Александр Тамоников

Последний шторм войны

Глава 1

«Дорогая моя Альма!

Пишу тебе в эти тревожные дни, когда в небе над Германией сгущаются тучи, а в воздухе уже пахнет грозой. Я не мог не поделиться с тобой своими мыслями, хотя знаю, что каждое мое слово сейчас — словно шаг по тонкому льду. Но ты должна понять, что чувствует твой отец и почему сердце мое разрывается от боли за нашу страну и из-за страха перед кончиной нашей нации. Я пишу тебе в надежде, что ты поймешь, что пропасть, в которую стремится Германия, бездонна.

Я видел много войн, Альма. Видел, как гибнут люди, как рушатся империи, как мечты о величии превращаются в пепел. И сейчас я вижу, как Германию ведут к пропасти те, кто ослеплен жаждой власти. Они говорят о мировом господстве, о покорении других народов, но не понимают, что это путь к гибели. Особенно — война с русскими.

Я знаю Россию. Я знаю ее бескрайние просторы, ее суровый климат, ее народ — терпеливый, стойкий, непокорный. Наполеон тоже думал, что сможет сломить их, и чем это кончилось? Разгромом. Разрухой. Позором. И мы, если пойдем по этому пути, повторим его ошибку, то заплатим еще более страшную цену.

Я не могу поддерживать этот безумный марш к войне и подал прошение об отставке, чтобы уединиться в нашем имении в Висмаре. Нацизм, с его ненавистью и высокомерием, ведет нас не к славе, а к катастрофе. Я не хочу, чтобы немецкие матери теряли сыновей, чтобы наши города превращались в руины, чтобы имя Германии стало символом разрушения и горя.

Альма, если со мной что-то случится, помни: я не против своей страны и своего народа, а за их спасение. Я мечтал, чтобы Германия осталась великой не благодаря силе оружия, а благодаря силе разума, чести и человечности.

Береги себя, моя дорогая.

Твой любящий отец, Георг Лоренц. Август 1939»

Женщина держала перед собой листок бумаги, исписанный ровным аккуратным почерком. Отец был аккуратен всегда и во всем. Это касалось не только его одежды, почерка, порядка в доме. Он был аккуратен в выборе друзей, и поэтому друзей у него почти не было. Отец был аккуратен в выборе жены и поэтому женился очень поздно. Женщина из старой немецкой фамилии тоже долго не могла выйти замуж. Беременность протекала сложно, а потом мать Альмы умерла во время родов, так и не увидев дочери. А дочь так и не увидела своей матери.

«Отец, ты был мне всем, даже матерью. Пусть строгой, но никто и никогда не давал дочери столько тепла и любви, как ты. Но ты умер в одиночестве, меня не было с тобой рядом в этот скорбный и тяжкий для тебя час. Врачи сказали, что ты умер тихо, во сне, и я молю Бога, чтобы так все и было. Как часто мне тебя не хватает, отец…»

Женщина не заметила, как слеза скатилась по ее лицу и упала на лист бумаги.

Шелестов расправил складки гимнастерки под ремнем. Кожаная портупея чуть слышно скрипнула под его пальцами. Новая форма, новые ремни, приятно пахнущие кожей. Странно, зачем Платов приказал группе явиться к нему в таком виде, включая и орденские планки, и нашивки за ранения. Приказ Платов передал по телефону, а к вечеру группа прибыла в полном составе в хозяйственное управление, чтобы получить новенькое обмундирование. Оперативников удивило то, что им не выдали, как обычно, через окошечко в стене свернутые гимнастерки, бриджи, а пригласили в отдельную комнату.

— Что происходит, ребята? — настороженно спросил Буторин. — Что-то мне это напоминает. Не находите?

— Типун тебе на язык, — буркнул Коган, проходя вдоль стены.

Ничего тревожного Борис не видел. Стулья, столы, на стенах таблицы и плакаты с образцами военной формы Красной Армии: зимняя, летняя, повседневная, парадная, для строя… Собственно, произошедшее дальше и было продолжением этой странной и непривычной процедуры. Женщины в голубых халатах стали выносить и раскладывать на столах тщательно отутюженную форму для каждого из офицеров с уже пришитыми погонами, орденскими планками. Пришлось переодеваться в кабинках за занавесками. Оперативники переглядывались, все еще не понимая странных приготовлений. Объяснения появились, но уже в кабинете наркома, куда Платов повел группу, как только они явились по вызову начальства.

— Вот они, — как-то странно произнес Берия, когда Платов и оперативники вошли в кабинет.

Нарком дочитал какой-то документ и поднял глаза на визитеров. По всему было видно, что мысли Берии сейчас были где-то далеко. Наконец, его внимательный взгляд скользнул по фигурам офицеров. Платов, одетый в военный китель, сделал шаг в сторону, видимо, чтобы не портить впечатление от внешнего вида группы.

— Ну так я и предполагал, — кивнул Берия. — Можете садиться. Тем более что форма на вас должна немного обмяться, а то вы будете на первых порах выглядеть, как манекены из хозяйственного управления.

Оперативники расселись на стульях у стены, выжидающе глядя на наркома. Берия взял со стола остро отточенный карандаш и, поигрывая им между пальцами, откинулся на спинку стула. Взгляд под стеклами очков стал сосредоточенным, жестким. И сразу исчезло ощущение предвкушения чего-то парадного, может быть, праздничного, о чем, грешным делом, оперативники начали подумывать в примерочной хозяйственного управления. Война явно шла к завершению. Не чувствовать этого мог только слепой, глухой или очень глупый человек. Советские войска освобождали Восточную Европу от нацистов, Красная Армия стояла у ворот Берлина, у самого логова гитлеровского режима. Союзные войска подходили с запада к Одеру. Очевидно, Берия снова запланировал какую-то операцию или оперативную комбинацию, и ему срочно понадобилась именно группа Шелестова.

И Берия заговорил как раз о том, что война близка к победному завершению. И о том, что это совершенно не значит, что нужно расслабиться и готовиться почивать на лаврах. Как раз наоборот, сейчас следовало готовиться к еще более сложным и более масштабным тайными битвам. И с секретными службами подыхающего рейха, и, как это ни может показаться странным на первых порах, с секретными службами союзников, которые никогда не были на все сто процентов союзниками.

— Я бы назвал их временными попутчиками, — сформулировал эту мысль Берия. — Удобно было ехать в одном трамвае и делать вид, что подсказывают нам нужное направление и хвалят нас же за мастерство управления этим трамваем. Но сейчас не об этом.

Оперативники переглянулись. Лицо Платова, сидевшего рядом, было, как всегда, непроницаемым. И сейчас важным было не выражение лица Платова, а то, что говорил Берия. И о близком завершении войны он завел разговор не зря. Да и сами оперативники уже давно замечают определенные признаки близкой победы и перестройки многих структур государства в соответствии с приближающимися событиями. И они услышали то, о чем уже сами стали догадываться.

— Началось плановое сокращение личного состава СМЕРШ, — сказал нарком. — Это неизбежный процесс, ведь армия уже освободила свою землю и перешла границу. Появился еще один важный и огромный объем работы, которую предстоит проделать и органам контрразведки в том числе. После освобождения территорий, находившихся ранее под пятой немецкого фашизма, Красная Армия освободила множество концентрационных лагерей. Там содержались не только граждане других стран, но и советские военнопленные. Какую-то часть работы по проверке бывших военнопленных удается делать на местах, но многие возвращаются на Родину, и здесь во временных лагерях идет проверка, мы пытаемся выявить предателей, пособников фашистов, тех, кто запятнал себя преступлениями против собственного народа. С каждым человеком придется разбираться отдельно. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы бывшие военнопленные попали под одну репрессивную гребенку. Да, позиция партии и правительства, командования Красной Армии остается прежней — боец или командир Красной Армии не имеет права сдаваться врагу. Но надо же и учитывать обстоятельства, при которых человек попал в плен. Да, есть виновные, но нужно разобраться и с теми, кто там, на оккупированной территории, искупил свою вину перед Родиной, смыл кровью позор плена. Вы меня понимаете?

— Так точно, товарищ нарком, — за всех ответил Шелестов. — Вы хотите бросить группу на работу с бывшими военнопленными?

— Это хорошо, что понимаете, — кивнул Берия. — Но не спешите с выводами. Вы получите конкретный приказ, в котором вам будет четко поставлена задача. Это сделает Петр Анатольевич, а я хочу, чтобы вы поняли ситуацию. Мы ждем лавину военнопленных. И чем раньше мы возьмемся за работу, тем будет проще выявить врагов и не дать пострадать невинным. Есть и еще одно направление, которое не менее важно. И вот это направление для вас, здесь вам работать. Это немецкие военнопленные, которые сидят в наших лагерях. У нас есть опасения, что там прячутся, отсиживаются и ждут возвращения на родину под личиной обманутых простых рабочих и служащих матерые разведчики, каратели, эсэсовцы. Есть в лагерях для немецких военнопленных и наших вернувшихся из плена вражеская агентура, которая ждет своего часа, чтобы начать действовать…

Когда оперативники вышли от наркома и оказались в кабинете Платова, первым не удержался от вопроса Буторин:

— Петр Анатольевич, а что за фокус такой был сегодня утром в хозчасти? Нам только что губы помадой не красили и проборы на голове не укладывали.

— Это часть плана наркома, — ответил комиссар госбезопасности. — И в этой части я с ним согласен. Вы, появляясь в лагерях для военнопленных, среди наших ли вернувшихся в Советский Союз офицеров, немецких ли пленных, должны выглядеть на сто процентов подтянутыми, аккуратными. С эдаким послевоенным лоском, а не как вчерашние окопники, которые уже забыли, как правильно подшивать подворотнички на гимнастерках. Вы должны внушать уважение и своим внешним видом держать определенную дистанцию. Демонстрировать, что все, теперь наступает другое время, война кончается, и думаем мы уже иными категориями. Психологическая сила образа, внешнего вида.

— Как-то замысловато это все, — пожал плечами Буторин. — Могли бы вообще в таинственность играть в гражданских костюмах, со шляпами и при галстуках.

— Тут ты не прав, Витя, — неожиданно вмешался Сосновский, который с самого утра не проронил ни слова, и товарищи стали подумывать, что у Михаила что-то случилось на личном фронте. — С нашими бывшими военнопленными этот номер не пройдет. Не вызовут твой костюм да шляпа должного уважения и страха. Они в тебе увидят человека, который не нюхал пороха и всю войну кантовался по тылам. А тут с орденскими планками, с нашивками за ранения, весь подтянутый и гладко выбритый. Это уважение, зависть и немного страх. А уж про немцев я вообще молчу. Военная косточка, они же никого всерьез воспринимать не будут, кто военный мундир не носит. Ты хоть на каком угодно правильном немецком языке с ними разговаривай, они тебя не поймут, сугубо гражданского. У них военная каста, а это многое значит.

— Думаю, что с этим вопросом мы разобрались, — прервал диалог Платов. — Теперь перейдем к сути вашего задания. Вы будете одной из многочисленных групп, которые уже начали работу в этом направлении. Направление, прямо скажу, послевоенное, хотя война еще формально не кончилась. Но активизировать эту работу необходимо уже сейчас, а еще лучше начать было ее вчера. Работа с потоком пленных немцев и возвратившихся из плена бойцов и командиров Красной Армии. Увеличение объема работы с населением на ранее оккупированной немецко-фашистскими войсками территории. Все эти факторы требуют усиления агентурно-оперативной и следственной работы.

— Я так понимаю, что нам будет очерчен какой-то географический круг лагерей для работы? — спросил Шелестов.

— Да, я выбрал несколько лагерей, в которых ведется работа следователями и появилась агентурная информация, интересующая именно нас. Я бы рекомендовал вам обращать внимание и на женскую часть этих лагерей. Разумеется, там работают следователи-женщины, но мы вольны нарушать свои же правила. Не торопитесь сразу погружаться с головой в дела конкретных личностей, не ознакомившись с общей обстановкой, настроением людей в этих лагерях. Хотя вы и сами понимаете все нюансы этой работы. Уж вашу-то группу мне учить нечему.

…Лагерь, в который прибыла группа, размещался на месте рабочего поселка неподалеку от Твери. Бараки, в которых до войны жили рабочие, переоборудовали, наспех приспособив под временное содержание большого количества людей. Сломав внутренние перегородки, бараки с выделенными комнатами, рассчитанными на 4–6 человек, теперь превратили в подобие казарм. Собственно, бараки и изначально были приспособлены только под временное размещение людей, возможно, только на летний период. Длинные, низкие, сколоченные из грубо обработанных досок, плохо утепленные. Внутри — двух- или трехъярусные нары с тонким слоем соломы вместо матрасов. Окна зарешечены, многие окна с разбитыми стеклами, и их наспех забили досками.

Шелестов шел по бараку, рассматривая людей, которые в ответ настороженно провожали взглядом незнакомого подполковника. Оперативник обратил внимание на то, что люди жмутся друг к другу. В бараке было холодно, хотя здесь стояли две печки-буржуйки.

— Как часто топят в помещении печки? — спросил Шелестов своего сопровождающего — лейтенанта НКВД из конвойного подразделения.

— По утвержденному расписанию, — бойко ответил лейтенант, — утром в шесть часов и вечером в двадцать один час.

«Да, — подумал Шелестов, — не намного лучше, чем в немецком лагере. В двух предыдущих лагерях условия содержания бывших военнопленных советских офицеров были намного лучше. Там лагеря были больше похожи на общежития, а здесь… Тусклое освещение запыленными лампочками под потолком, которые и горят-то не всегда, лишь вечерами, создавая только полумрак. О санузле вообще не хотелось думать — выгребная яма во дворе, деревянные уборные с промерзшими дырами. Хотя бы умывальники находились внутри барака, а не на улице — жестяные корыта с ледяной водой».

Снова и снова Шелестов вглядывался в лица людей. Что чувствуют, о чем думают эти люди — бывшие командиры Красной Армии, прошедшие немецкий плен, а теперь оказавшиеся в положении подозреваемых? Страх, злость, отчаяние, обиду? Или уже равнодушие к своей судьбе, нечеловеческую усталость? Ведь никто из этих людей не знает, что с ними будет. Те, кто предал, боится, что предательство вскроется, те, кто честно служил Родине, боятся, что им не поверят. Одних отпустят, других отправят в штрафбат, третьих — в ГУЛАГ. Даже между собой разговоры осторожные. Шелестов понимал, что все они прошли через ад плена, голод, издевательства, а теперь их допрашивают, как предателей. И теперь у некоторых уже нет сил бороться. Они видели слишком многое, чтобы верить в скорое освобождение.

Ежедневные многочасовые допросы с пристрастием. Следователи НКВД выясняют, как человек попал в плен, не сотрудничал ли с немцами, не завербован ли ими. Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц эти люди ждут решения своей судьбы. Их вина не доказана, формально они не являются преступниками, но содержат их как преступников и относятся к ним так же. Надо через Платова как-то повлиять на руководство этим лагерем. В других все же не такие нечеловеческие условия. А еще, как выяснилось, этих людей, находящихся в статусе подозреваемых, а не заключенных, могут гонять на тяжелые работы: разгрузку, стройку, лесоповал. Вот вам и общее настроение: гнетущее, мрачное. Люди измождены, многие больны. Одни цепляются за надежду, что их оправдают, другие уже смирились с худшим. Они воевали, страдали, а теперь их считают врагами. Это место, где даже те, кто выжил в фашистском аду, могут сломаться — от безысходности, от страха, от осознания, что Родина им не верит.

Начальника лагеря майора Терехова Шелестов до обеда так и не смог застать в своем кабинете. Дежурный все время ссылался на различные дела майора и при разговоре бледнел перед подполковником из главного управления НКВД. Оставалось надеяться на то, что и Терехов с некоторой опаской может относиться к негодованию подполковника из Москвы, с самой Лубянской площади. И Шелестов решился рявкнуть как следует на дежурного, чтобы тот срочно вызвал в кабинет майора Терехова.

Начальник лагеря явился через десять минут в грязных сапогах. Плечо его шинели было испачкано в извести, а во взгляде было озабоченное выражение. Майор хотел было отдать честь, как и положено, но ладони у него были тоже в извести и даже в саже. Прикладывать грязную руку к головному убору для отдания чести было, мягко говоря, по армейским законам просто неприлично. Майор вытянулся перед Шелестовым.

— Прошу извинить, товарищ подполковник, я не знал, что вы меня ищете, я думал, что вы прибыли по своему делу и им занимаетесь. Разрешите, я хоть умоюсь, а потом мы побеседуем.

С помощью миловидной помощницы, девушки с сержантскими погонами, он снял шинель и ушел в смежную комнату. Шелестов тоже снял шинель и уселся за приставной стол ожидать Терехова. Закурив, он принялся осматривать кабинет. Стены обшиты струганой рейкой, стол и стулья явно самодельные, кустарного производства. Но сделаны качественно и даже красиво. Видать, Терехов сюда прибыл из ГУЛАГа и сумел и здесь организовать быт, пользуясь трудом и умением «сидельцев». На стенах, судя по следам и оставшимся гвоздям, совсем недавно что-то висело. То ли украшения, то ли картины, а может, красивое оружие: какие-нибудь сабли, кинжалы, пистолеты.

Вошел Терехов, умытый, причесанный, подтянутый, только какой-то исхудавший, с ввалившимися щеками. Он подошел к двери и крикнул своей помощнице, чтобы принесла чаю, закрыл дверь и уселся за свой стол.

— Не чаи нам с вами распивать надо, товарищ майор, а делом заниматься, — недовольно отозвался Шелестов.

Майор странно посмотрел на гостя, окинул взглядом орденские планки, нашивки за ранения, потом глянул на свои наручные часы и с каким-то терпеливым сожалением ответил:

— Ну чаю мы все-таки с вами попьем, товарищ подполковник. Хоть так немного согреемся. Я вот сегодня еще не завтракал, да и обед не предвидится. Так я вас слушаю!

— Согреемся? — прищурился Шелестов. — А вы знаете, какая температура у вас в бараках? Вы знаете, в каких условиях содержатся у вас люди, которым, кстати, не предъявлено еще обвинение, они не осужденные, а только подозреваемые, проверяемые? Они советские люди, офицеры, которые в большинстве еще и прошли ад фашистских лагерей.

— Знаю, товарищ подполковник, — кивнул Терехов, со спокойствием выдержав гневный взгляд московского гостя. — Третьи сутки у нас ведутся постоянные замеры температуры. Дров, чтобы топить печки, чаще не хватает, в стенах бараков дыры, а температура в помещении зависит не от того, сколько топить, а от того, как прекратить потери тепла. Завтра должны прибыть травяные маты и горбыль с пилорамы. Начнем своими силами утеплять стены. Дополнительные одеяла в пути, брезент на потолки для уменьшения потери тепла заказан. Больные, к сожалению, есть, и даже умершие. Двое умерших в прошлом месяце. И шестеро в больнице с воспалением легких. Выживут или нет, я не знаю. За последние четыре дня новых заболевших нет.

— Что вы мне все про какие-то последние четыре дня говорите? — сдерживая раздражение, спросил Шелестов.

— Так я здесь начальником всего четыре дня, товарищ подполковник, — спокойно ответил майор. — Полковник Хайлов, который был до меня, снят и куда-то переведен. Не знаю.

И только тут Шелестов обратил внимание, что у майора довольно приличный набор государственных наград. И количество планок на груди не меньше, чем у самого Шелестова. Четыре дня? Черт, вот ведь как неудобно получилось. Человек с первых дней окунулся с головой в работу, условия содержания улучшать. И раз предшественника сняли, значит, начальство в курсе проблем и помогает решать эти проблемы, а я явился тут с критикой, важный гусь из Москвы! Шелестов вздохнул и, собрав волю в кулак, улыбнулся через силу и сказал:

— Прошу меня простить, товарищ майор. Не разобрался в ситуации, вот и накинулся на вас с претензиями. Просто страшно за людей стало.

