, правда, прикрывала всю двусмысленность его положения, ведь как ни поворачивай, а дочка-то не просто пропала, а… По крайней мере, ни у кого язык не повернется сказать, что русские пустили ее по рукам. А как услышал, что схватили белых, тут же забыл обо всем на свете, о неизбежных унизительных расспросах, о чести там всякой, сам не помнил, как воскликнул: «А Акбилек где?» Как в горячке разослал верховых по всем сторонам разыскивать ее.

Нашлась. Появилась перед ним лохматая, зачуханная, с затасканным, побитым видом; в голове аксакала замельтешили мысли: не она, не она! Растлили! Развратили! Нагулялась! Неправильной стала… Нет прежнего невинного ребенка, чистый платочек смят, обсморкан, прожжен, не девочка, а полубаба.

Скряжливый старик был еще тот себятник, даже девство своей дочери считал своей собственностью. По его представлениям дочь его должна была и в замужестве остаться непорочной. Теперь Акбилек — не его дитя… Чья — непонятно. Да она ли это? Нет, перед ним — не Акбилек. Даже теперь и не совсем казашка… Обокрали, разорили, подсунули какую-то девку. Так и ответил бы тем, кто сразу стал перемигиваться, мол, видели порченную русскими дочку Мамырбая? — не моя эта дочь!

Так и стала Акбилек отцу в тягость. Не рожавшая баба, а все равно впечатление такое, что вытащит невиданную обезьянку и начнет крутиться с ней на руках, баюкая на руках, перед всем че стным миром. И ведь стоит на ногах, не шелохнется… тьфу-у!.. Держится так уверенно… эта уверенность дня аксакала как пощечина.

Вот и расклад, заставлявший старика отводить глаза от Акбилек, да и вообще избегать ее. Отцовская любовь и ревность, жалость и злоба, отвращение и к себе, и к дочери — все, спутавшись, сердило его; жива, конечно, осталась, но присела туг как язва на зрачке. Однако как свою руку отрежешь? Может, и осталось только от несно сной стыдобушки ножом по жилам и на небе са? Так и бродит аксакал туда-сюда, стуча палкой, как костями, прислушиваясь к боли в кишках, как волк, накормленный ядом.

Иногда аксакал садился в стороне и задумывался надолго, время от времени жалея дочь: «В чем она виновата, несчастная?» Вроде и понимает, что не вправе ее винить, а как вспомнит все, что произошло, так какая-то сила отталкивает его от Акбилек, не позволяет даже приблизиться к ней. Вдруг мысль: «А что если избавиться от нее поскорей как-нибудь?» Но как? Что-то тот же жених не спешит за ней, а то сунул бы ее ему в лапы и конец. Впрочем, туг торопиться не стоит, опять дети малолетние окажутся без присмотра. Вначале надо жениться на какой-нибудь подходящей бабе, а потом уж озаботиться окончательно судьбой Акбилек, это будет правильно. Таков был последний плод глубоких, долгих дум-раздумий и аксакала.

Надумать-то можно, а вот найти жену ему уже не просто. Возраст, надо сказать, преклонный, глянь: пятьдесят пятый год. В таких годах и неразумно вовсе делить скот на калым за чью-то юную дочь и затем самому довоспитывать ее. И сможет ли такая поднять его младшеньких? Станет ли ухаживать за старым мужем? А вдруг попадется какая-нибудь бледная вертихвостка, станет похохатывать да пересмеиваться с холостыми парнями, стыда не оберешься, да лучше сразу в могилу. Как бы ни случилось потом: от колыбельки прочь и к двери — в ночь. К разведенным женщинам тоже не лежала душа, они по натуре своей явно бе ссове стные да развращенные. А взять вдову, так не без детей ведь они, вдовы-то, опять же есть у них обязательства перед родичами покойного, станет к ним таскать его имущество. Да, как тут найти пригожую, да стыдливую, да крепкую в работе женщину? О Бог мой, ай! Никому не пожелаешь на старости лет лишиться жены! Можешь себе представить большее невезение? Как тут быть? Напасть, да и только! И этот вопрос так застрял в голове аксакала, как он его ни обдумывал, ни обмозговывал, а он связывал его по рукам и ногам.

Мамырбай не из тех баев, что купались в роскоши, но и не нуждался ни в чем. Жил всегда удобно, с удовольствием угощал гостей летом кумысом и барашком, а зимой жирным мясом целыми блюдами, да непременно за веселой беседой. Пользовался уважением и имел вес среди уездного начальства, и для волостного его слово кое-что значило. Было время — выбирался ме стным судьей, затем о ставил сутяжные дела и уже довольствовался тем, что был среди своих сородичей фигурой. Его слово значило среди своих больше, чем мнения других аксакалов. При этом никогда не пустословил, строго следил за людьми, за работниками, каждая голова у него на учете, сам следил и за запасами, и за ценами.

Пришла зима, на склоны Карашаша выпал снег: Благожелатели со своим надоевшим сочувствием стали заглядывать реже, Акбилек вроде справлялась как хозяйка, и Мамырбай потихонечку стал вновь втягиваться в хозяйственные заботы. Да мало ли домашних забот: там прими, тут отдай, припасы мясные на зиму заготовь, хлопоты городские, хлопоты степные…

В один из таких дней-круговоротов заехал к нему бывало останавливавшийся у него некто Алдекей.

Алдекей человек никудышный, но еще тот живчик, кто не уставал воду носить в решете и комара ловить за семь верст, а заодно объехать всех на свете. Вот сейчас у двух уважаемых мужей пропали кобылы, одна с укороченной левой ноздрей, позволявшая садиться на нее только с левой стороны с клеймом «горе», другая — белогривая рыжая верховая кобылица с белым пятном на хребте, о них и озаботился Алдекей. Ездил по аулам, расспрашивал, посматривал, по дороге заехал и к старому знакомому, с которым можно поговорить о временах минувших и заодно высказать ему свое сожаление да благословить нашедшуюся дочь. А может, просто поздно было искать другую крышу для ночлега, в любом случае поступил так, как поступил.

Услышав, что во двор въехал Алдекей, Мамырбай бросил: «Принесла же нелегкая этого бродягу». Однако пренебречь беседой с Алдекеем не мог. Не случись с ним известных событий, все равно ему было о чем потолковать с гостем, да и соскучился по разговорам. Непременно должен быть такой человек, с кем можно поделиться мыслями и треволнениями, иначе к чему молчать со своими? Только заговори с соседом там или с родственником о чем-то важном для себя, тут же на голову сядут, лишат покоя, скотине твоей вольно пройти не дадут, вцепятся, как собаки в пса, мужики вроде, а башка, как правило, бабья — нет соразмерности, так и готовы с места твоего тебя же подвинуть.

Алдекей перво-наперво три раза прочитал «алип-лям» да «кулкуал», представляя сурами из Корана, поздоровался, а затем поведал историю о том, как один красноречивый судия развеял тоску одному поникшему челом от горестей хану, а уж потом выразил свое соболезнование аксакалу, воззвав крепиться. Процитировал и слова Абая: «Встреть тоску, ей противостоя!» Этот Алдекей вообще по поэтической мудрости был мастак, помнил из старины всякие истории наизусть: «Тысячу и одну ночь», «Сорок визирей», «Восемьдесят заблуждений попугая», «Ше сть пальцев», «Мстительные певцы-танцоры». Слыл он в молодости лихим парнем, холеным ухажером, борцом, певцом, музыкантом, юмористом, да, упав с утеса Байшуака, сильно разбился. Вся литература и искусство вылетели из головы, если не считать его умение ловко закладывать за губу табак, подшучивать да рассказывать байки и давать советы: «Сделай так, поступи этак…»; прожорливый, с трудом присаживающийся старик, без передних зубов, а сядет, так и не встанет.

Уселся поудобней Алдекей и принялся перебирать кусочки, какие еще помнил из пове ствования «Арон Ра-шид». Затем перешел на «Аз Жанибека», «Оратора Жиренше» и «Правителя Лукмана». Извлек с натугой из наследия этих мудрецов полезные наставления, сколько память позволила, и, надо сказать, его труды не пропали даром. Удрученный своей незавидной судьбиной, аксакал Мамырбай воспрял духом, оторвался, наконец, от постылого своего бытия и настолько оживился, что решительно велел слугам:

У-ай, позовите-ка мне того чабана! Для такого гостя пусть выберет и зарежет барашка понежнее. У пожилых людей свое здоровье, и мясо должно быть по зубам.

Алдекей же вытянул из потертого голенища табакерку из рога для насвая, вытряхнул на ладонь, что в ней осталось, и принялся разминать зелье ногтем большого пальца. Заложил табак за губу — на один зубок. Теперь как ни встряхивай табакерку, как ни выбивай табак из рога — ничего, впрочем, можешь ею, штучкой, еще постучать, стучи на милость.

Ты бы приготовил насвай, чего пепел зря на улицу-то вываливать, — отдал распоряжение старому другу Алдекей.

Не пепел из очага один, конечно, составляет опьяняющую смесь для закладки за губу, туг и табак отличный нужен, и пепел к тому же от сгорания саксаула, да еще два-три вещества. Все так и подай Аддекею! Но как отказать человеку, для которого готов был зарезать даже ягненка?

Не так уж и много нынче гостей, для которых хозяева кладут под нож такую скотину, если не считать милиционеров, агентов ЧеКа или волостных. Но мы не о тонкостях забоя скота, а о нюхе Адцекея не только на мясо и насвай, а на нечто еще более важное. Так что имел все основания важничать Алдеке. Вчера, правда, накормили его одном доме перележавшим вяленым мясом, весь живот так и скрутило, к счастью, не лишился дара грязно браниться — еле отругался по дороге от вцепившейся в его кишки смертушки.

Алдекей, набросив на свои плечи обшитую темным добротным сукном по рукавам серую шубу аксакала Мамырбая, натянув на голову его же меховую шапку и подвязав ее тесемки под подбородком, принялся чаевничать со всем своим удовольствием. Акбилек, видя, что угощают гостя со всем уважением, заварила самый лучший сорт чая и сладости выставила дорогие. Достаточно для гнусных размышлений одряхлевшего Алдекея: «Сладкой бабой оказалась дочка-то аксакала. Жаль только, что русские попользовались ею!»

Напившись чаю и отогрев старческую ломоту в костях, Алдекей принялся смешить всякими байками вдовца, надо же было как-то отработать отправленного на заклание барашка. И пока варилось мясо, рот его не закрывался. Высказался и вот о чем особо:

— Как бы детишки ваши, аксакал, не зачахли без материнского присмотра, надо бы вам ради них найти себе половину.

Аксакал взглянул в сторону Акбилек и сказал:

— Ох, Алдеке! Какой прок брать на старости лет бабу?

В его ответе угадывалось послесловие: если, мол, я и женюсь, то не по своему хотению, а лишь подчинившись благим советам сострадающих людей, сосватайте, что ж, подчинюсь. Неловко все же перед детьми выискивать самому себе женку!

— Е, о чем это вы? Вы еще крепко стоите на своих ногах. Хоть я и беззубый, а со своей Салимой сплю только в обнимку. Скажу вам, без бабы — живешь абы как, — и давай нести подобные поощрительные прибаутки. — Кто вам больше нравится, а? Девушку взять вам вроде как не годится. Девица, как птица, порхать ей ловко. Для вас в самый раз подойдет какая-нибудь работящая вдова, — и принялся перебирать имена овдовевших женщин.

Как угадал затаенные помыслы аксакала.

После утреннего чаепития аксакал уединился с Алдекеем в углу сарая, и они о чем-то с ним долго переговаривались. О чем, ну кто ж его знает? Лошадь Алдекея уже стояла перед воротами оседланная, наконец аксакал велел работникам:

— Эй, подсобите-ка Аддеке сесть в седло.

Приехал Алдекей и уехал, но случилось чудо: аксакал стал относиться к дочери так, словно

ничего с ней не произошло. В его голосе появились теплые нотки, когда он заговаривал с ней по хозяйственным и иным делам: «Дорогая, сделай это, а то так сделай!» Акбилек ожила, и отец для нее словно восстал из мертвых. И еда ей теперь впрок, и лицом посветлела.

Тают ломкие веточки изморози на оконном стекле и стекают слезливыми капельками. В лужице на подоконнике плавают ледяные мухи. Зимнее солнце протянулось белыми лучами к молитвенному коврику, расстеленному в глубине комнаты. У окна сидят и шьют, склонив головы, две молодые особы, секретничают. Одна из них — Уркия, прикусила синий лоскуток и вытягивает из него нити. Акбилек же, разложив маленький камзол на коленях, пришивает к нему серебряные пуговицы. За их спинами в углу комнаты маленькая лохматая Сара рывками выкраивает ножницами платье для куклы. Акбилек обернулась к ней и позвала: «Иди ко мне, дорогая!» Сестренка подошла и встала ровненько перед ней. Акбилек надела на нее сшитый камзол, расправила, потянув за подол, разгладила грудку. Малышка рада новенькому камзолу. И старшая сестра довольна своим шитьем. Улыбаются друг другу. Радость переполняет девочку, и она бросается на шею красивой сестре, крепко-крепко обнимает. Акбилек поцеловала ее в щечку и велела: «Дорогая, носи аккуратно, не испачкай!» Как ей идет расшитый камзол!

Только лицо Уркии бесстрастно, покашляла. Смотрит на личико Сары, нежное, как цветочек, и в груди у нее, медленно поднимаясь, шевелится боль. «Ох, жизнь! Мне ведь немного надо, вот такое бы лохматенькое существо, и какое счастье! Что еще на свете может быть дороже и слаще, чем ребенок? Проклятая жизнь — торчишь, как дерево без единого листочка. Деревяшка. Ни цветка, ни плода, за что ей не дано шить такие камзольчики? И она бы украсила их бле стящими пуговичками да застежками. Так бы и обняла, так бы и прижала к груди так любила бы, что съела бы прямо такого птенчика! Когда же проклятая ее утроба оживет, когда исполнится ее желание? Ой, прелесть материнства, ай! И от чего горячка у меня такая, не простудилась ли?»

Заговорят при Уркие о детях, так она сразу больна становится, нет сил слышать, кусочек мимо рта. Увидит беременную, так все ее пустое нутро вздувается до разрыва. «О чем еще можно мечтать?» — думает она. И богатство, и бедность, и голод, и болезни, и покой, и радость ничего не значат, если нет у тебя детей. Что дороже ребенка на земле? Ничего. Ударит какая-нибудь мамаша при ней свое дитя, Уркия холодеет: «Какая тварь! Как она могла закричать, замахнуться, изругать дитя, заставить плакать?» — не понимает. Смотрит Уркия на маленькую модницу и тонет в своей боли еще глубже. Никто, наверное, так сильно не желал жить ради детской жизни. От страстного желания родить все триста шестьдесят вен ее пересохли, вся кровь перекипела, такая материнская жажда мучила ее, что сердце растрескалось, как перекаленный кувшин. Такую жажду не испытывают и заблудившиеся в пустыне путники. Весь мир для нее одна пустыня. День и ночь она выпрашивает у Бога ребеночка; что только она ни предпринимала, пытаясь забеременеть: и ходила к баксы-шаманам, и молилась вместе с паломниками и муллами, и ночевала у святых могил, и носила на шее амулет, сколько раз делала пожертвования… и все напрасно. Уркию не пугает, что муж, оттолкнув ее от себя, решит взять еще вторую жену, она верна ему и сама не раз предлагала в особенно томительные минуты привести в бездетный дом тока л. Хоть с ее детьми посидит…

— Баловница, душенька моя, подойди, пожалуйста, поближе, — зовет Уркия девочку. — Будешь мне доченькой? — и крепко-крепко прижимает ее к себе.

У Сары в глазах вопрос, обращенный к Акбилек: «Она серьезно говорит?»

— О Создатель! Наступит ли день, когда и мы обнимем своего ребеночка? — вздыхает снова Уркия.

— Ты еще молодая, Бог добрый, непременно обнимешь.

— Как знать! Исполнилось бы твое пожелание, ау! Как мне хочется тебе поверить. Сегодня видела сон. Снилось мне, что наш аул поднялся перекочевывать. И видится мне, что мы с тобой вдвоем отстали от коша, заблудились. Прошли мы перевал, и перед нами в пустоте меж двух гор как на ладони Бога стоит скала. А на вершине той скалы сидит черный беркут, вдруг он сорвался и прямо на нас летит, подлетел и унес тебя. «Ой-ай-ай! Разорвет!» — стою и ору, не знаю, что и делать. Платье твое развевается под грудью беркута, и несет он тебя прямо на восток. Улетает, унося тебя, и вот уже видится, как крохотная птичка. Там, далеко-далеко, стал падать вниз да вниз. «Теперь непременно разорвет, съест, ау!» — и бегу, прыгая с камня на камень… Подбегаю, смотрю, а ты превратилась во взъерошенного белого птенчика. Беркута нет. Сидишь на утесе и таращишь глаза. Не знаю, откуда он взялся, но вижу: появился за тобой тот дуана Искандер, о котором ты рассказывала. Берет птенца на руки и вдет дальше. Я говорю ему: «Дуана, ау! Отдай мне птенца!» Он отдает. Я прижала к себе рукой птенца и иду…

— Ой, святые, ай! Сон особенный! Как его разгадать? Бог мой, ай! Неужели меня снова кто-то утащит? — и глаза Акбилек округлились от страха.

И так сон толкуют, и этак объясняют. Перепутались обе, так и не разгадав сон. В конце концов, стати успокаивать друг друга: «Сон ведь значит не больше, чем лисий помет».

Сара побежала демонстрировать свой камзол соседям и собирать сладости в честь своей обновки. Уркия и Акбилек, захватив с собой кувшин с теплой водой, отправились присесть в стороне от аула.

Ветрено. Горы в белоснежных одеяниях нависли над аулом. На белом, как черные мушки, копошатся овцы. Выше нахохлившимися хищными птицами стоят чабаны. Тонкий слой снега южного склона липнул к подошвам. Холод прожигает насквозь. Со стороны глубокого, открытого взгляду ущелья, в котором угадывались силуэты лошадей, идет, широко расставляя

ноги и также широко ставя посох, путник.

Уркия и Акбилек, укутавшись в чапаны, торопливо идут по солнечной горной полке.

— …мы здесь в том сне, отстав, остались одни?

— Похоже, — ответила Уркия, оглядываясь по сторонам.

— О Бог мой, он так и кинулся сверху на меня, как пуля?

— Помянем: святые, защитите!

Прошло несколько дней после разговора о загадочном ужасном сне. С того часа, как отец пере стал хмуриться, Акбилек стала вспоминать о своем женихе. О том, что Бекболат ранен и сейчас лежит в городской больнице, ей рассказала не так уж давно Уркия. Тогда Акбилек не склонна была расспрашивать о подробностях. Все следила за отцовским настроением. Теперь же у нее другое настроение. К тому же все, кто хотел ее утешить, уже натешились и о ставили ее в покое. Посиделки с Уркией удлинились. Хотя вроде и тайн уже не осталось… Как теперь не поговорить о Бекболате? Уркии понятен ее интерес к нему, пусть говорит о нем, не жалко: «Любит он меня еще, тетушка, или нет? Переменился, думаешь?» И эту загадку не смогли разгадать, одни догадки да надежды. Попросили одного парня, бывавшего в городе, разузнать, что и как там с Бекболатом. Принялись ждать и выглядывать в степи того любителя болтаться в городе. Человек ведь виден издалека.

Все последние дни Акбилек все думала и думала о своем женихе, додумалась до жара в груди. Прежде она никогда не замечала в себе такую ненормальную страстность. Все мужчины взрослее ее были для нее только дяденьками или старшими братьями, а ровесники — вообще никто. Теперь же, увидев иного красивого мужчину, чувствовала к нему необъяснимое влечение, мог бы остановиться, заговорить с ней, ласково прикоснуться, воображала, как сама обняла бы его, ласкала. В ее воображении вырисовывались смутные обнаженные мужские фигуры, прямо-таки во плоти. Картины эти вгоняли ее в отчаяние, пыталась вызвать к ним в себе отвращение, но не тут-то было. «О святые! Да что это со мной? Стыд-то какой, ау! Может, я и взаправду развращенная?! Это оттого что я теперь баба?! — поражалась она самой себе. — Неужели у всех женщин такое в мыслях? Наверное, я одна такая…» Хотела поговорить об этом с Уркией, но опасение, что еще кто-то буцет знать о таких ее постыдных фантазиях, остановило ее. Пусть лучше думает обо мне как о девочке, выросшей у нее на глазах.

С каждым днем, с каждой ночью желание оказаться в объятиях жениха становилось все не стерпимей. Вспомнит о нем — вскочит с места, мечется из угла в угол — шепчет его имя, а имя этому имени — блуд. Оставшись в доме одна, Акбилек ложится на одеяло, то свернется в

клубочек, то вытянется, тянется, тянется, так, чтобы груди торчком… закроет глаза и видит в своих грезах его… Обнимает, целует… И вроде чуть пыл остывал.

Увидит Уркию и сразу же:

— Нет новостей из города? Бог мой, почему он так долго? — словно клялась Бекболату ждать его так отчаянно.

— Ничего не слышно… Кто его знает, чем они там занимаются, — с подозрительностью отвечает та.

Но Акбилек не понимает намеков.

— Ну почему он ничего о себе не дает знать?.. Ну почему он заставляет так беспокоиться?.. Ведь и нам, девушкам, не все безразлично!

Вечереет. Лампу зажигать еще рано, но дом уже погружен в сумерки. Акбилек, уединившись, лежит на небольшом коврике в глубине комнаты, уткнувшись лицом в согнутый локоть.

— Красотка моя, ау! — позвала ее вошедшая в дом Уркия. — Ты что это не вовремя легла? Почему не зажигаешь лампу?

Акбилек ответила ей томным и капризным голосом:

— За-ж-же-тся…

— Где лампа? Я зажгу…

— Тетушка, ну что ты так спешишь? Еще рано, — сказала Акбилек и, развернув бедро, приподнялась.

— Ну, посмотрим, как тебе сейчас без света придется! — произнесла Уркия и, присев рядом с ней, протянула сжатую ладонь. — Ну, что у меня в руке? Угадай.

— В руке? Курт.

— Нет.

— Сахар.

— Нет

— Монетка.

— Нет.

— Тоща что? А вид какой?

— Белый.

— Белый, белый… Мягкий? Твердый?

— Этого не скажу. В общем, это сладкая штука.

— Белая, сладкая — все-таки сахар.

Не сахар, но очень желанная вещь. —

— Что это, тетушка?

— Это такая дорогая вещь, самое интересное в ней.

— Ой, святые, ай! И что же это?! Не тяни, скажи, тетушка!

— В ней то, что ты ждала.

— Ой, славно, ай! Это письмо!

Угадала, угадала… А я думала не отдавать его тебе, — подразнила еще чуточку и протянула Акбилек сложенный пакетиком маленький листок бумаги.

Равнодушная до сего мгновения к свету, Акбилек вскочила и, показалось, одним движением кисти зажгла лампу, установила ее рядом с собой на пол и чуть было не проглотила исписанный листок. Исцеловала точно. Иначе как, если в том письме такие желанные фразы с модными татарскими словечками:

«Уважаемой Акбилек-жан посылаем бесчисленные приветствия с нашим полным почтением. Если вас интересуют наши дела, то знайте, что живы мы и здоровы, рана излечена благодаря содействию брата вашего старшего Толегена. А нынче пребываем мы в седле на соколиной охоте.

Слышали мы о вашем благополучном избавлении от рук неверных и очень рады…

Время смерти каждого человека на небесах, уверен, что ваша покойная мать шлет вам милосердие. Будем благодарны смерти, будем терпеливы, какие бы несчастья ни происходили.

С нетерпением послали к вам друга нашего Акбергена узнать о вашем здоровье и для выражения всяческого сочувствия, пусть будет ясно: в наших чувствах нет ничего, что можно назвать отчуждением. И надеемся, что и в ваших чувствах нет отчуждения. Желаем вам терпения пережить недолгие дни печали. Что бы ни случилось, крепитесь. Все мы, вы там, мы здесь, пусть будем здравы.

…писал пером известный вам Бекболат».

Такое письмо заставило бы любую женщину плясать от радости. Акбилек прыснула от смеха.

Тетушка! Как хорошо! — воскликнула она, вертя в руках и разглаживая письмо, даже и не думая прятать его в кармане.

— Ну, что я говорила?

А ще Акберген?

У нас сидит.

А разве не зайдет ко мне? — спросила и тут же спохватилась: — Нет, так нельзя.

Акбилек прониклась к Акбергену глубокой симпатией, еще бы! Ведь он привез письмо от ее нареченного. Очень хотелось его увидеть, но в ее положении это, по меньшей мере, выглядело бы легкомысленно.

Что же теперь делать?

Что делать? И ты напиши письмо.

А что написать?

Сама знаешь, напиши, что чувствуешь. Стыдишься, что ли?

О святые, ай! Что же мне написать?

— Он уезжает рано утром. Напиши сейчас. Я еще зайду, — сказала Уркия и ушла.

Акбилек присела у ручного сундучка с незамысловатым красным карандашом «Атон» и не сколькими листками бумаги, подложив под них книгу «Кыз-Жибек», затем легла навзничь и покусывает карандаш. Само собой тоже написалось:

«Уважаемый..» и «…если желаете знать о том, как нам живется…» и, конечно, а дальше — нет слов. Точнее, муравейник слов крутился на языке, да вот выбрать нужные не могла. То хотелось написать о многом, обо всем, то решала быть сдержанной, немногословной. Впрочем, сколько бы она ни исписала листков, все равно не смогла бы пересказать все, что с ней произошло, все, что она перечувствовала, все, что передумала. Лизнет стержень карандаша, ткнет им в бумагу и тут же тушуется. И все же вывела:

«И у нас нет чувства отчуждения. Получив долгожданное письмо, только и желаем вашего скорейшего приезда Написано спешно, прошу извинить. Акбилек».