— Мне тоже, — кивнул Терехов. — Я как приехал, мне сразу блокадный Ленинград стал мерещиться.

— Ленинград? Вы там…

— Да, был. Безвылазно. 21-я стрелковая дивизия войск НКВД. Потом в госпиталь попал, чуть не комиссовали. Упросил оставить хотя бы не в строевых частях, на хозяйственной работе, но лишь бы при деле.

Когда принесли чай, офицеры разговорились. Терехов рассказал, что следователи не любили его лагерь и подолгу тут не задерживались, хотя для них были оборудованы относительно теплые комнаты для допросов. У него сложилось впечатление, что следователи старались всех подвести под статью об измене Родине, потому что так было проще и не надо проверять, выискивать доказательства, что человек в плену вел себя достойно и даже был в составе подполья, бежал, воевал в партизанском отряде. Атмосфера в бараках Терехову тоже не понравилась. К нему как к новому начальнику лагеря обращались люди, рассказывали. Но сам, самостоятельно он фильтровать людей не мог, для этого пришлось бы самому устраивать следствие и подключать для работы с бывшими пленными всех подчиненных. Единственное, что он мог сделать, — это хотя бы отделить помещение старших офицеров.

— Я могу познакомиться с личными делами?

— Да, конечно, — кивнул Терехов. — Я предупрежден о вашем задании, и вы получите полную информацию, какой только я располагаю. Есть и у меня свое представление о том, кто здесь достоин внимания. У предшественника была широкая агентура. Так ко мне в первый же вечер кинулись «стучать», простите за лагерный жаргон, дополнительную пайку вымаливать. Есть тут люди, как мне кажется, с чужими документами. Парочка судимых, это точно, но выдают себя за младших офицеров.

Сосновский подъехал на машине к крепкому кирпичному трехэтажному зданию с окнами, забранными железной решеткой. Здание было когда-то общежитием высшей партийной школы и стояло буквой «Г». И если фасад короткой стороны здания выходил на проспект, то его длинная часть с облупившимся фасадом уходила в старый переулок с заросшим травой тротуаром, растрескавшимся асфальтом и унылыми домишками напротив. Это уже был второй лагерь, в котором в отдельном блоке содержались и женщины-военнослужащие, имевшие офицерские звания.

На пороге, едва Михаил вышел из машины, его встретила начальница женского блока. Молодая грузная женщина с полными красными губами и пушистыми ресницами показалась Сосновскому на первый взгляд неподходящей кандидатурой для такой должности, где требуется властность, умение приказывать, требовать и добиваться выполнения своих приказов. Он ожидал услышать мягкий воркующий голос, но дама с погонами старшего лейтенанта вдруг бойко доложила хриплым прокуренным голосом:

— Начальник женского блока старший лейтенант Панова! Желаете ознакомиться с личными делами, товарищ майор? Или, может быть, пообедаете с дороги?

— Я хочу посмотреть, как у вас живут люди, — сухо отозвался Сосновский.

Ничего нового он здесь не увидел. Все те же серые, измученные тревогой и ожиданием лица, с тем же выражением отрешенности, а у некоторых и обреченности. Запах в помещении стоял не очень приятный, значит, женщины перестали следить за собой, за гигиеной. Или им не дают такой возможности? Но именно для этого начальниками и персоналом в таких учреждениях и подразделениях ставят женщин. Они лучше мужчин понимают особенности быта женщин, их потребностей.

— В основном медики? — спросил Сосновский Панову. — Попавшие в плен в первый год войны?

— Есть и медики, и летчицы. Но тех, кто попадал в плен в первые два года, у нас почти нет. Немцы сразу расстреливали летчиц и медиков из-за зеленых петлиц. Думали, что это пограничники. Есть и гражданские, кто был угнан на работы в Германию и подозревается в пособничестве фашистам.

Михаил остановился посреди прохода между деревянными двухэтажными нарами и, закрыв глаза, взялся двумя пальцами за переносицу. Лицо… Знакомое, очень знакомое… Длинные волосы обрамляют лицо, взгляд. Он помнил такой взгляд, эту манеру опускать глаза, а потом сразу вскидывать их, глядя человеку прямо в глаза. Ввалившиеся щеки, запавшие глаза, серый цвет кожи, тонкие губы. Не то, не то… они здесь все выглядят не очень хорошо… Давно, 39-й год, июль, Белоруссия. Все, вспомнил! Его вернули тогда из Германии и сразу попросили опознать кое-кого по фотографиям. Немцы готовились, по сведениям нашей разведки, оккупировать Польшу. На границе появились люди из абвера. Валевская, Лида! Он знал ее еще по Москве, и тогда, в 39-м, она должна была остаться на территории Польши, которую позже оккупировали фашисты.

— Лида? — Сосновский повернулся и подошел к сидевшей на нарах женщине в порванных на коленках чулках и сползшем с плеч шерстяном платке. — Ты узнаешь меня, Лида?

Женщина не сразу подняла на него глаза. Она какое-то время смотрела перед собой вообще без всякого выражения, хотя тот первый взгляд, который она бросила на Михаила, когда он проходил мимо, подсказал, что женщина его узнала. Кто-то из женщин, сидевших неподалеку, стал оборачиваться, и Сосновский решил, что не стоит привлекать внимание к несчастной. Когда они вышли из помещения, он спросил Панову:

— Кто эта женщина? Что вы о ней можете рассказать?

— Это молчунья, — с недоброй усмешкой ответила сопровождающая. — Можно посмотреть ее дело. Она не отвечает на вопросы, ничего не рассказывает о себе. Следователь принял решение отправить женщину на психиатрическую экспертизу.

— Не трогайте ее пока. Я наведу кое-какие справки и завтра сам поговорю с «молчуньей».

— Вы ее знаете? Встречались раньше?

— Завтра, все завтра, — сухо ответил Сосновский.

Но ничего выяснить Михаилу не удалось. Они с Шелестовым попытались с ведома Платова связаться с людьми, кто был причастен к той операции 1939 года. Но никого в Москве в данный момент не было. Шелестов предложил на следующий день поехать в лагерь вместе. И в зависимости от того, как сложится беседа с женщиной, «похожей на Лидию Валевскую», принять решение, вплоть до того, чтобы забрать ее на конспиративную квартиру в Москву под охрану НКВД.

— И еще раз, Михаил, — прежде чем принять окончательное решение, спросил Шелестов, — ты уверен, что это она?

Сосновский задумался, глядя за окно на Москву. Повернувшись к Шелестову, он заговорил, старательно подбирая слова.

— Ты же сам знаешь, Максим, ты работал в разведотделе. У каждого человека есть набор индивидуальных черт, от которых трудно избавиться, особенно если тебе в этом не помогают специалисты, которым они хорошо видны со стороны. Ты можешь изменить манеру говорить, изменить привычный жест, которым ты сдвигаешь край рукава пиджака, чтобы взглянуть на часы, жест, которым ты поправляешь шляпу. Но ты не сможешь сам избавиться от некоторых мимических особенностей, которые обусловлены, прежде всего, строением твоего лица, особенностями мышц лица. Ты не видишь себя со стороны, когда не смотришь на себя в зеркало, ты не видишь особенностей своего лица, когда смотришь на что-то с интересом, с осуждением, с одобрением. В разведшколах такими вещами с курсантами занимаются специалисты, особенно с теми, кого отправляют на нелегальную работу за рубеж.

— Валевскую, как я тебя понял, тогда как раз отправляли на работу за рубеж, — напомнил Шелестов.

— Валевская никогда не училась ни в каких разведшколах. Она в ОГПУ с восемнадцати лет. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году она была сотрудником СОУ.

— Что это за СОУ?

— Секретно-оперативное управление. Тогда в него входили и отдел контрразведки, и иностранный отдел. Мне про Валевскую вечером Платов рассказал такие подробности. Учитывая, что у нее польские корни, я догадываюсь, что она всю войну проработала в польском подполье, возможно, была на связи с Лондоном. Теперь доказать сложно, если мы ее не вытащим.

— Вытащим, если она пройдет по нашей теме, — пообещал Шелестов. — Если нет, тогда через Платова поручим ее дело взять на контроль. Нужно ее дело, и нужен следователь, который его ведет.

Звонок раздался в семь часов утра. Из Управления сообщали, что в женском блоке лагеря ЧП — покончила с собой одна из женщин. Старший лейтенант Панова сообщила, что у нее прозвище Молчунья. Она сказала, что майор Сосновский поймет и он должен срочно приехать. Шелестов и Сосновский, наскоро умывшись, бросились к машине. Максим сам сел за руль, а Михаилу велел не отвлекаться и вспоминать. Михаил смотрел вперед, придерживаясь руками то за сиденье, то за приборную доску во время бешеной езды, и пытался минута за минутой восстановить в памяти ту последнюю встречу на границе с Польшей. О задании Валевской он ничего не знал. Понимал только, что она готова к нелегальному переходу. Он даже не знал, под какой фамилией она пойдет и какая у нее «легенда». Как Лидию Валевскую он ее знал еще по ОГПУ, но то, что она могла уже тогда иметь отношение к разведке или контрразведке, даже не предполагал. Среди фотографий немцев он никого из старых знакомых не опознал. По берлинским его связям никто не проходил, и в лицо он никого не узнал.

— Что случилось, где она? — с ходу, даже не представившись, потребовал Шелестов.

Панова отдала привычно честь незнакомому подполковнику, который приехал с Сосновским, и повела в самый конец коридора. Здесь на полу в умывальной комнате лежала мертвая Валевская. С ее шеи даже не сняли связанные вместе чулки, на которых она, видимо, и повесилась.

— Вот здесь она висела, — указала Панова на водопроводную трубу под потолком. — Ее обнаружила дежурная по блоку.

— Как обнаружила? — нетерпеливо спросил Сосновский, глядя на поваленный табурет под трубой.

— Женщины после подъема и поверки пошли умываться и закричали, когда увидели повесившуюся. Прибежала дежурная. Ее сняли и вызвали меня. Я позвонила к вам в Управление.

— Ну вот и оборвалась ниточка, — проворчал Сосновский, присев возле тела и откидывая пальцем в сторону часть самодельной петли из чулка.

— Сама или помогли? — тихо спросил Шелестов.

— След на коже шеи уже проступает, — пожал Михаил плечами. — Табурет вон лежит. На руках ссадин и ушибов не видно. Но это теоретически человек должен был бы сопротивляться. А если она приняла смерть безропотно?

— Обычный двойной узел, — кивнул на трубу Шелестов, где еще виднелся чулок, перерезанный ножом. На трубе он был завязан обычным бытовым узлом. — Бабий узел.

После того как тело отправили в морг на вскрытие, оперативники через дежурного по Управлению вызвали в лагерь следователя, который вел дело «Валевской», а сами занялись опросом свидетелей и самой дежурной по блоку — худой высокой надзирательницы с ефрейторскими погонами на гимнастерке. И очень быстро выяснилось, что дежурная дважды отлучалась за ночь. Один раз по нужде во втором часу ночи, второй раз около пяти утра — в казарму за папиросами. Следовательно, кто угодно мог в эти промежутки времени совершить убийство, точнее, имитировать самоубийство. Начались допросы возможных свидетелей, но никто не видел Валевскую, заходящей в умывальную комнату. Правда не видели или боялись признаться, что видели? И видели еще кого-то, входящим следом?

— Мы теряем время, Миша, — к вечеру заявил Шелестов. — Ты же сам говорил, и следователь подтвердил, что женщина находилась долгое время в состоянии прострации, не отвечала на вопросы, ни с кем не общалась.

— Да, ты, наверное, прав, — кивнул Сосновский. — Жаль, что она сломалась. А ведь была сильной женщиной.

Оперативники собирались уезжать, оставив расследование этой смерти следователю НКВД, который и вел дело Валевской. Еще не старый, но абсолютно седой следователь приехал с портфелем, из которого извлек объемистую папку. Он быстрым шагом вошел в комнату для допросов и, облегченно вздохнув, буквально упал на свободный стул, бросив портфель и папку на стол.

— Думал, что не застану вас, — вытирая платком потный лоб и шею, заявил он. — Я только начал заниматься Урсулой Майнхард и еще не прошел по всей цепочке ее связей. Думаю, вам будет любопытно узнать, как и откуда она попала в этот лагерь.

Оперативники переглянулись. То, что Валевская проходила по документам фильтрационного лагеря как Урсула Майнхард, они знали, полагая, что это часть легенды разведчицы, под которой она работала в Польше. Но факт, что она попала сюда не из освобожденного концлагеря, не как военнопленная, был сам по себе интересен.

— Полтора месяца назад, — заговорил следователь, открывая папку, — группа советских бойцов из войсковой разведки засекла нескольких немецких солдат и офицеров, которые явно пытались пробиться на запад через линию фронта. Среди немцев была одна женщина, кстати, единственная, одетая в гражданскую одежду. Во время нашего стремительного наступления устойчивой и четкой линии фронта уже не было, и у немцев был шанс прорваться, но планы спутали армейские разведчики.

— Их взяли всех? — сразу же спросил Шелестов.

— Когда я знакомился с делом, то подумал, что все солдаты и офицеры были при задержании убиты, а вот в связи с новыми вскрывшимися обстоятельствами дела перечитал материалы и убедился, что это не так. Трое солдат были убиты в перестрелке. Они, по свидетельству разведчиков, прикрывали отход двух офицеров и женщины. Офицеров и женщину взяли живыми, но один из них попытался бежать и был убит при попытке к бегству. Он оказался мужем Урсулы Майнхард — гауптманом Юргеном Майнхардом.

— А пятый? Пятый? — Сосновский даже всем телом подался вперед, взволнованный таким поворотом дела.

— Пятый был жив. И он отправлен в другой лагерь, где содержатся немецкие пленные офицеры. По документам он значится как офицер немецкого военно-морского флота Бертольд Хофер.

— Твою мать! — возбужденно воскликнул Сосновский, вскакивая со стула. — Прошу прощения за мой немецкий… Значит, он жив и в лагере? Ничего себе сюрприз!

Глава 2

Невысокий полный майор все время снимал и протирал мягкой салфеткой очки в круглой оправе. Он явно нервничал и совершенно точно не понимал, в чем тут дело.

— Товарищи… Товарищ подполковник, — снова заговорил следователь Ямщиков. — Но я же действовал в рамках дела и в соответствии с той информацией, которую получил. Тут вот черным по белому написано, что группа немецких военнослужащих и одна гражданская женщина, по документам являющаяся законной женой немецкого офицера, пытались перейти линию фронта. И что при оказании сопротивления четверо немцев были уничтожены, а другие как военнопленные отправлены в лагерь для проверки. Женщина оказалась не военнослужащей и попала в лагерь гражданских лиц для проверки и вынесения решения относительно ее личности.

— И на этом вы закончили дело? — осведомился Шелестов.

— Ну разумеется. А что я должен был сделать еще? Женщина фольксдойче, проживала в Варшаве на момент оккупации Германией Польши. Впоследствии вышла замуж за немецкого офицера…

— Это понятно, — усмехнулся Сосновский. — А Хофер? Фрегаттен-капитан Бертольд Хофер?

— А что Хофер? — не понял следователь.

— Ну как бы это вам объяснить, — пожал плечами Шелестов, листая дело Хофера. — Морской офицер и не на море, почему-то в центре Польши, хотя по документам он служит в воинской части, которая на этот момент должна находиться в акватории Черного моря где-нибудь на берегу Румынии. Вы проверяли, запрос делали, где может находиться эта часть? И кто такой гауптман Юрген Майнхард?

— Просто пехотный капитан, по-нашему, — медленно проговорил следователь, понимая, что попал в какую-то неприятность, в чем-то сплоховал, но никак не мог понять, где и как.

— Да не просто пехотный капитан, — поморщился Сосновский. — Он офицер абвера. Точнее, того, что осталось от абвера и было передано в структуру СД[1]. Вот что, майор! Я по глазам вижу, что вы хотите это дело закрыть. Так вот, даже не пытайтесь. Ваше руководство будет сегодня же извещено об особенностях дела, о вновь открывшихся обстоятельствах.

Взволнованный, весь в испарине следователь Ямщиков ушел, и Сосновский с Шелестовым остались одни. Максим достал пачку «Казбека», бросил на стол и полез по карманам искать спички. Рассеянно ощупывая карманы, он заговорил:

— Ну что у нас имеется на этот час, Миша? Твоя знакомая, разведчица, вместе с мужем — офицером СД и еще четырьмя немцами пыталась пробиться на запад через линию фронта. Трое солдат с ними — это не так важно, а вот то, что вторым офицером был морской офицер, который непонятно что делал в Польше на момент ее полного освобождения от нацистов, — это вопрос.

— Офицер СД убит, — продолжил размышлять вместе с командиром Сосновский, — его жена у нас в лагере неожиданно совершает самоубийство, в котором мы подозреваем убийство. Причем у нас пока нет сведений о характере ее работы за линией фронта, но среди предателей и перебежчиков она не значится. Значит, работала без подозрений в свой адрес. Жаль, мы не можем пока встретиться с человеком, который ее курировал с нашей стороны.

— А ты не думаешь, Миша, что Валевская могла просто сломаться? Попала к своим, и ей не верят, она в отчаянии, она не хочет жить!.. Разберемся по ходу дела и с этим вопросом, но то, что морячок не простой, — это очевидно. Пошли! Пора начинать с ним беседовать.

…Шелестов нахмурился, когда увидел, как живут пленные немецкие офицеры, и вспомнил, как порой в некоторых лагерях живут бывшие советские военнопленные. В барак оперативники не стали входить, лишь осмотрелись на территории лагеря. Почти все немцы были в форме, многие следили за собой, были тщательно выбриты, под кителями виднелись чистые выстиранные рубашки. Были, конечно, и те, кто начал опускаться, перестал бриться и мыться. Таких, конечно же, сторонились. Пленные этой категории сидели отдельно, понуро повесив голову. Оперативники обратили внимание, что пленные не бродили просто так по территории, а собирались в основном в кучки и о чем-то беседовали. Может быть, обсуждали положение на фронте, а может, и послевоенное мироустройство. Но все же чувствовалась тревожность в лицах немцев. Наверняка многие знали, что ведется расследование преступлений нацистов на советской земле, работают военные трибуналы и нескольких офицеров уже приговорили, в том числе и к высшей мере.

Оперативники смотрели на территорию, куривших офицеров и пытались угадать, кто из них окажется Бертольдом Хофером. Правда, никого в морской форме среди пленных они не видели, а в материалах дела не было зафиксировано, в какой одежде был арестован Хофер. Наконец из-за угла новенького деревянного барака появились двое офицеров из охраны лагеря, которые вели к воротам невысокого немца в морской шинели и без головного убора. Сухощав, волосы аккуратно зачесаны назад, видны глубокие залысины. Походка совершенно не морская. Идет уверенно, как по плацу. Руки немец не держал за спиной, хотя это, возможно, здесь и не требовалось от пленных.

— Товарищ подполковник, арестованный Хофер доставлен, — доложил капитан НКВД.

Повинуясь кивку, офицер сделал шаг в сторону, и в комнату вошел тот самый немец в морской шинели. Сосновскому понравилось, что немец, войдя в помещение, первым делом бросил взгляд по сторонам и только потом — на двух советских офицеров, которые его здесь ожидали. «Профессионально, — подумал Михаил, — он оценивает не наши лица и глаза, не нашу манеру поведения, понимая, что мы можем неплохо играть, изображая кого-то, ведя свою игру, а помещение, выбранное для допроса. Оно может объяснить многое. Это не общая комната для допросов, а кабинет заместителя начальника лагеря. Значит, будет не просто допрос, значит, эти двое русских не просто следователи».

— Садитесь, Хофер, — сказал Сосновский по-немецки. — Вы правильно поняли. Мы не просто будем вас допрашивать по известному вам перечню вопросов. Нас интересует именно ваша личность, ваша работа в разведке Гелена.

— Простите, я не понимаю вас, — пожал плечами немец, глядя открыто и несколько уныло. — В СД я не состою и никогда не состоял, абвера уже нет. Я обычный хозяйственник.

— Ну, перестаньте держать нас за новичков в разведке, — рассмеялся Сосновский. — Мне вам рассказать, что я имел в виду? Одна из структур военной разведки Германии — отдел «Иностранные армии Востока» — создана десятого ноября тридцать восьмого года как 12-й отдел Генерального штаба армии. Нам известно, что с ноября тридцать восьмого по март сорок второго года им командовал полковник Эберхард Кинцель, а с первого апреля сорок второго года по приказу начальника Генерального штаба генерала Франца Гальдера отдел возглавил полковник Райнхард Гелен. Так? Все правильно? В ведении Гелена находилась оперативная разведка на советско-германском фронте. Его служба работала параллельно с другими немецкими спецслужбами — абвером адмирала Вильгельма Канариса (в подчинении 1-го отдела абвера) и политической разведкой Вальтера Шелленберга. И Канарис, и Александр Целлариус, да и вы тоже — выходцы из военно-морского флота, из разведки кригсмарине[2].

— Ну вы правы, только я не разведчик, — пожал плечами Хофер. — Я снабженец, хозяйственник.

Шелестов молча слушал. За четыре года войны вся группа, а не только Сосновский, хорошо освоили немецкий язык. Правда, никто, кроме Михаила, не владел настоящим берлинским произношением. Это выдавало его и сейчас. Все же Хофер посматривал на Сосновского с большей настороженностью, чем следовало в его положении.

— Расскажите еще раз, господин Хофер, — попросил Шелестов, — при каких обстоятельствах вы попали в плен.

— Надеюсь, это не праздное любопытство, — попытался улыбнуться немец. — Вы же пронимаете, что это довольно сильные и неприятные воспоминания.

— Война, — холодно напомнил Шелестов. — И ваша страна напала на мою страну. Надеюсь, вам понятно, что снисхождение с нашей стороны — вещь возможная, но не обязательная. Поэтому оставим в стороне эмоции и перейдем к ответам на наши вопросы. Итак, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с гауптманом Майнхардом?

— Ну хорошо. — Хофер начал озабоченно барабанить пальцами по крышке стола. — Я действительно имею отношение к немецкой разведке, но уверяю вас, что не более как специалист по обеспечению. Я прибыл в Польшу с инспекцией из Берлина, чтобы спланировать эвакуацию имущества разведывательных подразделений в районе Кракова, но там уже были ваши части, и мне пришлось уносить ноги. Мы попали в одну машину с Майнхардом и его женой. Я не знал, что Урсула его жена, узнал только позже, когда нас взяли в плен и были убиты трое наших солдат. Гауптман решил сбежать, чтобы привести помощь, но был застрелен. Глупый поступок! Ну какую помощь и где он намеревался найти? По-моему, он просто струсил и бросил жену.

— Допустим, — кивнул Сосновский. — Но раз вы прибыли инспектировать проведение эвакуации разведывательных служб, у вас должны быть адреса, названия подразделений.

— Что вы! — взмахнул рукой Хофер. — Вы полагаете, что меня допустят до таких сведений, как расположение и эвакуация разведывательно-диверсионных школ? Нет, этим занимаются, я полагаю, другие люди с большей степенью информированности. Моей задачей были разведывательные подразделения при армейских штабах, но вот до штабов я так и не добрался.

Немец явно выкручивался. Лететь в командировку фактически на передовую и не иметь четкого задания, точных координат и связи с конкретными руководителями на местах — нелепость. Применительно к германской военной машине — нелепость в квадрате. Оперативники стали выяснять, хотя бы какие дивизии, корпуса, армии фигурировали в списке Хофера, но и тут он начал путаться и оправдываться, говоря, что потерял связь сразу по приезде из-за внезапно начавшегося русского наступления.

Сосновский старательно записывал номера и названия частей, которые называл немец. На этом пока первый допрос можно было заканчивать и приниматься за проверку сведений — точно ли названные Хофером части и соединения находились на указанных участках советско-германского фронта. Если находились, то есть ли в лагерях штабные офицеры из этих частей, которые могли бы подтвердить полномочия Хофера. На это уйдет уйма времени, но другого выхода хоть что-то выяснить про Хофера пока не было.

Хофер этой ночью не спал. Обдумать предстояло многое, а ситуация менялась буквально на глазах. Откуда такое внимание к нему у русских, что могло измениться? Хофер мог рассчитывать только на спокойное сидение в русским лагере в ожидании, когда его после окончания войны обменяют и отправят в Германию. А война заканчивалась, это было очевидно каждому человеку, кто имел хоть самую малость информации о ситуации на фронтах, о продвижении Красной Армии с востока и союзных сил им навстречу с запада. То, что русские используют военнопленных на восстановлении своих городов и промышленных предприятий, разрушенных за эти годы, Хофер знал. Но офицеров на такие работы, как правило, не гоняли. С ними подолгу работали следователи, пытаясь обвинить в военных преступлениях против советского народа. Кое-кого увезли и осудили. Это Хофер знал. Знал он и то, что нескольких старших офицеров вермахта и СС осудили на смертную казнь.

То, что ему советские следователи смогут инкриминировать какие-то преступления в рамках нарушения международных конвенций о правилах ведения войны, Хофера не беспокоило. Он не был армейским офицером, не воевал на линии фронта, но в этом была и проблема. Вырваться из советского плена, имея в прошлом отношения к немецкой разведке, скорее всего, невозможно. Значит, надо лавировать, оправдываться, путать следователей, советскую разведку. А ведь эти двое, майор и подполковник, были из разведки. Очевидный факт. Особенно если учесть берлинский говор того майора. Спасало то, что погиб Майнхард, а с его женой Хофер действительно не был знаком. Майнхард просто запаниковал и спутал этим все планы. Они должны были пробиваться не в сторону Берлина, где русские, судя по всему, начали наступательную операцию, нацеленную именно на столицу. Майнхард и Хофер должны были пробиваться в сторону Румынии. Но какого черта он потащил за собой жену? Вот уж непозволительная роскошь для разведчика — иметь эмоции и привязанности. Но теперь это позади, теперь нужно продумывать линию поведения, но придумать ничего не удавалось. Да был ли смысл в этом?

Все кончено, Берлин падет, сколько бы ни пытались его оборонять. Вермахт деморализован, фольксштурм не сможет противостоять Красной Армии, которая училась воевать почти четыре года и научилась. Да так, что ее не остановить. Союзники, которые по-настоящему не были никогда союзниками Советов? Неизвестно, какую они поведут игру. Однозначно будут делить Европу, но на Востоке еще ничего не кончено. Нет, глупо надеяться на что-то, глупо. Все кончено, все погребено, миллионы погибших, и никакого результата. Во имя чего все было, во имя каких идеалов? Хофер потер пальцами виски и чуть было не застонал в голос. Патетика, вдохновение от лозунгов и ощущения величия нации. А закончилось все позором нации, падением, крушением всех идеалов.

А может, все это послать к чертям? Мысль была не новая, она часто посещала немецкого офицера. А ведь когда-то он грезил о море! Мечтал возвращаться и видеть, что тебя на берегу ждет самая красивая девушка на свете. И ее объятия, и ты, пропахший морем, суровый моряк. Юношеская романтика всего за несколько лет сменилась какими-то старческими желаниями: приобрести тихий домик на берегу реки, чтобы был сад, писать мемуары или просто выращивать розы. Тишина и покой. И не вспоминать, не думать об ужасном прошлом, о том времени, когда война перемолола не только всю Европу, она перепахала, перевернула половину мира! Но не привела к тому, о чем грезили миллионы немцев. Оболваненные, одураченные, идущие за фюрером на смерть, погибшие, но так ничего и не достигшие. Да и не могли ничего достичь, потому что все это чистейшей воды утопия! И как же нас должны ненавидеть русские! И не потому, что мы проиграли, а потому, что мы их хотели уничтожить как народ. Пока мы шли вперед, я об этом не думал, а когда русские стали нас бить, до меня дошло, что они тоже люди, тоже хотят жить. И они не такие животные, какими их описывали лидеры рейха. Они во многом даже благороднее чистых арийцев, черт бы побрал эту спесивую касту! Устал…

Лагерь был новый, построенный всего полгода назад. Добротные деревянные бараки запирались на ночь, и территория лагеря патрулировалась солдатами конвойного батальона. Лагерь по периметру огорожен столбами с колючей проволокой, снаружи установлены несколько вышек с прожекторами, которые включались по мере необходимости. В остальное время в темное время суток лагерь освещался обычными уличными фонарями на столбах. Даже ворота не были сплошными, сколоченными из досок или сваренными из листового металла. Обычная деревянная рама и та же самая колючая проволока. Здесь, как и на вышках, стоял круглосуточный пост. Простая и надежная система изолирования.

Около четырех часов утра караульный на угловой вышке заметил чье-то движение в кустарнике метрах в пятидесяти от проволоки. Ночь была темная, на пасмурном небе ни звездочки. И под утро вдруг поднялся ветер, который стал разгонять тучи. Солдат уже замерзал в шинели и решил накинуть на плечи тулуп, когда вдруг в свете луны, на минуту показавшейся в разрыве туч, увидел, как кто-то двигается. Сначала ему показалось, что это собака, но почти сразу он увидел человека в ватнике, старой солдатской шапке и кирзовых сапогах.

Щелкнув тумблером, караульный, как и полагалось в подобных ситуациях, включил прожектор. Яркий луч, направленный на проволочное ограждение, скользнул к кустарнику, и человек тут же вскочил и бросился бежать. Возле оврага среди зарослей молодого осинника он исчез. И тут же тонким зуммером отозвался полевой телефонный аппарат.

— Что у тебя там, Зинченко?

— Человек какой-то к проволоке близко подошел. Лучом пуганул, он в сторону оврага убежал.

— Внимательнее там, не выключай прожектор, — приказал начальник караула, и сразу его голос стал тише и глуше, как будто он приказывал кому-то в караульном помещении. — Давай Игошина с собакой туда, а сам возьми пару человек из отдыхающей смены и на «полуторке» сгоняй к оврагу.

… Утром Шелестову передали сообщение из лагеря для немецких офицеров, в котором они были вчера с Сосновским. Начальник караула доложил, что ночью была проведена попытка проникновения в лагерь снаружи и имеется важная информация. Отправив Сосновского в другой лагерь, знакомиться с делами офицеров, Шелестов выехал на место происшествия.

Начальник караула, молодцеватый энергичный капитан Васильев, уже сменился, но ждал Шелестова, чтобы отрапортовать вместе с начальником. Максим был хмур не только потому, что не успел позавтракать и толком выспаться. Что-то уж слишком часто стали случаться в лагерях ночные происшествия. Начальник караула сразу перешел к делу, зная, что начинать надо с главного, а мелочи оставлять на потом.

— В четыре десять утра на вышке номер три постовой включил прожектор и направил его на прилегающую наружную территорию. Я сразу связался с ним по полевому телефону, и он сообщил, что в нескольких десятках метров видел человека в кустах. Под лучом прожектора человек попытался скрыться.

— «Попытался»? — сразу ухватился за это слово Шелестов. — Это значит, что скрыться ему не удалось.

— Никак нет, товарищ подполковник, не удалось, — чуть сконфуженно отозвался Васильев. — Убит при задержании. Точнее, застрелился он.

— Тьфу! — не сдержался Шелестов. — Когда же у нас бойцы и командиры войск НКВД научатся брать живым врага, научатся понимать, что только живой враг важен, мертвый никому и ничего не расскажет!

— Виноваты, товарищ подполковник, — чуть дернул недовольно плечами капитан. — Мы проводника с собакой пустили за ним, а потом догнали на машине. Мы даже не собирались стрелять, в переговоры вступили. А он что-то сжечь попытался. Ну я понял, что от важных улик избавляется. Тут мы и бросились на него, а он пистолет под подбородок, и… мозги наружу.

— Собака его не догнала? — уже спокойнее спросил Шелестов, понимая, что бойцы не виноваты.

— Догнала, — вздохнул Васильев. — Только он ее из пистолета. Хороший был пес Абрек. Один из лучших.

— Где тело?

— В холодном сарае лежит пока. Скоро приедет машина с представителем Управления НКВД, и труп отвезут на вскрытие. Будете смотреть?..

Тело лежало на полу, обильно усыпанном старой соломой. Солдатская плащ-палатка, на которой его сюда привезли и положили, вся пропиталась кровью. Спрашивать про то, каким оружием пользовался этот человек, было бесполезно. И так видно, что может натворить пуля из армейского ТТ на коротком расстоянии. Затылка у подозреваемого не было. Лицо бледное, глаза чуть прикрыты, рот раскрыт, и во рту виднелись желтые прокуренные зубы. «Простой сельский мужик», — подумал было Шелестов, но тут увидел, что на одном коренном зубе у убитого имеется коронка. Хорошая, добротная коронка. Никогда еще Максим не видел у простых селян таких коронок. Мосты видел, но чаще просто следы выпавших зубов. Ватник на левой руке изодран, и, по-видимому, сделали это зубы собаки. Колени обычных брюк из шерстяной ткани и ношеные кирзовые сапоги были в грязи. Значит прятался, где-то тайком пробирался. И локти тоже грязные, а вот ладони почти чистые. Берег руки или помыл в какой-то весенней луже. Хотя если его гнали прямо от проволоки, то не до мытья рук было человеку.

— Обычно из лагерей бегут, а это, кажется, пытался пробраться внутрь? — спросил Шелестов. — Редкий случай.

— Может, письмо хотел передать или подбросить в условное место, — предположил Васильев. — Он его-то потом и пытался сжечь, да не получилось. Ветер спички задувал, а спрятаться от ветра было негде.

Письмо, к счастью, оказалось целым: подгорел лишь один угол листка бумаги. Написано оно было по-немецки, хорошим почерком и явно не на коленке и не в лесу, а в доме за столом. Аккуратно уложив письмо в папку, Шелестов сначала позвонил Платову, попросил его принять и, когда тот согласился, сразу направился к нему. Комиссар госбезопасности уже ждал, и письмо незамедлительно отправили в лабораторию и к переводчику. А Шелестов начал рассказывать обо всех обстоятельствах происшествия. Платов слушал внимательно, не перебивая, глядя на собеседника пристально своими глубоко посаженными глазами, как будто впитывая ими информацию.

— И как вы думаете, — наконец, спросил Платов, — зачем этот человек ползал вдоль проволоки ночью, с письмом в кармане, которое он при первой же опасности попытался сжечь?

— Пытаться таким образом проникнуть в лагерь — бесполезное занятие, — покачал Шелестов головой. — Перебросить записку через проволоку на территорию для кого-то из содержащихся в лагере немцев? Но для этого нужно подойти к самой проволоке, а это опасно. Его и так заметили даже на расстоянии примерно в сорок шесть метров, я промерил это расстояние шагами.

— Ну не ждал же он там в кустах получателя письма, — усмехнулся Платов.

— Нет, не ждал. Получатель, а точнее, как я думаю, посредник, должен был прийти на это место позднее и забрать письмо. На эту мысль меня навела одна находка во время осмотра места, где был замечен неизвестный. Это продолговатый кусок дерева, по сути, обломок сучка, который кто-то очень аккуратно и старательно выдолбил изнутри.

— И вы его… — насторожился Платов.

— Оставил на месте, — поспешно пояснил Шелестов. — И организовал скрытое наблюдение за этим местом, но думаю, оно не понадобится. Дело в том, что в лагере есть гражданский персонал из вольнонаемных. Они используются для хозяйственных дел, потому что немецких офицеров для работ не используют, в отличие от лагерей, в которых содержатся нижние военные чины. В том числе ежедневно или через день совершается обход территории за проволокой. Это делает бригада из шести человек — четверо мужчин, в основном пожилых, и две женщины. Это все лагерные уборщицы, прачки, плотники, ремонтники, ну и им подобные. С бригадой обычно идет один человек из числа охраны лагеря. Они собирают мусор, если таковой найдется, вырубают кустарник, чтобы обзор охраны был лучше, ну и все такое прочее.

— Хорошо, что вы обратили на это внимание, — похвалил Платов. — Значит, получается так, что «почтальон» бывает в составе этой группы гражданских уборщиков наружной территории. Но самое неприятное то, что охрана лагеря нашумела, она привезла тело убитого в лагерь. И значит, получатель и «почтальон» все поймут, и этот канал связи станет нам недоступен.

— Я предлагаю все-таки рискнуть, Петр Анатольевич, — предложил Шелестов. — Сегодня бригады уборщиков не будет, это мне обещали. Тело привезли ночью в кузове машины, и его никто не видел. Заберут тело на вскрытие тоже максимально скрытно. Чтобы именно гражданский персонал этого не увидел, не узнал о теле. А ночью я предлагаю письмо положить в найденный мною «контейнер» и узнать, кто его заберет. Дальше будем работать с этим человеком.

Через час специалист лаборатории доложил, что первые выводы они успели сделать. Шелестов, который все это время трудился над рапортом по поводу происшествия в лагере, явился в кабинет Платова. Молодой капитан в очках с тонкой металлической оправой, которая делала его похожим на студента-старшекурсника философского факультета, открыл папку, натянул на руки тонкие хлопчатобумажные перчатки и взял письмо.

— Обгоревшая часть бумаги нам очень помогла, — сказал он, — хотя и по структуре, которую мы рассмотрели фотоспособом, ясно, что бумага не советского производства, а европейского. Предположительно, немецкого. Эта технология производства чернил называется «саксонская». На юге Европы, например, в Италии, немного другие особенности компонентов. Что касается почерка, то писал письмо определенно немец, мужчина. Причем человек, которому в жизни приходилось много писать чисто технически. Немецкая скоропись. А вот что касается содержания, то здесь выводы делать придется оперативникам. Никакой конкретики, сплошные намеки, оставляющие на душе ощущение тягостности. Вот дословный перевод на русский язык.

— Переводил русский, владеющий немецким? — сразу же спросил Шелестов.

— Переводили двое, — чуть улыбнулся капитан. — Один — русский, знающий немецкую филологию, второй — немец, хорошо знающий русский язык. Это продукт их коллективного творчества.

Капитан протянул Платову лист с переводом, напечатанным на машинке, достал из папки еще один экземпляр перевода и протянул Шелестову.

«Мы понимаем, как вам сейчас трудно. Так же трудно всему немецкому народу и единственному близкому вам человеку. Но об этом человеке мы позаботимся, мы все сделаем, чтобы он не знал нужды и боли. И мы надеемся, что вы, оценив нашу заботу и доброту, тоже сделаете все от вас зависящее. Наберитесь мужества и верьте нам. Скоро для вас многое изменится, и мы снова окажемся в одном строю. Море, омывающее каменные плиты свободного города, должно вдохновлять вас на мужество и самопожертвование ради нации и близкого вам человека. Верьте, помощь близка».

Капитан ушел, а Платов и Шелестов остались в кабинете, вдумываясь в слова записки. Здесь ничего не сказано и в то же время сказано очень многое для человека, который способен понять эти намеки и недоговоренности. Ведь в этом письме явно что-то хотели сказать, в таких письмах значение и глубокий смысл имеют каждое предложение, каждый оборот.