Скоро пришла Уркия и забрала с собой ее письмо.

Весь мир уснул, а Акбилек одна вся в мечтаниях — грезится ей прекрасное явление неве сты. Лицо закрывает белая шелковая вуаль, а на ней воздушное

свадебное платье. Радом с ней Уркия и Сара, и вот она в полной тишине выходит из цветущего сада, а у аула ее встречают, как ветерок, девушки и невестки, одетые в красное и зеленое. Нежно звенят их смех, браслеты и серьги. Женщины осыпают ее мелкими монетами, а аульные детишки шумно путаются прямо под ногами…

Ветерок колышет завесу на ее лице, но не смеет сдернуть вовсе, о! это среди девушек и неве сток ступает сама Акбилек с блестящими глазами. Мир с нетерпением ждет начала… гул, голоса…

Ее вводят в юрту молодоженов, наполненную ее приданым: коврами, сундуками, посудой, кипами одеял. Все так же скрываемая завесой, Акбилек присаживается в окружение подружек. Входят пожилые женщины: «Желаем взглянуть на невесту». Раздается чей-то властный глас: «Открой лицо!» — и одна из девушек поднимает завесу перед вставшей Акбилек. Акбилек — как лик луны, как солнца свет. Женщины восхищены. «Удачи тебе, милая! Садись, светик!» — и Акбилек, шурша шелковым подолом, вновь садится.

Свадьба завершилась. Люди расходятся. Акбилек в юрте новобрачных… Она — невестка. На ней головной убор юной жены, одета в легкое одеяние. Сидит у деревянной кровати и кроит белыми пальчиками белоснежную рубашку мужу. Рядом возлежит Бекболат и перебирает струны домбры. Звучит мелодия прекрасного кюя, она волнует, и Акбилек, улыбаясь, горячим взором всматривается в лицо супруга, мысленно восклицая: «Душа ты моя, ау!» Бекболат отвечает ей улыбкой и протягивает к ней руку. Теряясь, смущаясь, Акбилек близится к нему. Муж обхватывает ее плечи, целует в раскрытые губы, очень нежно в лебяжью шею. Они встречаются взглядами. Смотрят друг на друга, не насмотрятся…

Возможно, уже кипит утренний самовар в доме родителей, а в юрту молодоженов еще не заглядывало солнце, попытается Акбилек позволить солнечным зайчикам спрыгнуть на шелковую ширму, а супруг спешит уже снова обнять, заласкать, смешит — не отпускает. «Довольно, солнце мое!» — говорит Акбилек, встает, одевается и, захватив медный кувшин для подмывания, идет к сопкам.

Резвящиеся, не отстающие друг от друга верблюжата, детишки, удерживающие жеребят, пока идет дойка их гривастых мамаш, девочки-девушки, собирающие в окрестностях аула кизяк… Акбилек посматривает на всю эту картину и не спеша возвращается в свою юрту. Успевшая справиться со своим омовением, теперь же она сама льет воду на руки мужа, снимает с ширмы расшитое полотенце, протягивает супругу…

К вечеру муж возвращается на иноходце с притороченными к седлу утками-гусями и с соколом на руке, а она стоит у белой юрты и смотрит на него, ожидая…

А вот и время перекочевки. Акбилек закатала рукава, подпоясалась, разбирает юрту. Кочевье двигается своим порядком, чуть отставшие девушки и невестки увлекают едущую на серой лошадке Акбилек в свой смешливый круг, и начинаются розыгрыши, да кто лучше поет. И едут вот они дальше поющей и хохочущей стайкой, а к ним подъезжают дружно их мужья, да у каждого на руке сокол…

Акбилек стала мамой. Родила любимому замечательного мальчика. Муж со своим приятелем Акбергеном, конечно, на соколиной охоте, а она у колыбельки целует растопыренные над ней пальчики младенца, уложит на ладонь его хрупкую спинку, приподымает к своей груди и кормит. Папочка перед отъездом на охоту в изголовье сына прикрепил оберегающие перья филина, а теперь она идет с сыном к нему навстречу.

Воскликнет: «Посмотри, папочка, на своего птенчика!» — а ребеночек, уже сладко посапывая, спит. Папочка все же поднимает высоко сыночка и вдыхает младенческий запах мужского достоинства наследника…

Утром, как только заглянула Уркия, Акбилек поспешила спросить:

— Уехал?

Уехал, — ответила та.

Поспешность ее объяснялась чувством стыда за то, что в письме она звала к себе жениха, вдруг успею забрать письмо обратно.

Кажется, прошло еще четыре-пять дней. Старика дома нет, Акбилек, держа за ручку Сару, стоит перед окном. Пастухи загоняют скот в сараи, доярки приступили к дойке, над углом крыши сарая виднеется белое пятно. Это платок Уркии.

Акбилек отослала Сару подозвать брата.

— Дай ушко, — и принялась нашептывать что-то Кажекену.

— Правда?

А что же еще?

И что же нам делать?

Остановится у нас…

Неудобно перед отцом не будет?

Нет, ой-ай! Мы же не вместе будем, что зде сь нехорошего?

Надо баранчика зарезать.

Миленький, ау! О чем ты? Конечно, надо, мы всегда его принимали совершенно замечательно.

Сердце Акбилек куда-то улетает и парит. Прошла в комнаты. Зажгла лампу. Стала заваривать чай. Расправила сбившиеся края половиков. Повесила аккуратно молельный коврик. Все никак не найдет себе места, пройдет туда, заглянет сюда: все ли устроено, прибрано, да чисто ли в углах. Словно от пыли на сундуках зависит все ее счастье. И кажется ей, что самовар замызган, рукава Кажекена запачканы, лица, платки доярок грязны, скатерть в жирных пятнах.

Дорогой, ау! Как ты рукава запачкал! Если можно, не подтирай нос рукавом, не будь, как эти всякие!

Попробовала нажаренные поварихой баурсаки и ей:

Ты бы лицо свое чуток вымыла, ау! — показалось ей, что на грязнуле платок потрепан, тут же отдала ей покрывавший мамину голову недолго ношенный кимешек.

Пристала и к чабанам:

— Скучно целый день пасти в степи овец?

Чабаны оторопели: «К чему это она?»

С чего это скучно? — только и ответили.

Хочется Акбилек всем помочь, за всех заступиться, всех пригреть, как неразумных птенцов под своими крыльями. Чтобы все были, как она, счастливы, переполнены радостью. Ни о ком она ничего плохого не думает, никого не желает обидеть. Ответ чабанов «Как это скучно?» она готова объяснить присущим им невежеством и думает: «Что же им остается, бедным, как только пасти и пасти этих скучных баранов, без просвета, без ожиданья встречи с любовью? Устают, и только».

Вечернее чаепитие тянется и тянется, кажется, длиннее целого дня. И крошку Сару все не клонит ко сну. Всматривается во тьму за окном, торопит часы на стене. Убрала посуду, постелила детям, вышла наружу. Прошла на кухню и велела поварихе: «Как там мясо? Закипело? Мы рано ляжем, спать хочется». Вернувшись, искупалась с душистым мылом, тщательно вымыла и лицо, и подмышки, и живот. Целый ритуал очищения. Скрывая от следившими за ней черными глазками Сары, достала платье новобрачной, завернула в мамин платок и сунула под свое одеяло.

Пока варилось мясо, Сара уснула. Кажекен пристроился рядом с чабанами и заставил рассказывать сказку о ведьме с медными когтями. Подали мясо. Есть Акбилек не хочется, а пастухов не устает просить съе сть еще. К концу ужина пришла Уркия.

Тетушка, покушай мясо!

Уркия:

— Только попробую, — и отведала мясо с лепесток.

После ужина, уложив Кажекена спать, Акбилек вышла

с Уркией во двор, встали перед окном и принялись советоваться — как следует встретить гостя, где встречать. Уркия считала, что ей прежде надо проводить Акбилек к себе домой, там и встретить гостя, там и угостить молодых. Акбилек, стыдясь столкнуться с дядей Амиром, сослалась на то, что не может о ставить детей одних дома, и отказалась. Хотя права Уркия, как замечательно было бы вдвоем с суженым посидеть при свете лампы за одним дастарханом и вглядываться, вглядываться в его лицо! Судили-рядили, в конце концов Акбилек, убедившись, что браг с сестричкой крепко спят, согласилась пойти в дом дяди, все-таки не проводить же ночную встречу у себя дома!

Дети видят сны, а Акбилек нарядилась в платье и камзол невесты, капнула на себя духи, набросила на плечи шелковый чапан и тихо ступая, осторожно открыв дверь, переступила порог с дрожью в коленях.

Яркий месяц. Снег сияет, как серебро. Горят звезды. Между двумя домами ясно виднеется протоптанная дорожка. Эта тропинка — словно путь, ведущий в рай. И кажется, шагни по нему — и окажешься перед дверью, за которой самая прекрасная, самая сладчайшая, самая счастливая жизнь. И с каждым шагом врата счастья все ближе. Оглушительно стучит сердце. Навстречу вышла Уркия.

— А дядя Амир где?

— В прихожей. А вас я устрою в дальней комнате.

Ой, Аллах, ай! Неужели Акбилек будет суждено сегодня сидеть рядом с ним?

Уркия распахнула дверь. Суньтесь с лампой к спящему в темноте человеку, непременно, проснувшись, заслонится от едва мерцающего фитилька. А тут свет хлынул прямо из райских врат! Акбилек как отбросило назад, оробела, замялась — глаза долу.

— Заходи, дорогая, заходи!

Его не видно. Но вся комната наполнена его присутствием. Акбилек, держась за тетушку, вошла мелкими шажками под шорох платья. Смотрит, а все вокруг Бекболата сияет лучами зари! Акбилек присела в сторонке. Не смеет взглянуть на него, смотрит на пол.

— Как живешь-поживаешь, сестренка? — первым ее поприветствовал Акберген.

— Благодаренье… — смогла чуть шевельнуть губами Акбилек.

Стало тихо.

— Желаем тебе узнать в жизни все хорошее, что обошло вашу мать! Все в руках Бога, нам остается лишь покориться Его воле. Пусть у вас все поскорее наладится как надо! — высказал свои соболезнование и пожелание Акберген и бросил взгляд на Бекболата.

Бекболат промолчал.

Акбилек промокнула скомканным шелковым платочком глаза. Бекболат молча смотрит в сторону.

К этому времени подоспела Уркия с мясным блюдом и поставила на расстеленную скатерть перед дорогими гостями. Ополоснули руки водой из ее кумгана. На блюде полбарана — с де сяток самых значительных долей, среди них грудинка — угощение, подаваемое только жениху.

Се сть выше и ближе к жениху Акбилек никак нельзя, чудится, что между ними кто-то уже широко развалился. Так и замерла почти у дверей. Акберген вынул свой ножичек и вопросительно глянул на Бекболата: «Нарезать?» Тот кивнул.

Для свата, примите! — произнес Акберген, желая Первому передать опаленную и проваренную до студня голову барана сидевшему в другой комнате дядюшке.

— Ойбай, кушайте сами, дорогие! Прежде жених — так уж положено, а там посмотрим! — запротестовала Уркия.

Однако, видя, что Бекболат невнятно отговаривается, как заика, она отнесла голову мужу, отщипнула ему на зубок и вернула на место. Уселись вокруг скатерти вчетвером и принялись е сть. Уркия, посматривая на Акбилек, все повторяла:

— Дорогая! Садись ближе! Что ты так смущаешься перед Бекболатом. Зде сь ближе, чем он, тебе человека нет. Душа поет, милая, правда? Так поет, так радостно, так ведь?

Акбилек робко и покорно колыхнулась, якобы сдвинулась, ничуть не приблизившись ни к аппетитной баранине, ни к желанному Бекболату.

— Вот так и следует вам сидеть рядышком, бок о бок! Никого из старших нет, перед кем следует стыдиться своих чувств, — поощрил и Акберген.

Понимая, что эти двое не отстанут, Акбилек еще подвинулась, и так отчаянно, что краешек подола ее расшитого чапана коснулся колена Бекболата.

«Угощайтесь, кушайте», — о чем еще говорить за дастарханом? Молчание понятно: приступив к мясу, немели даже такие болтуны, как Алдеке, что же требовать от скрытно приехавшего, таившегося Бекболата. Все чинно, благопристойно, все учтивы, внимательны, проникнуты глубоким уважением к сотрапезнику, ну дальше некуца! Ты, наверное, решил, что они мясо едят? Заблуждаешься, все они вкушают нечто, известное как «довольство». Странное это блюдо: не сыт, не бит и прячешь стыд, а доволен.

Бекболат краешком глаза поглядывает на невесту. Видит — Акбилек стала еще краше, исчезла девчачья угловатость, плечиками округлилась, светится вся. Сердце хвастливо забилось, улыбка прячется под усами, какая у него суженая! Акбилек робеет немножечко, щеки раскраснелись. Смущает и то, что пальцы его напоминают ей руки Черноуса, куда же дальше — срам, да и только. Надсадные воспоминания о днях в ущелье тревожили ее, как назойливые осенние мухи. Понятно, Бекболату не дано о них и догадаться. «А вдруг почувствует?» — обе спокоенная Акбилек, приглаживая прядь волос, слегка откинулась и посмотрела на Бекболата; взгляды встретились. Его глаза говорили: «Люблю только тебя». Даже в сумерках в пытливых очах угадывалась негасимая нежность, опрокидывающая в обморок. И глаза Акбилек отвечали: «И я готова отдать тебе всю себя». Как в ее черных зрачках не вспыхнуть огоньку любви, словно искре от удара огнива об кремень. И свет негасимой любви переполнил обоих…

После застолья Уркия повела с собой жениха и невесту к двери и с прибаутками выпроводила их. Оставалось только дойти до погруженного в темень дома Акбилек. Но не успели влюбленные пройти и сараи, как ноги стали у них путаться. Шаг ступить нельзя, встали. Ладонь любящего легла на талию любящей. Акбилек с вызовом запрокинула голову, вовсю сияет полная луна. «Желаешь целовать — целуй!» — говорили, улыбаясь, звезды с небес. И когда клинкам подобные усы коснулись ее медовых губ… нет, не в силах мы обрисовать всю картину лучше, чем поэт Абай:

Горячее дыхание,

Плеч касание,

Перст замирание,

Неясное желание,

Лиц мерцание,

Беззвучное лобзание,

Опьяненье…

О чем говорят двое пылающих страстью влюбленных на узкой кровати, в чем убеждают друг друга? Не мы пишем — они, до самого рассвета перешептываются: «шу-шу», этот шепот — перо, строчащее роман, чувств море — чернила, ласк небо — бумага…

Но не станем, как старые приживалки, прислушиваться в темной комнате к этому шепоту, потом сами у них спросите, о чем они шептались, если скажут. Что бы там ни произошло, чуть свет Бекболат был уже в седле. Акбилек рядом у стремени, кутается в чапан и желает счастливого пути.

После краткой встречи с Бекболатом то ска стала окончательно терять злую остроту. Понятно: то, что волнует сейчас, — важнее важного. Только и думала о том, что есть в ее жизни, и о том, что будет. Мечталось о как можно скором возвращении Бекболата, без него жизнь теряла краски, все черно-белое… Прощаясь, так и не смогла, смущаясь, сказать ему об этом.

В один из дней подступила тошнота… и на сердце угнездилось беспокойство, и все тут. Тянет попробовать птичьи яйца. Поражается сама себе. Неужели как у беременных? Уркия слышала от брюхатых баб и рассказывала ей об их странном вкусе. Все — и долгое лежание в постели, и поиски яиц, и изменившееся поведение — указывало на то, что Акбилек носит в себе ребеночка. После ночи с Бекболатом прошло всего пять дней. Акбилек пожаловалась на свое недомогание Уркие, та подтвердила ее догадку:

Боюсь, дорогая, ты затяжелела.

Оставь, тетушка. Как я могла затяжелеть?

— Кто его знает.

— Ведь только-только?..

— Откуда мне-то…

— Разве сразу сказывается?

— Когда не один месяц.

— Значит, это случилось раньше…

— Если так, позора не оберешься…

С каждым днем Акбилек все больше убеждалась в своей беременности. И голенища сапожек ей стали узки, и живот округлился… Новые переживания, новые страдания. Не замужем ведь. И никому не скажешь, что была с женихом. К тому же, как посмотреть: от него ли… и что же ей делать… Секретничанья с тетушкой умножились. Стали искать спо соб избавиться от плода. Уркия принялась выспрашивать у всяких полумертвых старух о том, как вызывают выкидыш. Такое оказалось возможным при сильном испуге, при падении, при резком движении. Попробовала Уркия испугать Акбилек, выскочив перед ней из темного угла: «Ап!», заставляла прыгать, скакать, толкала в живот. Без пользы. Акбилек только совершенно потеряла аппетит. Слабость в ногах, рвота усилились. Все так и тянулось, пока однажды Уркия не произнесла:

— Знаешь, светик мой, ау! Мне кажется, и я беременна, стал мне противен вкус вареного лука, тошнит, выворачивает… И запахи…

— Тебе что! Ты ребеночка хочешь… Хочешь посмеяться надо мной, мало мне… — ответила Акбилек.

— Да что ты, милая, ау! Стану ли я!

Уркия действительно ничего не выдумывала. Сидит среди занятых рукодельем женщин, сама шьет, вдруг как вскочила, бросилась в прихожую, где ее и вырвало. Бабы за ней, там и обрадовали: видать, и ты затяжелела, наконец. Бог милостив.

— Видно? — только и спросила.

— Бог проявит милосердие, так трудно, что ли? — сладко заверили истомившуюся женщину товарки.

Пожелали благополучно разрешиться и незамедлительно разнесли по аулу, да что там — по всему уезду, что Уркия забеременела. Женщины поблагожелательней говорили: «Пусть будет ей бедной», а завистники мамырбаевского дома: «Да скорее наш дохлый пес ощенится, чем Уркия родит». Как бы там ни судачили, а глаз с нее не отводили. Смотри — не смотри, а живот-то ее через месяц-два стал выпирать.

С какого-то времени аксакал перестал слезать с седла. Заботы, дела, поездки по аулам, встречи. Да и неприлично аксакалу прятаться от людей с видом неутешного вдовца, особенно когда среди сородичей и тяжба, и споры не только не перевелись, а… шайтан небось лапу приложил, коль такое кругом стало твориться! К тому же, невозможно сохранить свой авторитет, если постоянно не обеспокоен своим значением, если зде сь не выскажешь свое мнение, там не заявишь: не ваша правда, а Бога Всевышнего. Иначе кто тебя будет продолжать величать «аксакалом»? Вот Мамекен и вынужден выезжать.

Какую миссию он выполняет — кто его знает; в этот раз вместе с сопровождающим человечком по прозвищу Стелька отправился в аул бая Абена. В этот аул люди не ездили без ве сомой причины. И нынешняя поездка аксакала, очевидно, тоже была не случайной. Прежде чем выехать, вызвал к себе аульного брадобрея приве сти в приличное состояние бороду, а затем затребовал у Акбилек чистую рубашку. В пиджачный кармашек на груди вложил сложенный в во семь раз душистый платочек. И заставил слугу, не жалея слюны, начистить сапоги. Давно не видела Акбилек таких приготовлений, видать, очень важное место собрался посетить отец.

Аул бая Абена Матай и на в тридцати верстах. Степняки обычно такое расстояние проходят не спеша, останавливаясь по пути то у родных, то у знакомых, дней за шесть добираются. Но не таков был аксакал Мамырбай, не ему тащиться кастрированным валухом. Проскакал весь путь до зимнего аула Абена, в котором не был, пожалуй, года два, за один дневной переход.

Дома зимовки Абена, стена к стене, выстроены в лощине с бурлящим родником. Вокруг источника — кусты. Окружает кустарник лес, подъезд к лощине холмист, а за нею и лесом — высочайшие белые горы. Меж сопок — камышовое озеро. Длинный дом Абена сразу за родником. А там — к горному перевалу прилепило сь одиноко стоящее с плоской крышей жилище его родственника ходжи Сатая.

Мамырбай миновал родник и приблизился к отгороженной с подветренной стороны байской коновязи. Строения — покоем, за широким въездом сразу загон для скота, способный разме стить в своих пределах не меньше пяти сотен лошадей. В тянувшихся сплошной стеной постройках на теневой стороне ряд ворот. Все они ведут в отделенные для овец и телочек хлева. Под крышей поперечной ухоже — кони. А солнечное крыло — жилье хозяев. Там комнаты самого бая, отдельно для двух его жен, отделены и женатые дети, есть и комнаты для гостей, уголки для работников и слуг, кухня и летняя кухонька, холодная — для хранения мяса…

Подходы к сараям чисто выметены. В загоне бродят две лошадки со спутанными веревками ногами.

Аксакал, привязав своего коня к столбу, хлопнул камчой по голенищу сапога и, отхаркивая, двинулся к низенькой двери, ведущей в байские хоромы. Погруженный в свои нелегкие переживания и к тому же отягощенный неиссякаемой слизью в гортани, крупный телом аксакал вошел в невероятно просторный коридор с гладкими стенами и как мальчишка замер в изумлении. А глаза не отстававшего от него Стельки, никогда в жизни не входившего в такое здание, выкатились шарами, челюсть отпала. Так и стояли бы они в изумлении с раскрытыми ртами, не зная, в какую из многочисленных дверей ткнуться, да из одной вышел молодой человек из прислуги, поздоровался и пригласил их следовать за ним. Аксакал, скрипнув порогом раскрывшейся перед ним двери, вошел в гостиную. Едва он присел на скамью, как слуга подскочил к нему, склонился и живо стянул с него сапоги. Стелька же так и стоял, застыв, как степной бал бал, в стороне. Надо же — для сапог нашелся обувной шкаф чуть ли не с комнату! Полы в доме намеренно уровнем выше, чем в коридоре, деревянные, потолки ровненько оштукатурены, выбелены. От двери отлично оструганные и подогнанные доски голые, в глубине комнаты они уже покрыты кошмой, коврами и одеялами. Между двумя окнами на дальней стене навис вентилятор. Стелька подумал: мельница, что ли? В нише у голландской печи — кованая кочерга, а под печной дверцей — блестит медью таз. Над самым почетным местом — торе, с перекладины свисают красный молитвенный коврик и два полотенца для омовения.

Мамырбая разместили в центральной из трех комнат для гостей. Слева комната была тоже уже заселена. Слышались невнятные голоса.

Вечерело. Молодой слуга зажег семь ламп, внес три голенастых стула из отполированной березы с резьбой и установил их в центре комнаты. Скрывшись, явился чуть позже со словами:

— Бай идет.

Аксакал подобрался, прочистил горло, поправил на себе жилетку, принял позу, достойную явления вельможи, и застыл. Вошел бай. Аксакал живо вскочил и с протянутыми руками бросился здороваться. Бай едва слышным голосом произнес несколько благосклонных слов.

Его сиятельство бай Абен был мужчиной еще хоть куда. Орел! Подтянут, рыжеватая борода расчесана по щекам, саблеус, носат, губа оттопырена, брови нахмурены, взгляд на белом лице непримирим. Осанка — как у батыра давно минувших славных времен. Рядом с ним аксакал Мамырбай кажется и не аксакалом вовсе, а так — пачкун.

Бай стоя протянул одну ногу за другой слуге, тот осторожно стянул с них сапоги и разгладил ладонями смятые вельветовые штанины. Сунув руку меж протянутых к нему ладоней Мамырбая, бай прошел мимо него и уселся на нежно выделанную шкуру черной козы.

Как дела? — только и спросил.

Аксакал в свою очередь принялся расспрашивать бая о его здоровье, о семье, о родных и близких, о его многотрудных заботах о мирянах. Тот же на все вопросы отвечал кратко:

Слава Аллаху.

Помолчали. Бай снизошел все же, присовокупил:

Желаю и вам достигнуть Его милости!

Пусть так и будет! — возрадовался аксакал.

Бай приказал слуге:

Позови людей из той комнаты.

Велел, и тут же появились несколько человек. По реплике бая, обращенной к аксакалу: «Устраивайтесь поближе», тот понял, что он зде сь самый уважаемый гость, и заважничал.

Из приглашенных гостей — судья Имамбай, Алдекей, Мусирали. Остальные двое — их приятели. В этом же порядке они и уселись, ниже аксакала.

Пока го сти здоровались, перед ними расстелили скатерть, высыпали горками на нее баурсаки, в двух местах поставили белые тарелки с золотыми плиточками масла, внесли огромный желтый самовар. С двух сторон самовара присели двое слуг и принялись разливать чай в красные фарфоровые чашки, ровненько выстроенные на черном подносе. В разливании чая е сть свой порядок: всякая суета исключалась напрочь, напиток в каждой пиале соответствовал положенному уровню и качеству, каждая из них имела свой адрес и не сталкивалась с другой ни на подносе, под носиком самовара, ни плывя в воздухе, над дасгарханом, руки разливальщиков чая на виду, видите: чисты, усердны и открыты, смотри,” ибо так положено — сидевшим во главе стола чай подавался густой, цвета темного золота, сливки в них из отдельного источника, а у тех, кто сидел ниже Мусирали, чай синел, напоминая городские чаепития в Семипалатинске. Здесь

вам не мелкие торгаши, никто надувать не станет. Перед мусиралиями и баурсаки рассыпаны лишь кое-где, и к маслу дотянуться сложно. Бай, заметив, как наш Стелька гонялся за баурсаками, точно голодный волк, распорядился:

Пошлите на тот край.

Мамырбай бросил на своего человека тяжелый взгляд, полный укора: «Это ты, что ли, там охоту за баурсаками устроил, брюхо ненасытное?» Что возымело действие: баурсаки, как овечки при пастухе, чуть перевели дух.

За чаепитием беседовали на разные темы. В ту минуту, когда аксакал отирал сложенным платочком еще лишь первый пот со лба, бай перевернул свою опустевшую чашку, давая понять, что начаевничался. Оставшимся ничего не оставалось делать, как последовать его примеру.

Посуду убрали, скатерть опустела. Поглядывая на плотно сидевшего по-казахски бая, никто из го стей не посмел вытянуть ноги посвободней. Не вольничай. Разве что Алдекей не в силах был отказать своей слабости — вытянул из кармана черный рожок с насваем. Бай подал знак, и тут же прислуга выставила перед Адцекеем плевательницу с сухим песком на донышке. Такая же посудина была установлена и перед баем. Таким же, как Стелька, если вздумалось бы им заложить за губу насвай, пришлось бы бегать сплевывать натекающую слюну по ветру.

Алдекей принялся, чуть постукивая краем рожка о ладонь, ссыпать насвай. Мусирали туг же нетерпеливо заколыхался, как сова, увидевшая мышку, и протянул к рожку свою руку. Алдекей глянул на него отстраненно, покачал головой и прикрыл табакерку всей шириной ладони. Мусирали смутился, но не отстал:

Немножечко, немножечко…

Свой закладывай, — отрезал Алдекей.

Дай, говорю! — Мусирали стал напирать, потянул владельца вожделенного зелья за колено.

Здесь вмешался, улыбаясь, бай:

Что это Мусирали к тебе пристает? — спросил он Аддекея.

— Представления не имею, с чего этот пес слюни распустил, — как можно строже

произнес Алдекей, но не смог сдержать улыбки.

Мусирали, хоть и дожил до седин, был глуп, и обычно Алдекей, жалеючи, не задирал своего рове сника. Бай знал об этом, но ему явно было мало одной комичной сцены, посему сам начал подначивать Мусирали. А тот ничего не понимает. Пришлось байскую прихоть исполнять самому, Алдекей вытянул шею и заговорил:

— Как-то торговал наш Мусирали среди ногайцев всякой мелочью…

Почтенное общество заулыбалось, готовясь посмеяться от души.

— А в то время он уже был сватом Бокету. Бокет человек неразговорчивый: раз сказал, как отрезал. И тоща Мусирали завел себе другого собеседника — Исабая, подвизавшегося толмачом у калмыков. Ну, люди это заметили и в шутку говорят Бокету: «Ваш сват вроде и не замечает вас!» На что Бокет, заложив за губу хорошую порцию насвая, отвечал: «Батыра с батыром вместе увидишь на поле боя; оратора с оратором — на дискуссиях; муллу с муллой — на молитвах; собаку с собакой — у объедков. Что же остается делать бедному Мусирали, как только не приятельствовать с толмачом, хотя тот лает по-калмыцки, но лает и лай другого понимает, не то что мы. Вот и вся разгадка».

Почтенное общество захохотало.

— Ну, дает, ну, дает, ау! Чего он такое несет… Сам-то ты кто? — начал было оправдываться покрасневший Мусирали, как Алдекей, перебив его, завел новую байку:

— В стародавние времена приехал хороший хан в го сти к плохому хану. Плохой хан, недолго думая, и спрашивает гостя: «Е, хан, беременеют ли бабы ваши? Скот ваш обильно ли землю навозит?» Сидевшая в смежной комнате ханша туг же стала тянуть за веревку, привязанную к ноге хана. Плохому хану ничего не оставалось делать, как отправиться к супруге. У плохого хана был мудрый визирь. Удивленный поведением плохого хана хороший хан и спрашивает того визиря: «Почему хан ушел? И что означают его слова?» Визирь отвечает: «Когда хан спросил о беременности баб, он хотел узнать о численности вашего народа, а когда интере совался обильностью испражнений вашего скота, то желал узнать о зажиточности вашего народа. А покинул он нас, потому как решил, что вам недоступно понимание его языка». А когда хороший хан уехал, плохой хан спрашивает своего визиря: «Что сказал обо мне хороший хан?» Визирь отвечает: «Он с похвалой отозвался о вас», Плохой хан тут говорит: «У-ай, какая жалость! Рано дернули за веревку, я бы мог еще мудрее что-нибудь сказать!» Поймите и пожалейте нашего Мусирали, не его вина, что он глупости несет. Баба его виновата — ленива.

— При чем зде сь моя баба? Не умней меня…

— Умней или нет, я не знаю. Но вот поленилась она с тобой поехать и некому вовремя веревочку дернуть.

Почтенное общество опять залилось смехом.

Так это или не так, а уже побагровевший Мусирали завопил:

— Тоже умник нашелся!

Однако Алдекей и тут не позволил развить приятелю его столь смелый выпад:

— Приходилось слышать мне, как известный вам Сламбек решил задеть одно духовное лицо — ходжу Жанабила. Тоже знаком всем вам. Сламбек сказал вот что: «Имам… Обсуждался, говорят, один вопрос на высоком мажлисе и один из ученых мулл Ходжа Бахауддин и произнес во время своей речи слово из Небесной скрижали так: «Зулжалал!». Его решил поправить другой ученый, Таптазани: «Неверно говорить «зулжалал», правильней — зал жал ал». Бахауддин заспорил с ним: «зулжалал» — правильно!», задело его, и он предложил: «Давайте посмотрим, как это слово написано на самой ал-Лаух ал-Мах- фуз!» Посмотрели, оказалось: «зулжалал». Тоща Таптазани возроптал: «О Бог! Ведь «залжалал»! Что же, исправлять теперь, что ли?» На что Бог и отвечает: «Ты прав, конечно: «залжалал». Но этот Бахауддин — один из моих самых преданных рабов, не хотелось мне ставить его в неудобное положение, вот я и исправил на Скрижале залжалал на зулжалал». Вот и ответьте мне, ходжа: неужели Бог способен на обман? Ходжа Жанабил ответил Сламбеку так: «Когда умер Велеречивый Казыбек Каз даусгы, подошел святой Бек Мысык и трижды коснулся его тела своим посохом. Собрался сделать это четвертый раз, но тут кто-то схватил его за руку: «Ты что, с ума сошел?» Тогда святой Бек Мысык и говорит: «Зря ты остановил мою руку, ау! Теперь мудрость Казыбека-би передастся лишь трем поколениям от него. К сожалению, наш Сламбек, хотя и потомок Казыбека Каз даус-ты, но родился гораздо позже тех, отмеченных посохом поколений, не умник, как и я, конечно, но, и дураком не

слывет. Вот деда нашего Мусирали тоже по сох коснулся, но только по голове и со всего размаха, да так, что сын и внук его совсем без мозгов родились…

Почтенное общество обхохоталось.

Мордастый, нечистоплотный, никудышный в партийных делах, прежде всего по причине

своей постоянной продажности, Мусирали — идеальная фигура для насмешек. Приехал он к баю проешь его заставить своего свата вернуть сбежавшую невестку сыну, к тому же дураку.

Позабавившись над Мусирали, бай повеселел и же стом велел одному из смуглых парней взять домбру. Этот придурковатый музыкант изобразил сценку, как казах с узбеком перепевают друг друга, чем еще более развеселил публику. Затем, снова по сигналу бая, придурок ухватился за углы своего чапана и, размахивая полами, раздувая щеки, выпячивая губы, принялся изображать птицу. Подлетел к тем, кто сидел ниже всех, закружил над ними, наскакивал и вдруг высунул над Мусирали то, что болтается у самцов между ногами. Ну туг все просто задохнулись от хохота. Придурок исчез и вернулся переодетым брюхатой русской бабой. «Баба» эта принялась кокетничать с каждым, неся какую-то чушь по-русски, выставляла зад, надавила на спрятанный под подолом пузырь с водой и давай поливать струей гостей. Опять же досталось тем, кто сидел ближе к порогу, а обильней всех, конечно же, был облит «бабьим соком» Мусирали. Сидевшие во главе застолья аксакалы от «бабьего крещения» только отмахались издалека, не в силах от смеха и слова произнести.

Пока развлекались шуточками да прибауточками, заложенные в пятиведерный казан самые вкусные части туши жирного стригунка стали поспевать. Прислуга что-то пошептала на ухо баю, и он отправился в свои покои. Гости вышли проветриться: «Да, ай, презабавно, ай!» — справили малую нужду, постояли, обсудили погоду и вернулись в дом. Ополоснули руки, прополоскали рты.

Мясо подали — хоть завались, половина явно останется без едоков. Но с барского стола отсылать соседям — сплошь работникам бая — не собирались, так уж заведено было у бая. Протягивая руку к блюду с клубящимся паром мясом, Аддекей почти урча произнес: «Как говаривал ишан Токгар: все есть — и что съесть-ю, и что в честь-ю, и где с девицей присе сть-ю!» Болтать-то языком болтал, а запихивал в пасть куски посочнее не меньше других, неутомимо и аппетитно погружавших пальцы в жир, захватывая мясо. Может быть, вынужден был не так часто обсасывать жирные пальцы, но тут ничего не поделаешь — что дозволено обжоре, непозволительно трапезному говоруну. Главное, одной мудреной фразой Алдекей ухитрялся даже с набитым ртом выразить общий восторг: «Что тут скажешь: если бай — то бай!» Сотрапезники, жуя, пыхтя, поддерживали его: «Не сравнить! Да, Бог ему дал!»

Да… Бог ему дал!

У мерина редкий волосом хвост, раздели поровну — два прутика. Выглядит как подпаленный. От того ли, но стоит всегда он с понурой башкой. И гладким хребтом природа не одарила животину. Чуть зазеваешься, ослабив тягу узды, мерин тут же присядет и тянет губы к любой соломинке, пусть даже торчащей из навозной кучи. Мерин костляв, но пузо, между тем, солидно провисает меж тонких, как палки, ног. Корми его, не корми — все без толку: кожа да кости. Кажется, в жилах его течет холодная кровь, уткнется мордой во что-нибудь и дремлет. Глядя на его удрученный вид, люди думали, что бедняга так и народился с поклажей на спине. Самому мерину плевать, насколько он уныло смотрится. Главное, переставлять копыта, а что ему

остается делать, коли на тебе хозяин, а у хозяина стадо, которое непременно желает разбежаться? Неспешный шаг за неторопливым шагом — не поскользнешься. Будь то лед, будь то грязь. И пастух на спине мерина как прикипел, сколько лет с него не слезают, мерин уже и не помнил. Как забыл, что тоже когда-то, давным-давно, был жеребеночком и сам вольно пасся в табуне.

Оттяни мерина кнутом — для него как лизнули, сказывалась привычка непременно отхватывать каждый день порцию ударов по заду от очередного наездника, а по морде кулаком — так это от аульных баб и мальчишек. А не броди где попало! А нравилось ему шататься за сараями и изгородями, в бурьяне найти стебелек и пожевать. А бывало, уходил невесть куда. Отпуская его

шататься неприкаянным, ни статью, ни рысцой никому в глаза не бросается, можно и налог за него не платить. Бывает, заставишь его быстрее двигаться — брюхо бульк-бульк, вот-вот и сам пополам развалишься. Вроде идет ровным шагом, но усевшемуся на него человеку далеко не мило. Чем булькать вместе с ним всем нутром своим, лучше трястись на горбатой арбе. Раз оседлал корову — ходить тебе всю оставшуюся жизнь за коровьими хвостами.

Самое страшное пожелание известно: жену тебе ленивую, мерина под седло и тупой нож. И все же мерин жил себе поживал. Возможно, именно своей поразительной живучестью мерин и приглянулся пастухам, не станем гадать, но как ходил под седлом, так до сих пор все ходит.

И не стоит ломать себе голову над тем, отчего мы так долго расписывали какого-то мерина. Есть для этого повод, и важный. Как известно, у бая Абена гости, сидят за дасгарханом, чай попивают. Именно в это время недоросль Койтеке, взобравшись на мерина, оправился в заснеженную степь в поисках верблюдов.

Мы все о мерине, о мерине, а между тем есть что-то и в людях от лошаков. Судите сами. Аул потомственных животноводов вдруг берет и доверяет пасти гурт верблюдов овчарам, а те, решив, что верблюды и сами не пропадут, потащились за разбежавшимися во все стороны баранами, и теперь: где верблюда, где овчары? К вечеру принялись совет держать, как им разыскать верблюдов. Надо было кого-нибудь ловкого отправить на быстром скакуне порыскать по округе, они же усадили на мерина Койтеке.

Кто таков, спросите, Койтеке? Сирота, отец с отрочества до самой смерти пас эти отары, мать доила байских коров. С девяти лет до двенадцати Койтеке пас коз, а исполнилось тринадцать — ходил за коровами. Пастухи держали этого бесхитростного отрока в роли мальчика на побегушках: ноги в руки — и бегом. Доставалось, конечно, Койтеке, порядочно, но человечком он был старательным, к тому же знал: ослушается — будет ему от старших чабанов на орехи, поэтому и носился туда-сюда как положено.

Под худой задницей у Койтеке кусок войлока, а под войлоком — костлявый хребет мерина, в руке веревочный кнут с кольцом на кнутовище, на нем самом короткий, трещавший по швам тулупчик, на ногах дырявая обувка из сыромятной кожи. Хочется ему побыстрей разыскать верблюдов, дрыгает ногами и вовсю стегает по крупу мерина. Мерин же себе на уме, для него удары кнута все равно что прогулка вшей. Таков уж наш мерин, ау!

«Ой, тварь! Так тебя!.. В ухо твое!.. Отродье собачье!» — вопит Койтеке и лупит животное и по голове, и по шее, пытаясь хотя бы чуть-чуть ускорить его движение. А мерин, опустив морду, как двигался сам по себе, так и двигается: два шага — бульк селезенкой, два шага — печенью, иноходец, да и только! Что ему крутящийся на нем мальчишка, ишь, как колотит, ишь, как злится, бранится да проклинает, и в полном уже бессилии щипается… Мерин и глазом не моргнет. Подергавшись, подергавшись, Койтеке совсем взмок, руки и ноги повисли в полном изнеможении. Но и теперь не о ставил свои понукания. Наконец, въехав на какой-то холмик, он увидел вдалеке с пяток черных лохматых пятнышек. Туда и направил мерина, опять принявшись бить его по затылку, по глазам. Мерин так и не ускорил шаг, Койтеке лишь переломил об его кости кнут, оставшись с обломком кнутовища в руке. Слез с мерина, принялся искать отлетевшее вервие кнута. Там рыскал, здесь смотрел, да разве найдешь среди высохшей травы размочаленную веревку?

С потерей кнута наступила для Койтеке и мерина новая эпоха. В ней окончательно воцарилось торже ство куцехвостой скотины. Назойливые покушения на его жилистые бока канули в прошлое. Долго теперь его шкуре не соприкасаться с мелькавшим мухой предметом. Для Койтеке же грянули непростые времена. Обломком кнутовища с размаха не врежешь по лошадиному тулову, удар выйдет чепуховый. Мерин между тем все замедлял свое перемещение по неровной степи. С таким ходом не добраться до тех пяти видневшихся темных силуэтов. И подрыгивал недоросль на хребте мерина, и ногами сучил, и орал, и материл, бился-злился, все без толку: мерин и ухом не повел. Пришлось идти пешком. Так торопился, что и не заметил, как черная ночь неотвратимо принялась поглощать все пространство вокруг.

К помутневшим горам то взбирался вверх по сопке, то катился по склону Койтеке. Шел трудно, но старался, как мог, удлинять шаг. Грубо сшитая обувка болталась на ногах, подошвы скользили, как на льдистых камнях. И все же, не останавливаясь, шагал, карабкался, плелся все дальше и дальше Вроде как вспотел. Снял потертую рваную шапку и поне с в руке, развязал пояс на дохленькой шубке. Прогулочка — что надо, разогрела его как следует, все тело зудело, на лбу колко выступали капельки пота. Чувствуя, что взмокла вся голова, натянул обратно на нее старый малахай. Так и тащился, переставляя ноги, пока душа держится, ничего не поделаешь. Началась метель. Добро, ни разу и в голову не взял, что идти ножкам придется немерено, не сбился, не заплутал. Не скоро, ох как не скоро, но все же наткнулся он на морду, вытянувшуюся к нему на длинной шее. От неожиданности завопил: «Прочь, рожа, шок!»

«Этот откуда взялся?!» — встревожились верблюды, но затем, разглядев, что перед ними всего лишь пеший мужичок, изумленно и насмешливо забрызгали: «Ыж — ыж!» — и, отвернув шеи, стали стремительно расходиться, встревоженные хрустом дрянного тулупчика Койтеке. Пришлось сбивать их в кучу, плохо — не было среди верблюдов вожака. Вот длинношеие собаки!

Догонишь, станешь разворачивать одного горбатого — другой уже отбежал в сторону, и так замотали они человечка, что в нем едва дух держался. Сбил стадо и погнал: «Пропади вы пропадом, собачье отродье!» Признаться — были у него причины для столь неласкового обращения с верблюдами.

Повернув, Койтеке только теперь осознал тот путь, который он отмахал, ступни были сбиты, кровоточили, каждый шаг давался с болью. Темень, метет. Но другого выхода не оставалось, как хромать дальше, стараясь не потерять обувку на подъеме. Привала не предвиделось, а ноги оледенели, стучали, как деревянные. Лед от ног поднимался по всему телу…

Дрожа и стуча зубами, гонит Койтеке верблюдов к аулу.

В это время почтенное общество объедалось жирным мясом в теплом доме бая, изгалялось над Мусирали, а

придурок бегал брюхатой бабой со своими пошлыми сценками, и гости, облегчаясь под наве сами, нахваливали бая: «Да, Бог ему дал!»

Пригнал Койтеке верблюдов, вошел, промерзший насквозь, в вонючую подсобку. Овчар вме сто сочувствия: «Замерз, бедняга, ау!» с криком навалился на него:

— Где мерин?

Койтеке, отирая побелевшее, белее белого, лицо несгибающимися пальцами, сквозь кашель еле смог ответить:

— Там… остался.

— Проклятый оборванец! Ты чего его бросил? А если его волки сожрут, что будешь делать? — принялся, ревя, стегать его словами чабан.

Койтеке в ответ лишь задыхался, безнадежно пытаясь хотя бы чуточку согреться, валился с ног.

Точи твердое точилом, мягкое скатай ладонью — простая, казалось бы, истина. Но ей последовала лишь подоспевшая к сыну бедная его мамаша:

— Койтеке? Покушал? Что ты лежишь?

Услышав лишь тихое поскуливание и дробь зубов, мамаша поспешила лечь рядом с сыном и обняла его, как могла, нежно.

Сыночек ткнулся в ее грудь лицом и судорожно заплакал. «Бедный, бедный ты мой, бедный, бедный ты мой!» — запричитала, вздрагивая, мамаша.

Больше Койтеке не встал.

Через неделю четверо работников вырыли могилу в одном из четырех углов старого погребенья и на рассвете захоронили тельце маленького бедняги.

Выйдя утром во двор, аксакал Мамырбай застал бая Абена, стоящего в каракулевой шубе с серебряными пуговицами, и поспешил к нему с рукопожатием. Бай следил, как трое его парней занимались вороным жеребцом. Отлетела подкова, вот и подковывали заново. Поздоровавшись, Мамырбай встал рядом с баем и поинтересовался:

— Подкова отлетела?

Бай, не отрывая глаз от копыта жеребца, издал лишь звук:

— Е!.. — мол, что, сам не видишь, что ли?

Один из джигитов держал жеребца за ухо и уздечку, другой удерживал согнутую его ногу, третий — мастер, удалял из копыта обломки гвоздей. Хотел было он один из гвоздей выбить молотком, бай не позволил:

Так не пойдет. Плоскогубцами вытяни.

Гвоздь сидел глубоко, но легко был удален плоскогубцами.

В большой комнате в нижнем ящике шкафа в белой коробке гвозди для подков, иди возьми у хозяйки шесть гвоздей! — приказал одному из парней бай.

Глазом не успели моргнуть, как джигит вернулся. Как стали вбивать новые гвозди, жеребец

принялся дергаться, крутиться на месте. Баю, уставшему от неумех, пришлось окончательно взять дело в свои руки, склонился к копыту и указывал:

Сустав не задень! Не вколачивай прямо, ставь гвоздь наискосок!

Так и поступил, и не думая противоречить баю, худорукий кузнец, двое других удерживали жеребца, поглаживая его по шее, по крупу: «Стой, зверь ты мой, стой!» — пытались его успокоить. Подкованный конь принялся взбрыкивать копытами, вскинулся. «Осторожней! Смотри глазами!» — горячился бай. Жеребец, пока так суетились вокруг него, освободился от пут.

Ты чего его развязал, дурак! — заорал бай на парня, удерживавшего ноги жеребца.

Джигит щелкнул от досады языком и кинулся под ноги коня:

Веревка оборвалась.

Что это за веревка? А ну, покажи!

Бай оглядел протянутый ему обрывок и заорал:

Чья это веревка? Дрянь! Это не наша привязь!

Придерживавший голову возбужденного жеребца работник пояснил, что нужная веревка пошла на петлю укрючного шеста — курыка, а эта веревка чабанов:

А куца делся аркан от курыка? Почему не сняли аркан с курыка? Почему все не на своем месте?

Ему ответили, что куры к захватили с собой табунщики отлавливать лошадей. Бай не успокоился, продолжая допытываться:

Кто привязал к курыку привязь?

Ему назвали имя.

— Сукин сын

Поняв, что этому сукину сыну теперь нет жизни, парни притихли. Всем было хорошо изве стно, что так бай выражался в минуту особого гнева, влекущего за собой самые страшные последствия.

Как только бай изволил гневаться, Мамырбай поспешил в дом от греха подальше. Скрылся и подумал, что слишком мелко для такого бая, в рот которому заглядывала туча людей, вдруг так рассвирепеть из-за какой-то веревки. «Что за придирчивый тип!» — думал он, удивляясь тому, что тот высматривал каждый гвоздик.

Однако нам не стоит выискивать изъяны в характере бая Абена Матайина. Он всегда знал и знает, что делает, и все причуды его — часть его достоинств, и далеко не мелки.

Бай Абен изве стен всем, можно сказать — знаменит, при этом если надо ему что-то понять, что-то освоить, то умеет быть учеником тому, кто знает больше него, ровня среди ровни своей, а тем, кто ниже, — глава непререкаемая. Умеет и ловко дать, и скрытно взять, и строго наказать. Нет таких интриг, в которые он был бы не посвящен, потому как человек проницательный. Нет таких важных лиц ни среди русских, ни среди казахов, кто смог бы обмишурить, обойти его. Если примется обхаживать нужную важную персону, то с таким восторгом, щедростью и прилипчивостью, что непременно доведет до настоящего умопомраченья. Персона все подпишет, со всем согласится. При этом никогда ни о чем открыто не просит, а так подведет разговор, что обхаживаемый сам предложит ему все, что надо. А что касается мелких просьб, то их высказывать бай поручает своим приближенным. На то они и вскормлены, и обучены его же выражениям: «Ради народного блага… Ради казахов… Ради сирот, стариков немощных…», выдре ссированы до неотразимой учтивости, умения тонко подмаслить. Потому как недосуг баю заниматься мелкими делами. Отдаст коротко приказ: «Это сделать так, этому сказать этак», — и все. Каждый, будь то би со своими судейскими делами или волостной чиновник со своим ми крючкотворными бумажками, стремился донести как можно скорее до него свою отточенную, отмеренную, подогретую информацию, выложить перед ним «готовое блюдо». А там решит бай, стоит ли его употребить или еще поджарить.

После завтрака особо приближенные люди вышли прогуляться и порознь потолковать кто с Мамырбаем, кто с судьей Иманбаем. Через два-три часа пришли к общему решению, суть которого заключалось в следующем:

Мамырбай расторгает свадебный договор, калым, выданный за Акбилек, возвращается свату, потому как он нынче нам враг. Акбилек более не считается невестой Бекболата, ей следует найти другое место.

Иманбай должен разлучить находящуюся под его покровительством вдову Орик с ее

двумя детьми, вывести ее из своего аула и продать Мамырбаю за шесть коров или лошадей. Одно животное передать баю Абену для зимнего забоя в знак благодарности.

Скот калыма за вдову следует разделить. Половину голов и двух детей — родственникам, какие найдутся. Вторую половину скота пусть разделят между собой ее благодетели.

Обидчик аксакала Мамырбая — Мукаш — будет наказан самим баем (какое это будет наказание, будет решено позже).

Таким образом, время, проведенное со вчерашнего вечера, не было потрачено зря, все нашло свое решение. Баю — Самим Богом дано! Говорят же: «Даст Бог — хватай, что смог».

Зря казахи за жертвенным барашком желают, чтобы клятвы сватов были вечны. О какой вечности речь, если можно вот так взять и отказаться от свата? Но все равно продолжат клясться и желать, потому как красиво звучат клятвы и пожелания, душевно.

И далее. Разлучение матери и детей. У кого хватает духа, те еще повозмущаются: «Слезы сироток, вдовьи слезы… Справедливость нужна… Грех ведь… Бог-то есть…» Скажите, ради Аллаха, чем провинилась вдова Орик? За что страдать ее двум детишкам вдали от матери? За что до обидного нелепо умер Койтеке? Почему должны расстаться Акбилек и Бекболат — едва прикоснувшиеся губами к сливкам настоящей любви?

Где правда? Где справедливость? Где человечность? Где Бог? Где Божья кара?

Выбирайте, невинные души. Волк не думает.

Отец Стельки, сопровождавшего аксакала Мамырбая в поездке к баю, известен был тем, что пас овец и имечко имел соответствующее, собачье, — Итаяк. А его отца звали Бакыраш. А имя родителя Бакыраша никто и не помнил. Оттого и считалось, что Стелька — раб без роду без племени.