— Ну и что вы думаете о содержании этого письма? — спросил Платов.

— Писали, очевидно, человеку, который сидит у нас в этом лагере, — пожал плечами Шелестов. — Скорее всего, для человека из охраны или вольнонаемного нашли бы иной способ передачи записки. Более простой. Это, так сказать, базовое заключение. А вот начало, как мне кажется, — это откровенный шантаж.

— Да, очень похоже на угрозу, — согласился Платов. — Мне очень не понравилось перечисление «не знал нужды и боли». Так обычно пишут о человеке, который не способен позаботиться о себе сам: старик, пожилые родители, ребенок, возможно, больной ребенок…

— Женщина, — вставил Шелестов.

— Женщина, жена, — согласился Платов. — Человек, к которому пишут, должен что-то сделать или, наоборот, не сделать. Например, бежать из лагеря и совершить диверсию, которую ему не удалось сделать в прошлом из-за того, что он попал в наши руки. Или не сделать — не выдать нам тайны вражеской разведки, не рассказать о своей причастности к разведке.

— Возможно, ему обещают молчать, а взамен гарантируют, что смогут помочь совершить побег и вернуться за линию фронта. Хотя тот, кто писал, должен знать, что линии фронта скоро может вообще не быть, как и самого фронта.

— Но получатель этого не знает точно, — задумчиво подсказал Платов. — Может быть, ему пытаются внушить, что на фронте не так все плохо. Знаете, мне уже приходилось слышать заявление, что мы сумели отбросить врага, когда тот стоял у стен нашей столицы. Так почему же теперь немцы не смогут отбросить нашу армию и снова пойти вперед на восток?

— Мнение такое может существовать, — отозвался Шелестов, — только я не думаю, что в разведке немцы стали бы держать дураков. Вера в победу должна на чем-то основываться. У нас в декабре сорок первого были ресурсы для такой операции и последующего победоносного завершения войны у стен Берлина. У немцев таких ресурсов не было даже в сорок первом, и тем более нет их сейчас. Они готовились к молниеносной войне на несколько месяцев, но никак не на четыре года.

— Ну фанатики встречаются всюду. Ведь верят же некоторые в возрождение рейха даже после того, как падет Берлин. Но я с вами согласен по другой причине. У всякой силы есть хозяин. И если один отдал богу душу, то всегда найдется другой, который станет ее хозяином. Давайте-ка обратимся к последним строкам записки.

— Вы про море? — спросил Шелестов и нахмурился, покусывая губы. — Я все время пытаюсь отбросить совпадение, не хочу показаться субъективным. Море — намек человеку, который его любит, который, может быть, родился в этом городе на берегу моря. А может быть, он моряк. А в лагере у нас только один морской офицер — Бертольд Хофер. Таких совпадений не бывает.

— А если это не совпадение? Вспомните, при каких обстоятельствах Хофер попал в плен. И в какой компании. Генерала или полковника разбитой армии вызволять из плена, как правило, незачем. Толку от него уже нет. А вот человека из разведки бросать в плену опасно. И расточительно!

— Прибалтика? — спросил Шелестов. — Таллин, Целлариус? Думаете, Хофер из его бюро?[3]

— Нет, не думаю. Такого примечательного человека среди сотрудников Целлариуса не было. Но море, немецкий город, определенно немецкий. А мы пока что освобождали прибалтийские республики и Польшу. Может быть, Данциг?

— Данциг? Почему именно он? — удивился Шелестов.

— Потому что у этого города очень удобное географическое положение, — развел Платов руками, — и он всегда стремился к самостоятельности, и часто ему удавалось это. И всегда его пытались заполучить воинственные и жадные соседи. В XVI веке он стал польским городом, а в конце XVIII века вошел в состав Пруссии, а потом и Германии. Борьба за «Вольный город Данциг» активно продолжилась в начале нашего века, даже Лига Наций вмешалась и пыталась унять страсти. А эта война, я имею в виду Вторую мировую, началась как раз в Данциге. В октябре тридцать девятого Данциг стал германским, а война покатилась на восток. Большая часть населения Данцига — немцы, и в конце войны там скопилось много немецких войск, много госпиталей, судов и даже несколько подводных лодок на верфях. И еще один важный момент, если вы не следите за сообщениями Совинформбюро. Данциг был недавно освобожден Красной Армией — в марте.

— Так, — задумчиво произнес Шелестов. — Морской город-порт, большая часть населения немцы, военный флот, и совсем недавно мы его освободили. И у нас в плену сидит немецкий военный моряк, и ему могли принести письмо с упоминанием кого-то близкого ему. Скажу, что большая часть этой схемы мне кажется натяжкой, но все факты, которые мы имеем, очень уж удачно ложатся в вашу схему, Петр Анатольевич. Но тогда есть смысл передать письмо Хоферу? Посмотрим на его реакцию. А может, просто вызвать на допрос и вручить послание, перехваченное у гитлеровцев?

— Отречется, открестится обеими руками, — пообещал Платов. — Вы заметили во время беседы в нем какие-то сомнения, внутреннюю борьбу, желание выжить, бросив все, как никчемную попытку добиться призрачного результата неизвестно для кого? Кажется, вы рассказывали, Максим Андреевич, что он пытался играть с вами, лицедействовать. Держался хорошо и уверенно.

— Пожалуй, да, — вынужден был согласиться Шелестов. — А если и было в нем нечто такое, то он очень хорошо это скрывал. Сильная личность, согласен. С ним работать будет не просто. Ключик к нему будем искать, даже если этот ключик и не здесь.

Выйдя от Платова, Шелестов позвонил в лагерь, в котором должен был находиться Сосновский, и попросил его приехать в лагерь, в котором содержался Бертольд Хофер. Сам Шелестов, предварительно переодевшись во все черное, лично подобрался к тому месту, где лежал «контейнер», и вложил в него записку. Разумеется, не оригинал, не ту, которую забрали у застрелившегося агента, а старательно переписанную уверенной рукой. Поджигать край записки, чтобы она стала похожа на оригинал полностью, он не стал. Незачем будить подозрения у «адресата», что с «почтальоном» случилась беда. Пусть причины стрельбы прошлой ночью останутся для всех загадкой. Мало ли что там могло случиться. И не обязательно этот шум мог подняться из-за «почтальона». Да и сомневался Шелестов в том, что Хофер, если это именно ему предназначалась записка, или другой возможный адресат ждали этой записки. Она оставляла впечатление неожиданного предостережения и напоминания, что о тебе помнят и тебя не забудут.

Приехал Сосновский, и Шелестов, поручив на всякий случай наблюдение за местом нахождения «почтового ящика» толковому офицеру, уселся со своим напарником в кабинете начальника лагеря. Полковник Хатынов принял командование над этим лагерем еще в феврале 43-го, когда тот только отстроили и сюда хлынули пленные, в том числе и из Сталинграда. Лагерь был фильтрационным уже тогда, и пленные тут больше чем на пару месяцев не задерживались. А вот постоянный состав как раз и не был по-настоящему постоянным. Многие бойцы забрасывали командира рапортами с просьбой отправить на фронт. Приходилось идти навстречу, разрешать. И вместо них приходили молодые, неопытные, которых приходилось снова учить. По той причине, что большинство солдат и офицеров рвались на фронт, часть функций пришлось переложить на плечи вольнонаемных граждан. Руководство НКВД, понимая сложившуюся ситуацию, разрешило использовать гражданских людей на хозяйственных работах внутри лагеря, если эти работы не связаны с охраной, конвоированием или соблюдением секретности.

— Вот список, товарищи, — полковник положил перед Шелестовым листок бумаги, исписанный неровным торопливым почерком. — Вольнонаемных у нас работает, конечно, больше, чем в этом списке, но за проволоку с обходом для уборки мусора и устранения помех для обзора мы направляем не всех. Повара не ходят, прачки, два водителя-тракториста у нас. Тоже не привлекаем. А вот из этого списка и назначаем бригаду, когда через день, когда через два. И, конечно, в сопровождении офицера лагеря.

— Мы поняли вас, Антон Алексеевич, — кивнул Шелестов, — вы, пожалуйста, охарактеризуйте каждого из этого списка. Все, что знаете о его прошлом, тоже упомяните.

— Сказать могу, это правда, — согласился полковник, старательно разгладив седые волосы на крупной голове. — Тут ведь все не один год работают. Паек у нас хороший. Личные дела, понятно, в кадрах хранятся, в Управлении. Но я лично с каждым беседовал, когда принимал на работу. Да и на глазах они все у меня, друг о дружке много чего узнать можно. Вот, скажем, Черкасов Макар Селиверстович. Плотник хороший, глазомер у него получше любой линейки или угломера, да и в работе за ним не угонишься. Любит свое дело. Живет тут недалеко в деревне Плугино. Вдовец он, сын на фронте погиб.

Хатынов действительно хорошо знал всех своих вольнонаемных работников. Наверное, он и солдат также знал всех, хотя их в батальоне охраны было 285 человек. Полковник методично и старательно рассказывал о каждом из своего списка. Всего в нем было восемь человек: плотник, два слесаря-сантехника, два электрика, маляр-штукатур и две женщины-посудомойки, по совместительству и уборщицы. Всех начальник лагеря характеризовал положительно, и это было объяснимо. Ведь иначе бы он у себя этих людей не держал. Режимный объект требует особо тщательного подбора персонала. Тут нет места разгильдяям, лодырям и пьяницам. Более того, посудомойки и плотник вообще жили на территории лагеря. Им некуда было возвращаться, их дома были разрушены во время боев, когда гитлеровцы подходили очень близко к Москве. Со слов Хатынова, доверия заслуживали все. И тем не менее кто-то должен был забрать письмо и передать его кому-то из немцев, содержащихся в лагере.

— Значит вы не верите, что кто-то из ваших вольнонаемных мог быть связан с врагом? — прямо спросил Шелестов.

Полковник нахмурился и принялся барабанить пальцами по столу, глядя на список, который держал в руках Максим. Вопрос был неприятным, а может быть, и далеко идущим, по мнению начальника лагеря. Уж он-то, проработав всю жизнь в этой системе, прекрасно знал цену ошибкам, которые, по мнению трибунала, граничили с предательством. А полковничьи погоны и прошлые заслуги в таких делах, как опять же показывал его довоенный опыт, не спасали.

— У меня не было ни малейшего повода сомневаться в ком-то из этих людей, — наконец, ответил Хатынов.

— Вот это я от вас и хотел услышать, — кивнул Шелестов. — Поступим следующим образом, Анатолий Алексеевич. Подберите нескольких наиболее толковых и исполнительных офицеров и сержантов, которым поручите незаметное, подчеркиваю, незаметное наблюдение за людьми из этого списка. А майор Сосновский пока отправится в ваше кадровое управление и досконально изучит личные дела этих вольнонаемных. Ночью я постараюсь вложить письмо в тот хитрый «контейнер» в кустах, а завтра буду сам наблюдать за вашей командой, которую вы отправите на уборку прилегающей территории за проволокой.

Оговорив все детали предстоящей операции, Шелестов вышел проводить Сосновского. Михаил остановился у машины, повернулся и, пристально поглядев в глаза Максиму, сказал:

— Мне все почему-то кажется, что ты чувствуешь какую-то неудовлетворенность или сомнение.

— Где-то мы что-то не доделываем, Миша, — отозвался Шелестов и, подняв лицо, посмотрел на ясное апрельское небо. — Тыкаемся, как слепые котята, а ведь тут все, в принципе, предельно просто.

— Я тебя понимаю, — усмехнулся Сосновский. — Мы ухватили кончик ниточки, настоящей ниточки, и очень не хочется ее оборвать. Знакомое чувство. Ну, ладно, давай рассуждать просто, так сказать, по-крестьянски. Скажи, кто из перечисленных в списке Хатынова имеет возможность не только подобрать записку, но и незаметно передать ее немецкому офицеру, которому она предназначена? Имей в виду, что я не сказал про посредника. В таких делах обычно не используют передаточное звено. Лишнее звено, лишний информированный человек в несколько раз увеличивает риск разоблачения и провала. Очень сомневаюсь, что записку сначала передадут кому-то другому, а от него она попадет уже к адресату.

— Ну если ты так ставишь вопрос, — Шелестов решительно махнул рукой, — то записку может передать любой человек из списка Хатынова. Каждый может попасть в жилую зону, в барак или во двор, в который разрешено выходить немцам, и там незаметно сунуть адресату записку. Одно маленькое «но» — попасть туда они могут лишь в случае поломки чего-то, когда требуется ремонт. Думаю, что такого случая придется ждать и день, и два, и неделю, а может, и месяц. Не гарантировано попадание «почтальона» в то место, где обитает адресат.

— Кроме… — поднял многозначительно палец Сосновский.

— Кроме посудомоек, — кивнул Шелестов. — Они почти весь день в столовой. Надо будет мне понаблюдать сегодня за всем процессом со стороны: как происходит у них тут кормление пленных, какого рода контакт между персоналом и немцами.

Чтобы не привлекать внимания, Шелестов надел солдатскую шинель с сержантскими погонами. Наблюдал за приемом пищи пленными немцами он и во время обеда, и во время ужина. Работала одна и та же, видимо, давно сложившаяся схема. Тем более что построена она была по принципу советской столовой. Пленные по очереди подходили к прилавку раздачи пищи, где повар и две его помощницы, которыми оказались как раз посудомойки Глафира Морозова и Полина Евстифеева, подавали немцам тарелку первого блюда, тарелку второго, два кусочка хлеба и стакан чая. Немцы, дождавшись, когда им нальют супа, брали свою глубокую тарелку и продвигались вдоль прилавка дальше. Здесь они получали тарелку каши, которую ставили на миску с первым блюдом, дальше брали ложку, хлеб и свой стакан с чаем. От прилавка они шли к длинным столам с лавками по бокам, где и полагалось принимать пищу. Схема не менялась, разве что во время ужина была одна тарелка, а не две. Контролеры ходили между столами, наблюдали за пленными. После окончания приема пищи отдавалась команда, и немцы вставали из-за стола, гуськом относили грязную посуду на большой стол в углу и выходили на улицу строиться. Их место занимала другая группа.

Ближе к вечеру, когда совсем стемнело, Шелестов был готов к выходу за проволоку. Ночь обещала быть темной, пасмурной. Погода снова испортилась и нагнала на небо тучи, из которых в любой момент мог пойти или снег, или дождь. Замечательная погода для секретных действий на местности. Тем более что снега на земле почти не осталось, и, значит, самое лучшее решение — это темное на темном. Пришлось облачаться в старую спецодежду, которая хранилась в кладовке, сапоги и черный ватник, даже лицо Максим испачкал грязью, чтобы оно не выдавало его в темноте.

Лагерь спал, только часовые на вышках зевали и поправляли ремни автоматов ППШ на плече. Хоть Шелестов и знал, что сегодня в его сторону не будет направлен луч прожектора, вести себя следовало все равно по-настоящему. Никто не знал, есть ли еще кто-то в лагере, кто мог следить за «почтовым ящиком».

Шелестов полз, стараясь не делать резких движений. Он подолгу лежал и прислушивался, смотрел на лагерь. Ватные штаны и фуфайка стали пропитываться грязной водой, но на это нельзя было обращать внимания. Максим дополз до кустарника и стал озираться. Если сучок с высверленным отверстием исчез, то это добавит оперативникам вопросов. Придется поломать голову о том, что делать дальше и как эту пропажу расценить. Но сучок оказался на месте. Как раз в том месте, где Шелестов его и бросил между двумя кустами. Он взял деревяшку, присмотрелся, на всякий случай проверил пальцем пустоту в нем. Кто знает, вдруг «почта» тут работает в обе стороны. Но в дырке ничего не было. Свернув записку трубочкой, Максим засунул ее в полый кусок дерева и снова положил его на место.

Утро прошло в лагере точно так же, как и вчера. Наблюдение за «почтовым ящиком» велось с трех мест непрерывно. Особенно после завтрака, когда была перемыта вся посуда и Хатынов отправил уборочную бригаду пройтись по прилегающей территории за проволокой. Шелестов с биноклем в руках присоединился к наблюдателям. С крыши мастерской было хорошо видно нужное место. Вот и бригада уборщиков добрела до кустарника напротив вышки номер 3. Ну же… Ну! Вольнонаемные шли без суеты, кто-то подобрал принесенную ветром тряпку… Один из мужчин лопатой подрубил и отбросил в сторону молодой куст. Все они прошли мимо «почтового ящика», никто даже не подошел к кустарнику в этом месте, даже не посмотрел в его сторону. Две женщины в этой группе вообще держались в этот момент ближе к проволоке, о чем-то разговаривая. Вся группа миновала нужный участок и удалилась. Наблюдатели, как и приказывал Шелестов, следили за уборщиками до самых ворот. «Почтовый ящик» мог оказаться не единственным, но ничего подозрительного увидеть не удалось. Ведро с мусором, собранным на улице, забрали и проверили. Ничего!

— Ну? — Хатынов вопросительно посмотрел на Шелестова и, все поняв без слов, развел бессильно руками.

Близилось время обеда. Снова переодевшись в форму сержанта, Шелестов зашел в столовую. Зачем? Он и сам не мог ответить, чего он ждал. Наверное, хотел понаблюдать за Хофером, поразмышлять, знает немец о письме, которое должно было попасть в лагерь, или не знает. Да и ему ли это письмо предназначалось…

Немец двигался в очереди к раздаточному прилавку. Лицо спокойное, равнодушное, на нем выражение полной апатии, как и у многих пленных офицеров. Вот Хофер подошел к прилавку. Глафира Морозова вместе с поваром взялись за большую пустую кастрюлю и унесли ее на кухню. Из другой кастрюли Полина Евстифеева стала наливать щи в тарелки и ставить перед офицерами. Каждый брал миску и двигался дальше. Вот и Хофер. Женщина налила щи в миску, немец взял ее и двинулся дальше. Он получил остальное и направился к столу.

Шелестов наблюдал за немцем, а мысли его метались в голове в поисках ответов, которые приведут к разгадке недавно произошедшего… Черт, что там? Максим насторожился. Оказалось, что пожилой седой немецкий полковник с эмблемами инженерной службы споткнулся и уронил на пол свои миски. Еда разлетелась по полу. Офицеры равнодушно бросили взгляд на несчастного и продолжили есть. За прилавком уже никого не было. Все кастрюли унесли на кухню. И тут со своей лавки поднялся Хофер, он подошел к полковнику, продолжавшему в растерянности топтаться на месте. Щелкнув каблуками, Хофер что-то сказал полковнику, а потом, вежливо взяв того под локоть, пригласил за свой стол, усадив напротив. Шелестов удивился, когда Хофер поставил перед полковником собственную миску со щами, к которой он еще не успел притронуться. Полковник растроганно попытался встать и отказаться, но Хофер его как-то уговорил. Прошла минута, другая, и вдруг немецкий полковник как-то странно напрягся, выронил из руки ложку и схватился за горло. Его лицо посинело, из широко раскрытого рта потекли остатки щей, капуста повисла на нижней губе. Полковник схватился рукой за край стола, а потом как-то беспомощно, боком повалился на пол.

Глава 3

В лагерь под Наро-Фоминском Буторина и Когана привезла полуторка, груженная ящиками из-под овощей. Ехать было неудобно, ящики все время валились на ухабах на голову, на спину. Но забираться в кабину, отправив в кузов сопровождающего, было бы некрасиво. Дело в том, что сопровождающим была румяная старшина с двумя толстыми русыми косами и милейшими ямочками на щеках. И оперативники, посмеиваясь, терпели неудобства. Хотя бы такое, пусть и несколько сомнительное развлечение на фоне рутины проверки лагерей, чтения протоколов допросов, изучения личных дел.