Стелька смуглый мужичишка с несколькими волосками на подбородке, руки-ноги как палки, по натуре — тряпка. Пас коней, косил траву, подносил самовар и не лез в разговор приличных людей, ожидающих, когда подадут мясо. Лет ему около сорока, но до сих пор холост. Причина проста. Болтался среди баб на кухне, вот о нем и пошла слава по аулу, как о бабе.

По возвращении из аула Абена Уркия с женщинами принялись расспрашивать Стельку:

— Что хозяин там делал? О чем говорили?

Стелька принялся обстоятельно рассказывать о том,

какое было подано жирное мясо, на казы — четыре пальца, да так много, что и не съесть. Затем со всеми подробностями поведал о смешной «брюхатой бабе». Женщины, наконец, не выдержали и разом стали его ругать:

— Вот тряпка! Орел! Мы что тебя про брюхатую бабу спрашиваем, что ли?

— Да что вы от меня хотите? Говорю, что видел… — смутился Стелька, прикрывая на всякий случай голову.

Со Стелькой не вышло. Принялись глазеть на хозяина. Если судить по его бодрому довольному голосу, то складывалось впечатление, что он провернул непременно большое дело. И уже на следующий день выяснилось, что аксакал намерен снова жениться, о чем и объявил приглашенным уважаемым мужчинам аула. Родичи высказали радость и пожелали всех благ. Намекнули, что сами давно хотели высказать ему такое пожелание, да как-то случая не было.

Возможно ли скрыть от женщин то, что слышали мужчины? Разговор этот долетел и до ушек Акбилек, вовсе и не бывавшей на людях. Ее сразу задело то, что отец не стал дожидаться даже годовщины смерти матери. Но как возразишь отцу! Стала утешать себя мыслями о том, что все обусловлено заботой о сиротах, о том, что дом без хозяйки… лишь бы порядочным человеком оказалась

новая жена. Хотя… все равно: маму не вернешь, что тут переживать особенно? К тому же, коща своя печаль на сердце, что ей — когда и на ком собирается жениться отец?

Не прошло и недели со дня этой новости, как заявились пятеро дальних родственников вдовицы Орик за калымом. Возглавлял их все тот же би Иманбай. Зарезали овцу, отведали положенное на такой церемонии черно-белое блюдо «куйрук-баур», многое, надо сказать, символизирующее. Назавтра уехали восвояси, захватив с собой трех коров, одну лошадь, одного годовалого жеребца и верблюда. А за бабой Мамырбай отправил Амира с тремя приятелями и сына Кажекена. Через два дня на третий к вечеру привезли Акбилек ее новую мать.

Аульные бабы прибрали в доме, вымели все углы, вычистили ковры, приготовили шашу — вкусную мелочь, вышли к ней навстречу, проводили к дому, провели в верхнюю комнату и с пожеланиями: «Пусть большое счастье сопутствует вам» осыпали ее монетками и сухими

сладостями.

Мачеху усадили рядом с Акбилек, села она прочно, словно и не вставала никогда с этой точки. Сара пристроилась на коленях у Акбилек, отец сидел с мужчинами на почетном месте. Бабы, таща за собой детишек, набились в дом.

Акбилек скосила глаза на свою новую мать. Она оказалась смуглой женщиной с прямым взглядом из-под тонких век и изогнутых бровей, нос — короткий, сидит, надувшись, с вызывающим видом, словно непрестанно думает о чем-то недоступном для остальных. Сердце у Акбилек похолодело. Сара спряталась за Акбилек и застыла в неловкой позе, как козочка с вытаращенными глазками. Кажекен вернулся с отсутствующим взглядом, рта не раскрыл, молча скинул тулупчик, прошел к отцу и пристроился перед ним. Аксакал оглядел детей, что там у него в голове мелькнуло — неизвестно, только велел им:

— Не топчите сь тут, выйдите вон!

Ну как зде сь женщинам промолчать? Хозяину перечить не с руки, обратились к маленькой Саре:

— Эта тетенька… дорогая, приехала стать тебе мамой! Подойди к

ней!

Услышав сказанное, названая мама сама протянула девочке руку и произнесла:

— Иди-ка сюда.

Сара сжалась, отскочила и спряталась за спину Акбилек. Женщины участливо загалдели:

— Как не понять маленькую? Осталась сироткой! — и зырк в сторону Мамырбая.

Мамырбай отмолчался. Тоща бабы принялись прощупывать новоявленную соседку, заговорили с ней:

— Стесняется… ребенок ведь… Еще так надоест с ласками — не оторвешь от себя.

Одна из старух то ли от жалости к Саре, то ли забыв, что не оплакивать пришла покойницу, всплакнула, прижимая платочек к глазам:

— Е-е-й, на все Божья воля, ай

Нужно время, чтобы прижился в устроенном доме чужой человек, о котором и знать прежде не знали, слыхом не слыхивали. Приживется он или нет — предугадать нельзя. А может и всех прежних домочадцев подмять под себя. Аульные бабы эту философию в расчет не берут: сразу решили, что новенькую им приучить будет очень даже легко. Сара явно не желала приближаться к новой матери, а та тоже вроде как и не спешила проявить нежные чувства. Даже если та сама подойдет к ней, то по обиженному личику Сары видно, что непременно упрется ножками, не поддастся, губки не распустит.

Обида полнила глаза вдовы Орик, когда она кидала свой взгляд на аксакала, они словно говорили: «За что ты, старый козел, лишил меня моих детей, всего, что нажито, родного края, где все мило было мне и дорого? И что досталось взамен — вот эта скрученная борода?» И местные женщины ей не пришлись по душе: «Надо же, какие у них у всех жадные, жестокие глаза! Прямо вцепились в меня, тут же готовы со света свести». И подумала: «Надо бьпь с ними любезней. С чего они начнут, за какой кусок, в какую руку вцепятся?»

Выплеснув свои положенные в первый день эмоции, аульные бабы стали потихоньку расходиться. Остались несколько мужчин и парочка ближайших соседок. А те, кто отправился по домам, шли и обсуждали явление подержанной невестки.

Одна:

— Глаз у нее плохой, как у язычницы, нет, хорошим не кончится.

Еще одна:

— Губ не разжимала, наверняка скандалистка.

Следующая:

— Ишь, брови хмурила, сразу видать, что за штучка. Ничего, не велика птичка, хотя злобная, видно.

Стали сравнивать с покойной:

— Даже сравнить нельзя… Светлая память ей…

А когда прикинули, как будет теперь детям, то:

— Ай, эта не годится в матери, самка бессердечная.

Женщины отметили также, что никто из ее рода не

удосужился сопроводить Орик с должным уважением до нового ее дома.

— И что она из себя строит?

Уркия разливала чай и, преподнося пиалу Орик, внимательно следила за каждым ее движением. Та с невозмутимым видом, сдвинув колени, принялась пить чай, отвернувшись от всех присутствовавших. Это не понравилось Уркие. Так и хотелось сказать: «Только вот порог перешагнула, могла бы, дорогая, не корчить из себя невесть кого и к людям сидеть лицом, а не боком». Ей и в голову не приходило, что перед ней женщина, недавно пережившая смерть мужа, разлученная со своими двумя детишками; как бабе в трауре сидеть — только бочком, дайте пообвыкнуть! Уркия же представляла себе, что свежеиспеченная невестка непременно должна стремиться всем угодить, смущаясь, предложить себя в роли разливающей чай, по крайней мере, сиди и бди, чья пиала пуста, кому придвинуть тарелочку с маслом, где подтереть тряпочкой… да мало ли у приведенной вот только что новой хозяйки забот!

Дождавшись, пока разойдутся все гости, соседки начали стелить постель для новобрачных. Пожилая матрона принялась взбивать пуховую перину матери Акбилек, оглаживать ее и нежить. Эту картину Акбилек уже не в силах была перенести: кровь мгновенно вскипела в ней от возмущения. «Неужели правда, какая-то гадкая тетка уляжется на подушки ее ненаглядной мамы?! Да мама об нее ноги вытереть побрезговала бы, да что с вами, да вы же снова хороните мою маму!» От всего увиденного и больно, и тоскливо на сердце. После осквернения ложа матери Акбилек стало казаться, что эта чужачка непременно посягнет и на ее вещи, обкрадет ее — не иначе. И поняла, что под их крышу проник враг, враг мамы, ее враг. До этой обидной ночи Акбилек укладывалась спать с двумя детьми в привычной дальней просторной комнате, теперь же зде сь неродной человек, а она отправится спать с сестренкой и братиком в проходную комнату. Мысль, что эта чужая баба вытолкала всех с привычных, наспанных постелей, заслонила собой от них родителя, стала нестерпимой для нее. И подвела к ясной черте: теперь-то она навсегда потеряла отца.

Долго не могла Акбилек сомкнуть глаза. Мягкие шаги отца в той комнате слышались ей как конский топот на льду. Вот он укладывается, покашливает… Все слышно — и как звенят мониста этой женщины, как струится вода из кувшина… Закрылась одеялом с головой — лишь бы не

слышать, все равно все звуки достигали ее ушек. Раньше, когда в той комнате спала мама, то ничто не беспокоило ее слух. Теперь же каждый шорох, каждый шепоток, доносящийся оттуда, невольно привлекал ее внимание. Что там эта баба делает с отцом? Зачем тебе знать? Почему тебя это интересует? Да потому, что я сама уже не девушка и, наверное, знаю, что там делается. Неужели и старики на такое способны?

Отец всегда был ей отцом и никем иным. Представить не могла, что он, как все прочие мужчины… В ее головке выплыли какие-то странные позы, до стойные разве что грязных животных, какие-то движения тел… Отец, ужас, ай! представился как похотливый самец, не стыдящийся ничего, никого… Принялась гнать эти картинки, но на их место пришли другие. Те, которые… в них она то в объятьях Черноуса… то Бекболата, и ей самой захотелось мужской ласки. Страстно и сейчас. И ее, как ни странно, охватила настоящая женская ревность к отцу, улегшемуся с той бабой. Омерзительные и липкие желания так и маслились к ее губам, к ее грудям… Она понимала всю неестественность их, чувствовала глубокое отвращение к самой себе, металась в постели, не представляя, как она жить-то будет такой. Не понимая до конца причин возбуждения в ней женского начала, она задыхалась, сердце колотилось… измучилась до потери сознания, покуда окончательно не провалилась не то в сон, не то в обморок.

Утром новоявленная мамаша явно намеренно встала раньше всех и принялась таскаться туда-сюда: с звучными хлопками убрала постель, вышла за тазом для известных нужд своих и мужа, искала полотенце, вынесла таз, и все с размахом, с грохотом, показушно. За чаепитием она уже уселась не рядом с Акбилек, а устроилась на место матери, рядом с отцом. Под себя уложила вчетверо сложенное одеяло. Акбилек с сестренкой и братом оказались на другой стороне стола. В центре по-прежнему — отец. Однако по выражению его лица не понять: одобряет ли он сии перемещения или нет. Все не нравилось Акбилек — и то, как та сидит и как встает, и то, что тут же стала корчить из себя хозяйку дома, устроившись непременно у отцовской руки. Не желая обращаться к ней: «мама», Акбилек так и не решила, как эту тетку ей величать. С другой стороны, как не называть ее матерью, если она стала супругой отца ее семьи. Видимо, все-таки придется, чтобы угодить… не этой… конечно, а отцу. Как ни крути, мир считает эту женитьбу вполне нормальным делом, значит, и ей положено так считать. Иначе и не могло быть, не ей — Акбилек — нынче в чем-то и кому бы там ни было возражать. Вот так примерно все и обстояло. И в этом же и утешение для Акбилек.

Орик оказалась бабой работящей: с ходу, подвязав пояс и закатав рукава, влезла в изготовление конских колбас, не позволив ни одной бабе присвоить внутренний жир, вчера достававшийся бедным работницам. То же случилось и с самыми негодными обрезками, с сухожилиями да венами, велела все уложить в хозяйское корыто, даже селезенку и гортань:

— Все несите сюда! — распоряжалась она, раздувая ноздри.

Бабы переглядывались между собой и, провожая Орик презрительными взглядами, оттопыривали губы: — Вот утроба ненормальная, да кто она такая!

Что бы работницы ни делали — Орик там торчит, цепко следя, как разделывают туши, куда какой кусок уходит, как промывают кишки да забивают их каким мясом. Однако чем пристальней да суровей Орик следила за работой женщин, тем бабы назло ей принялись подворовывать даже то, на что прежде по совестливости и не посягали.

Все изменилось, и скотники, и слуги — всех прижала, всех унизила, отмеряя, проверяя, перепроверяя, заглядывая в каждый мешочек, тряся каждый подол. Считала нужным. Стала учитываться всякая голяшка, любая крошка. Орик внесла новшества и в прием гостей. Прежде в дни зимнего забоя покойная хозяйка зазывала к себе весь аул, щедро угощала вкуснятиной до отвала, в этом году ничего подобного не произошло. На этом стали расходиться в разные стороны Орик и аул. А скоро появившиеся неприятельницы Орик стали общаться с Акбилек. Акбилек попыталась похлопотать за двух-трех обделенных соседок:

— Мамаша, что вы делаете? Они и раньше брали у нас эти вещи.

— Не лезь в хозяйские дела! Иди займись своим делом! — отрезала та и отвернулась.

И аул вынес свое язвительное мнение об Орик: «Без нее, побирушки, дом был не богат, ау! Разбогатеть Мамырбаю!»

Все это вызывало в Акбилек еще большую неприязнь к мачехе, в ее душе скапливались непростые обиды. Однажды Сара попросила у мачехи леденец, а та отказала. Что ее подвигло на столь немыслимый поступок — непонятно. Девочка продолжала просить, и Орик разоралась:

— Долго ты будешь ныть туг? Смотри какая! — и ударила девочку по затылку.

Сара расплакалась и побежала к старшей сестре. Акбилек промолчала. Скоро мачеха ни с того ни с сего сильно толкнула Сару, заявив, что девочка испачкала ножками половик. Сара снова разревелась. И опять Акбилек отмолчалась. Через день Кажекен нечаянно задел лампу, она упала, рассыпаясь стеклом. Орик ударила его по плечу и этим не ограничилась:

— Бестолочь! Ой, да чтоб тебе! Что у тебя — глаза выпали, дубина стоеросовая? Чума! —

и поне сла дальше, проклиная и обзывая юношу самыми страшными словами.

Здесь Акбилек, никогда прежде не слышавшая таких кошмарных проклятий, вскипела и не выдержала:

— Что он такого сделал? Что натворил? Как можно так проклинать ребенка… Не стыдно вам перед соседями?

Орик тотчас перебила ее своим воплем:

— Заткнись, ведьма! Тебе-то что? Ты чего влезла! Думаешь, если он мне не родной… Не то что прокляну, право имею и в огонь его бросить, и нет такого человека, кто смог бы меня остановить! Не смей тут заступаться! Пах! Смотри ты, братик ее! — и понесла, понесла.

— Ой-ай, ау! Стыдно ведь! Скажут, жена такого человека… — попыталась сказать еще что-то Акбилек.

Орик заверещала пуще прежнего:

— Ну и что от того, что жена? Я что — позорю его, игрища какие завожу на стороне? Или вру ему? Слава Богу, правая рука у меня чиста, ротик с наперсток! И если я тут, то не сама, по воле Господа. А ты что о себе воображаешь, тасканная-перетасканная. Бог миловал меня, не позволил стать, как ты, русской подстилкой, Боже упаси! — и так мазала грязью, что сунься в ее рот белая собака — вылезет черной.

Акбилек онемела, заплакала и поспешила уйти от нее подальше. Ревя в три ручья, она, таща за ручку Сару, ушла к Уркие. Тетушка Уркия обняла сестренок, принялась гладить по волосам и жалеть.

— Перестань же, милая! Ну, перестань, наконец. Ну что ты связалась с этой напастью? Что она видела, кроме грязи да мрази, — пыталась успокоить она племянниц.

Но Акбилек ничего не слышала, поминала покойную маму, проклинала свою сиротскую долю, свой позор, свою беззащитность, твердила, что участь ее такая: быть всеми оскорбленной, отверженной и людьми, и женихом…

— Несчастная, несчастная! Разве есть кто-нибудь несчастней меня? Да лучше б я умерла, чем так! — билась она в руках тетушки.

Завороженная льющимися и льющимися слезами, Уркия тоже заплакала. И принялись они рыдать вместе, изнемогая, наплакались.

А вечером со словами: «Узнает отец — будет неудобно» Уркия отвела Сару и Акбилек с

покрасневшими глазами и опухшими зеками обратно в дом родителя.

Разве не видел отец, как страдают дети, и так обиженные судьбой? А если видел, то вы наверняка подумаете, что они стали ему безразличны. Да, и в чем-то вы правы.

Часто ли застанешь мужчину в доме? По большей части он на пастбищах, за скотиной и чабанами нужен глаз да глаз. Тем более такие хозяева, как Мамырбай, привыкли больше топтаться на сеновале, по углам сараев, по кучам навоза, чем по половицам дома. А что там жена, как там дети — не так важно, как-нибудь живут. Есть в доме хозяйка, да и ладно. А хозяин должен бьпь при работниках. Потому как все должно быть исполнено правильно и вовремя. А на всякие пересуды и ссоры у них времени нет, пусть даже под собственной крышей. А если и что невзначай заметят, делают вид, что ничего не поняли, ни о чем не догадываются. Почему? Да потому что считают слова жен и детей пустым звуком, претензии их — мелочью. Они уверены, что «баба отлается да заткнется, а дети на то и дети, чтобы плакать», столпы домашнего очага! Подросшие сыновья поглядывают на них и подражают им. Понятно, что и Кажекен предпочел не связываться с мачехой. И Акбилек осталась одна.

Ой, сестры, ай! Не верьте обещаниям мужчин в подлунном мире. Сами себя загоните в неволю! Ой, детишки, ай! Пусть ваши матери не умирают, пока вы растете и не встанете на ноги! В сердце детское вместе с кровью незрелой вольется печаль. Ой, зеленая поросль, молодые, ай! Кто дал вам гордое горячее сердце? Кто выкормил грудью, нянчил вас, убаюкивал, зацеловывал, оберегал-отсгаивал? Мама… Мама… Добрая мама. Если мы способны любить, если есть в нас сове сть и стыд, то мы, дети, вспомнив раз отца, десять раз обязаны вспомнить маму. Низкий поклон поднявшим нас матерям! Много светлых лет жизни матерям! Берегите себя, дети…

Услышав однажды, как Орик кричит на детей, аксакал заметил:

— Баба, хватит! Что за надобность постоянно ругать детей?

А Орик словно и не слышала грозного вопроса хозяина и не утихала в смежной комнате. «Что теперь он скажет?» — подумала Акбилек с робкой надеждой и направила заливавшуюся слезами, обиженную мачехой сестренку к отцу. А он только:

— Эй, баба, ай! Что тебе!.. — и отвернулся, продолжив что-то там подсчитывать и пере считывать.

Признаться, аксакалу не с руки было как следует проучить жену. Человек он уже пожилой, она моложе его лет на восемнадцать — больше, чем на мушель. Смерть же, если вдруг она наставит ему рога или обыкновенно поколотит. Что тут славного, если на старости лет он окажется побитым собственной бабой. Но главное, она так ловко управляется со всем

хозяйством, так бережлива, что любо-дорого смотреть. Так зачем с ней скандалить по пустякам? Не было б такой бабы, то устоял бы его дом домом? Жениться — значит и жить, и наживать. Да и переругиваться каждый час с бабой — перед людьми опять стыдно. И аксакалу ничего не оставалось делать, как свои претензии перенести на Акбилек: «Что ж она, не понимает моего положения, что ли? Неужели ей меня не жаль? Могла бы не посылать ко мне детей, что случилось бы? К чему меня подталкивать на бабьи иголки?»

После той ссоры Орик решила избавиться от Акбилек и принялась исполнять, не откладывая на потом, свою затею. Как только гасились лампы, Орик начинала что-то нашептывать аксакалу, а он вроде как и соглашался с ней: «Е… е… е…» Большей частью это наушничество касалось Акбилек. «Твоя дочь меня за человека не считает. Если что — воды не подаст. Настраивает детей против меня, словно я враг им», — наговаривала она на Акбилек, припоминая все и, понятно, привирая. Вначале аксакал крепился: «Оставь! Да что она, ребенок неразумный? Не может она так себя вести», — но постепенно, слушая о кознях Акбилек, он начал сомневаться и думать: «С чего бы это баба твердила одно и то же? Значит, в этом есть какая-то правда».

Замерла под саваном белым голая степь. Не пройтись, не встать, не спеть. То над ней проне сется со свистом бурая, то поскрипывает пронизывающий до костей мороз, то бродит беле сый туман, покачивая бахромой. Скорей запахнись, скорей к теплу, домой. Попрятались в норы даже звери. Неохотно, с визгливым стоном открываются двери. Распахнулась дверная створка, и тут же в дом вкатятся две арбы стужи. Жалобно выходят из коровника телочки, мордашкам черным не по вкусу льда иголочки. Шагнет за порог черноволосый мужчина и, раз дыхнув, преображается в старца с седой бородой. Бабы и детишки носа не кажут на улицу, видятся все реже, разве что выйдут за водой. Мужики хлопочут вокруг скота. Тоже не откроют рта. Снежная зима — мрачная колдунья, придавила все живое и голосила в волчьем вое. Жилье же человечье в ответ лишь трусливенько залает. Зима словно мстит человеку, за что? Бог знает! Дрожи, как перед самым страшным врагом. Снега… снега… снега кругом.

В замкнутом стиснутом пространстве зимних дней бабы только тем и занимаются, что выслеживают и заманивают таинственными знаками друг дружку и давай сплетничать или браниться от души. В этом занятии Орик быстро преуспела, и как она смогла в месяц-другой собрать вокруг себя самых отвратительных сплетниц?! С Уркией у нее не сладилось сразу, схватились на теме жениховства. И как она учуяла, как поняла, что Уркия — та, кто подтолкнута Акбилек на свидание с ее соколом? Одно лишь появление Уркии заставляло рот Орик напряженно пузыриться слюной, шипела, как ежиха. Трудно ли бабам найти повод для хорошей ссоры?

В один прекрасный день Орик оскалившейся собакой прямо-таки кинулась на Уркию: «Хитрюга, сучка, вон пошла, не смей и подходить к моему дому!» — и давай толкать ее за порог. Вытолкала. Уркия не осталась в долгу и, пройдясь по аулу, громогласно изложила все, что думает о вдовствовавшей невестке. Нашлись те, кто с сочувствием отнесся к сетованиям Уркии, нашлись и такие, кто тут же побежал к Орик. Таким образом аул Мамьгрбая раскололся на две крепкие женские партии. Первую возглавила Орик, сколотив ее в основном из почти

нищенствовавших бабенок; вторая состояла из крепкого большинства хозяюшек, вставших под знамена Уркии и Акбилек. Что же еще делать голытьбе, как ни лизоблюдничать перед домоправительницей аксакала, приползли и, как получалось, прикармливались со стола Мамьгрбая.

Коль дело дошло до партий, то туг действует принцип безжалостности, и в ход пошли самые немыслимые, кошмарные домыслы и клевета. Перебрали косточки всем — каждую щербинку, каждое пятнышко оголили, засветили. На свет вытащили даже столь меленькие тайны, скрыть которые способно даже брюшко вши. Копавшие столь усердно бабы, конечно же, не могли не дознаться о беременности Акбилек. Услышав эту весть, Орик обрадовалась, словно ее прежний муж ожил и вернул родных детей. Признаться, более всего в этом мире не хочется воочию увидеть, как враждуют две женщины. Если между двумя бабами встанет вражда в полный рост, то берегись: под разлетающийся пух и перья уже нет места ни стыду, ни совести, ни лицу нормальному человеческому, рты — язвы, души — вонь, столько навалят невероятной грязи, что только и ужаснешься. Если женщина взялась жалить, там и скорпиону только хвостик прижать. Женщина, пока жива, не прощает ничего.

Как только Орик узнала о том, что Акбилек носит под сердцем ребеночка, воскликнула:

А! Смотрю, охает, пыхтит, все норовит набок завалиться, думала, вся в мать пошла… пуговицы не застегивала на камзоле… вот почему чапан всегда на ней…

Теперь оставалось как можно ближе подобраться к падчерице, стала Орик вести себя так, словно совсем не помнит зла, заговаривала с Акбилек тепло, старалась угодить ей, в чем могла. Акбилек ничего не понимала и только удивлялась переменам, возникшим в мачехе.

Как-то раз Орик участливо обратилась к собравшейся выйти во двор Акбилек:

Живот простудишь, застегни пуговицы!

Акбилек задумалась: что это — подвох или действительно забота, еще более замкнулась, уныло, грустно хлопнула ресницами и молча вышла.

Еще один случай. Копаясь в сундуке, Орик наткнулась на сложенный вчетверо отрез сантопа и скроила себе камзол со складками, не преминув при этом вроде как посоветоваться с Акбилек. Сшить-то сшила, но носить не стала, все поглядывала на камзол Акбилек:

Дорогая, твой камзол словно сшит на меня. Давай посмотрим, как он в талии сидит, застегни-ка пуговицы.

До Акбилек наконец-то дошло, что мачеха хитрит, и, сняв с себя камзол, бросила ей со словами:

Что на мне рассматривать? Хочешь примерить — примеряй сама.

Окончательно не уверенная в своем подозрении, Орик встала чуть свет и, пробравшись к постели Акбилек, приподняла одеяло. Акбилек, почувствовав, что к ее животу прикоснулись чьи-то холодные пальцы, испуганно проснулась и вскрикнула:

— А… а… Что… кто это? — и вскочила.

Орик поспешила ее успокоить:

Ты раскрылась, вот я одеяло и поправила.

Все ясно! Вот вам девушка! Нет никаких сомнений, верно бабы говорили!