В лагере Буторина и Когана ждал начальник лагеря майор Рубин, извещенный о приезде оперативников из Москвы. Молодцеватый, подтянутый, он вышел встречать гостей в кителе и начищенных до невероятного блеска хромовых сапогах. Вообще-то, щегольским был не только внешний вид Рубина и его аккуратно подстриженных висков и усов. Даже фасад административного здания был старательно побелен в два цвета, а на окнах кабинета виднелись белые крахмальные занавесочки.

— Товарищи, позвольте с дороги предложить вам завтрак, — улыбнулся майор. — У нас завтрак уже прошел, но еда еще теплая, да и согреть недолго. У нас повариха Глаша такие изумительные булочки печет, что многим сразу довоенные деревеньки с бабушками снятся. Поверьте, невыносимо вкусные.

— Нет, давайте отложим эти вопросы до обеденного перерыва, — отмахнулся Буторин. — Вводите нас в курс дела, как ваше хозяйство устроено, как содержатся офицеры. И что дают допросы следователей. Сколько дел отправлено на рассмотрение трибуналов, сколько человек отпущено после проверок.

— В прошлом году выявлены двое предателей, товарищи, — бодро стал рассказывать майор, проводя гостей в здание, — троих забрали в Москву без объяснения. Наверное, разведка к себе взяла. В основном выходят как невиновные.

— Я смотрю, у вас корпуса разделены? — кивнул в окно Коган, когда они пришли в кабинет начальника лагеря и стали снимать шинели. — По какому принципу? Просветите.

Лагерь размещался во дворе бывшего электротехнического завода, эвакуированного на восток в начале войны. Многие здания пострадали от бомбежек, но часть из них восстановили, отремонтировали и обнесли колючей проволокой, устроив фильтрационный лагерь для офицеров Красной Армии, вернувшихся из немецкого плена.

— Принцип простой, — открывая сейф и доставая папки, отозвался Рубин. — Разделили по старшинству. В первом корпусе младшие офицеры, во втором — старшие. Генералов к нам не направляют. В третьем корпусе караульный батальон и гауптвахта.

— Что? — удивился Буторин. — Такая низкая дисциплина в батальоне охраны, что понадобилось устраивать гауптвахту?

— Никак нет, — сразу стал серьезным майор, испугавшись за свою репутацию. — Бойцы у нас сознательные, ситуацию понимают правильно. А вот с переменным составом бывает, что и нужна суровая рука закона и внутреннего распорядка. То зимой, значит, устроили драку с вновь доставленными, что-то там заподозрили в их истории. Под Новый год один старший лейтенант, из бывших фронтовых разведчиков, едва не ушел в «самоволку» за шампанским, как он сказал. Хорошо, заметили…

— Точно за спиртным или сбежать хотел? — сразу же насторожился Коган.

— Совершенно точно установлено. Да и следователи его трясли, как яблоньку. Нет, чист оказался перед совестью и законом. Выпустили, уехал под Рязань на родину… И сейчас вот дебошир сидит. Удивительно недисциплинированные товарищи к нам поступают, я вам скажу.

— М-да? — Буторин стал перелистывать бумаги в папке и, не поднимая глаз, уточнил: — Один только сидит? И за что же этот угодил?

— Морячок больно горячий. Говорит, что оскорбления не намерен терпеть. Выйдет и еще раз морду набьет. И сидеть намерен, пока завтра его следователь не приедет.

— Моряк? — почти в один голос спросили оперативники. — Откуда у вас моряк?

— Так это из концлагеря где-то там в западной Польше или в восточной Германии прибыл. Я точно не знаю. У него еще чехарда какая-то с документами. За другого себя выдает, вот с ним и возятся, никак разобраться не могут…

Буторин, захлопнув папку, вскочил, Коган уже надевал шинель. Рубин тоже поднялся, с непониманием глядя на гостей. Вроде бы ничего необычного он и не рассказал, чтобы так удивляться. Он неуверенно подошел к вешалке и снял свою шинель.

— А это вы что, значит? Этим моряком заинтересовались? Ну да, моряков у нас за последний год как-то и не было. Они там, у них свои следователи, по своей линии, флотский СМЕРШ ими занимается.

Пока шли к караульному помещению, Рубин успел рассказать, что арестованный — капитан третьего ранга Платон Александрович Маркин, но поступил он в лагерь как пехотный лейтенант Шилов Иван Сергеевич. И сразу же стал выдавать себя за военного моряка, рассказывая, что с чужими документами угодил к немцам в лагерь. Наконец, дежурный открыл камеру. Это была небольшая комната примерно в десять квадратных метров с деревянными нарами вдоль узкой стены под окном, забранным сеткой, а потом еще и прутьями решетки. Навстречу визитерам с нар поднялся мужчина средних лет, с сединой на висках, одетый в бесформенную мешковатую солдатскую форму без погон и петлиц. Штаны он поддерживал руками, потому что по правилам ремни у арестованных забирают. Рассмотрев с ног до головы Маркина, Буторин велел перевести его в комнату для допросов, которая оказалась в том же коридоре, но там были стулья и канцелярский стол.

— Садитесь, — разрешил Буторин и отошел к окну, где прислонился спиной к стене и сложил руки на груди. Коган привычно сел за стол и посмотрел на руки моряка. Хорошие, не холеные, сильные руки. И лежат спокойно, уверенно на коленях. Пальцы нервно не вздрагивают. Да и губы не выдают волнения. Вообще мимические мышцы спокойные, не сокращаются непроизвольно, как это часто бывает у сильно нервничающих людей.

— Представитесь? — неожиданно спросил Маркин. И получилось у него как-то не столько властно, но с особой важностью в голосе. Как будто от этого многое зависит.

— Обязательно, — согласился Коган. — Майор Буторин, майор Коган из состава особой оперативной группы Главного управления НКВД СССР.

— Оперативной? — повторил Маркин. — Значит, не следователи. Это хорошо. Контрразведка, значит.

— Ну этого вам знать не обязательно. Главное, что у нас есть полномочия, очень большие полномочия по расследованию и допросам лиц, вернувшихся из немецкого плена. Расскажите, что за драка такая, в результате которой вы угодили на гауптвахту? Вы зачинщик или местное начальство не разобралось, как обычно говорят в таких случаях, и посадило невиновного?

— Ну раз особая группа, тогда говорить будем серьезно, — ответил моряк. — Сюда я попал, потому что взял все на себя. А если бы не взял, то до утра мне не дожить. Это не драка была, не просто буза камерная. Меня убить хотели. И убьют, если вы решите вернуть меня в общий барак.

— За что? — удивился Буторин. — Из-за пайки подрались или кто-то про вашу жену нехорошо сказал?

— Перестаньте все сводить к лагерным порядкам, — строгим голосом отозвался Маркин. — Здесь все серьезнее. Что касается жены, то я не знаю, где она. Эвакуировалась из Севастополя на гражданском судне, и больше я о ней сведений не имел. Надеюсь, где-то на востоке в каком-нибудь городе работает, как и все, на заводе или фабрике какой-нибудь. Дело в другом. Я и следователю своему пытаюсь с первого дня втолковать, что имею важные сведения о том, что в Крыму немцы и итальянцы готовили диверсионные операции, в том числе и против военно-морской базы в Севастополе, на случай оставления Крыма войсками вермахта. Гитлер приказал удерживать Крым и распространять влияние на Черноморский бассейн как можно дольше. Я могу помочь в разминировании и розыске законсервированных баз и схронов.

— И следователь вам почему-то не поверил? — спросил Коган. — Почему, как вы считаете?

— Потому что я не хотел переливать из пустого в порожнее, а требовал отвезти меня в Крым, где я все бы показал на месте. Время идет, а мы все разговариваем! А теперь вот до меня добрались те, кто узнал, что я Маркин, а никакой не Шилов. Нашли меня те, кто знает о моей осведомленности. Враги добрались, ихний агент здесь. И это не драка, а самозащита. И на меня было совершено покушение. Так-то вот, товарищи!

— Какова ваша роль во всем этом, откуда у вас такие сведения про Крым и Севастополь? — снова стал спрашивать Коган.

— Я после того, как наши части оставили Крым, оказался в тылу. Вместе с партизанами там сражался, диверсии всякие совершал. А потом… — Маркин вдруг замолчал и стал глядеть на офицеров, покусывая нервно губы.

— Что вы замолчали?

— А вы поедете со мной туда, чтобы я все показал? — хмуро спросил Маркин. — Или опять только болтать будем? В доказательства тогда верят люди, когда их руками щупают. Вот и пощупаете.

— Поедем, и именно с нами, — кивнул Буторин, — только надо же понять, что вы говорите правду. А пока что мы слышим только половину правды. Вы же не договариваете важной части своей истории. Поверим, и вместе полетим в Крым, и будем заниматься расследованием и поисками. Поверьте, у нас есть полномочия.

— Хорошо, договариваю, — усмехнулся Маркин. — Через некоторое время меня схватили фашисты. И передо мной стоял выбор: или бестолково умереть, или втереться этой сволочи в доверие и узнать о подготовке диверсий на период оставления полуострова немцами. Я догадался, что они много пакостей готовят, вместе с итальянскими боевыми пловцами. Я и не знал до войны, что у них там такие подразделения есть, которые давно тренируются и даже свою тактику ведения войны выработали под водой.

— И вы этого следователям не говорили?

— Этой части своей биографии я им не раскрывал, иначе разговор был бы коротким. Отсюда и до стенки! А я кое-что выведал, документы кое-какие спрятал, когда сбежал от них. Удирать пришлось, а когда обложили со всех сторон, то у меня другого выхода и не было. Подыхать — и тогда вся информация коту под хвост. О ней же никто в отряде не знал. Только один человек знал, что я не предатель, а остальные… И я решил, что выжить надо любой ценой, выжить, к своим вернуться и доложить обо всем! Чужие документы взял, и меня с ними в концлагерь бросили. В Польше. Аушвиц называется. Выжил вот кое-как. И то потому, что я хороший механик, невыгодно меня было фашистам в печь отправлять. Дотянул вот до освобождения. Да только зря, выходит. Если и вы не поверите, мне крышка! Как на духу вам все выложил, потому что выхода нет другого.

— Хорошо. — Буторин оторвался наконец от стены и, взяв второй стул, уселся напротив моряка. — А кто вас хотел убить и почему? Как кто-то в этом лагере мог узнать о ваших партизанских делах в Крыму? Вы этого человека тоже узнали?

— Нет, я не знаю, кто и как меня узнал, — помотал головой Маркин. — Загадка это для меня. Но больше меня убивать не за что. Интуиция морская, если хотите, подсказывает. Только вы этого лейтенанта не хватайте сразу, иначе ничего не узнаете. Ну того, с которым я дрался. У него ведь нож был при себе. И не кухонный, а настоящая финка.

— А если нет никакого подосланного к вам убийцы? — вдруг проговорил Коган. — Не мне вам объяснять, какие бывают срывы у людей, как люди от пережитого, от перенесенного с катушек съезжают. Похожи вы на кого-то, или просто рехнулся лейтенант, ополоумел, вот и задался целью именно вас убить. А?

— Понимаю я, о чем вы, — спокойно ответил Маркин. — Да, в немецком лагере насмотрелся на таких. Люди от отчаяния и сходя с ума на проволоку под напряжением кидались. На охрану кидались, и в них стреляли в упор из автоматов. Но тут другое. Этот вполне нормальным был. И в друзья ко мне набивался, вроде как изучал меня. Мы с ним частенько подолгу болтали о море. Только я как моряк говорил, а он — как культурный отдыхающий в Ялте. И не думал даже, что наша дружба таким боком ко мне повернется.

— Как он себя вам называл?

— Игорем Лихановым назвался. Да и администрация его так кличет, я слышал. С его слов, воевал на Втором Украинском, под Харьковом в котел угодил, а дальше — плен, лагерь.

— Ладно, — примирительно сказал Буторин. — Этого Лиханова мы проверим основательно, как и вас, впрочем, тоже. Так что не надейтесь, что будем верить вам на слово. Так что давайте отвечайте по существу. Итак, какая степень осведомленности у вас была, когда вы, как говорите, втерлись к немцам в доверие и получили доступ к информации?

— Слабоватая степень осведомленности была, — согласился моряк. — Да только до многого я додумывался сам, кое-какие документы успел посмотреть. Ну и на местах видел, куда машины гоняли, где строительство скрытно вели, а где неожиданно итальянцев видел. Немцев тоже моя осведомленность волновала и мое знание крымского побережья. Я не дурак, умею по вопросам составить свои ответы.

— Вот что, Платон Маркин. — Коган оценивающе посмотрел на моряка. — Поступим следующим образом. Вы пойдете в свою камеру, где получите необходимое количество листов чистой бумаги и чернил. Напишите все от начала и до конца. Опишите все эти месяцы в Крыму, когда были в подполье, когда у немцев служили. Как бежали, как попали в концлагерь. Не экономьте бумагу, пишите имена, фамилии, адреса. Что касается этого вашего визави, лейтенанта Лиханова, я думаю, мы устроим так, что он тихонько исчезнет из вашего барака и лагеря. Поработаем с ним отдельно. Говорите, Второй Украинский? Наведем справки. Скажите только вот еще что. С вами работали представители абвера или СД?

— Нет, я думаю, что все же военная разведка, — покачал головой Маркин. — Никаких СД или гестапо не было. Я даже видел среди тех, кто занимался этими подготовками, и немецкого военного моряка. Нет, точно военная разведка.

Когда моряка оставили в камере писать объяснения, Буторин с Коганом вышли на улицу и закурили. Никто не спешил делать выводы, каждый сверялся со своими подозрениями, симпатиями и антипатиями.

— Ну что скажешь, следователь? — наконец спросил Буторин, выпустив струю дыма и сплюнув себе под ноги. — Так красиво тебе когда-нибудь врали на допросах?

— А он не врет, Витя, — возразил Коган. — Спросишь, почему я так думаю? Ответить не смогу, но знаю, что не врет.

— Я так и думал. Смотрел ты на него слишком спокойно, — кивнул Буторин. — А сказать, почему веришь ему, ты можешь. Просто не все сформулировал в своих мозгах. А я вот тебе могу сказать, почему я не верю. Слишком много совпадений. Так не бывает в реальной жизни. Так только в выдумках бывает.

— Да не совпадение это, Витя, не совпадение. А просто кто-то почуял угрозы и пытается заткнуть свидетелям рты. Не доказано, что Хофера в том лагере пытались отравить, не доказано, что драка здесь — покушение. Не доказано, что Хофер — разведчик, что именно он в Крыму участвовал в подготовке диверсий на послевоенный период. Давай лучше трясти Лиханова.

Когда Шелестов узнал о событиях в лагере под Наро-Фоминском, он тут же велел брать задержанного за драку бывшего военнопленного лейтенанта Лиханова и везти его в Москву. На Лубянке, когда лейтенанта отправили в камеру внутренней тюрьмы, Шелестов приказал группе следовать за ним. К большому удивлению оперативников, когда они вошли в кабинет Платова, Сосновский уже был там.

— Так, все в сборе, — сказал Платов и кивнул на стулья.

Комиссар госбезопасности поднялся из-за своего стола и прошелся по кабинету, глядя на носки своих сапог. Группа ждала, чувствуя, что происходит что-то важное. Наконец, Платов заговорил, сев на свободный стул возле оперативников.

— Разворошили вы осиное гнездо, аж не знаю теперь, за что в первую очередь хвататься.

— Так, значит, это все взаимосвязано? — спросил Шелестов и вопросительно посмотрел на Платова, потом на Сосновского.

— Да, можно сказать и так. Дело мы имеем сплошь с покойниками, но это как раз и наводит на серьезные размышления. Следователи сразу стали направлять запросы по своим проверяемым. И теперь приходят ответы. Этот ваш лейтенант Лиханов Игорь Степанович — никакой не Лиханов. Он Павел Минченко, бывший боец Красной Армии. Попал в сорок первом в плен в Прибалтике, был завербован абвером, прошел подготовку в разведывательно-диверсионной школе под Таллином. Был заброшен сюда с заданием. А лейтенант Красной Армии Лиханов погиб в концлагере Штуттгоф на севере Польши недалеко от Данцига. Часть выпускников этой абвершколы, которая располагалась под Таллином, оставлена в нашем тылу для подготовки серьезной диверсии в местах базирования кораблей нашего военно-морского флота.

— Вполне возможно, что Маркин не врет, — сказал Коган. — Его показания основаны на реальных планах немецкой разведки.

— Маркин Платон Александрович числится погибшим, — спокойно отозвался Платов. — В ближайшее время мы не сможем получить доказательств, что в лагере сидит именно он, а не человек под его фамилией. Но факт, что его могли посчитать опасным и решили убрать, служит косвенным доказательством, что это не самозванец, а настоящий капитан третьего ранга Платон Маркин. Его же опознали. И опознала его Полина Евстифеева, она же Маргарита Савченко, машинистка-переводчица немецкой комендатуры в Севастополе. Сосновский вот с ней поработал, получил выписку из розыскного дела на Савченко с ее фотографией. Она призналась, что лично знала Маркина. И утверждает, что он предатель, по собственной воле пошел в услужение к фашистам и бежал перед самым нашим освобождением Крымского полуострова. Кстати, она появилась в лагере в качестве вольнонаемного сотрудника через неделю после того, как туда был доставлен Маркин.

— Много вопросов возникает, — вставил Буторин. — Кто отдавал приказ Савченко-Евстифеевой, кто отдавал приказ Лиханову-Минченко.

— Придется вас огорчить, — покачал Платов головой. — Приказ они получали как раз от того человека, который пытался положить письмо в «почтовый ящик» и который застрелился при задержании. По документам Василий Захаров, беженец из-под Смоленска. Мы проследили цепочку и нашли тайник, которым этот Захаров воспользовался один раз. Тайник рассчитан, судя по содержимому, на замороженную агентуру, которая должна активироваться в ближайшее время. Кроме денег, там бланки советских документов, несколько комплектов настоящих документов без фотографий, оборудование и материалы для подделки документов, оружие, рация и несколько комплектов батарей к ней.

— Как узнали, что Захаров один раз пользовался этим тайником? — спросил Шелестов.

— Наши эксперты подтвердили, что документы у Захарова подлинные, по номерам и серии они как раз из довоенного Смоленска. А фото наклеено недавно с использованием как раз оборудования и реактивов из этого тайника. Я считаю, что к тайнику еще придут незваные гости, поэтому он под наблюдением. Но это уже не ваша забота. Здесь мы доведем игру до конца, а ваша задача — Крым. Думаю, есть смысл рискнуть и отправиться туда с Маркиным. Там точно удастся понять, Маркин он или человек, который выдает себя за Маркина.

Шелестов ждал в комнате для допросов, когда к нему приведут Савченко. Максима одолевали сомнения, интуиция впервые вела себя очень противоречиво. Насколько было бы проще во всем разобраться, размотать весь клубок, если бы появился настоящий капитан третьего ранга Маркин, подпольщик, партизан, и стал бы рассказывать о том, что знал про планы немцев в Крыму. Или привели бы к Шелестову предателя Платона Маркин, который, под давлением улик и желая выторговать себе жизнь, стал бы выдавать немецкие секреты, о которых знал сам. Опять все понятно. Но здесь все связано с чужими документами, фамилиями, судьбами. И сразу перестаешь верить Маркову, потому что он вписывается в общую схему предательства. «И всегда ли и у всех ли все так просто в судьбе, как тебе хотелось бы, — поймал себя Шелестов на мысли. — В семье просто не бывает, а тут такая война, тут трагедия на трагедии: и личная, и целых семей, городов и стран. Целых народов!»

В дверь постучали, вошел дежурный и доложил, что арестованная Евстифеева доставлена. Женщина вошла с опущенной головой и стиснутыми зубами. Видно было, как напряглись желваки на ее скулах. «Вот и здесь не все просто, — подумал Шелестов. — Даже в нашем ведомстве приходится оформлять арест на нее как на Полину Евстифееву, хотя мы точно знаем, что она Маргарита Савченко. Но закон суров и требует, пока не доказано обратное, считать женщину тем человеком, которым она значится по документам на момент ареста».

— Садитесь, — разрешил Шелестов. Он положил на стол перед женщиной пачку «Беломора» и спички. — Если хотите, то можете курить.

— Доброго изображаете? — усмехнулась женщина. — Сейчас слезу пущу!

— Нет, я ничего не изображаю, — возразил Шелестов. — Советую и вам ничего не изображать. А что касается курева, так тут закон требует гуманного обращения с врагом.

— А вы докажите, что я враг! — женщина впервые подняла глаза и полыхнула негодующим взглядом.

— Так я вас для этого и вызвал, — отозвался Шелестов. — Доказательства, собственно, есть. И из Крыма в том числе. И мы знаем, что ваше настоящее имя Маргарита Савченко. Были некоторые сомнения, что и там во время оккупации вы под чужим именем работали на немцев в комендатуре, но нет, нашлись метрики со времен вашего рождения, и со времен обучения в средней школе, и даже фотографии. Личность ваша установлена. Есть даже заключение экспертов, сравнивавших ваши школьные фотографии и современные. Редкость, конечно, заполучить фото школьных времен, если они пришлись на вторую половину двадцатых годов… Давайте лучше поговорим о вашем преступлении — об отравлении немецкого полковника в столовой. Вы всыпали в борщ препарат, созданный на основе цианидов. Будучи простой посудомойкой и работая в лагере для немецких военнопленных, вы, конечно, раздобыть сами такой препарат не могли, равно как и создать его в домашних условиях. Вы его могли только получить от кого-то. Не это важно, а важно, почему вы не стали искать записку в деревяшке с выдолбленной сердцевиной. Эту деревяшку ваши люди использовали как контейнер для передачи записок. Письмо там лежало, кстати.

— Ничего не знаю, напраслину наводите, гражданин начальник, — затараторила женщина. — Порошок нашла на кухне за тумбочкой в пакетике, куда он давно, видать, упал. Думала, порошок против крыс, и решила фашиста отравить, полковника. Отомстить, стало быть!

— Послушайте, Маргарита, внимательно меня послушайте, — снова заговорил Шелестов. — Я даже не буду требовать от вас ответа прямо сейчас, а дам время подумать до завтрашнего утра. Вы просто осознайте ситуацию, в которой оказались. Ваше предательство и сотрудничество с немецко-фашистскими захватчиками доказано и будет задокументировано в течение месяца, не больше. Ваша причастность к разведывательно-диверсионной группе здесь, в Подмосковье, тоже доказана, как и ваше участие в выполнении задания по ликвидации людей, которые осведомлены о подготовке диверсий в Крыму против советского военного флота после отступления немцев. Вы, может быть, не знаете, но по советским законам ваше признание не является доказательством вины, равно как и ваше отрицание вины не является доказательством невиновности. Только факты. И еще, гражданка Савченко, уберечь вас от петли или от расстрела может только искреннее сотрудничество со следствием и активная помощь в деле разоблачения попыток врага нанести вред стране, армии и народу. Все просто: что бы вы ни утверждали, это никак не скажется на степени вашей вины, она доказана иными источниками. А вот ваша помощь поможет вам же жизнь сохранить и срок наказания получить такой, что вы еще сможете после колонии вернуться к честной жизни в своей мирной послевоенной стране, победившей немецкий фашизм.

Женщина сидела, опустив голову, глядя даже не в пол перед собой, а куда-то внутрь себя. Сейчас, как отметил Шелестов, желваки на скулах не играли, выдавая крайнюю степень возбуждения и ненависти. И руки лежали на коленях спокойно. Точнее, они вцепились в ткань платья и замерли в таком положении.

— Вот и хорошо, поговорим завтра, — кивнул он и, повернув голову к двери, громко крикнул: — Дежурный, уведите арестованную!

Коган ждал Шелестова в лагере. Он отвел Максима в сторону и достал из планшета несколько листов бумаги.

— Результат вскрытия тела немецкого полковника, — сообщил Коган. — Ты как в воду глядел — цианиды. Его отравили целенаправленно. Точнее, по нашей версии, отравить хотели Хофера, но он отдал свою тарелку старому полковнику. Может, он все же проверялся, подозревал?

— Нет, я как раз был в столовой, Боря, — покачал Шелестов головой. — Полковник и правда оступился. В том, что он выронил свою еду на пол, ничьей вины не было. Пожилой человек, ослабевшее здоровье в заключении, плюс состояние нервной системы. Я уверен, что полковнику никто не помог уронить свой суп на пол. А поступок Хофера вызван именно чисто человеческими качества его личности. Уважение к старому человеку, желание помочь ближнему в трудную минуту.

— Это ты сейчас мне о фашистском офицере рассказываешь? — усмехнулся Коган.

— Не лови меня за язык, — ответил Шелестов. — Полковник для Хофера свой, а мы нет, до последнего времени он о нас вообще думал как о неполноценной части человечества.

— Ладно, это я так, для порядка, — улыбнулся Коган. — Но для нас сейчас важнее другое — Хофер мог понять, что покушение на него организовали как раз свои. И он для них своим перестал быть, а стал лишним, нежелательным. Он же понял, что его списали, вывели из системы в расход. Я с утра попытался поговорить с Хофером, но он все время молчит. Поверь моему опыту, Максим, Хофер сейчас пребывает в состоянии шока от произошедшего, это для него трагедия и в какой-то мере крушение идеалов.

— И что ты предлагаешь? — Шелестов внимательно посмотрел на товарища. — Свести их с Маркиным?

— Не совсем, — покачал Коган головой. — Я не очную ставку предлагаю, я предлагаю показать Маркина Хоферу. Пусть увидит его живым и здоровым. Хочется увидеть реакцию немца. Ну заодно важно для нас будет и другое: узнает Маркин Хофера или нет.

… Буторин привез Маркина в немецкий лагерь и сразу провел в административный корпус, где оперативниками выделили отдельную комнату для работы. Шелестов и Коган с удовлетворением осмотрели моряка. Буторин в целях экономии времени отдал свой запасной комплект обмундирования с майорскими погонами. Сверху на Маркина надели гражданское пальто и каракулевую шапку. Удобно было то, что он в таком виде не особенно привлекал к себе внимания.

— Ну, годится? — спросил Буторин.

— Что вы за спектакль затеяли? — осведомился Маркин, подозрительно глядя на оперативников.

— Значит так, Платон Александрович, — Шелестов подошел к моряку и строго посмотрел ему в глаза. — Если хотите нам помочь, то придется в этом спектакле поиграть. Сейчас мы с вами проедем на территорию лагеря. Ваша задача — ничем не выделяться. Просто идти с нами и смотреть туда, куда мы смотрим, останавливаться, когда остановимся мы, слушать наши разговоры и в знак согласия кивать. Все.

Коган смотрел на лагерь для немецких военнопленных офицеров и вспоминал такой же лагерь весной 42-го года. Там содержались пленные офицеры разгромленной под Сталинградом армии Паулюса. Советские контрразведчики въехали в лагерь на рассвете, когда серое небо еще цеплялось за остатки ночи. Грузовик с брезентовым верхом, пробираясь по разбитой дороге, оставлял за собой колею в грязи, смешанной с прошлогодним снегом. В воздухе стоял тяжелый запах сырости, дыма и чего-то кислого — словно несвежего хлеба и человеческого пота.

За колючей проволокой, провисшей под тяжестью инея, маячили фигуры в серо-зеленых шинелях. Немецкие офицеры — некогда подтянутые, с холодными глазами и военной выправкой — теперь стояли, ссутулившись, обернувшись в то, что осталось от их мундиров. Некоторые кутались в одеяла, другие — в плащи с оторванными петлицами. Их лица были землистыми, небритыми, а взгляды пустыми.

Бараки, сколоченные наспех из почерневших досок, напоминали скорее скотные сараи, чем жилье для людей. Крыши кое-где провалились, стены были со щелями, сквозь которые гулял ветер. Возле одного из бараков валялись пустые консервные банки с американскими маркировками — видимо, трофейные запасы, доставшиеся от союзников. Рядом — окурок, растоптанный в грязи, обрывок газеты с портретом Гитлера, теперь использованный как обертка для чего-то.

Из барака донесся кашель — глухой, надрывный. Коган хорошо помнил, как он тогда толкнул дверь, и перед ним открылась картина, от которой на мгновение свело скулы: нары в три яруса, на них — тела, завернутые в шинели, одеяла, газеты. Некоторые лежали неподвижно, другие сидели, уставившись в стену. В углу, на полу, сидел пожилой полковник вермахта, сжимая в руках потрепанную книгу — видимо, единственное, что ему удалось сохранить. Он поднял глаза, и в них не было ни страха, ни ненависти — только глубокая усталость.

— Здесь есть больные? — спросил по-немецки представитель штаба фронта, но ему не ответили. Ответ был очевиден.

Напротив, у забора, стояла группа пленных — еще молодые офицеры, пытавшиеся сохранить в своих рядах подобие дисциплины. Они курили, передавая единственную самокрутку по кругу, и смотрели на прибывших с тем осторожным любопытством, с каким дикие звери наблюдают за охотниками. Один из них, блондин с перевязанной головой, что-то шепнул другому, и тот усмехнулся — коротко, беззвучно. Контрразведчики обменялись взглядами. Они знали, что среди этих людей могли быть и те, кто отдавал приказы расстреливать жителей деревень, кто допрашивал партизан в гестапо, кто верил в тысячелетний рейх до самого конца. Но сейчас перед ними были просто люди — изможденные, побежденные, ждущие своей участи.

Сейчас многое изменилось. И условия содержания стали комфортными, и фронт отодвинулся далеко за пределы границ Советского Союза. Красная Армия стояла уже у ворот Берлина. А здесь, под Москвой, уже начиналась весна. Где-то трава пробивалась сквозь грязь, и где-то вдали, за лесом, слышался гул — то ли приближающихся грузовиков с новыми партиями пленных, то ли первых поездов, везущих людей домой. Война кончалась, это чувствовалось во всем, казалось, что даже в пении птиц. Но для тех, кто был за этой проволокой, она еще длилась — в каждом вздохе, в каждом воспоминании, в каждом взгляде, устремленном на восток, откуда пришли их победители.

Изображать группу офицеров, которая приехала оценивать условия содержания немецких военнопленных, было просто. Немцы понятия не имели, нормальная это ситуация или из ряда вон выходящая. На группу офицеров смотрели настороженно, отводя глаза, когда кто-то пристально смотрел на пленных. Рядом с Маркиным все время держался Буторин. Шелестов, Коган и еще три офицера из охраны лагеря активно все осматривали, обсуждали. Группа обошла жилые помещения, санитарные, а затем и столовый блок. На территории особенно задерживаться не стали. Здесь все было просто и в пределах установленных требований.

Наконец «спектакль» был закончен, и группа удалилась в административную часть лагеря. Маркина заперли под охраной в комнате, а оперативники собрались отдельно от него, чтобы посовещаться. Буторин заговорил сразу. Было видно, что ему не терпелось поделиться своим мнением.

— Он узнал Маркина, — сразу же заявил Виктор. — Это была характерная реакция, которую не сыграешь и не скроешь. Да он и не стал скрывать почему-то. Или был убежден, что мы на него не смотрим, или ему было все равно. А раз все равно, значит, Хофер принял решение. В лицо Хофер мог знать офицеров батальона охраны, он точно знает вас с Коганом, но меня не знает и знать не может. И все же он уставился на Маркина, когда вы вошли и мы последовали за вами во двор.

— Прямо вот так, не скрываясь, и уставился? — спросил Шелестов. — Так откровенно?

— Хофер, когда мы проходили через двор для прогулок, бросил взгляд на нашу толпу и опустил голову, а потом резко так поднял голову, уставился на нас с Маркиным и с минуту провожал взглядом. Опомнился, видать, потом, опустил глаза, отвернулся, но снова стал смотреть, но уже украдкой, и за спины других пленных заходить, чтобы в глаза не бросаться. А когда мы ушли, я из-за забора снова посмотрел на немца. Он сидел на лавке у стены и сжимал голову руками. Короче, иллюстрация настоящего и неприкрытого отчаяния, как сказал бы художник.

— Маркин его узнал? — уточнил Коган, глядя куда-то в сторону и гоняя во рту спичку.

— Не знаю, — пожал Буторин плечами. — По нему не было заметно, что он кого-то узнал, хотя по сторонам моряк смотрел постоянно и с интересом. Думаю, что для чистоты эксперимента все же стоит ему показать Хофера.

— Покажем, — кивнул Шелестов. — Самое время по горячим следам Хофера допросить. И Маркину его показать целенаправленно со стороны. Только уж вы следите за его реакцией внимательно.

Шелестова беспокоило то, что Сосновский до сих пор не приехал и не позвонил. И когда он пришел к дежурному, чтобы связаться с Платовым, Петр Анатольевич позвонил сам.

— Максим Андреевич, пришел ответ на мой запрос в отдел СМЕРШ Земландской группы войск. Это бывший Первый Прибалтийский фронт. Так вот, в Данциге немцы бросили, не эвакуировав, несколько госпиталей. В одном из них работала Альма Хофер, урожденная Лоренц. Кажется, это и есть жена нашего фрегаттен-капитана Бертольда Хофера.

— Кажется? — удивился Шелестов. — Просите, Петр Анатольевич, я не понял, она что, не созналась в том, что это ее муж? Или…

— Скорее «или», — согласился Платов. — Альма Хофер пропала, когда начался наш штурм Данцига. В госпитале не знают, где она и что с ней. Учитывая, как союзники бомбили этот город, я даже боюсь подумать, что с ней могло случиться. Прошу простить, что не поставил вас в известность и отправил в Данциг Сосновского. Времени не было на соблюдение принятых в нашем ведомстве правил… Как у вас прошло опознание?

— По всем признакам, Хофер узнал Маркина. Пока он не оправился от шока, будем его трясти.

— Давайте, активизируйтесь. Как только будет информация от Сосновского, я сообщу. Пока что оставляю его на связи с собой. Успехов вам.

Хофера привели в комнату для допросов, и сейчас он сидел, ссутулившись, втянув голову в плечи. Фуражки у моряка не было, всклоченные волосы отросли и теперь неопрятно топорщились. Шелестов физически чувствовал, что сегодняшнее появление Маркина не прошло для нервов Хофера даром. А может, и для психики. Говорить о том, что в Данциге нашли его жену, которая не успела эвакуироваться вместе с немецкими войсками, пока не стоило. Пусть Сосновский найдет женщину, пообщается с ней, может быть, даже привезет ее сюда. Но целесообразность всех этих сложных действий еще предстояло понять. Много ли знает Хофер, готов ли он поделиться с советской контрразведкой этими сведениями. Чем его так удивило, а может, и напугало появление в лагере Маркина в форме советского офицера.

Шелестов смотрел на немца, не испытывая к нему жалости или снисхождения. Это враг, серьезный и умелый. Он сознательно воевал против советского народа, и его нынешнее состояние не должно усыплять бдительность. Пока еще он не готов сотрудничать, помогать окончательной победе над немецким фашизмом. Да и станет ли он союзником? Неизвестно, но попытаться надо, потому что угроза Крыму, Севастополю, Черноморскому флоту может оказаться реальной.

— Итак, господин Хофер, у меня к вам есть несколько вопросов, — заговорил Шелестов. — Вы готовы отвечать?

— Смотря на какие вопросы, — помедлив, в своей уклончивой манере ответил немец. — Вопросы могут быть разными.

— Перестаньте, Хофер! — повысил голос Шелестов. — Не будем ломать комедию. Ваша страна проиграла в этой войне — в войне, которую она развязала против моей страны, войне, в которой советских мирных жителей погибло больше, чем наших солдат на всех фронтах. В войне, которую вы вели на истребление нашего народа. И не стоит сейчас даже заикаться о присяге, чести офицера, преданности идеалам социал-национализма и лично фюреру. Опираться в этой беседе я вам рекомендую только на здравый смысл и ваш опыт разведчика.

— Вы призываете меня к философской беседе? — вскинул Хофер брови. — Ну если я такой монстр и не достоин жить на земле, так уничтожьте меня, это будет справедливо с вашей точки зрения — уничтожить существо, недостойное жить на этой планете.

— Это не философская беседа. Какая философия может быть, когда советская земля пропитана кровью десятков миллионов людей? Вы хоть отдаете себе отчет в этих цифрах? Вам не жутко? И если нет, то хотя бы отнеситесь с благодарностью к вашим руководителям и начальникам, которые отдали приказ убить вас здесь, чтобы вы не выдали секретов подготовки диверсий в Крыму, которые должны были разрушить города, уничтожить флот, убить еще множество людей. И вы думаете, что это случайность, что несчастный полковник умер сразу, как только съел несколько ложек супа из той тарелки, которую вы ему предложили? Из вашей тарелки. А если бы не он, если бы вы сами начали есть этот злосчастный суп?

И тут Шелестов наконец увидел настоящую реакцию немца. Рука, лежавшая на колене, вдруг дрогнула, а бесстрастное бледное лицо побледнело еще больше. В глазах мелькнуло и исчезло напряжение, тревога. А ведь он ночами не спит, догадался Максим. Боится нового покушения после первого неудавшегося? Или размышляет, ищет ответы и пути? Времени мало, некогда ждать, пока немец созреет. А он крепкий орешек! Такие люди, даже если у них начинаются нелады с совестью, стреляются, но на сделку с совестью не идут. Только этого не хватало. Хватит нам Валевской.

И пока Шелестов пытался беседовать с Хофером, Буторин и Коган украдкой показали немца Маркину. Моряк смотрел примерно с минуту без всяких эмоций, потом кивнул. Оперативники вывели его в другую комнату, где можно было говорить. Маркин поднял глаза и проговорил задумчиво:

— Видел я его в Севастополе. Он с катера сходил, а с ним еще два итальянца были.

— Итальянцы?

— Да, у них с тридцатых годов разрабатывалась идея подводной диверсионной войны. У них в начале войны на Ладоге действовал дивизион торпедных катеров, в Гибралтаре и Средиземном море активно воевали. Ну и одна из флотилий действовала у нас в Крыму. Я видел этого немецкого морского офицера буквально за пару дней до своего ухода. Пришлось сбежать, когда они меня раскусили. Но вот только все пошло не совсем так, как я планировал… Это как раз итальянские хитрые диверсионные разработки они там в Крыму и Севастополе пытались внедрять. Представляете мину, которую под водой крепят к днищу судна? И она ничем себя не выдает, но стоит судну набрать скорость больше пяти узлов, как винт, установленный на мине, начинает вращаться, и взрыватель срабатывает.

Глава 4

Город стоял, как развороченная могила. Кирпичные остовы домов, черные от копоти, зияли пустыми глазницами окон. Улицы, когда-то, еще в довоенное время, шумные и тесные, теперь были завалены грудами камней, искореженной арматурой, обломками мебели, в которых ветер шевелил клочья обгоревших бумаг. Пахло гарью, известковой пылью и смертью. А над всем этим — низкое серое небо, тяжелое, как свинец, будто сама земля не могла оправиться от того, что на нее обрушили.