Отчего униженная, загнанная в угол женщина преследует другую, не менее ее несчастную, с неимоверным остервенением? Что Акбилек отняла у Орик, чего лишила? Все, казалось бы, при ней и осталось, калым выплачен. Что? А то, что продана она была и купил ее, разлучив с двумя детьми, не кто иной, как отец Акбилек. Все внутри ее разрывалось, когда она, видя двоих младших аксакала, думала о своих детях: «Что с ними теперь?»

Цепная собака свое зло вымещает, царапая все, до чего только способна дотянуться, а под рукой Орик оказалась, к своему несчастью, Акбилек.

Но не станем представлять Орик как безвозвратно взбесившуюся стерву. Постепенно дорогие байские вещи, обладательницей которых она стала, заслонили собой от Орик фигурки ее далеких детишек. Следить за богатством, преумножать его стало для нее новым захватывающим смыслом жизни. Изначальный повод для возмездия день за днем терял свою значимость, и скоро месть в Орик оторвалась от самого аксакала и, как самодостаточное чувство, стало искусством — занятием для души, когда выпадает свободный часик. Какое удовольствие иногда чуть подтолкнуть падающего! Ни с чем не сравнимое чувство, прелесть!

Среди животных человек — зверь. Какое наслаждение испытывает двуногий зверь, выискав запутавшуюся жертву! Разорвет не сразу, прежде покуражится, истязать любит стаей, чтобы видели, позлорадствовали, чтобы. похвалили, вот как ты, мол, его! А затем втоптать без следа в землю, каблуком по темечку. Особенно приятно расправиться с человеком, своей чистой, благородной жизнью вызывавшим у всех исключительное восхищение. Таких органически трудно переносить, не правда

ли? Согласитесь, что вы так смутились? Какого рожна какая-то личность выставляет себя безупречным человеком? Запачкать его до состояния себе подобного, чтоб ничем не выделялся.

В конце зимы Орик, посчитав, что аксакал полностью перешел на ее сторону и доверился ей, как никогда, решила окончательно покончить с Акбилек и сообщила ему о беременности дочери. Аксакал перепугался так, словно увидел перед собой вставшего на задние лапы скалящегося медведя:

— Ах! Ох!.. Брось… Брось! Ой!.. Ой!.. — только и нес.

Ну куца там ему отмахнуться! Баба заставила его поверить всем своим словам, в завершение, словно тому мало было, добила его тем, что уже и время-то наступило рожать. Аксакал растерялся, покрылся холодным потом и сжался. Мало того, что он до сих пор не избавился от чувства брезгливости к родной дочери, которое возникло в нем с самого первого дня ее возвращения, а тут на голову сваливается такая новость!

На днях он побывал у бая Абена и еще раз подтвердил, что не отдаст Акбилек замуж за Бекболата, а уже побывал в нужном ауле и там ладненько сговорился с новым сватом. Однако из этого другого места ответного шага так и не последовало. «Ни туда никак не спихнуть и здесь о ставить нельзя, да она одна обуза», — думал он, предпочитая уже даже не называть дочь по имени. «Если она умудрилась забрюхатеть, то могла бы сбросить выродка вовремя. Он же от русского. Да что там русский, да хоть и от казаха, все равно позорище какое — родить нагулянного ребенка! — слыханное ли это дело? Что еще может быть позорнее?» — говорил он и сплевывал. Святые, ай! Как теперь избавиться от этой? Куда ее запихнуть, чтоб глаза не видели? Душат таких, что ли? Забить до смерти камнями — узнает, что он чувствует! Связать по рукам-ногам — и в воду, что тогда скажет!

Душу аксакала разъедало желчное отчаянье, ему еда не еда, сидит сиднем в сарае, воля рассыпалась песком, а тут опять притащилась его баба и говорит:

— У твоей дочки схватки!

Глаза Мамырбая налились кровью, и он захрипел: вшьJ-Гони, гони… зараза! Сгинет пусть,

греховодница!

Видеть ее не хочу, видеть ее не хочу! — только и смог он произнести.

Крик его, действительно, был недолог, зато каков! Сову днем сорвет с ветки. Этой совой и кинулась к Акбилек Уркия:

Гонит! Гонит тебя из дома! Отец! Вставай скорей! Уходи! Уходи к своему. Есть свидетели, видели, как приезжал, как уезжал. Ну что нам с тобой делать, не убиться же?.. Здесь твой послед никто не замоет.

Невозможно и высказать, как отозвались эти слова в душе и так мучавшейся и исстрадавшейся Акбилек. И все же она собралась с духом и, с трудом переставляя ноги, поддерживая руками живот, поковыляла от родного дома.

Ве сна сугробы разрыхлила золотой лопатой, земля под ними поплыла лужами со снежным крошевом. Куда ты? Стой! Обычный вечер, суматошно блеют козлята и ягнята, бросившиеся к соскам своих мамаш, тоже, надо сказать, не молчаливых. Ералаш!

Акбилек плетется среди этого гвалта и тает, как весенний снег, добралась до изгороди, за которой Уркия суетилась среди своих овечек.

Ойбай, ай! Да куда ты? Ты что! У нас дома посторонние!

Если так, тетушка, отведи меня в сторону и там придуши, убей! Все равно я мертвая! —

зарыдала Акбилек.

Оставь, не говори так плохо, — принялась успокаивать ее Уркия, а что делать?

Взяла ее под руку и повела в стоявшую рядом покосившуюся, сплюснутую землянку Черепушки. Так звали молодые женщины жившую там старуху. Нарожала она за свою жизнь много детишек, но только один из них выжил, дожил до зрелых лет. Теперь пас табун Мамырбая. Слыла она душевной порядочной старушкой; сидела тихо у себя в крошечной и темной, как могила, комнатке и вышивала и пришивала узоры на кошмах да нити плела для всего аула. В ее жилье и приличных одеял-то нет, на земляном полу — плетенка из чия, всякая рухлядь. Уркия ввела Акбилек в эту лачугу и принялась объяснять на ухо старухе произошедшие события.

— Ойбай-и! И что теперь мне прикажешь делать?! — воскликнула Черепушка и

принялась, сгорбившись, сооружать у печки ложе из старой циновки, потертых половиков и рваных одеял, затем вышла и, вернувшись с обрезками разных тканей, принялась сшивать их в лоскутину. В это время схватки у Акбилек то стихали, то усиливались, и сидеть не в силах, и лежать невмочь, и стонет, и скулит с перекошенным лицом.

Е-ей, дорогая, ай! Потерпи, потерпи! Донышко терпения — чистое золото, доверься Фатиме, святой Фатиме, — нашептывала старуха свои заговоры, осыпала роженицу пеплом, брызгала на нее водой и беспрестанно поглаживала ей живот. Когда схватки становились нестерпимы, Акбилек чуть слышно, сквозь стиснутые зубы взмаливалась:

Фатима, святая Фатима!

Душеньку мою не мучь сама!

Когда Акбилек пыталась сползти на голый пол, Уркия обхватывала ее сзади и затаскивала назад. А старуха гнала ее:

Ойбай, ты-то держись в сторонке! Будешь зде сь крутиться, и тебя обвинят. А вдруг

кто-нибудь уже ищет тебя и сюда зайдет, — и выпроводила ее восвояси.

У никогда особенно не утруждавшей себя черной работой слабосильной Акбилек роды мучительны и долги. Словно кто-то то рвал тупой пилой поясницу и низ живота, то тянул на разрыв, то перекручивал и давил, тело ее горело нестерпимо и распадалось на пылающие куски. В минуты схваток каждая ее косточка ныла и крошилась, надрывались все мышцы и жилы. Кажется, все муки мира по сравнению с ее болью всего лишь чих.

Нет, нам, мужчинам, не знать, что переживает роженица. Можем только догадываться, что не напрасно женщины на сносях говорят, что шагнули одной ногой в могилу. Зависнув между жизнью и смертью, видя почти отлетевшую от нее самой душу, она только и думает: «Скорей бы умереть, чем так страдать». Вот и погибавшая Акбилек проваливалась в могилу, цепляясь взглядом лишь за колеблющийся свет голой лампы в пятнистом полумраке, и просит, вымаливает защиты у святой Фатимы; через мгновение душащая петля на шее тянет ее вверх, и она снова выкрикивает имя дочери Пророка, ау, Фатима!.. Рядом только старуха. В полночь, когда и взмокшая Акбилек, и старая повитуха совершенно обессилели, когда время перелилось в вечность, победоносно раздался плач младенца. Акбилек потеряла сознание…

…а когда она открыла глаза, старуха уже успела и перерезать пуповину, и запеленать ребеночка в чистые тряпки, и опрыснуть его личико, и теперь оберегала его коротенькую жизнь. Напряженно удерживая веки, Акбилек спросила осевшим голосом:

— Где ребенок?

— Вот, дорогая! Крепеньким оказался мальчиком! — ответила старуха и приподняла драную доху, в которую уложила мальчика.

— Избавься от него, мать!

— Избавлюсь, дорогая, избавлюсь! Вот выпей кое-что! — ответила старуха и, удерживая на сгибе одной руки младенца, другой протянула Акбилек щербатую, старую, желтую чашу.

Акбилек выпила прокисшее молоко и невнятно произнесла несколько слов.

Старуха вышла, прижимая к себе рваный сверток с младенцем. Вернувшись в домик, старуха заверила Акбилек, что ее ребенок сгинул навсегда. Затем она заставила для укрепления сил выпить роженицу чашечку с растопленным сливочным маслом. Выпив, Акбилек затихла и глаза ее сомкнулись.

В ту же ночь опростилась и Уркия, так долго ждавшая ребенка, родила мальчика — ненаглядного.

Закутавшись по пояс, Акбилек, не видя божьего света, провалялась в развалюхе коркембаевской старухи не одну неделю; прикармливала ее Уркия, изредка прибегала Сара, обнимет ее и поплачет. Груди Акбилек, к которым так и не прикоснулся младенец, распухли, готовы вот-вот лопнуть от переизбытка материнского молока, затем окаменели, соски разбухли, потре скались, что приносило ей новые нестерпимые, не прекращавшиеся ни на минуту боли, впала в горячку, и несколько дней она провела в лихорадке. Повидавшая на своем веку многое старуха, как могла, облегчала ее страдания, обмывала ее груди ледяной водой, обкладывала промасленными тряпочками, перетягивала как можно сильнее. Все эти усилия оказались не напрасны, молоко исчезло.

В то время, когда материнское молоко разрываю Акбилек, Уркия ходила с пустыми грудями и едва не заморила ребеночка голодом, пока не нашлась одна на днях родившая соседка, согласившаяся кормить и ее сыночка. Говорят, бывает такое, что у долго не рожавших женщин молоко так и не появляется…

Как-то днем Уркия заглянула проведать Акбилек. До этого не появлялась она целую неделю. Еще не поправившись полностью от бунта грудей, Акбилек все же нашла в себе силы приветливо пожелать счастья тетушке.

— Сейчас я тоже вроде как поправилась, хожу, — ответила Уркия и, вынув из рукава сложенный лист бумаги, протянула его Акбилек.

Акбилек развернула бумагу, оказалось — письмо от Бекболата. Прочитала послание и зарыдала. Уркия перепугалась:

— Ойбай, ау! Что случилось? Я ничего не знала…

— Ничего, пустое, — ответила Акбилек, продолжая лить слезы.

А суть дела вот в чем. После того как Мамырбай заявил, что не отдаст дочь за Бекболата, и его родители отказались от сговора. Однако Бекболат не согласился с решением своего отца и написал пару писем Акбилек с намерением все равно на ней жениться. Акбилек тоже дала знать ему, что по-прежнему думает о нем как о суженом, но, снедаемая душевной тоской, колебалась. Кому дано знать, как судьба распорядится? К этому времени до Бекболата дошли слухи о беременности Акбилек.

Разговор за кошмой в одном ауле слышат все казахи от Алтая до Каркаралы. Не решаясь и поверить, и не поверить, Бекболат написал Акбилек это последнее письмо, где спрашивал: «Правда ли? Если да, то отрекаюсь сразу, иначе…»

Как же теперь Акбилек не плакать? Хотя она после тайных родов вроде как и не рожала, но все равно не могла же она ему наврать, заверять: «Нет, никогда не была беременна». Все равно все раскроется. Ведь не думаете же вы серьезно, что никто так и не проведал о ее долгой лежке в домике коркембаевской старухи. Зде сь и чужого язычка не надо, мамаша Орик сама все всем донесла. Доказать, к ее досаде, не могла: нет младенца.

Одна тоска наваливается на другую, черный туман вновь накрыл чуть было утешившуюся Акбилек. Снова стала думать о том, что лучше было бы ей умереть. Никому она не нужна на всем белом свете, лишняя, изгнанница, преследуемая собаками, которой только и остается всю оставшуюся жизнь брести по каменистому пути, раздирая в кровь ступни; ее сердце удушающе втиснулось в горло, а глаза, как переполненные озера, изливают и изливают слезы…

Часть четвертая. ЛЮБОВЬ

Прошло пять лет.

Иртыш — великая река. Исток завис над горным Китаем, как свет.

Два берега иртышских в городах и селах вольных. Народа всякого довольно. В середке самой мира Иртыша — Семь палат — Семей, Семипалатинск, город знаний и искусств, ей-ей!

Поднялся вековым шаныраком город, и к нему причаливают, прокашливаясь дымно, пароходы с товарами и паровозы катятся с машинами. Доходы!

Семей — мозг губернии. В Семее вы найдете решение всех своих проблем. В нем всем приют и хлеб найдется всем.

Семей — сердце губернии. Семей шевельнется — задвигается весь народ губернский. Семей улыбнется — вся степь засмеется.

Семей на правом берегу, на левом — Алаш-городок. На во стоке — Запад, на западе — Восток. Иртыш-река между ними ворочается, как верблюдица на боку, и выпер одинокий остров из волн горбом. Левый край острова порос густым леском.

Летом лес, расстелив перед собой луговой ковер, а над собой раскрыв небесный голубой шатер, заманчив так, что, бросив все, к нему на лодках и стар, и млад стремится. Одеты празднично и ярко мужчины и женщины, какие лица! В толпе цвета все больше оттенков

красных и зеленых. По острову бежит дорога, по краям — деревья, разнотравье. Плетенье паутинок — кустам надглавье. А вдоль дороги бродят фигуры, зачарованные арабской вязью цветов. Туда, туда из зарослей глухих и тихих уголков. Там, под деревьями, в тени устроились компании. Истинное столпотворение! Среди них татарки с корзинами, полными мясных пирожков — парамиш и с горделивыми самоварами, к ним халва, кишмиш; казахи у кипящих на огне казанов кромсают бараньи туши, утоляя жажду кумысом. Прогуливаются с девицами под ручку русские парни, цветочки в петлицах пиджаков, фуражка набекрень, волною чуб, смотри — каков! Обрусевшие татары пьют водку и пьяненькие поют и дудят на сарнаях. Ях-ях! Все представлено там: и песни-мелодии, и забавные призы, и красавицы, и борцы, и любовь, и пиво, водка, карты, потасовки — из носа кровь, игры и смех, шум и гам.

Пятница. Есть деньги? Давай на остров! Греби на веслах! Айда! Домбру в руки! Где Амир? Зови сюда! Пусть споет свою «Ардак»! Пусть заставит звенеть весь остров! Ах, так тебя растак! Пусть долетит песня до самой макушки Семея! Ай-хай, зеленый остров мой! Да, были деньки ве селые, интересно, там все по-прежнему? Давненько мы на нем не были, прошло много лет. Соскучились, ау, по острову. Соскучились по Семею, по Алматы!..

На кромке островной заводи, у высокого замшелого дуба, лицом к Алаш-городку сидит, набросив на плечи легкую накидку, молодая белолицая женщина и смотрит на слегка бурлящееся течение воды, святые, ау, островная публика шатается, попивая водку и кумыс, в поисках развлечений, что же она одна, и кто она, и что заставило ее уединиться? Явно неспроста.

Сидит и как ненормальная сама с собой разговаривает:

— …а какие травы стоят летом на пастбищах нашего аула! Телят не видать! А какой душистый запах, особенно когда только юрты поставим, голова кружится! А озеро у гор какое! Гладенькое. Смотришься, как в зеркало. Соберется мелюзга со всего аула, и бежим на озеро, плещемся, собираем камешки «змеиные головки» и «пуговки». Мои родные, ай! Край мой родной, ай! Как я соскучилась… ничего не могу поделать…

В эту минуту к воде вышла женщина в городском модном платье и, остановившись невдалеке, прислушалась к звучавшему монологу. Услышав знакомый голос, она прошла к дубу и, заглянув в лицо тосковавшей молодицы, приостановилась:

— Святые, ау! Если не ошибаюсь… Я тебя знаю. Ты ведь Камиля? — и участливо шагнула к ней.

— Да, — ответила Камиля и живо подобрала под себя ноги, удивленно поглядывая на горожанку.

А та, не отводя от молодицы взгляд, пылко обняла ее и сердечно воскликнула:

— Сестренка… родная моя! Вот не думала, что еще увижу тебя!

На глаза Камили накатили слезы и заскользили по щекам. Молодые женщины прижались и, умиленно уставившись друг на друга, сели, переплетя ножки:

— Ты как здесь?

— Ты откуда тут? — в один голос воскликнули они.

— Нет, ты первая скажи!

— Нет, ты первая! — городская притянула руку Камили и прижала к себе.

— Ладно, если так, — начала свою историю грустившая особа. — Господи! Ничего не поделаешь! — Прислушалась к себе и продолжила: — Представить себе не могла, что тебя встречу… сколько лет прошло, как ты го стила у нас на джайляу с матерью… Мы ведь тогда детьми с тобой еще были… Святые, ау! С тех пор и не виделись, да?

— Никому не дано знать, с кем расстанешься, с кем встретишься — в родном гнезде, на перекрестке путей ли…

— Да, не говори! Вышло плохо! Ничего не осталось от тех дней. Так бы и жили мы мирно, тихо, но появился этот Ракымжан…

— Не помню такого.

— Зато он всех помнил. Всех взбаламутил. Набрал солдат из казахов и повел воевать с красными… С ума весь мир сошел, что ли?! Ну что страшного случилось бы, если не воевать никому? А потом появляется и заявляет: «Большевики победили! Скот отберут, женщин сделают общими. Пока не поздно, откочевывайте в Китай». Старшие съездили в город, вернулись: «Мы переходим!», что оставалось делать, как ни собраться и ни откочевать за границу? Все юрты поднялись. Успели захватить с собой то, что полегче, да одежду, сколько было брошено сундуков с платками, баулов с шелком! Да ситец жалко. Двигались все дни и ночи напролет, гоня скот, еле оторвались от погони. Не помню уже, сколько дней мы шли, но все же перебрались в Китай, к китайским казахам.

— Да, мы слышали, что вы смогли спастись.

— Спаслись, а оказались среди людишек скверных, разнузданных. У них свои какие-то законы, нам непонятные, и каждый толкует законы, как ему выгодно, весь скот у нас отобрали. Особенно злобствовал один местный начальник: отнял у нашего отца весь скот, остались ни с чем. Ни скота, ни дома, ни родных, ни близких, жили в шалаше. Я бы и последней собаке не пожелала такую жизнь. Меня хотели украсть, но Бог миловал. Но ничего не поделаешь, зиму перебились кое-как, чуть с голода не умерли, а летом пешком доковыляли обратно сюда, к своим. Вернулись в свой аул, смотрим, а все наши постройки, всю землю нашу присвоил себе один голодранец из соседей. Не пускает нас в наш собственный дом. Отец и к старейшинам обращался, и к волостному ходил — все без толку. Да и как иначе! Ведь это сам волостной отдал наш дом. Отец пытался найти какой-то выход, написал жалобу на волостного. Он думал, что все по-прежнему, а времена-то изменились, но откуда ему было это знать? В один из дней приехали в аул двое милиционеров с ружьями, схватили отца и увезли с собой. Спрашивает он у них: «В чем я провинился?» — а те ему: «Ты беглец, буржуй». Откуда нам знать, кто такие буржуи. Отца отвезли в город и заперли в тюрьме. Так и сидел он там, не выпускали. У нас был дядюшка Акан, ты его видела. Куца он только ни кидался с просьбами. Не смог отца

освободить. Не с одним моим отцом случилось такое. Осталась я одна, мама ведь давно покойница, что тут…

— Что творится на свете! Дядя мой тебя очень любил.

Е, как же ему не любить единственную дочь. Не отдал за китайского казаха, привел обратно. Я ведь еще ребенком была, мне всего-то пятнадцать исполнилось. Сильно я горевала, когда он сидел в тюрьме. Почти месяц прошел. Дядюшка Акан наконец смог вытащить отца оттуда. Обрадовались. С освобождением отца вернули нам и все наши постройки, и все наши пастбища.

Как замечательно все закончилось!

— Да будь проклят такой конец! Ничего замечательного. Через неделю, а может и недели не прошло, как к нам пожаловали как-то к вечеру трое человек из города, такие важные… Провели их в комнату для гостей, усадили на атласные одеяла, барана зарезали, отец прямо забегался. Я сижу и гадаю: кто они? Бабы стали собираться со всех сторон. Спрашивают друг у друга: «Жениха видела?» У меня сердце похолодело. Спрашиваю: «Какого жениха?» «Ойбай, ау! Ты что, не знаешь, что жених твой приехал?» Я и сказать не знаю что. Только слезы закапали из глаз. Мачеха увидела, что я плачу, и говорит: «Чего ревешь? Не дитя. Или ты вообще замуж не собираешься? Не о чем и думать. Тебе ровня — учившийся молодой господин. Хватит, не плачь!» А я не могу успокоиться. Отвернулась, свернулась калачиком и заливаюсь слезами. Я еще молоденькая, у меня и в мыслях желания идти замуж не было… Мне ведь ни словечка не сказали, совсем ничего, и ковда вот так вдруг заявляют: «жених твой приехал»…

— Ой, помяни Аллаха, ай!

— Я кушать не встала, лежу почти без чувств. Подошел дядюшка Акан. Приподнял, гладит по голове и стал учить меня уму-разуму: «Мы не хотели тебя выдавать замуж. Сговорились кое с кем спасти твоего отца. Вот теперь этот сговор и застрял в горле. Время плохое: если не породниться с каким-нибудь таким человеком при власти, останемся навсегда виновными. Вас считают беглецами, вы у всех как бельмо на глазу». Кое-что из слов дядюшки дошло до меня.

Но все равно не могла я согласиться безропотно, не желала. Что за ужас, вот так, ни с того ни с сего выйти замуж за кого-то! Я ходила и радовалась, что отца освободили, головка моя бедовая, а оказалось, что меня продали за его свободу.

— Ну а потом?

— Потом? После ужина тетушки, не обращая нисколько внимания на мое нежелание, потащили меня соединить руки с этим женихом. Ввели в ту комнату, а в ней свет еле-еле мерцает. А под окном громоздится что-то огромное, черное, как медведь. Ужасно огромное. И пускает клубами дым из пасти.

— Ой, святые, ай!

— Тут-то я и перепугалась по-настоящему. Подумала, что этот огромный горбатый зверь меня проглотит.

Тетки поставили меня перед ним и говорят: «Чего боишься? Мужчину не видела, что ли? Не будь ребенком. Привыкнешь потихонечку», — и, усадив рядом, вышли, прихватив с собой лампу. Я сжалась вся, дрожу, глаза не смею поднять. Этот медведь бросил дымить и, сдвинувшись ко мне, взял мою руку. Душа ушла в пятки. Рука у него как железная. Тянет к себе и говорит: «Чего сидишь? Сядь ближе!» Сердце колотится. Прижал меня к боку и влип мясистыми губами в мое лицо, исцарапал усищами, и противно так несло от него потом. Перехватил за талию и тащит под себя. И плакала я, и умоляла пощадить, и жалилась, как могла. Как не слышал. Железными пальцами переломал все тело. Что тут… муки адские перенесла, сестра моя, настрадалась, истерзал он всю меня, все прокляла на свете.

— Не твоя тут вина… И что же дальше было?

— Уехал он утром. Дней через десять дядя Акан с мачехой отвезли меня на арбе вместе с приданым в город. Встретили нас несколько любезных таких мужчин и одна женщина, в дом провели. Передняя маленькая, другие две комнаты побольше. Деревянный пол, голый, ничем не

застелен. В одном углу стояла железная кровать. Мы с мачехой присели на ту кровать. Мужчины сели на стулья вокруг стоявшего в середине русского стола. Говорят о чем-то непонятном, дымят папиросами. Не знаешь, куда и ткнуться, что делать.

— Да, правда. Они, городские, так и поступают при первой встрече. Потом?

— Потом на вечер пригласили гостей. Кровать для меня занавесили. У мачехи разболелась голова, и она прилегла в прихожей. Стали собираться гости, вежливо так здороваются. Уселись за блюдо с мясом и давай стукаться стаканами и пить водку и выкрикивать: «За здоровье невесты!» Дядя Акан пить не стал, но они прицепились к нему и не отставали, пока не выпил. А я сижу, вытянувшись, одна за занавеской. Сижу и жалею дядюшку… Чере счур опьянели. Один парень вроде как пил поменьше, так они и на него навалились. Особенно гудел мой муж, настаивал: «Пей, ты почему не пьешь?» Их успокаивают — не слышат, а этот, мой муж, кроет заплетающимся языком, орет: «Застрелю!» — и кидается к ружью.

— Боже, ай! Спаси!