Так встретил Данциг Сосновского. Не ликованием по поводу освобождения, а гробовым молчанием, в котором слышались лишь шелест пепла и далекий глухой гул моря. Михаил, которого в город подбросили на катере, перепрыгнул на разбитый пирс и осмотрелся. Порт, некогда кишащий судами, лежал в руинах. Остовы кораблей торчали из воды, как скелеты гигантских рыб, выброшенных на берег катастрофой. Краны застыли в неестественных позах, словно мертвые великаны, склонившиеся над собственной погибелью. Вода в гавани была покрыта масляной пленкой, отражавшей багровые отсветы пожаров, еще тлевших на окраинах. Доки, изуродованные бомбами, полузатопленные суда, переломленные пополам, ржавели у причалов, их борта, изрешеченные осколками, медленно погружались в маслянистую воду. Портовые склады, набитые когда-то товарами со всего света, теперь были грудами обугленных балок. Из-под них вытекали темные липкие лужи — то ли расплавленного сахара, то ли остатков горючего. В воздухе висел едкий смрад гари, смешанный с запахом морской соли и разлагающихся тел. В городе все еще продолжали разбирать завалы и доставать тела.

Миновав порт, Сосновский вышел в старый город. Да, однажды он был здесь, еще до войны: любовался старинной архитектурой, дышал морским воздухом, запахом старины. А теперь город, веками хранивший величие, был грудой битого кирпича. «Постарались союзнички», — нахмурившись, подумал Михаил. Он помнил сводки, описания того, как армады союзных военно-воздушных сил без разбора вываливали на город фугасные бомбы. Улицы исчезли под завалами — только кое-где торчали остатки фасадов, с выщербленными лепными украшениями, с пустыми окнами, в которых болтались оборванные шторы. Ратуша, когда-то гордость Данцига, лишилась башни, и теперь ее готический шпиль, как сломанный клинок, валялся среди обломков на Рыночной площади.

Собор святой Девы Марии, веками царивший над городом, теперь был изуродован — шпиль снесло бомбой, стены пробиты снарядами, а внутри, среди обвалившихся сводов, лежали обломки статуй святых, словно брошенные в последней отчаянной молитве. Собор еще стоял, но его величественные стены были изъедены осколками, а внутри царил хаос — алтари разворочены, витражи выбиты, и только кое-где на почерневших стенах угадывались лики святых.

По расчищенным для проезда транспорта дорогам часто проезжали машины: военные, санитарные. Иногда это были машины с солдатами, иногда грузовики, крытые брезентом. Проходили подразделения пехотинцев, где-то работала строительная техника, разгребающая завалы. А вот местного населения, простых людей почти видно не было. Лишь изредка из подвалов выползали тени — женщины с впалыми щеками, старики с пустыми глазами, дети, забывшие, что значит смеяться. Они смотрели на красноармейцев не то с надеждой, не то со страхом, будто не веря, что война для них действительно кончилась.

Их было мало — жалкие, оборванные, подобно теням, они выползали из подвалов и бункеров. Люди с пустыми глазами, опирающиеся на палки, худые дети. Они смотрели на освободителей не с радостью, а с оцепенением — будто не верили, что кошмар кончился.

А над всем этим — тяжелое, свинцовое небо, низкое и давящее, будто сама земля не могла вздохнуть после того, что с ней сделали. Так встретила Красную Армию древняя ганзейская[4] твердыня — не победными маршами, а гробовым молчанием руин, в котором слышался лишь вой ветра в пустых окнах да далекий глухой ропот моря.

Сосновский, обратившись к военному патрулю, быстро нашел комендатуру. Помощник коменданта Викулов, подтянутый старший лейтенант с тремя нашивками за ранение на гимнастерке, проверил документы Михаила, вернул ему удостоверение и решительно снял с гвоздя у двери свою фуражку.

— Прошу за мной! — улыбнувшись, предложил он.

— Куда? — удивился Сосновский, совсем не рассчитывавший на то, что его сейчас поведут в одну из камер, где уже содержится найденная и задержанная Альма Хофер.

— Вы с дороги, вас на катере везли, продрогли, как я вижу, — снисходительно ответил офицер. — Самое время покормить вас горячим. Тем более что машина придет за нами только через час. А пешком, если вы будете настаивать, мы за час никуда не доберемся.

— Наблюдательный, — с иронией покачал головой Михаил. — Разведчик?

— Так точно, войсковая разведка, — кивнул Викулов. — После третьего ранения перевели сюда временно для восстановления здоровья. Боюсь, что Берлин мне не светит! Мечтал участвовать в штурме, да вот медики заартачились. А мои ребята там сейчас.

— А тебя, значит, мне в помощь определили? Нянчиться с московским оперативником?

— Вы так сказали, товарищ майор, — Викулов медленно надел фуражку и посмотрел в глаза Сосновскому, — так, как будто московские оперативники ничем серьезным не занимаются. А к нам сразу же запрос пришел, как только город освободили. А так-то да! Велели оказывать всестороннюю помощь.

— Ну, оказывай! — кивнул Сосновский. — Если решил покормить гостя, то веди. Звать-то тебя как?

— Александром нарекли…

И за завтраком, с явным удовольствием наблюдая, как московский майор с аппетитом поедает кашу, Викулов рассказал о том, что было сделано по запросу Москвы. В брошенных немцами госпиталях, в основном тех, в которых лежали солдаты, медицинского персонала уже не было на момент входа в город частей Красной Армии. Кто из раненых был в силах, пытались уйти, найти гражданскую одежду и пробраться на запад к своим. Но таких было мало, да и уйти им далеко не удалось. Те, что были в гипсе или еле могли передвигаться с помощью костылей, после окончания боев приникли к окнам и со страхом смотрели на советских солдат.

Офицеры комендатуры и оперативники СМЕРШ опрашивали раненых и оставшийся в госпиталях персонал о фрау Хофер. Правда, персоналом это назвать было трудно. В основной своей массе в госпиталях остались санитары из тех же солдат старшего возраста, которые дослуживали при госпиталях. Нашлась и пара докторов, но те тоже были весьма преклонного возраста. Да и домами обзавелись в Данциге, хозяйством, которое не хотелось бросать. Да и куда уезжать, когда Красная Армия наступает, союзники с запада наступают. Конец нацистской Германии был очевиден. И большинство немцев просто обреченно ждали конца, каким бы он ни был.

Следы фрау Хофер нашлись быстро в госпитале на юго-восточной окраине города в обширном парке на берегу Вислы. Здесь Альма Хофер работала хирургом. Более того, кое-кто из раненных даже заявлял, что женщина жила в этом городе еще до войны, а ее муж был офицером. К сожалению, никакие архивы и личные дела сотрудников госпиталя не сохранились, но Викулову повезло. Умел он располагать к себе собеседников, и один из санитаров рассказал, что помогал фрау Хофер отвозить на санитарной машине к ней домой продукты.

— Так что, есть ее адрес? — загорелся Сосновский и даже бросил есть.

— Увы, только адрес, — развел руками старший лейтенант. — Дома мы ее не застали, да и дом во время бомбежки пострадал так, что жить в нем невозможно. И где ее теперь искать, я просто ума не приложу.

— Ну все равно, поехали осмотрим ее дом, — настоял Сосновский.

Викулов сам сел за руль открытого «Виллиса» и, выехав со двора комендатуры, уверенно повел машину по едва расчищенным улицам, сигналя немногочисленным прохожим и умело разъезжаясь с встречным транспортом. Но чем дальше машина удалялась от центра города, тем меньше на улицах становилось людей и машин. Разрушений на окраинах тоже было меньше, но все же и здесь городским постройкам досталось.

Вскоре потянулись одноэтажные дома с садиками, но заборы зачастую были повалены, ветки деревьев сбиты пулями и осколками. Некоторые деревья и дома обожжены взрывами и начинавшимися пожарами. То и дело встречались следы танковых гусениц. Бои за город были тяжелыми, штурмом приходилось брать каждый дом, каждый квартал был самым настоящим укрепленным районом. Очень немцам не хотелось терять Данциг. Это и порт, и склады, и транспортный узел. С потерей Данцига вся Восточно-Померанская группировка немецких войск теряла основные пути снабжения. Относительно целые кварталы сменялись выгоревшими дотла участками, снесенными танковыми гусеницами.

Наконец, Викулов свернул к парку, проехал по раскрошившемуся асфальту мимо трех домов, которые были относительно целы, и остановился. Сосновский встал в машине в полный рост, придерживаясь за лобовое стекло, и осмотрелся. Тишина, запущенность. Ни людей, ни собак, ни кошек. Даже дыма из труб видно не было. У обочины валялся раздавленный гусеницами велосипед, а чуть дальше стояла сгоревшая немецкая автомашина.

— Вот это ее дом, — кивнул Викулов, выходя из машины. — Видите, крышу сорвало взрывной волной, и одна стена обвалилась. Мы сунулись внутрь, но там никакого признака живущего человека. Только следы огня, пыль.

— А соседи? — Сосновский обернулся в сторону других домов.

— Никого. Где-то водопровод поврежден, газ перекрыт в городе. Да и целых стекол в окнах почти не осталось. Крыши пробиты. Разбежались, разъехались кому куда было возможно. Говорят, по родственникам в другие населенные пункты, кто-то пристроился в пунктах временного пребывания, которые мы устроили для беженцев. Не хочу показаться пессимистом, но мне кажется, что Альма Хофер, скорее всего, погибла.

— Ну не будем о мрачном, Саша, — улыбнулся Сосновский. — У нас с тобой есть дело, и давай его делать, думать и снова делать. А если надо, то снова будем думать и думать.

— Есть думать! — бодро отозвался старший лейтенант. — Но в дом я предлагаю заходить осторожно. Там все на честном слове держится.

Сосновский не стал пытаться открыть входную дверь и протиснулся в щель между упавшей на одну сторону крышей и остатками южной стены дома. Кирпичная кладка выдержала, и свежих трещин не видно. Все, что упало во время боев, так и лежало, припорошенное пылью и строительным мусором. Первая комната, в которой оказался оперативник, была спальней. Широкая кровать говорила о том, что здесь когда-то спали муж с женой, значит, дому много лет и Хофер, если он был не однофамильцем Альмы, а мужем, жил здесь какое-то время, пока служил на Балтике.

Двустворчатый шкаф треснул и развалился. Из-под обломков торчали вешалки и обрывки одежды. Осколки зеркала в круглой раме разлетелись по комнате и лежали даже на кровати. Потоптавшись в комнате, глянув в прикроватную тумбочку, Сосновский понял, что тут он ничего полезного не узнает и не найдет. Ясно, что со времени бомбежки тут никто не спал. Да и не жил, наверное. Михаил попробовал открыть дверь из спальни в следующее помещение, но дверную коробку перекосило так сильно, что открыть дверь ему не удалось. И, подергав ее, он услышал подозрительные скрипы вокруг. Они могли означать неустойчивость строения и развалившейся крыши. Нет, трогать тут что-то очень опасно.

— Ну что там? — спросил Викулов, когда оперативник снова выбрался через щель из разрушенной части дома и принялся отряхивать шинель.

— Не был тут давно никто. С тех пор, как разрушился дом.

— Ну это точно, — согласился старший лейтенант. — Женщина тем более не полезла бы.

Сосновский обошел дом, поднялся по трем ступеням и попытался открыть входную дверь. Судя по язычку, который был виден в щели между дверным полотном и коробкой, дверь была заперта на замок. Это давало повод думать, что во время взрыва женщины не было дома. Окна тоже были заперты изнутри. Два стекла треснули, но все же окна были целы, и в дом попасть через какое-то окно было нельзя, не разбив стекла совсем.

— Вы думаете, что Альма все же бывает здесь или даже живет? — спросил Викулов. — Или ночует?

— Дверь на замке. Если есть ключ, то не вижу проблем…

Сосновский снова подошел к двери и стал осматривать ее очень внимательно. Викулов присоединился к нему, потом стал рассматривать окна, пытался даже что-то увидеть внутри дома. И тут оперативник заметил, что дверная коробка в верхней части треснула и просела вместе с дверной перемычкой. Снаружи это было сложно сразу увидеть, но все же он обратил внимание. Нет, эту дверь не открывали после той бомбежки. Даже если кто-то и приходил с ключом. Не открыть ее, дверное полотно зажато дверной коробкой, которую придавило еще и перемычкой.

— Как вы разглядели? — старший лейтенант приподнялся на цыпочки и посмотрел в щель. — Точно. А я в прошлый раз и не заметил. Ну теперь яснее ясного, что здесь мы ее не найдем. Что делать будем, товарищ майор? Других адресов мы не знаем, и узнать не у кого.

— Слушай, разведчик, — Сосновский оглянулся на улице и указал на соседние дома, — ты мне говорил, что тут никого уже нет, никто не живет.

— Ну так и есть. Два раза мы приезжали и ни одной живой души не видели. Вот как сейчас.

— Если дома брошены, Альма Хофер может ночевать в любом из этих домов. Разве нет?

— Можно организовать ночное наблюдение, — пожал плечами старший лейтенант.

— Можно, — согласился Сосновский. — Но пока мы с тобой здесь, давай-ка пройдемся по нескольким домам, которые кажутся явно необитаемыми.

— Тогда пойдемте по всем, — усмехнулся старший лейтенант. — Они тут все такими выглядят. Ну, вы направо, а я налево?

— Давай, только ты оружие под рукой держи, а то иногда в таких местах встречаются не только бездомные кошки и собаки, но и беглые гитлеровцы, которые затаились и выжидают.

Первый дом, в который вошел Сосновский, был пуст. Дверь разбита в щепки, один оконный проем развалился. Наверное, эти разрушения произошли во время боев, а потом хозяин собрал вещи и перебрался куда-то в другое место. Следующий дом был цел. И двери, и окна, и крыша. Только разбит угол одного окна осколком или пулей. Но, судя по пыли и грязи на ступенях, в дом через дверь никто не входил очень давно. А вот третий дом представлял собой жуткое зрелище. Целый снаружи, внутри он выглядел ужасно. Тут произошла какая-то схватка, судя по разбитой и перевернутой мебели и следам крови на полу и стенах. В двух местах на стенах виднелись даже пулевые отверстия. «Наверное, искать Альму Хофер без толку», — подумал Сосновский и тут же услышал голос Викулова:

— Товарищ майор! Идите сюда!

Сосновский схватился за кобуру и вышел за низкую ограду на тротуар. Викулов стоял неподалеку от дома Альмы Хофер. Он держал за локоть старика. Рядом красовалась двухколесная тележка с каким-то скарбом. Старик, одетый в большую шерстяную куртку не по размеру, испуганно пятился от советского офицера, но не выпускал из рук тележки. Видимо, содержимое было для него очень ценным. И когда Сосновский подошел, то старик совсем втянул голову в плечи, а его руки в шерстяных перчатках с отрезанными пальцами мелко дрожали.

— Вот, ходит по домам и еду ищет. Вы по-немецки говорите? Допросить бы его не мешало, а я знаю пять фраз, да и то с запинкой.

— Как вас зовут? — спросил строгим голосом по-немецки Сосновский и увидел, с каким уважением на него посмотрел старший лейтенант.

— Я Густав Ройтер, — торопливо заговорил старик, то и дело покашливая и моргая слезящимися глазами. — Я не солдат, господин офицер, я не воюю, я старый человек, я бухгалтер.

— Бухгалтер, понятно, — кивнул Сосновский, рассматривая старика и содержимое тачки. — Где вы живете, Ройтер?

— На кладбище, — развел руками старик.

— Не рановато ли? — усмехнулся Сосновский.

— Что вы, господин офицер, — немец смущенно прижал руки к груди, — вы не так меня поняли. Я когда-то был бухгалтером. А вот уже несколько лет я служу при кладбище сторожем, подметаю дорожки. Ухаживаю за могилами, когда меня просят родственники усопшего. Я мирный человек, господин офицер, я никому никогда не делал ничего плохого. Я помогаю людям как могу, насколько в моих силах, господин офицер. Даже сейчас я ухаживаю за женщиной, которая совсем отчаялась и не хочет жить. У нее ничего не осталось, но я кормлю ее, говорю с ней, пытаюсь вдохнуть в нее жизнь.

— Кормите? Чем? — Сосновский протянул руку, откинул в сторону грязную мешковину в тачке и увидел две банки консервированных овощей, грязную помятую банку рыбных консервов, упаковку с крупой.

— Я не ворую, господин офицер, — испугался старик и чуть ли не упал русскому в ноги, но Сосновский вовремя схватил его за плечи и заставил подняться. — Поверьте, люди бросили дома, а эта женщина, ее зовут Альма, она здесь жила, ее дом разрушен. Она мне сказала, что здесь никто не живет, что люди убежали во время бомбежек и тут можно найти немного еды.

— Что? — Сосновский схватил немца за плечо, и старик снова испугался. — Что вы сказали? Как зовут женщину? Альма?

— Да, я так сказал, господин офицер, — упавшим голосом отозвался немец, ожидая, что его болтливость принесет ему еще больше беды. — Альма. Так она назвала свое имя. Поверьте, она никому не причиняет вреда. Она просто женщина, потерявшая своих родных. А на этом кладбище похоронена ее единственная дочь. Это все, что осталось у Альмы.

Помогая старику катить его тачку, Сосновский через полчаса добрался до кладбища. За это время он попытался расспросить немца об этой Альме, вообще о том, как живет город. Но старый Густав Ройтер только пожимал плечами и отнекивался, ссылаясь на то, что давно уже ни с кем не разговаривал, что нигде не бывает. Он просто тихо и мирно выполняет свои обязанности, хотя уже никого из администрации кладбища нет, никто не платит ему зарплату. Да и местный священник уже давно не приезжал в кладбищенскую часовенку отпевать покойников.

Небольшая сторожка размещалась сразу за оградой кладбища, чуть в стороне от главной дорожки. Над крышей домика нависали лапы старой ели, как будто пытались прикрыть его от ветров и непогоды. Когда следом за стариком внутрь вошли Сосновский и Викулов, то они увидели пустоту. Нет, конечно, не в прямом смысле этого слова. В комнате стояли стул и небольшой круглый стол. У окна на кухонном облезлом столике находилась керосинка, а рядом стопка из трех тарелок. Тут же две больших чашки и одна столовая ложка с изогнутой ручкой. Все, больше в комнате не было ничего. Даже занавески на окне. Пусто, но очень чисто. Даже возле небольшой железной печки посреди комнаты было подметено, хотя ее сегодня явно разжигали.

Еще одна дверь вела в другую комнату. Сосновский направился к ней, но старик хотел помешать ему, остановить, однако вовремя опомнился и отошел в сторону. Здесь, в полумраке из-за завешенного куском брезента окна, оперативник увидел кровать с железными шарами на спинке и старый матрац на полу у противоположной стены. Больше в комнате не было никакой мебели и даже вещей. На кровати, свернувшись калачиком, лежала женщина. Ноги ее накрыты большим платком, волосы, насколько мог разглядеть Михаил, растрепаны так, что не различить черт лица.

— Альма, прошу вас, Альма, — зашептал старик, все же войдя следом в спальню и склонившись над кроватью. — Альма, вставайте, эти русские офицеры ищут вас.

Женщина зашевелилась, подняла голову, а затем испуганно вжалась в стену, пытаясь сесть на кровати и загородиться, как щитом, старым рваным платком. Сосновский подошел к окну и сорвал край брезента с гвоздя, чтобы в помещение попало немного света с улицы. Теперь он разглядел лицо женщины. Несмотря на растрепанные волосы, черные круги под глазами и впалые щеки, было видно, что женщина еще молодая, ей не более тридцати лет. И была, наверное, красивая. Сейчас она смотрела на советских офицеров не столько со страхом, сколько с горечью. Как будто ждала, что сейчас рухнут последние остатки надежды. Надежды на что? Ведь выглядит Альма как окончательно опустившаяся и отчаявшаяся женщина, которой нечего ждать от судьбы. Нет, все-таки в ней есть еще трепетные искры надежды, ей есть что терять, чего бояться.