— От испуга я чуть не описалась. Все вскочили, расколотили всю посуду, пол, стол — все гремело, все в доме перевернули. Я в ужасе вскочила, выглянула из-за занавески, смотрю — моего мужа держат двое парней. Глаза у него выкатились, перекосились. Только тогда я заметила, что он косоглазый, правда — не горбатый. В руке у него ружье, так и старается дуло приподнять. Расстроилась я, страх перед ним мне прямо в кости впился. Очень уж, сестра моя, характер у него оказался скверным. Гости кое-как утихомирили обоих, стали расходиться. Кругом разгром: валяются разбитые стаканы и бутылки, водочные лужи, мебель опрокинута. Перепуганная дракой, я вскочила, тошнит страшно, и с визгом бросилась в переднюю. Но кто поможет? Муж проводил гостей, пошатываясь, подошел ко мне и, обняв, опять принялся целовать. Водкой невыносимо воняло. Материт парня, с которым подрался, добрался до кровати, свалился на нее одетым и захрапел.

— Ой, святые, ай! Какой у тебя муж! Плохой…

— Плохой? О плохом я только начну говорить…

— И что ты сделала?

— Поплакала-поплакала, из последних сил расстелила на полу у кровати одеяло, прилегла и только на рассвете сомкнула глаза. С тех пор ни одного спокойного дня не было, придет со службы и пьет водку, и пьяный кроет всех матом, ни прибавить, ни убавить ничего. Со мной словечком не перебросится, словно я бездушный предмет какой-то. Только и знает, что залезет на меня, сделает свое дело, и все. Остается только свернуться клубочком и замереть. Через неделю мужа уволили с работы. Партия, что ли, или кто там так решил. Поймался на взятке, передрался со всеми товарищами, ну, в общем, показал себя вовсю. После этого решил со мной вместе вернуться в родные места. Заглядывала к нам одна казашка. Болтливая, бойкая такая на язык. Однажды приходит и говорит: «Ты за мужа своего дурного не держись, он за решетку попадет. К тому же у него ничего нет, не откупится. И с ним не уезжай. Оставайся зде сь! Мы тебе хорошего мужа найдем…» Соблазняла всяким, всего я и не поняла толком. Я мужу, конечно, все пересказала, когда он вернулся. Как же мне с ним было разводиться, если я только что за него замуж вышла? И муж мне говорит: «Это мои враги. Все врут. Не беспокойся». И привез меня сюда.

— Он, значит, семейский?

— Да, зде сь у него плохенький дом был. Но туда он меня не повел, а устроил у одного своего друга, снимавшего жилье. Жена у него татарка, двое детей, лохматенькие такие, беленькие. Чай поставили. Попили чай вместе с семьей хозяина. Вдруг появляется какая-то рябая русская баба, задыхается, губы дрожат, встала в дверях, бледная вся. Все замолкли и глаза опустили. Но молчание недолго тянулось, рябая уставилась на меня с ненавистью и говорит:

— Ты, что ли, его новая жена? Я тоже его жена. Он меня бросил с маленьким сыном. А денег кормить его нет. Забирай себе! — и плачет, глаз от меня не отводит. Я молчу, пораженная. Потом хозяин дома мне все разъяснил. Оказалось, муж мой был женат на русской. А от меня утаил.

— Ойбай, позор какой

— Еще какой позор! Сижу, ничего не понимаю. Наяву все это происходит или мне все снится — не пойму. Плачу сижу, тут муж приходит. Та женщина уже ушла. Муж сидит, попивает чай и говорит:

— Ребенка не приму.

Ему друзья:

— Как знаешь, — говорят, и хотя толком ничего не сказали, но прямо-таки ощущалась какая-то брезгливость в них к нему.

Здесь я вспыхнула и говорю:

— Почему не примешь? Он же с русской матерью русским станет. Возьми к себе!

Что же мне оставалось делать… так и сказала. Задели меня очень его вранье и жестокость. Как он мог. отказаться от ребеночка, ведь все равно он его сын, а ребенок моего мужа и мой ребенок. И ее, ту женщину, не понимаю, как можно бросить свое дитя. Муж так и не послушался меня. Та его первая жена и из его домика уехала куда-то, а туда мы переехали. Плохенький домик такой, как для младшей жены. А брошенный мужем ребенок время от времени заглядывал к нам. Хорошенький мальчик лет пяти-шести. Никогда и не заикался, что мой муж его отец. Знал казахский язык. Жалела я его, бедненького. Спрашиваю:

— Будешь мне сыном?

— Буду, — отвечает.

А явится муж, и тут же сразу:

— Отправляйся к себе, не приходи! — и гонит его.

Но куда ему идти? Вот и попрошайничал на улицах.

Однажды ему встретился мой муж — его родной отец, протянул он свою ручку, но тот ничего не дал. Что за черствый человек, не знаю… — произнесла молодуха и замолчала.

И где сейчас твой муж?

Уехал по делам в другой город, говорит — служба. Прошло два месяца, а ни одной ве сточки от него.

Рожала?

Был один выкидыш. Другого ребеночка сами загубили.

А как зовут твоего мужа?

Наговорила я тут про него…

Ничего такого ты не наговорила, сестренка. Просто поговорили. Чего ты так боишься, просто назови его имя и все.

Что у лошади на шее?

— Хомут.

— Нет, еще выше.

— Дуга?

— Вот и его имя.

— Какое странное. А ты не болеешь? Отчего ты такая худая?

— Как тут не похудеешь? Даже гусыня в одиночестве чахнет… Приболела… это правда. Покашливаю.

— Ей, дорогая Камиля, ай! Бедненькая, чего только ты ни испытала, чего только ни натерпелась…

— Ну что я… Лучше расскажи о себе!

Услышав просьбу поделиться своими воспоминаниями, горожанка задумалась, и череда прошедших лет и дней вновь развернулась перед ней.

Читатели романа, видимо, уже сами догадались, что речь идет об Акбилек. А молодуха Камиля — ее двоюродная сестра, дочь брата ее матери, в свое время человека состоятельного, побывшего волостным. Ну ладно, лучше вернемся к истории Акбилек.

Летом того трагического для нее года приехал в аул с продразверсткой ее старший брат Толеген. Нашел он Акбилек, прятавшуюся в доме у Уркии. Прожив в ауле месяца полтора, Толеген примирил отца со всем, что случилось с его дочерью, и привел Акбилек обратно до мой. Как она плелась по аулу с пылающим лицом, ау, лучше не вспоминать.

Толеген заявил, что готов забрать сестру с собой в город. Отец промолчал. Наверняка рад был отделаться от нее.

Так уж случилось, что Толеген как раз намеревался жениться на одной девушке, Марише,

приехавшей со старшим братом, учителем, с Урала, живет там такой народ — есек. От казахов они отличались разве что языком, были людьми открытыми, с широкой натурой. И невестка сама видная такая, рослая, глаза черные-пречерные. Видимо, были у них свои причины переехать в Казахстан, возможно, связанные с тем, что там, у себя на родине, они относились к знати.

Свадьба брата с Маришей поразила Акбилек, не было ни сватовства, ни всего того, что положено вековыми традициями. Никто рук новобрачных не соединял, и никаких теток не было, коим положено вести невесту к постели и расстилать ее, волос ей никто не расчесывал, приданое не развешивали, не дарили чапаны сватам. Просто Мариша сама вошла в дом без свадебного наряда с открытым лицом. Вошла и ни перед кем не кланялась, никому не высказывала свое почтение. И ее никто не встречал с пе сней «Жар-жар». Все одним чохом — и вот тебе весь той. Гости, правда, были. Невестка сама собирала на стол, сидела рядом с братом и свободно переговаривалась с гостями.

Невестку Акбилек полюбила сразу. И Мариша стала значить для нее, пожалуй, побольше, чем родной старший брат. Звонкоголосая такая, доброжелательная, с мягким нравом. Верила всему, что скажут. О делах Толегена знать ничего не знала и не пыталась в них вмешиваться. С каждым человеком умела поговорить понятно и приятно для него. Потому как образованная, решила Акбилек. На многое открыла она глаза Акбилек, иначе…

Скоро Толегена перевели по службе в Семипалатинск. Квартиру получили просторную, жили в достатке. Брат записал Акбилек на курсы.

Кроме Акбилек в школе учились еще пять девушек. Большинство — взрослые. Если и умели прежде писать и читать по-казахски, то с тем, что им предстояло узнать, это по-настоящему ничего не значило. Считай — не учились. Вначале Акбилек ничего не понимала. Грамоту ей втолковывал в доме отца престарелый мулла. А тут стоят перед тобой мужчины, одетые в городские костюмы, и пишут на черной до ске мелом такие слова, что в голову разом не вмещаются, потом все же объясняют, что написали. Впервые она услышала об арифметике, о географии. То, чему учили, Акбилек старательно записывала в тетрадь. Придет домой и те места, которые не поняла, просит невестку или брата ей объяснить. Объясняли. Акбилек

проучилась на тех курсах шесть месяцев. Дома она помогала невестке по хозяйству. Наденет передник и чистит картошку, лапшу нарезает. Узнала кулинарные секреты приготовления пирожков, самсы, пельменей, котлет. И одеваться стала по-другому. После переезда в Семипалатинск брат и невестка заказали ей городские платья по последней моде.

Иногда Акбилек вместе с братом и Маришей отправлялась в театр и на двигающиеся картинки. Удивилась: «Как эти плоские фигуры двигаются? Что у них, душа, что ли, есть?» — все спрашивала у невестки. Оказалось — они лишь кажутся живыми, есть свой технический способ.

Затем Толеген получил в отделе образования для сестры направление на рабфак в Оренбурге. Поехала вместе с одной девушкой. С Ажар, надо сказать, легкомысленной девушкой. Городской. Вела Ажар себя как капризный ребенок. Накрасит личико и бегает по пустякам или лежит сутками в постели.

Тогда-то Акбилек первый раз села в поезд. О железной дороге и огнедышащих паровозах она слышала, а вот проехать на поезде — совсем другое. Ночью брат с Маришей отвезли ее на бричке на вокзал. Толпа народу, все куда-то спешат, суетятся. Паровоз ревет. Брат заранее побеспокоился о билете, и они взяли билет без очереди.

Сидя в вагоне, Акбилек промчалась мимо четырех городов, пришлось однажды, пере саживаясь на другой поезд, ночевать с попутчицей на вокзале. Там Ажар познакомилась с одним парнем, что обернулось для них некоторой выгодой. Пригодился для того, чтобы непоколебимо отстоять в очереди, и он купил для них билеты. Повидали они самые разные и удивительные места. Проезжали рядом с огромными озерами и по высоким мостам. Тянулись за окнами то горы, то леса. Акбилек все боялась, как бы поезд не врезался в какую-нибудь скалу, не застрял бы в чаще. Нет, бежит, ловко проскакивая меж камней и стволов деревьев. И как едет! Летит как вихрь!

Приехав в Оренбург, путешественницы взяли бричку и добрались до знакомых Ажар. В городе Оренбурге все гораздо приличней, чем в Семипалатинске. Улицы вымощены, и бричка им понравилась. Небольшая такая повозка, чуть разве покачивается.

Утром с бумагами отправились в школу. Им указали на большой дом. Полон молодежью.

Нашли канцелярию, показали свои направления. Приняли без лишних слов.

Девичья коммуна была расположена в отдельном здании. Акбилек и Ажар дали отдельные кровати. Принесли постель и устроились. Девушки кругом все русские. Среди них всего пять-ше сть казашек.

Учиться оказалось тяжело, не то что в Семипалатинске. В Семее учителями были казахи и книги на казахском языке. Русских уроков было совсем ничего. А тут учеба на русском языке. И учителя только русские, кроме одного-двух казахов. Акбилек научилась кое-каким русским словам и выражениям у брата и невестки, но разве это наука!

Что хорошо — много русских девушек вокруг, разговоры с ними приносили больше пользы, чем все уроки русского языка. Если бы не русские подруги, которым она ни в чем не желала уступать, Акбилек не училась бы так успешно.

Были, конечно, и такие девицы, которые носились и прыгали, как козочки, вырвавшиеся за ограду. Насмотревшись на них, и казашки стали скакать, как ненормальные. Особенно наша Ажар и еще одна девушка. Исчезали по ночам. В коммуне, забираясь в самые темные углы, обнимались с мужчинами. Ажар допрыгалась до конца — в середине зимы ушла из рабфака. Говорили, что она забеременела. Может быть и так, кто знает?

Парни ухаживали и за Акбилек, если это можно назвать ухаживаниями. Но она старательно избегала встреч с ними. Ей интересней было со скромными русскими подругами. А парни все не отставали: «Давай прогуляемся, на танцы сходим, поговорим». Но она не поддавалась на такие уговоры. Пожила уже. Что ей забавы молодых? Мало ли натерпелась от мужчин? Скоро она заработала репутацию слишком заносчивой девицы, байской дочки, зазнайки. Утверждали, что она переписывается с целой кучей парней. И все, мол, эти письма любовные и что ими все не ограничивается. Подкидывали ей записки с гнусными предложениями, угрозами. Однажды темным вечером просто избили, сбили с ног. Крали у нее тетради, книги, платочки. Но не на ту напали, пропади вы все пропадом! Но парни не самая большая проблема. Через каждые два-три дня обязательно проходили собрания. Мерзко. Поверить не могла, как все старались на них оговорить друг друга, пройтись, потоптаться по ближнему своему, унизить, испугать. Но попробуй не приди — сразу донесут. Особенно в этом деле усердны были наши казахи. Акбилек не понимала: ну что им нужно, что им не хватает?

В общежитской коммуне жило до пяти сотен человек. Жили тесно и в холоде. Мылись ли или нет, это, знаете, вопрос личный — не поймешь. Но вонь держалась ужасная. В какой-то степени такая атмосфера была неизбежна. Откроешь форточку — холод, закроешь — дышать нечем, да легко простудиться. К тому же с едой было тяжело. Голодные годы. Надень приходилось пол фунта черного хлеба и жидкий супчик с картошкой. Вечером — кружка кипятка.

Сдохнуть от голода было проще, чем уразуметь лекцию. Сколько юных созданий исчезло, заболев! Были среди них и действительно умершие. К концу зимы и Акбилек дошла до полного истощения. Весной с двумя — тремя сокурсниками вернулась в Семипалатинск. Акбилек удивлялась, как она смогла выжить в Оренбурге, но одно знала твердо: от учебы ты никогда слабее не станешь.

Брат Акбилек уже работал на солидной должности в губернском комитете. Сразу же нанял ей бездетную учительницу русского языка на четыре месяца, чтобы не скучала без дела. Она и выучила Акбилек грамотно писать и говорить на русском. Время такое наступило — надо. Не жить же, как продолжали жить казахи: в копоти, вони да со вшами. Богатство — в знаниях.

— Хоть в копоти, хоть со вшами, зато со своими, среди своих. Я так скучаю по аулу, по лицам родным! Кажется, все на свете бы отдала, лишь бы оказаться среди них!

В Оренбурге Акбилек проучилась три года. Город ей уже не представлялся чужим. Студенты задумали поставить спектакль «Байбише — токал», и Акбилек сыграла в нем роль. Спектакль ставили на сцене клуба им. Свердлова. Билеты разносили и продавали среди студентов. И спектакль удался, и Акбилек осталась довольна своей игрой. Цветы дарили. Один из учителей пригласил ее сразу после спектакля на чаепитие. За столом ее познакомили с двумя товарищами: Акбалой и Балгашем. Предложили выпить пива. Отказалась. Мужчины не стали настаивать.

Акбалу ей приходилось раньше встречать на улицах города. О нем говорили как о красноречивом и много знающем человеке. Рост у него средний, зато лоб высокий, белолиц. Действительно, заговорит — заслушаешься. И в тот вечер Акбала говорил больше всех. Каждое слово его было выверено, златоуст, да и только. Остальные слушали его и смеялись его шуткам. Он обратился к Акбилек и спросил ее об учебе, о житье-бытье. Глаз с нее не сводил. Рядом с Акбилек сидел Балташ, ухаживал, предлагал отведать то это, то то. Прощаясь, вежливо заметил:

— Будут проблемы, обращайтесь. Мы нуждаемся в таких кадрах, просто обязаны оказать вам всяческую поддержку.

Акбилек не стала искать встреч с новыми товарищами, училась.

Как-то прочитала в газете о том, что товарищ Акбала готовит доклад. Не ясно почему, но появилось желание послушать, о чем он будет говорить. Руки сами потянулись к расческе, ноги поне сли к зеркалу, сама не помнила, как надела пальто и выскочила на улицу.

Большое собрание. Акбилек устроилась на последнем ряду стульев. После выступления какого-то русского товарища председатель объявил: «Сейчас слово предоставляется товарищу Акбале». Сердце Акбилек качнулось.

На сцену уверенным шагом вышел Акбала. Поставил портфель на стол, пристально оглядел зал. Акбилек надеялась, что он заметит ее, нет, кажется, не заметил, или заметил?

Акбала начал свою речь. Говорил не спеша, звучно, хорошо поставленным голосом. Акбилек так и уставилась на него. Говорил о каком-то большом государственном вопросе. О чем — Акбилек так и не поняла. Она лишь видела его лицо, она лишь слышала его баритон. Говорил он страстно, сжав кулак правой руки и обрушивая его на трибуну, как кузнец свой молот на наковальню. С каждым словом он заводился все больше и больше, голос его креп. Страстность его речи передалась и Акбилек. Каждый звук, слетавший с его языка, звучал, как топот копыт, и закончил он свое выступление, вскинув голову, как жеребец, резво ускакавший от разбойников. Зал взорвался аплодисментами. Хлопала, не жалея ладошек, и Акбилек.

После выступления Акбалы слово предоставили его оппонентам. Прозвучало несколько замечаний и критических высказываний в его адрес. Каждого такого критика Акбилек прожигала уничтожающим взглядом. Не нравилось ей, что люди, которые только что аплодировали оратору, теперь критикуют его. Акбала спокойно перебирал свои бумаги, затем вышел и обстоятельно ответил на все критические замечания. Кого-то поблагодарил за оценку, с кем-то не согласился, кого-то буквально уничтожил своими аргументами, ау!

Стемнело. После завершения собрания Акбилек вышла из здания. Пока она оглядывалась по сторонам в поисках спутницы, с которой она могла бы спокойно вернуться в общежитие, кто-то подошел к ней со спины и прикоснулся к плечу. Посмотрела — Акбала. Улыбается:

— Здравствуйте.

Смутилась. Возможно, даже покраснела. Перепугалась, что он заметит предательскую краску на лице.

— Я собиралась вернуться в общежитие. — А-а, пойдемте, я вас довезу.

— Застыдилась. Раньше ей не приходилось ездить на коляске комиссара. Но девичий стыд уже ничего не мог изменить. Впрочем, проехаться с комиссаром в его арбе было лестно.

Акбала помог ей сесть в коляску, сел рядом и доставил прямо к школьному зданию. По дороге спросил:

— Вы слышали мой доклад?

— Да, слышала.

— И как вам?

— Хороший доклад.

Его вопрос о докладе, его желание знать ее мнение, его рука на ее запястье, его стремление сесть ближе к ней, теплый отблеск его глаз при свете нечастых фонарей — всего этого было более чем достаточно для Акбилек. Прощаясь, Акбала предложил:

— А что если мы завтра сходим в театр?

— Согласна.

В ту ночь Акбилек ни с того ни с сего приснился Акбала. Быть может, это чувство симпатии к нему? Акбилек не стала особенно над этим задумываться. На следующий день в назначенный час подошла к театру, там ее уже высматривал Акбала. Вошли в театральный зал. Сели рядышком. Говорили о многом. Он заговорил об образованных женщинах, о любви. Скажет что-нибудь и спрашивает: согласна она с ним или нет. Акбилек теряется, хочется ей сказать ему непременно приятное, пусть и далекое от правды, но никак не выходит — говорит, что думает. Он же: «Мне нравится ваше мнение». Расспрашивал о ее родителях, родственниках. Отвез ее обратно опять на бричке. Мягко пожимал ей руку, снова и снова поглаживал ее. Иногда вме сто онемевшего языка влюбленного говорят его руки.

В тот вечер в театре был и Балташ. Сидел на другом ряду, но в антракте подошел и уже не отходил от них. О чем-то Акбала и Балташ переговаривались, прогуливаясь вместе с Акбилек в фойе театра. Акбилек приятно было идти между двумя умными мужчинами, прямо парила, словно у нее крылья по бокам. Балташ показался Акбилек знающим вежливым человеком, не воображавшим о себе^еде^ухщ^не искавшим с ее стороны внимания к себе. И если задавал ей вопрос, то что-то вроде этого:

— Вы стали приходить на спектакли. И как… понравился вам спектакль?

Бодрость, с которой комиссары беседовали, приподняла настроение и Акбилек. И не чуть-чуть, а до небес. Ей казалось, что они красуются ради нее, и ей самой желалось блистать.

Однажды ей встретился на улице Балташ, остановился, зашагал рядом, о чем-то рассказывая. Но был не столь речист, как Акбала, повторялся, мялся, мыкал. Говорил больше об учебе, о быте, о весне. Было видно, что с девушками говорить он не мастак. Расставаясь, он придержал руку Акбилек и сказал:

— Я хотел с вами поговорить. Найдется ли у вас время?

— Найдется, — ответила Акбилек. Ей понравилось, что он смущается. Ждала, что он еще скажет. Да и какая женщина откажет себе в таком удовольствии?

Через три дня через одного студента Балташ прислал письмо:

«Товарищ Акбилек! Прошу вас, если у вас будет свободное время, прийти в парк имени товарища Карла Маркса. Ответ передайте через этого студента. Балташ».

Акбилек нравился Акбала, а тут тебе Балташ принялся ухаживать, забавно. Не пойти на встречу нехорошо, подумалось, а вдруг обидеться? Есть у женщин такая странность в поведении. К тому же — начало лета. Уроки завершались, настроение приподнятое. Вот и пошла в назначенное время. Явилась, а его нет. Подождала — все нет; ждет — нет. Обиделась, собралась уйти. Бежит, запыхавшись, словно несся с берега Урала. Акбилек ждет. Подбежал, поздоровался.

— Долго заставил вас ждать? — попросил прощения.

Оказалось, задержался по одному делу. Замолк надолго, не решаясь продолжить разговор. И вдруг заявил:

— Считается нормальным, когда мужчина женат. Я сам ищу спутницу жизни.

— Желаю найти то, что ищете, — пожелала, улыбнувшись Акбилек.

Попробовал поговорить на отвлеченные темы, а затем снова вернулся к сердечным заботам:

Вы мне нравитесь.

Акбилек не могла не признать, что Балташ не семи пядей во лбу. Видите ли, ее ему похвалил один из учителей! Акбилек уклонилась от прямого ответа, сославшись на

необходимость посоветоваться с родными. Такое отношение к браку он посчитал правильным. Прошлись немного, проводил до общежития. Бестолковый, даже взять нежно за руку, как Акбала, не умел.

Назавтра пришло письмо от Акбалы. Всякие красивые слова написал. Заметил, что страстно пылает к ней понятным чувством: «Пишу вам потому, что не в состоянии не писать вам. Вы для меня идеал, я люблю вас. Без вас жизнь для меня теряет всякий интерес. Прошу ответить мне».

Прочитавшую письмо Акбилек охватили радостные ощущения. Разве могла она думать, что он предложит ей свою руку и сердце? Думала, что он решил с ней просто позабавиться, представить не могла иначе. Даже опешила. Все сердечные мысли об Акбале. Балташ рядом с ним казался невзрачным, несолидным. Она ответила Акбале: «Мне приятны ваши слова. Вы мне тоже приглянулись. Но мне нужно поговорить с родными. Скоро я вам отвечу определенно. Будьте терпеливей, не обижайтесь».

Теперь осталось охладить чувства Балташа, чтобы не утруждал себя. С ним она снова встретилась в саду у здания караван-сарая.

— Есть человек, которому я обещала выйти за него замуж, — и ждет его реакции.

Балташ помрачнел и спрашивает:

— Кто он?

Не ответила. Не унялся. Видя, что он не успокаивается, Акбилек назвала имя. Балташ сказал:

— Я и сам о нем подумал. Он всегда вызывал восхищение у женщин. И не увлекался никогда студентками. Видимо, проникся как-то… если ему иного не дано—

Акбилек была полна романтических чувств, а ей отвечали прозой жизни. Балташ ушел обиженным. И долго ей не встречался.

Хуже нет, когда столкнутся двое влюбленных в девушку парней, думала Акбилек. Вначале все представляется забавным, а потом оборачивается для одного тяжелой обидой. Особого удовольствия она не видела в том, что вынуждена говорить: «Ты хуже его, я тебя не люблю». Каждый может это сказать о себе.

Через два-три дня Акбилек встретилась с Акбалой. Оказалось, ее слова о том, что есть люди, с которыми она должна посоветоваться, не пришлись ему по душе. «Разве образованная женщина не хозяйка своего сердца?» — заявил с некоторой долей гонора. И после ее заверений, что и ее старший брат, и невестка охотно дадут согласие на брак и примут его, он успокоился, а слова о том, что она в любом случае не откажет ему, и вовсе восстановили между ними доверительные отношения. Он принялся ее целовать со словами: «Милая… любимая… свет мой». Он — жених, она — невеста, что им стыдиться. О чем можно еще мечтать, заимев такого жениха, как Акбала? Радость переполняла Акбилек. Не в силах была усидеть на одном месте. Заговаривала со всеми, с кем сталкивалась, смеялась любой глупости. Эти дни она провела словно в легком умопомешательстве.

Так прошел месяц. Пришло время возвращаться домой. Пришло письмо от брата: «Если обещал жениться — выходи за него».

Обрадовалась. Туг же, как была, побежала в канцелярию Акбалы. Дорога ей была известна, заглядывала уже к нему. Показала письмо брата. Он отложил письмо в сторону, закрыл дверь и, обнимая, стал целовать ее. Оба купались в счастье. Вечером отправились в кинематограф, сели в дальнюю ложу и, как только погасили свет, вновь принялись обниматься-целоваться. На экран и не смотрели. Акбала принял решение устроить за неделю свадьбу и перевезти Акбилек к себе.

На следующий день Акбилек получила письмо от Балташа:

«Я должен с вами встретиться по очень важному делу. Оно связано с вашим ближайшим будущим. Прошу вас встретиться со мной в любом случае».

Акбилек удивилась, но заставила себя пойти на эту встречу — неудобно все-таки отказать такому товарищу. Пошла с некоторой досадой. Встретились, поздоровались. Заявляет, представь себе:

— Акбала вам не пара.

Почему?

— Он и до вас был влюблен в таких же девушек. А потом бросал их, видите ли, переставали ему нравиться!

— Меня это не интересует, — ответила Акбилек, понимая, что он хочет рассорить ее с Акбалой.

— Если не верите, вот вам его дневник, — настаивал Балташ и, вынув из внутреннего кармана пиджака блокнот, протянул его Акбилек.

— Где вы его взяли?

— Мы же дружим, вот и взял.

— Как вам не стыдно воровать дневник друга? — рассердилась Акбилек, чувствуя, как кровь так и хлынула в лицо.

— Знаю — стыдно. В нем записи о его встречах с одной девушкой, хочу, чтобы именно вы их прочли. Вы не хотите знать, каков на самом деле ваш жених?

— Нет, не хочу.

Балташ принялся заверять, что эти любовные похождения Акбалы очень интересны, и пристал как репей:

— Разрешите, я прочитаю.

— Хотите — читайте.

Дневник относился ко времени, когда Акбала по какой-то причине, видимо из-за просчета в работе, был переведен с довольно высокой должности в уезд. Впрочем, была такая практика — ротация кадров.

«5февраля. Понедельник.

…У школы ко мне подошла Кулян. Я старался с ней не встречаться. Подумал, что-то хочет сказать мне. Заговорила о жене Абикена. Я дал ей понять, что не выношу сплетен. Она рассмеялась, а по глазам я понял, что не о том она хотела поговорить.

6 февраля.

По дороге домой увидел шедших мне навстречу Кулян и Жаныл, болтают о чем-то и пере смеиваются. Вчера видел, как какой-то парень встретил Кулян и пошел провожать ее до дома. Этот же парень и сегодня ждал ее. -

9 февраля.

Секретарь комитета попался на большой взятке. Сексембаев выпустил его под залог.

11 февраля.

Что мне нужно в этой жизни — страстность жизни, что-то такое. Если бы у меня была любимая, я только ей посвятил бы

свою жизнь, плевать на карьеру, на этот трудовой подвиг. А сейчас я хожу, словно что-то потерял, чего-то лишился, словно ополовиненный…

Вчера был в го стях. Была и Кулян. Все мужчины пытались ее разговорить. Я в разговор не лез, сидел в стороне. Она была в отличной красной кофте, волосы кудрями, накручены, наверно, как-то. Со мной она заговорила первая. Я отвечал немногословно, чуть с холодком. Попросил вернуть мои письма. Она, видимо, почувствовала мою отчужденность и рассмеялась, не подавая вида Спросила, не связано ли мое желание вернуть письма с тем, что было в городе X. Я ответил, что не хочу вспоминать ни о ком из этого города Спросила: «И девушек?» Ответил: «И девушек». Она не ожидала такого ответа, удивилась. Встретил недавно одну из них на улице. Прошел, не поздоровавшись.

12 февраля.

Кулян взяла манеру прогуливаться в парке с двумя-тремя парнями, идет с ними под ручку, смеется, о чем-то с ними говорит. Сегодня не показывалась. Не выходила из своего класса Наверное, занята уроками. И настроение не то. Хотя она не из тех женщин, у кого на лице написаны их переживания.

14 февраля.

Ребята второй ступени организован! кружок, начали работу. Работа не заладилась, переизбрали руководителя. А те, кто остался с первым, купили у русских парней самогон, напились по случаю дня рождения своего руководителя. Драку устроили. Тот прежний вроде байский сыночек. Ну как из таких получатся хорошие люди?

16 февраля.

Приезжали из г. X, принялись хвалить меня, утверждали, что меня им очень не хватает, звали назад. Мой друг Капай стал говорить, что теперь я могу их использовать, как хочу. Чего только казахи не натворят! Не поймешь, кто прав, кто — нет. На чью сторону встать? Сидишь, выслушиваешь, сочувствуешь, выгнать — неудобно. И потом интересно узнать, что они там задумали, а так и слушать не стал бы. Если я стану влезать во все казахские дрязги, я не до стигну своих намеченных целей. И как бы мне не навредили эти их хождения туда-сюда, Посмотрят, кто ко мне ходит, и станут болтать обо мне всякое. С другой стороны, какими бы они ни были,

плохими или хорошими, все равно — свои. Недолго и обрусеть, если станешь сторониться своего народа.

17 февраля.

У. граждан из города X. одна особенность — все у них не так. Никто не желает вникнуть в суть проблем, верят только тем; кто занимает должность, а это не идет на пользу государственной службе. Уже этой причины достаточно, чтобы держаться от них подальше. Написали мне письмо с просьбой посодействовать о свобождению из тюрьмы нескольких парней, неплохо учившихся в свое время. Ну, дела!

27 февраля.

Получил от свояченицы Кулян приглашение прийти в го сти. Пошел вместе с Капаем. Засиделись с бюджетом, освободились только в одиннадцать. Приходим, а там Кулян. Приготовила самсу, чай разливает. Раскраснелась, сидит, поправляет волосы. Между нами на столе стояла лампа Отодвинула лампу в сторону. Так ее лицо оказалось в тени от самовара, а мое осталось в свете лампы. На место лампы поставила тарелочку со сладким толокном в масле. Поближе к нам. Из этого я сделал три вывода: 1) специально спряталась в тень от высокого самовара; 2) хотела, чтобы тарелочка со сладким оказалась рядом со мной, иначе… 3) решила убрать лампу, как преграду между нами. Впрочем, толокно здесь ни при чем, наверняка думает вновь возобновить со мной отношения, если так, то это лучший вариант.

10 марта.

Утром в постели пришла одна мысль. Нужно узнать, действительно ли я нравлюсь Кулян. Нужна определенность. Надо найти какой-то спо соб выведать какой-нибудь ход. Иначе просто умру от ожиданий. Посоветовался с Капаем. Он предложил поговорить со свояченицей Кулян. Поклялись все сохранять в тайне.

12марта.

Капай вчера вечером сходил к ее этой родственнице. Как я и думал, безрезультатно. Не получилось поговорить с глазу на глаз.

В одиннадцать утра выехали компанией в горы на прогулку. Капай ехал рядом с Кулян, я вме сте с одним русским фельдшером. Удалось поговорить с Кулян. Снова ее шуточки, смех… То да сё, ничего определенного так и не сказала Подумал, что ее чувства ко мне не сильны, не пылает, в общем, страстью. Будь женщина хоть самой образованной, разумной, воспитанной, все равно самое главное в ней — чувственность. Женщина без чувств все равно, что цветок без запаха. Что за идеи: «Буду учиться», «Замужество мне помешает в учебе»! Учеба — голос разума. Любовь — голос чувств, А она и не любит, и не чувствует…

слишком рациональна! Не позволяет себе произнести: «Я люблю». Не желает изменить свои планы. Все посвящено учебе, как бы трудно она ей ни давалась. Разве не должна любовь побеждать все на свете? Не понимаю. Надо написать письмо и наконец объясниться с ней.

А вечером притащилась какая-то пожилая казашка, мать какого-то милиционера Заявила, что по мне сохнет и желает выйти за меня замуж неизвестная мне байская дочь, ее старший браг здесь учителем работает. И давай описывать, какая она красавица… и большеглазая, и быстрая, как козочка… Наверное, это учитель отправил эту сваху ко мне. Сижу, не знаю, верить словам этой старухи или нет. Как бы это не было подвохом со стороны известных типов из г. X Попросил принести письмо ко мне самой девушки.

13 марта.

Сегодня написал письмо к Кулян. Если не получу отказа — моя… Перед глазами та поездка за город в горы, какие красивые и дорогие сердцу картины. Целое утро пролежал в постели, вновь и вновь вызывая в воображении ту прогулку…

…горы. Меж деревьев петляет санный след, и вдали кажется, что он обнимает талии берез. То вверх, то вниз. Скалы… вокруг лес… белый хрустящий снег. Фельдшер примерз к седлу, городское пальто не греет, топорщится, не решается как следует подстегнуть коня плетью, все примеряется. А Кулян одета в ладненькую заячью казахскую шубку, на голове лисий малахай, сидит в седле, как настоящий джигит, хохочет, вырывается вперед, дразнит всем своим цветущим видом…

Вечером был с Капаем на спектакле. Давали одноактную драму о рабстве. В театре появилась и Кулян вместе со своей свояченицей. Время от времени я находил ее глазами. И она,

надеюсь, не оставалась равнодушной, тоже, похлопывая тяжелыми ресницами, поглядывала в мою сторону. Определенно рассчитывала на то, что мы их проводим до дома после спектакля, и действительно, стояли у дверей. Капай заупрямился, потащил домой. А Кулян со свояченицей ушли с фельдшером. Не понимаю я эти забавы ее свояченицы с русским фельдшером! Муж у нее в другом городе, а она прогуливается зде сь с этим. Нет, нельзя верить женщинам.

15марта.

Выходил в обеденный перерыв подышать свежим воздухом. Тут из соседней двери появилась Кулян, улыбнулась и подозвала меня пальчиком. Подошел. Сказала, что, возможно, написала мне в ответ письмо, но его у нее с собой нет. И еще, что не любит писать, и предложила лучше поговорить. Договорились, где. О времени встречи обещала сказать.

16 марта.

Видел во сне Кулян, о чем-то говорили с ней, обнимал ее, целовал. Наука утверждает, что человек видит во сне то, о чем много и долго думал. Следовательно, мой сон отражает мои настоящие желания. Как могу ругаю себя за эту слабость. Кем только себя ни обзывал!

Стараюсь остановить себя. Зря я влюбился, все это обман, и эта страсть ничего хорошего мне не прине сет. Решил найти в ней недостатки, чтобы вызвать в себе к ней неприязненные ощущения. И свою жизнь следует рассмотреть по порядку, стал вспоминать свои неприглядные проступки. Понял, что семейное счастье вряд ли меня будет ожидать, если я женюсь на образованной девушке. Нет, ничего не выходит. Продолжаю думать о ней. Верчусь, как ворон на суку. Она связала мои руки-ноги, держит, как в узде. Я в западне, и имя этой западне — Кулян.

Когда я ее видел во сне: сегодня? Или уже год вижу? Помню, в первый раз она приснилась мне летом, после приезда в город. Помню ее платье, кружева на нем, прошла, как бритвой срезала Снилась она и в Оренбурге, и в этом сне она говорила со мной, отвернувшись в сторону. Попытался себя утешить мыслью, что мужчина просто охотится за женщиной и все. Нет, получается какое-то пустое утешение, теперь я это понимаю.

Нафантазировал, что смогу с ней встретиться, объясниться, придумал какую-то нереальную жизнь с ней, счастливые дни, ожидающие нас… все — пустое. Чувствую, как во мне вскипает

кровь. Куда-то хочется нестись, что-то немедленно сделать. Грешен, грешен! Не мил, пока прикормил.

17 марта.

Был у школы. Стояла с одним учителем. Поздоровался кивком и произнес мысленно: «Я — твой». Она посмотрела на меня то ли с досадой, то ли с умилением. Какие у нее глаза: теплые, любимые! Одна из искорок из ее сияющих глаз прожгла мое сердце. Волшебные лучи ее взгляда заставляют буквально трепетать мое сердце, наполняют душу блаженством! Нет, беру свои слова назад! Ничем не наполняют душу и сердце не греют, а ударят и таинственно исчезают. Звук — словно одно прикосновение смычка к струнам кобыза: чудесен, волнует, но полон печали. лишь обещает мелодию любви. Прижимает мое сердце к своей груди. Сияние ее глаз топит тебя, погружает в вечность. Они колышутся, как волны, что-то шепчут…

Обещала встретиться со мной в шесть часов. Все время смотрел на часы. Отправил одного парня высматривать ее. С каждой минутой сердце бьется все чаще. Осталось еще полчаса. Как тянется время! Не знаю, чем и заняться, взялся за дневник. Кажется, предел счастья, если она придет через двадцать минут, улыбнется, протянет мне руку, произнесет своим нежным голоском: «Здравствуйте». Ни о чем другом и думать не могу… Мысли скачут. Сижу и не знаю, как себя успокоить. Она придет! Придет, если ничего не случится. Или возьмет и не придет? И это возможно. Чем она сейчас занята? Одевается? Наряжается, смотрит в зеркало? Или… или… надо взглянуть на время! Осталось 18 минут. Стой, надо выходить, вдруг не успею, вдруг ее часы спешат…

12 часов ночи.

Ждал ее на углу улицы. Увидел, как идет мой наблюдатель, жду с нетерпением, не выдержал, пошел к нему навстречу, говорит: «Вышла из дома». Поспешил. Она подошла к комиссариату с одной стороны, я — с другой. Встретились в фойе. Какой-то русский подошел к нам и спросил билет. Завтра прямо зде сь будет спектакль. Еле дождался, когда он отстанет. Постояли вдвоем. На утице появились несколько студентов, зашли в комиссариат… Смутилась и зашла за сцену. Они учатся вместе с ней, побоялась сплетен. Мы вышли на улицу через другие двери.

Говорили ни о чем. Сплетни города X, здешние сплетни, кто что сказал, что слышал, я высказал свое мнение об учащихся девушках. Одна из причин моего желания встретиться с ней — все та же: прояснить наши отношения. Договорились, что пора сбросить занавес. Для долгого

разговора следовало где-нибудь уединиться. Решили, что она когда-нибудь зайдет ко мне. Но предупредила, чтобы парни, живущие вместе со мной, не болтали чего не следует. Вроде и говорили много, но снова ничего нужного друг другу не сказали, не получилось. Самые важные слова высказывали только наши глаза. Она все время твердила, что ей пора возвращаться, не заметил, как я оказался у ее дома.

18 марта.

Были на спектакле. Пришла она Села на свое прежнее место сзади нашего ряда Я все время оборачивался на нее, пока мне не сделали замечание. Пересел. Настолько сильно было влечение к ней, что я больше смотрел не на сцену, а на нее. И она поглядывала на меня. С нетерпением ждал антракта, но все испортили четверо студентов. Встали вокруг нее и заговорили ее совсем. Один из них — рыжий, был мне знаком, я видел, как однажды он ее провожал до дома О чем они там разговаривали — не знаю, но я видел, что она говорила с ним неохотно.

Терпеть не могу этих из г. X. Кулян уверяла, что они ей тоже не нравятся. Хуже их, пожалуй, и нет горожан.

Вернувшись на место, она о чем-то тихо попросила сидевшую рядом с ней свояченицу, той ее просьба явно не пришлась по вкусу. Но как бы там ни было, скоро я поменялся местами с ее родственницей и оказался рядом с ней…

Домой мы наших спутниц провожали вместе с Капаем.

Всю дорогу вокруг нас крутился тот рыжий студент, то пройдет вперед, то плетется за нами. Выскочив откуда-то сбоку, прошел прямо перед нами и так пыхнул своей папиросой, что искры разлетелись. Я заметил: «Так он и себя спалит». На что она сказала «Зачем же так зло? Разве нельзя быть к людям снисходительней?» Показалось, что у нее испортилось настроение. Оказалось, что эти студенты болтали, что будто бы она была у меня на квартире, что неправда. Они же собирались отметить наурыз и приглашали на ве сенний праздник и Кулян.

Кулян не желает разрывать с ними отношения, ссылаясь на то, что они учатся вместе, а то, что болтают о ней всякую чушь, то это случается в дружеской компании. Можно подумать, что они и без всякой дружбы не треплют языком. Теперь она и не представляла, как может заглянуть ко мне. Да что же это такое?! Почему она не бросит их?!

19марта.

У ме стных горожан часы никогда не идут точно. Обязательно кто-нибудь пристанет на улице: «Сколько времени?» и стрелки переводит на своих часах.

Здешние студенты совершенно безнравственны, стоят двое парней, и можно услышать: «Сегодня спектакль будет? Пойдем с козочками? (или старухами?)», — вот запросто о девушках (к ним они относят знакомых девушек, среди них и Кулян).

21 марта.

Быт в го стях. Пили кумыс. Было не очень интересно. Кулян с подружкой Жаким уехали отмечать наурыз с сокурсниками. Они не нравятся Кулян, о них она отзывалась нелицеприятно. Если это действительно так, зачем же она с ними отправилась?

Другое дело, если бы она относилась к ним с уважением, если хотя бы не давала им неле стные характеристики… Стоит ли верить такой девушке? Или она это делает назло мне, или с какой-то другой целью? Боится быть осужденной ими? Человек должен твердо различать плохое от хорошего, не вилять на жизненном пути. А такая ли та, которую я воспринимаю как своего ангела? Тоска… Кажется, тоскливей быть не может. Интересно, как она попытается оправдаться? Посмотрим.

22марта.

Вчера были дома у свояченицы Кулян. Говорили о наурызе. Свояченица поддержала меня и высказалась неодобрительно об этой ее поездке за город. Кулян призналась, что поступила неправильно. Свояченица Кулян намеренно присела разговаривать с Капаем. А мы отошли к печке и там, стоя, поговорили. Я снова попросил заглянуть ко мне на квартиру. Она снова сказала, что опасается сплетен. Сказала: «Когда уедем из этого города».

24марта.

В ше сть подошел к школе на собрание. Никто не пришел. Постоял возле дверей. Появилась Жаким, ведя за руку маленького ребенка. Ей около 19–20 лет. Вот о ней действительно рассказывали ужасные вещи. Слышал, что она связалась с одним учителем, да и не только с ним была, пропускала занятия. Увидев меня, она громко сказала малышу: «Скажи, что будут и Кулян, и Малина», — и отправила его куда-то. Явно все это было рассчитано на меня.

Русские девушки, прогуливаясь с парнями, говорят громко, не стесняясь, обнимаются с ними, хохочут на всю улицу. Эта Жаким точно такая же. Испорченные девушки все на одно лицо, одни и те же манеры. Торговки, чтобы продать свой товар мужчинам, заигрывают с ними, намекают, что они могут рассчитывать и на большее. Притворно смеющиеся, похохатывающие девицы из одного с ними племени. Неужели выучившиеся девушки все такие? Неужели не осталось благовоспитанных девушек?

26 марта.

Вчера в шесть вечера пришла ко мне Кулян. Мы закрыли дверь и от души поговорили. Обсудили все: и наши отношения, и наши характеры, и то, что о нас болтали сплетники, и о планах на будущее, и о любви, конечно же. Потом начали целоваться. Она сказала, что учится по настоянию отца и не хочет, чтобы его труд оказался напрасным. И добавила, что бросит учебу. Я ответил ей, что это не вопрос, главное для меня ее признание в любви ко мне. И она стала податливей. В моих объятиях она хоть и смущалась, но разгорячилась. Осталось приятное, сладкое впечатление.

Получил «Трудового казаха», в ней траурное сообщение, что известный Бернияз застрелился вместе со своей девушкой. Печальное событие. Жаль, талантливым был поэтом!.. Надо же такому случиться! Самоубийства среди казахов были редкостью. Немыслимое дело! По пьянке, или любовь, или обман? Бьп заел или враги?.. Как бы там ни было, видимо, тяжко ему пришлось. Да, жизнь… раз — и оборвалась!

28 марта.

Кажется, еще Белинский писал: «Воображаемая любовь тяжелее, опасней настоящей любви.

Любовные грезы падают на сердце тяжелым камнем, стеснительны, мучительны, ядовиты». Я

думаю, это правда. Сильно болело сердце, как прожженное насквозь.

29марта.

Вечер провел с Кулян, прогуливались, разговаривали. Луна светила вовсю, было тепло. Она никак не решится. Все то же: «Что скажет княгиня Марья Алексевна?», что скажут дядюшки-тетушки! Что за человек: ни туда ни сюда! И какая тогда разница между образованной и необразованной девушками? По стился всю зиму с усердными молитвами, и все, видать, напрасно.

4 апреля.

Капай заявил, что Кулян сообщила ему, как будто бы есть какие-то письма, которые я написал его девушке, на которой он собирался жениться. Я заверит его, что не писал и не собирался ей писать. Пусть покажет, если есть такие письма. Капай — мой друг, от которого я ничего не скрывал. Зачем она это сделала? Чтобы рассорить нас? Не ожидал, что Кулян, как все прочие, способна лгать.

6 апреля.

Теперь снова о письмах. Капай — председатель городского исполкома. И ему не составило труда найти человека, которому Кулян зачитывала мои письма, адресованные ей. Этим мужчиной оказался тот рыжий студент, с издевкой показывавший письма своим дружкам. Говорили, что ме сяц назад с этим студентом она провела ночь у ее развратной подруги Жаки мы — в доме у базара

Не счастная моя головушка! Как я обманулся! Как был обманут! Я жаждал выпить чистой воды из нерасколотой чаши, а вылакал ее паршивый пес. Влюбленный, что слепой, верно сказано. Как я мог так заблуждаться?! Теперь ни за что не поверю ни одному слову образованной женщины! Все похоронено: и жертвенное сердце мое, и вдохновение ради нее, и готовность отдать ей все время!

8 апреля.

Написал письмо Кулян с вежливой, но настойчивой просьбой вернуть мне все мои письма. И сухо попрощался навсегда Всего три фразы. Она ответила мне: «Все ваши письма я разорвала и выбросила. Верьте».

Дневник не произвел ожидаемого товарищем Балташем эффекта. Акбилек посчитала, что виновна в этой неприглядной истории девица Кулян. Товарищ Балташ настаивал на вине Акбалы. И чем больше он говорил о скверных чертах своего приятеля, тем сильнее в Акбилек вскипало раздражение. Она ничего не хотела более слышать, в ней осталось лишь одно желание: уйдите, уйдите от меня!

— И что тут особенного? С каждым может случиться все.

Нет! Он не отстает, говорит и говорит о том, что Акбала совершенно не такой человек, как она его себе представляет… Потерявшись окончательно, она произнесла то, что и не ожидала от себя:

— Что туг? И я не такая… девушка. Я хуже, я рожала без мужа!

Ничего не скажешь — удивила товарища Балташа, но так и не смогла от него избавиться. Так и не отстал, а наоборот, принялся расспрашивать о том, о чем она проговорилась. Терпеливо выслушал и со словами: «Вы правильно сделали, что все рассказали мне», наконец, ушел.

Через день Акбала прислал Акбилек записку с просьбой прийти в парк Маркса. Пришла. Явившийся на встречу Акбала был хмур, говорил сквозь зубы:

— Вы ничего не хотите мне рассказать о вашем прошлом?

— Нет, — ответила опешившая Акбилек.

Не крути. С Балташем ведь поделилась. Я хочу услышать правду. То, что ты рассказала о себе, — правда?

Правда, — ответила Акбилек.

— Если так, то наши пути разошлись. Ведь я считал вас девушкой, — и удалился по культурно устроенной Парковой дорожке.

Акбилек осталась сидеть одна на деревянной скамейке. Сидит и никак уразуметь не может, что же произошло.

«Рассвет Зайсана» проревел дважды.

С парохода торопливо сходили модно одетые женщины.

На палубе, облокотившись на перила, стояла белолицая, черноглазая, стройная женщина в прекрасно сшитом платье, с белой шелковой панамой на голове и смотрела на суетившихся на пристани людей.

Раздался последний пароходный гудок, женщина подошла к открытому иллюминатору каюты первого класса и что-то произнесла. Те, к кому она обратилась, не медля, вышли на палубу. Один из них — Балташ. Его двое спутников когда-то работали с ним, вде-то учились вме сте. Семипалатинские приятели вот уже третьи сутки принимали Балташа с супругой, возили на остров, прогуливались по городу, теперь же, оттягивая прощание, договаривали друже ские беседы на пароходе. Балташ, как истинный путешественник, угостил приятелей пивом и, продолжая увлеченно разговаривать, прошел с ними на нос парохода.

У семипалалинцев были веские причины проявить всяческое уважение к гостю. Как-никак,

Балташ занимал одну из комиссарских должностей в столице республики. Понятно и простительно губернскому люду таскаться за столичным визитером, как детишкам за отцом, приехавшим с базара с торбами, полными гостинцев.

Балташ — видный коммунист, способный ответить на любой политический вопрос, опытный служащий, готовящий резолюции. Балташ — молод, но не преувеличим, если назовем его даже патриархом советской службы, а его приятелям еще предстоит прошагать те ступеньки, которые он уже миновал, поднимаясь вверх. Он служил в Акмоле и Семипалатинске, и в Уральске, и Букеевской губернии, ему знакомы все канцелярские хитросплетения, кадровые вопросы, общается запросто со знаменитостями, а посему и весь мир, можно сказать, лежит у его ног. И хотя он не относился к первым партийным лидерам, но его начальственное кресло подперто со всех сторон — не качнется. Он мог и грамотно раскритиковать кого надо, и вовремя сослаться на нужный авторитет, отстоять свое мнение на любом совещании, в общем — государственный муж. Товарищ Балташ отличался уважением к самостоятельным взглядам, любил подчеркнуть: товарищи, хотя товарищ К. шагает не в ногу с массами, а идет своим путем, я его приветствую. Был принципиален и всегда указывал на ошибки товарищам, и если товарищи не реагировали, мог пойти на самый решительный разрыв отношений. Но умел и дружить.

Друзья интересовались:

— А как там Акбала?

— А что с ним станет? Жив-здоров Акбала. Живет своими мечтаниями. Берется, как всегда, за какие-то немыслимые дела, и вперед, сломя голову. Как прежде ораторствует напропалую, — и улыбнулся.

— А как там этот?..

— Уай, забудь о нем! Он себя считает великим хитрецом, способным обдурить всех на свете. Да ще в наше-то время найдешь простачков? Исхитрился прямо весь. Не перспективный товарищ.

Вот, о каждом человеке Балташ имел свое мнение.

«Рассвет Зайсана» взревел третий раз.

Балташ с компанией подошел ко все еще стоявшей у перил обладательнице белой панамы. Узнали? Акбилек.

— До свидания, товарищи!.. Так и поступите! — Балташ крепко на прощание пожал товарищам руки.

— До свидания! До свидания! — приятели Балташа попрощались и с Акбилек и поспешили сойти с трапа на пристань.

«До-о!.. До-о!.. До-о!», — пытался вторить людям пароход.

Провожающие, со слезами и улыбками, жадно вглядывались в лица отплывавших пассажиров парохода и что-то непонятное кричали вслед отходившей корме. Сердца забились сильнее. Пароход захлопал лопастями колес по воде, как старый пес языком по жиденькой похлебке. В воздухе над пристанью замельтешили воронами шляпы и бабочками — шелковые платочки, головы поникли, слезы покатились по щекам. Пассажиры столпились на задней корме парохода в позах: «И мы с вами не желаем расставаться».

На палубе парохода загремел военный духовой оркестр: медные трубы, барабан и литавры выводили бодрый марш, пульс Акбилек участился, душа качнулась вместе с вольной волной. Она тоже помахивала беленьким платочком. Сердце сжималось, словно она навсегда прощалась с очень дорогим ей человеком, бесконечно жалея его. Дорогой ей человек, конечно, Камиля.

«Бедняжка Камиля не смогла прийти на пристань. Если ничего ужасного с ней не произошло, все равно ей оставалось жить, как покалеченной птице в клетке!» — думала Акбилек о ней, вспоминая день, проведенный на иртышском острове. Вспомнился ей и

другой день. День бракосочетания с Балташем.

ЗАГС — появились такие конторы. Зашли расписываться. Регистратор — черноусый мужчина. Как только прозвучало имя Акбилек, он поднял глаза на нее и буквально впился взглядом в ее лицо. Акбилек тут же его узнала. Черноус!

Ау! Святые, ай!

Испугавшись, что Балташ что-то заподозрит, Акбилек скосила на него глаза. Нет, стоит счастливый.

Выходя из ЗАГСа, Акбилек оглянулась на Черноуса. Он смотрел ей вслед, и ей показалось, с теплотой. Она чуть заметно, прощаясь, кивнула ему. Он запустил пальцы в волосы и сжал кулак. Сожалел ли, раскаивался ли… кто его знает.

Палуба качнулась. Слезы покатились из глаз Акбилек. Балташ поспешил обнять ее за плечи:

— Что?

— Просто… так… Жаль стало бедную Камилю… Чем я могу ей помочь? Темная, безответная… что ее ждет? Мгла могильная… — с глубокой печалью произнесла Акбилек.

— Ну что ты расстраиваешься по пустякам? Нельзя изменить все за один день. Социализм наступает и уже принес равенство, разве не так? Вспомни себя, — приободрил супругу Балташ.

— Все равно тяжело… — ответила Акбилек, все еще продолжая дышать тоской и одиночеством сестренки, оставшейся там… на берегу.

Июльский, с белесым солнцем день на Иртыше. Зеленые берега. По реке скользит, чертя водную гладь, пароход. По палубе прогуливается под ручку товарищ Балташ с супругой, вдыхая полной грудью освежающий и пьянящий, как взбитый кумыс, ветерок. Ну как не поверить его словам о наступившем равенстве — веско произнесенным заверениям ответственного работника? Кому как не ему знать все? И Акбилек успокоилась.

Надышавшись свежим воздухом, они вошли в сиявший зеркальными стенами салон. На сцене между двумя колоннами блондинка с невероятно прямой спиной исполняла какое-то произведение на пианино. В углу справа за маленьким столиком устроились четверо граждан с длинными носами, по белым воротничкам и манерам которых в них угадывались типы из торга, и резались в преферанс: «Пас… Пас…»

Балташ и Акбилек, прислушиваясь к игре стройной пианистки, сели за большой стол, накрытый белоснежной скатертью. Разглядывая меню, они принялись делать заказ подошедшей к ним официантке в белом кружевном фартуке. Балташ стал зачитывать список блюд, спрашивая: «Хочешь?»

— А сам ты что будешь кушать?

— Я ничего не смыслю в этих антрекотах, хочу баранину.

Выбор мужа показался Акбилек очень смешным, и она расхохоталась. Услышав безудержный смех, один из торгашей оторвал глаза от карт и с любопытством глянул на смеявшуюся женщину. С этой минуты он время от времени бросал сальный взгляд на Акбилек.

Отсмеявшись, Акбилек сказала:

— Я съем, пожалуй, куропатку.

Покушав, супруги выпили парочку бутылок пива «Жигули» и с замечательным

настроением прошли в свою чистенькую двухместную каюту, прилегли на пружинистую кровать и, разглядывая журнал «Смехач», похохатывали.

— Смех очень полезен для процесса пищеварения, — авторитетно заявил Балташ.

Жизнь приятна, жизнь забавна! Все выглядит смешным для молодоженов. Акбилек стала любительницей подшучивать над мужем. И ничего, терпит, нет и тени обиды.

— Ты заметила, как тот торгаш ел тебя глазами?

— Да? А я надеялась, что ты это не заметил!

— Ты, светик мой, будь осторожна. Опасны эти пройдохи, — предупреждает Балташ.

— И сам, дорогой, будь настороже. Сегодня один командир поднял мой упавший на палубу платочек.

Балташ спокоен, а, впрочем, что ему остается делать? Сам выбрал, сам прилепился к Акбилек. Спокоен, прежде всего потому как знал, что Акбилек ничего не утаивала от него, рассказывала обо всем, что с ней происходило. Вернувшись с работы, за чаем она пересказывала ему все свои разговоры со своими сослуживцами, с посетителями. Доверяла ему все свои мысли, сомнения и даже сны. Да и Балташ частенько делился с нею своими проблемами; секрет, но скажем вам: именно она помогала ему писать отчеты и доклады. Такой обнаружился у нее талант. Пишет замечательно, точно, с параграфами. Только вовремя, если засиживалась далеко за полночь, следовало приготовить для нее горячий чай.

На третий день молодые супруги прибыли в Зайсан. На пристани их встречали Толеген с женой и маленькой дочерью на руках, получившие от них правительственную телеграмму: «Ждите». Встреча с ахами и охами, объятия, поцелуи.

Балташ и раньше был знаком со старшим братом Акбилек, служили вместе. Прежде он обращался к нему: «Товарищ Толеген», — а сегодня по-родственному, сердечно: «Дорогой, как дела?» — и поцеловал в губы. Суп-руту Толегена чмокнул в щечку.

Толеген всегда считал Балташа человеком ограниченным. Сейчас об этом и не вспоминал.

Теперь Балташ ему зять, к тому же работающий в центре. Какая может быть ограниченность в новом положении? Не стал бы чваниться, и довольно.

Ожидали две брички. Толеген, придерживая локотки женщин, разместил гостей на мягких сиденьях, и коляски лихо, поднимая клубы пыли, пронеслись по улицам города, прямо к его квартире.

Для молодых супругов была приготовлена комната с ковром на полу и кроватью, застеленной свежей постелью. В гостиной накрыт праздничный стол, ломившийся от яств. Чего только на нем не было! И баурсаки, и пирожки парамиш, и самса, и конфеты, и леденцы монпансье, и жареные семечки, и фисташки, и печенье, выпеченное с грецким орехом, и все — горками в тарелках… У края буфета сгрудились бутылки с красными, синими и золотыми головками, вытягивая, как лебеди на пруду, свои шеи с молящим зовом: «Когда, когда вы к нам прильнете!..»

Толеген, посчитав, что водка не соответствует начальственному статусу его зятя, купил для него аж за 25 рублей бутылку шампанского.

Прослышав, что прибыл столичный комиссар, к дому Толегена, как правоверные к Мекке, заспешили уездные недокомиссары в пузырящихся на коленях брюках и жеваных пиджаках. Тут же оказались сбегающиеся на запах казана грошовые певцы и штатные льстецы и угодники, приученные к тою, как куры к пшену.

«Поздравляем!», «Проходите!», движение туда-сюда, скрипят стулья, стук посуды, бряцание ножей и вилок, звон рюмок — все разом, не дом, а ярмарочный водоворот. Рюмками — дзинь-дзинь, пузырящееся шампанское бьет в нос сладким винным духом, водка льется через край, уже запели. Компания завелась, еще бы! Акбилек и Балташ из самой столицы, как тут не отпраздновать со всем размахом? Ну, есть ли весомей повод для радости?! «Наливай водку!

Поднимай рюмку! Запевай! Е, веселись народ! Жги! Давай!»

В азарте торже ства компания перепилась скоро и дружно. Головы болтаются, ноги — резиновые, стены комнаты плывут в небеса, и только коща начал качаться стол, гости, цепляясь друг за друга, стали расходиться. Акбилек дотащила невменяемого мужа до постели, а сама принялась с невесткой убирать со стола. Где-то прилег и хозяин застолья, благодаря Аллаха за то, что все так удачно прошло.

Через два-три дня Акбилек и Балташ, утомленные приглашениями в го сти и городскими церемониями, двинулись дальше, к аульному родному миру.

В горы на бричке не поднимешься, только в седле. Да не беда, не казахи, что ли? Быстро и с умом подобрали для поездки уважаемого зятя надежно объезженных лошадей.

На серую в яблоках кобылу, пристроив под себя еще и сложенное одеяло, взобралась жена Толегена с ребенком. Сам Толеген сел на жеребца рыжей масти, Акбилек досталась смирная светло-пепельная лошадка, Балташ выехал на вороном коне, сопровождавший гостей местный товарищ тоже не остался пешим.

Выехали ранним утром. Акбилек улыбалась, видя, как елозит на лошади ее невестка, не привычная к верховой езде. Одной рукой она держалась за луку седла, другой то перетягивала, то теряла уздечку. Толегену пришлось пристроить свою дочурку перед собой.

Теплый летний день. В полдень путники остановились передохнуть в пристроившемся на склоне горы ауле, скушали барашка, кумыс попили и вновь забрались в седла. Двигались уже не так скоро, как в утренние часы, невестка страдала, еле удерживаясь на своей кобыле. Акбилек же бодро подгоняла свою лошадь легкими прикосновениями камчи. А девочка беззаботно дремала, покачивая головкой. Везли ее поочередно.

К вечеру женщины стали жаловаться на жажду, и всадники свернули к аулу на берегу озера. В центре поселения стоял большой дом, у которого крутился десяток жеребят. Справа от дома была поднята белая юрта. Путники остановились у этой юрты. Они подозвали к себе

появившегося в дверях подростка и спросили о хозяине. Юнец ответил, что хозяйство принадлежит Бекболату. Сердце услышавшей это имя Акбилек заколотилось и рухнуло вниз, первым порывом было несмотря ни на что бежать отсюда подальше, но желание вновь увидеть своего несостоявшегося жениха пересилило, и она молча ожидала его появления.

Недоросль исчез, и вместо него появился Бекболат в лисьем треухе, сдвинутом набок, и шапане, наброшенном на одно плечо. Поглядывая исподлобья, он двинулся навстречу нежданным го стям и в знак приветствия взял за узду коня Балгаша. Встретившись глазами с Акбилек, побледнел, но и с ней, и с ее братом поздоровался, как с давними знакомыми. И поспешил вве сти гостей в юрту.

Перед стопкой одеял сидела за шитьем смуглая курносая молодуха. Ее фигурка сразу бросилась в глаза Акбилек. Молодая хозяйка с недовольным видом тоже прежде оглядела женщин. Ей явно не пришлось по душе то, что женщины, нисколько не смущаясь, прошли и сели рядом с мужчинами, чуть ли не колено к колену! Взгляд ее выразил одну мысль: «Ишь ты какие! Нарядились-то как! Что они из себя воображают? Ах, так тебя!..»

Бекболат немедля отослал юнца в большой дом за кумысом, сам расстелил перед гостями скатерть, а затем принялся вспенивать ковшом появившийся в большой чаше освежающий напиток. На Акбилек он не решался больше взглянуть, робел, словно на нем висела вина перед ней. Его жена наоборот, задрав свой короткий носик, вышла из юрты, давая знать, что и не подумает пресмыкаться перед всякими городскими, а ты, мол, крутись, если желаешь, перед ними, как шут драный, ау! Бекболат с ненавистью посмотрел ей вслед.

Гость заглянет на минуту, а увидит всю жизнь. Акбилек подумалось о том, что Бекболат не любит свою супругу, и ей стало жаль его. Несколько ее встреч с ним вновь ожили перед ней, но не настолько, чтобы взволновать ее, как прежде. И тут же безвозвратно канули в прошлое, без капли сожаления. Что прежние мечтания девицы? Песок под ногами женщины, она шагает, нисколько не утопая в нем, дыша новыми желаниями. Да и Бекболат уже совсем другой — потяжелел, к усам разрослась борода, морщины у рта, вроде и ростом стал ниже. А разговор?

— Е, значит, едете к родным… Что слышно в городе?.. Зарежем барана, погостите! — вот и все, о чем говорил.

Акбилек, опасаясь, что Балташ может догадаться о ее хотя и давних, но близких отношениях с Бекболатом, равно и того, что в самом Бекболате вдруг оживут никчемные теперь чувства, произнесла по-русски: «Едем!» Нисколько не обращая внимания на продолжавшиеся просьбы погостить, все встали и вышли к нерасседланным лошадям.

Какое-то время ехали молча. Акбилек поглядывала на брата, но по его непроницаемому лицу невозможно было понять, о чем он думает. Он же занят был выбором темы для разговора, никоим образом не способной побудить собеседников ни к каким воспоминаниям. Заговорив, наконец, с сестрой, он с облегчением убедился, что она поняла предусмотрительный замысел.

На горном склоне пятеро всадников и всадниц — не более чем муравьи, а в могучих травах алтайского высокогорья и не видны стали вовсе. Миновали изъеденное пещерами ущелье, проезжали меж скал, нависавших над ними, как верблюжьи горбы, объезжали валуны, отглаженные ветрами, как груди великанш… Здесь, у самых вершин Алтая, Акбилек как никогда до этого часа осознала, что и убийство мамы, и насилие над ней самой, и травля мачехи, и часы во мгле на краю могилы в лачуге старой Черепушки остались там — далеко внизу — и больше никогда ее не обеспокоят. Она вынесла свое сердце за семь небе с и в космосе обмыла его в золотой чаше, вновь родилась — чистая, иная.

Весь мир-Алтай — в лучах заката видит струною вытянувшаяся Акбилек: несутся, вскидывая гривы, с ржанием и рыком кони вдоль волн хрустальных Маркаколя, отпырхивают кобылицы жеребят, влекут их за собой на горные луга, пылают красно лисьи треухи табунщиков; на склоне к берегу замелькали женские миндальные головки в узорчатых платках, зеленые платья очерчивают изгибы тел, и все видится, как сквозь очки с желтыми стеклами. Золотится и плывет.

Слышен брех собак и блеянье овец в загонах близкого аула. Козлята жалобными голосами своих мамаш рогатых вызывают. В небе звенит жаворонок. А у земли стрижи

летают, людей оплетают. Идущие по воду три девицы запели с переливами:

Скрыл сережку камышовый строй, Чужак негаданный заехал за сестрой. Колечки сдвоенные режут пальцы, До боли под ребром мне жаль ее порой…

Невесть откуда вылетел на жеребце с развевающимся хвостом мальчишка, увидел Акбилек со спутниками и, развернувшись, рванул к аулу.

Мечта аксакала Мамырбая — увидеть сноху, перед каждым редким его приездом он ставил белую юрту для

молодоженов, надеясь, что в этот раз Толеген непременно привезет с собой жену. И нынче она поднялась у дома аксакала — ждал старик.

Мальчишка прямо с жеребца заорал:

— Дяденьки подъезжают! И Акбилек с ними!

Услышав долгожданную весть, аксакал встрепенулся

и суетливо принялся мотаться по комнатам, восклицая:

— Эх! Что он там кричит!

Акбилек он не видел с того дня, как она уехала с братом. Слышал, что учится, но лишь недовольно, без слов поморщился: «Что может девица выучить?» Она как бы исчезла с лица земли для него, лишь помнил, что была у него такая дочь. Не думал о ней и не представлял себе, что когда-нибудь ее увидит снова. Что теперь ему делать? Остаться дома? Или выйти навстречу. Как поздороваться? Невозможно же сидеть так, словно ничего не происходит. Попросит прощения? Вот свалилась на него такая тягостная незадача.

Ничего в голову не идет, а у окна баба раскудахталась:

— Вот появились! Четыре человека! Нет… пятеро… две женщины… одна небось невестка…

Аксакал, услышав о невестке, не в силах был уже усидеть, как в бок его толкнули.

Припоминая известную поговорку о том, что даже к шестилетнему ребенку, ежели он приехал издалека, старик обязан выйти навстречу и первым поприветствовать его, аксакал Мамырбай решился выбраться из дома и встретить как полагается гостей.

Вышел, а они в ту же минуту скопом подъехали. Со светло-пепельной лошади смотрит на него женщина в белом платье. Перед ней пристроилась Сара. Пока гадал: «Кто это может быть», — Уркия уже обнимала ее, целовала в лоб. Оказалось — Акбилек. К его удивлению, к ней первой подходили и мужчины, и старцы аула. Видя, что к ней все относятся с почтительным вниманием, аксакал решил чуть сгладить свою неприязнь к дочери.

Подошел Толеген, поздоровался и, указывая на последовавшего за ним Балташа, представил его:

— Вот ваш зять. Зовут его Балташ.

— Е, как поживаешь, дорогой? — произнес оторопевший аксакал. i но он

И сообразить не может, что же еще сказать, на языке вертелось только нелепое: «Поздравляю!». За братом, ведя с собой Сару, подошла к отцу Акбилек и протянула к нему руку.

— Это ты, Акбилек, дорогая? — голос аксакала дрогнул, глаза намокли. Еле, глубоко вдохнув, смог удержать слезы.

Акбилек стояла печальная, не поднимая глаз.

— Как ты? Здорова, дорогая? — спросил ее аксакал.

В это время аульные бабы повели невестку к юрте

молодоженов, обошли ее вместе с нею и ввели ее в нее.

Стали подходить аульчане, здороваться. Пожав всем руки, аксакал распорядился:

— Хватит, дайте дорогу! Пусть в дом войдут!

Гости вошли в комнаты. А с ними и сам аксакал.

Бабы кинулись искать занавес для невестки, аксакал

пресек их суетню:

— Оставьте, не носитесь тут! — И невестке: — Не стесняйся, светик! Тебе можно! Не к месту сейчас всякие церемонии.

Та между тем и не думала смущаться. А бабы все шумели:

— Е, аксакал, каков старец! Дети приехали! Полная чаша! Ну, доволен? А этот парень — зять, значит! Желаем долго жить да любить молодым! Блага всем вашим детям!

Аксакал действительно предоволен.

Внесли дорожные вещи, разместились. Аксакал во двор, при лунном свете режет с работниками барана и спрашивает у брата:

— Зять из какого рода? Узнали?

Амиру, успевшему уже выведать у Толегена все о Балташе, самому не терпится посудачить о зяте.

— Семейский, из рода тобыкгы. Большую должность занимает, господин! На государственной службе в Оренбурге! — нахваливает.

Прежние чувства аксакала улетучились без следа, настроение поднимается — рад несказанно.

Утром, поглядывая на Акбилек и Маришу, возвращавшихся с прогулки за аул, не без удовольствия подумал: «Достойная жена у сына — дородна, бела и идет плавно». Ему говорили, что она не казашка, а из народца естек, но он посчитал, что е стеки непременно какой-то казахский род. Увидев, что Сара, подняв на руки дочурку Толегена, собралась с ней выйти на воздух, аксакал сказал:

— Дай-ка ее мне, дорогая! — и нежно обнюхал шейку ребенка, поцеловал в личико.

Настроение — уже душа пела.

— Ей, благодаренье Богу, прости нас!

Собрались выйти из дома, надев демисезонные пальто и шляпы чуть набок, и Толеген с Балташем. Аксакал, проводив их взглядом, подумал: «Время, видать, принадлежит таким». И при таких родных господах захотелось жить очень долго.

Пока молодые люди прогуливались, чаевничали у себя, аксакал заскочил в конюшню и велел взбить молоко всех семи кобылиц, вернулся и строго проверил, как вымели-прибрали его комнаты. Велел жене расстелить особо толстое одеяло для Акбилек.

Терпеливо выждав час, послал брата за молодежью. Появившихся на пороге Толегена и Балташа пригласил сесть во главе дастархана, а Акбилек и Маришу усадил по правую руку от себя.

Мачеха сама принялась разливать по красным пиалам кумыс, щедро, старательно, не обделяя даже соседей и детей. А к невестке Марише ну просто пристала:

— Пей, милая, пей! Дай-ка еще подолью!

А в лицо Акбилек и взглянуть не решается, только склоняется, вытягиваясь за ее пиалой. Аксакал не устает потчевать зятя:

— Почему не пьете? Ведь какой замечательный кумыс!

— Напился! — отвечает Балташ.

На что аксакал глубокомысленно и огорченно замечает:

— Городская жизнь от желудка человека ничего не оставляет.

Аксакал на коне: какой сын! Каков зять! Какая невестка! Какая дочь! Ну у кого еще по нынешним временам так удачно сложилась жизнь?! Плюнь он сейчас через порог — уверен: плевок его точно ляпнет в нос собаке.

Ну, само собой разумеется, Мамырбай устроил той! Хотел зарезать лошадь-трехлетку, но Толеген настоял на годовалой. Тем более что десять родственных домов зарезали по барану. Пять аулов Маркаколя праздновали праздник аксакала Мамырбая! Мясо в казаны не вмещалось, кумыс разве что в озеро не стекал, борцы играют плечами, всадники схватились в козлодрании, певцы домбру не оставляли…

С трудом отгуляли. Акбилек со своей невесткой, навесив на юрту красное полотно,

принялись учить женщин грамоте. Мужчины — Толеген и Балташ — взяли выше: повели мужчин к высотам политграмоты.

С отцом Акбилек мягка, разговорчива, тиха. Не представляя, о чем еще говорить с дочерью, как не о прощении, Мамырбай замечает:

Акбилек, дорогая, ау! К чему так себя утруждать? Отдыхайте. Стоит ли баб учить читать?

Отец, такое время.

Все равно им, как вы, не стать!

Акбилек не спорит. Мыслями она занята Сарой. Сестренке двенадцать, носит уже длинные платья, пора в школу, непременно заберет ее с собой в город. А с братишкой сложнее. Кажекен расстроил ее тем, что за годы ее отсутствия дома стал лжив и мстителен. Хмурый, не прикаянный парень — он ее огорчал и тревожил. Что ж, пусть им займется Толеген.

Часто ходит Акбилек на берег озера с относившейся к ней по-прежнему с нежностью Уркией. В один из дней неспешный разговор как-то сам собой заставил Акбилек спросить о человеке, наведшем на нее русских:

Тетушка, а что стало с этим… Мукашем?

А ты не слышала? Он в ту зиму вышел из своей зимовки и пропал.

Как он мог пропасть?

Кто его знает? Может, убил кто-то.

— Много зла он принес людям.

— Зло и возвращается.

Ну откуда им знать, что приговор был вынесен в известный нам зимний день баем Абеном Матайиным и исполнен его же людьми.

Женщины задумались и молча смотрели, как Сара играет на прибрежном песке с дочуркой Толегена. Вроде напрашивался разговор о девочках, но Уркия умеет говорить только о своем сынишке — Искандере.

Искандер — красивенький мальчик, с характером.

Любит она его безумно. Со слов матери, умный-разумный: и песенки складывает, и время для игр знает, и за овечками проследит, и теленка придержит. Разве что вспыльчив больно, если что придется ему не по нраву — упрется и ни в какую, драться начнет — будет кулаками махать, пока руки ему не перехватят, повалят — ногами, головой станет отбиваться.

Вот и сейчас кинулся драться с мальчуганом, заставившим зареветь его городскую се стренку. Тот был постарше и покрупнее его, а оторопел, отбежал. Уркия перепугалась, руками замахала. А Акбилек с восторгом произнесла:

Искандер, подойди ко мне, милый! Братик мой, айналайын! — и, обняв его крепкокрепко, расцеловала.

Искандер вывернулся и побежал к воде. Акбилек, не отрывая от него глаз, спросила:

Тетушка, почему — Искандер? По-русски получается — Александр.

Уркия ответила спокойно:

— Помнишь своего дуану Искандера? Спас тебя. Вот я и назвала сына в его честь.

Глаза Акбилек округлились, задумалась и произнесла:

Тетушка, ау! Искандер похож на меня, ведь так?

Уркия рассмеялась и ответила ей:

Если похож, наверное, ты и родила его!

Правда, тетушка? — воскликнула Акбилек и снова: — Искандер! Искандер, подойди ко мне!

Мальчик подбежал, и так она его перехватила в объятьях, что у самой дыханья нет.

Жеребеночек мой! Как славно ты все сделала, тетушка, ау! — и бросилась целовать Уркию. — Я думала: погубила его… Как я счастлива! Отдашь его мне?.. Ну, когда он к школе подрастет?

Отдам, — ответила Уркия.

Вода Маркаколя сладка, как мед. Напитаются ее водой и травушкой божьи вымистые тварины, и истекает из охватисгых сосков — не молоко, а благодать… И зде сь она — Акбилек Мамырбайдина — дочь Маркаколя, мать сына, женщина.

Content

Аймаутов Жусипбек Акбилек

Часть первая. АКБИЛЕК

Часть вторая. РАНА

Часть третья. ТОСКА

Часть четвертая. ЛЮБОВЬ