— Простите, что мы потревожили вас, — сказал Сосновский. — Ответьте, вы Альма Хофер?

— Да, я Альма Хофер, — чуть хриплым слабым голосом ответила женщина. — Зачем вы меня ищете, зачем я вам?

— Товарищ майор, — тихо шепнул сзади Викулов. — Там в машине небольшой НЗ лежит. Я бросил на всякий случай — вдруг где заночевать придется или долго ездить. Хотите, я заварю чай или лучше кофе и приготовлю бутерброды с тушенкой? Может, потеплеет на душе у немцев?

— Ты гений, Саша, — кивнул Сосновский и, усевшись на принесенный Ройтером стул, обратился к женщине: — Фрау Хофер, мы действительно искали вас, но не потому, что хотим причинить вам какой-то вред. Просто ваш муж находится у нас в плену…

Михаил не успел договорить, как женщина будто зажглась неким внутренним светом и всем телом подалась вперед. Костяшки ее пальцев побелели, с такой силой она сжала край платка.

— Он жив? — выпалила Альма.

— Жив, — кивнул Сосновский. — Можете успокоиться, фрау Альма. Ваш муж Бертольд Хофер жив и здоров. А я просто случайно оказался в вашем городе и вот вспомнил, что вы, его жена, живете здесь, здесь вы работали в военном госпитале, здесь ваш дом.

— Это не военное преступление! — снова испуганно выпалила женщина. — Помогать раненным — это долг, а не преступление. По всем законам любой войны!

— Не будем говорить с вами о законах войны, фрау Альма, — поднял руку Сосновский. — Мы не воюем с пленными и гражданским населением. Наш враг — не Германия, не немцы, а нацисты, которые захватили власть в вашей стране, нацисты, которые ввергли Европу в адское пламя войны.

— Кто вы? — уже спокойнее, но все же настороженно спросила женщина. — Вы русский?

— Да, я русский, — ответил Сосновский. — Просто я хорошо владею немецким языком. Я прошу вас, поднимайтесь. Мы выпьем с вами кофе. У нас есть с собой немного продуктов, и я считаю, что вам нужно поесть. Когда вы ели в последний раз?

— Я? — Альма странно посмотрела на русского, потом обвела взглядом комнату, как бы удивляясь, как она здесь оказалась. — Не знаю, наверное, давно. Старик-сторож кормит меня, когда находит еду. Но это бывает не всегда. Вы заберете меня в концлагерь?

— Ну что вы, — улыбнулся Сосновский. — Вы же не враг, вы не сражались против нас с оружием в руках. Вы просто женщина, вы врач. И ваша помощь может понадобиться людям в этом городе. Если вам негде жить, то мы можем отвезти вас в такое место, где временно живут люди, потерявшие жилье. Там тепло, там кормят, и там есть медицинское обслуживание.

— Это тюрьма? — снова спросила Альма.

— Нет, это место, в которое может прийти каждый нуждающийся и остаться там. И каждый может свободно покинуть это место, если он больше не нуждается в помощи. Вы сами решите, как вам поступить.

Женщина с жадностью схватила кружку и, обжигаясь, стала пить крепкий сладкий кофе. Наверное, она давно не пила такого. Викулов нарезал хлеб и ложкой накладывал на каждый ломоть тушенку из открытой банки. Старик съел один такой бутерброд, а потом еле заметно стал пододвигать тарелку к женщине. Альма ела не жадно, спокойно, но все равно чувствовалось, что она глотает пищу, почти не жуя, как изголодавшийся человек. Сторож стал объяснять, что он экономил найденные продукты, боялся, что в один день все закончится и он просто не найдет ничего, и тогда они с Альмой умрут от голода. Викулов понял основной смысл сказанного по-немецки и так же по-немецки буркнул: «Dummkopf»[5].

Немного поев, женщина снова с благодарностью приняла кружку горячего кофе. Теперь она уже пила небольшими глотками. Понемногу Альму удалось разговорить, и она стала рассказывать о себе. Сначала она, как и многие немцы, восприняла приход к власти национал-социалистов во главе с Гитлером с восторгом. Дочь долго не могла понять скепсиса своего отца — адмирала Георга Лоренца, когда он подал в отставку в 1938 году. Альма с мужем тогда уже жили в Данциге. Но потом многое изменилось, и мир погряз в кровавой бойне. Альма как женщина вдруг стала ужасаться происходящему в Европе. Не о таком господстве немецкого духа она мечтала вместе с другими немцами. А потом заболела и умерла их дочь, которая теперь покоилась на этом кладбище. Могилка дочери в последние дни была единственным, что связывало Альму с внешним миром, с жизнью, с памятью. С мужем в последние три года они виделись все реже, он часто уезжал в командировки. А потом Бертольд пропал без вести, и у Альмы не было о нем вестей. А потом страшные дни бомбежек, бои за город, работа в госпитале под обстрелами и страшное количество раненных, искалеченных. Все было как в тумане.

…Могила была ухоженной. Очевидно, что Альма, отрешившись теперь от всего мира, приходила сюда ежедневно, убирая каждый сухой листочек, каждую упавшую веточку, срывала каждую новую травинку. Каменный крест на могиле выглядел так, будто его изготовили и установили только вчера. Альма попыталась было присесть на корточки и снова приняться убираться на могиле дочери, но Сосновский взял ее за руку и усадил рядом с собой на лавочку. Женщина вздохнула и послушно села.

— Скажите, — вдруг заговорила Альма, — а что будет с моим мужем?

— Все зависит от него самого. Мне бы хотелось поговорить с вами откровенно, Альма, но я все же беспокоюсь, что вы плохо себя чувствуете, что ваши нервы могут не выдержать после пережитого.

— Вы хотите сказать мне что-то страшное? — женщина повернулась к собеседнику и до боли прикусила губу. — Вы расстреляете Бертольда?

— Вы думаете, что его есть за что расстрелять? Послушайте, мы же не бандиты. Мы государство, которое подверглось нападению другого государства. Но все же мы не будем мстить каждому немцу только потому, что он немец. В мире существует закон, и мы хотим, чтобы в нем оставалось главенство именно закона. Ответьте мне честно: если в чей-то дом ворвутся грабители, заберут все ценности, деньги, убьют стариков, изнасилуют жену, то все они одинаково виноваты? Или нельзя считать виновными того, кто в грабеже и изнасиловании не участвовал, а просто взламывал замок, чтобы банда могла попасть в квартиру? Или тот, кто не насиловал и не убивал, а просто на машине помог вывезти награбленное, да и самих грабителей? Трудный вопрос, правда? И закон в любой стране скажет вам, что если тот из банды, кто сам не убивал и не насиловал, а лишь присутствовал или косвенно помогал, раскается, окажет помощь следствию, то и государство будет к нему снисходительно.

— Но Бертольд и правда не убивал! — воскликнула женщина и прижала руки к груди, заглядывая в глаза русскому офицеру. — Он же был инженером, он что-то строил, какие-то укрепления, но он не стрелял в русских!

— Бертольд не строил сооружений и укреплений и не был инженером. Он служил в ведомстве, которое занимается разведывательно-диверсионной деятельностью. И то, чем он занимался здесь, на балтийском побережье, и в Крыму, связано именно с этим. Он готовил, минировал сооружения, порты, готовил минные ловушки, чтобы потом, когда немецкую армию изгонят, взорвать это. Убивать мирных людей, взрывать корабли, заводы, учреждения власти. Нет, сам он кнопки нажимать не будет и не нажимал. Охотно верю в это, но нажмут другие, для кого он все подготовил.

— Это правда? — Альма смотрела на Сосновского широко раскрытыми от ужаса глазами. — Этого не может быть…

— Так есть, Альма, и ваш муж не хочет показать нам эти опасные подарки, которые его ведомство для нас приготовило, не хочет нам помочь обезвредить мины. Он не хочет помочь спасти десятки, сотни, а может, и тысячи жизней. И мы никак не можем достучаться до его совести, до его души. Как вы считаете, ваш муж убийца или он боится, что его убьют свои как предателя? Значит, он трус?

— Вы… — У Альмы вспыхнуло лицо, она тут же сникла, понимая, что не стоит так говорить с человеком, с офицером победившей армии. Но ей все же явно хотелось что-то сказать.

— Говорите, говорите. Вы же хотели что-то возразить, объяснить, — предложил Сосновский.

— Я могла бы вам дать прочитать письмо моего отца. Он еще перед самой войной отказался служить нацистам, хотя был адмиралом флота. Он написал мне, объяснил, что не трусость, а именно честь не позволяет ему оставаться на службе. Я тогда не поняла его, посчитала это стариковскими капризами. У Бертольда тоже есть в душе понятие чести и долга перед страной. Но думаю, в нем идет борьба, потому что он и сам видит, к чему привела его преданность. Честь и верность хороши, когда они служат возвышенным целям. Но теперь, я, думаю, и Бертольд понимает, что возвышение одной расы над другими не есть возвышенная честь. Тем более когда платить за нее приходится миллионами жизней. Это ад!

— Вот мы и хотим остановить этот ад, — ответил Сосновский. — Вы поможете нам? Поговорите с мужем? Я могу вас отвезти и устроить вам встречу. У вас имеются хоть какие-то документы, Альма?

— Да, они остались там, в доме письма, — сказала Альма и вдруг попросила с мольбой в голосе: — Могу я их забрать с собой? Там от отца и от мужа. И еще, возьмите с собой старика Густава. Там у меня на кухне остались кое-какие продукты. Отдайте их сторожу. Он был добр ко мне, хотя совсем не знал, кто я такая и откуда. Просто протянул руку помощи, когда я уже не знала, как жить, да и не хотела.

…Пока Сосновский рассматривал входную дверь, Викулов вернулся к своему «Виллису» и взял топор, который был подвешен снаружи. Малая пехотная лопатка вряд ли поможет, а вот с топором проще.

— Отойдите все, — попросил старший лейтенант. — Я попробую отжать дверь или расщепить ее, чтобы открылась. Где старик? Пусть отойдет, а то снова полезет банки искать, и придавит его.

Густав бродил возле полуразрушенного соседнего дома, трогая что-то палкой на земле. Сосновский с Альмой отошли от дома на несколько шагов, и Викулов принялся за работу. Скрипела древесина, старший лейтенант поддевал топором дверь, выламывая целые куски, чтобы освободить дверное полотно. Дело пошло на лад, но Сосновский изредка покрикивал Викулову, чтобы тот был осторожнее. Михаил бросил взгляд на старика, который возле очередных развалин начал что-то разгребать палкой, потом ногой. И тут случилось страшное: вспыхнуло пламя, поднялся дым, и взлетели комья земли и обломки древесины. Грохот взрыва ударил по ушам, и Сосновский непроизвольно обхватил женщину руками, закрывая ее своим телом от взрыва. Он успел заметить, как, нелепо раскинув ноги, тело старика отлетело в сторону, а следом упала и его шляпа.

И тут же заскрипело, посыпалось… Викулов вскрикнул и отпрыгнул в сторону, и тут же его самого и все вокруг поглотило облако пыли от рухнувшей стены дома. Сосновский бросился прямо в это облако, кашляя и пытаясь разгонять руками клубы пыли. Викулов лежал на спине и пытался подняться, тоже отчаянно кашляя. Михаил присел рядом со старшим лейтенантом и только теперь понял, что правая нога офицера находится под грудой кирпича.

— Сейчас, Сашка, потерпи, — приговаривал оперативник, откидывая в сторону кирпич за кирпичом, стараясь не тревожить всю кучу.

Викулов стонал, держась за колено, и смотрел, как кирпичи отлетают в сторону и как из-под завала показывается его нога в сапоге. Рядом появилась Альма. Она присела и осторожно прикоснулась к ноге пострадавшего. Штанина была порвана в двух местах и пропитывалась кровью. Сосновский попытался было подхватить старшего лейтенанта под мышки и оттащить в сторону, но женщина остановила его.

— Подождите, не надо. Там может быть перелом. Нужно зафиксировать ногу и срочно в госпиталь.

— Да погодите вы, — отмахнулся Викулов. — Вы посмотрите, что со стариком! Что там за взрыв был?

Сосновский и Альма переглянулись и опустили головы. Оба понимали, что сторож вряд ли выжил, судя по силе взрыва и по тому, как его тело отшвырнуло в сторону. Ему вряд ли нужна помощь. Но если со старшим лейтенантом более или менее все в порядке, тогда надо сходить и проверить старика. Викулов лежал на боку, морщился от боли в ноге и смотрел на Сосновского и женщину. Ему за грудой кирпича мало что было видно, а вот перед его спутниками картина возникла совсем безрадостная. Все ужасы войны как в одном кадре кинохроники. Обезображенное тело старика лежало на камнях. От его лица осталось только кровавое месиво. Одна нога была почти оторвана и держалась фактически на обрывках штанины. Грудь и живот были обнажены из-за обгоревшей одежды и представляли собой нечто черно-красное. Альма отвернулась и прижалась лицом к плечу советского офицера. Сосновский помедлил и погладил женщину по волосам. Она врач, она многое повидала на своей работе хирурга, но видеть, как война вот так расправляется со твоими хорошими знакомыми, с близкими тебе людьми, просто ужасно, больно, невыносимо. Старик наверняка потревожил неразорвавшийся артиллерийский снаряд или мину, которая здесь осталась похороненной лежать со времен последних боев. Война собирает свой урожай…

В лагерь под Москвой Сосновский с Альмой приехали уже поздно вечером. Шелестов ждал их. Женщина еле сдерживала нетерпение, понимая, что советские офицеры захотят с ней предварительно еще раз поговорить, прежде чем она увидит своего мужа. Альма сносила все терпеливо, мужественно и молча. За время дороги Сосновский разговаривал с Альмой, но после приезда в лагерь она буквально не промолвила ни одного слова. Сейчас она казалось натянутой струной, которая может порваться от сильного напряжения.

И все же Шелестов не торопился. Не любил Максим поспешных решений и поступков. Ему хотелось, чтобы Альма успокоилась, насколько это вообще возможно в ее ситуации, взяла себя в руки. Он представлял Альму Хофер другой, но теперь понял, что война прошлась по этой женщине безжалостно, возможно, сломав многое внутри нее. Кто она? Хирург военного госпиталя в Данциге. Жена морского офицера, дочь покойного адмирала германского флота Георга Лоренца. В Данциге большая часть населения — этнические немцы, и с этим городом Альму связывало многое. Но когда советские войска подошли к городу, то немцы поспешно ушли из него, эвакуировав военные предприятия и госпитали. Но многие не успели покинуть окруженный город, а кто-то и не хотел. Альма Хофер, урожденная Лоренц, не покинула город. Она осталась с ранеными моряками, которых немцы не успели эвакуировать и просто бросили. Она до последнего оставалась в госпитале, а когда туда явились русские врачи, она ушла. Ее не уговаривали. Просто проверили документы и проводили взглядом. И Альма хотела вернуться к себе домой, но дом оказался почти разрушен. У женщины оставалось еще одно святое для нее место в городе — могила на кладбище. Здесь же была похоронена их с Бертольдом дочь, умершая в пятилетнем возрасте. Это, как рассказал Сосновский, еще одна из причин, почему Альма не покинула город. Все рушилось, судьба мужа неизвестна, и единственная привязанность, оставшаяся в ее жизни, — могила и память о дочери.

Альме сообщили, что мужа приведут на свидание к ней через полтора часа, сославшись на внутренний распорядок в лагере. Женщина отказалась ужинать, сказав, что сейчас ей кусок в горло не полезет. Она даже отказалась от душа, который ей предложили принять с дороги. Альма сидела на стуле, сцепив пальцы на коленях, и чуть покачивалась вперед и назад. По всему было видно, что ее мысли сейчас очень далеко. Или очень глубоко, в себе. Оперативники догадывались, о чем сейчас размышляла женщина. Сейчас ее привычный мир рушился, и возникала какая-то новая реальность, которой она просто не могла раньше предвидеть в своей судьбе. И в этот мир надо входить. Согласен ли в него войти ее муж, так ли он оценивает все происходящее или нет? Может ли случиться такое, что он оттолкнет ее из-за своих убеждений и останется верным идеалам нацизма? Наверное, Альма больше всего боялась такого исхода дела.

— Альма, пойдемте, — тихо сказал Сосновский, открыв дверь в комнату, где ждала немка. — Ваш муж ждет вас.

И вот теперь волнение захлестнуло женщину. Если раньше она где-то в глубине души еще сомневалась, что ей разрешат увидеть мужа, то теперь он шла к нему, и сдерживать эмоции Альма больше не могла. Шелестов, который наблюдал за Хофером, ждал его реакции. Немец наверняка предполагал, что его привели в это помещение для допроса. Непонятно только, зачем в такое время суток. Изощренная техника допросов советских следователей? Но раньше такого не было. И вот открылась дверь, и в комнату вошел не следователь, не офицер охраны лагеря… Он увидел жену, и лицо Хофера исказила гримаса боли, какого-то беззащитного отчаяния. Наверняка он уже не надеялся когда-то увидеться с женой. Немец вскочил со стула, бросился к Альме и, обхватив ее руками, прижал к себе. Они стояли так несколько минут молча, только ощущая друг друга, впитывая запах родного человека. Шелестов распорядился не мешать супругам, и Бертольд проговорил с женой около трех часов. Потом ее увели, а самого Хофера никто не стал допрашивать. Его просто отвели в барак и оставили там до утра. А утром, когда Хофера привели к Шелестову, тот по глазам и осунувшемуся лицу понял, что немец не спал всю ночь. Ну вот теперь можно и поговорить.

Глава 5

Буторин осторожно вел машину по крымским серпантинам. Дорога была разбита во время боев снарядами и бомбами. Ее подлатали, частично засыпали воронки и ямы, но все равно дорога была далека от идеала. Виктор помнил серпантин довоенным, как по нему нравилось ехать, преодолевать резкие повороты и видеть море, которое то показывалось, то исчезало за деревьями и поворотами. И чувствовать этот удивительный запах моря, который ощущался уже в горячих степях под Симферополем.

Коган сидел рядом с Маркиным на заднем сиденье и изредка посматривал на моряка. По глазам видно, как соскучился Платон по морю, по Крыму, по этому запаху. Что он сейчас вспоминает: довоенную пору, танцы на набережной в праздничном Севастополе под военный духовой оркестр? Или то, как сражался на побережье, а потом партизанил в этих горах, все невзгоды и лишения, потерянных в боях товарищей? А может, то время, когда был у немцев, как переживал о том, что подумают о нем товарищи, мирные жители?

— Ну что, Платон, соскучился по морю? — спросил Коган, когда они уже подъезжали к Гурзуфу.

Маркин не сразу ответил, только взгляд его стал жестким и безжизненным. Такое ощущение, что человек сразу окаменел весь внутри. И душой, и телом. Даже сердце, казалось, остановилось.

— По морю скучают в детстве, потому что море — это мечта, — ответил моряк. — Для каждого оно свое, собственное. А мое море — это теперь кровь, огонь и погибшие товарищи. Мое море — женщина, выплакавшая все слезы, бьющаяся грудью о скалы, потому что на ее глазах умирали сыны. Не по морю я скучаю, я думаю теперь, смогу ли что-то сделать с памятью или это со мной теперь останется навсегда? Грязным сапогом по моей мечте прошлись, кровью запачкали.

Через два часа Маркин попросил остановить машину и вышел на дорогу. Подойдя к обочине, он стал смотреть на море, а потом указал рукой вперед и вниз.

— Видите там мыс? С него уходили последние катера с ранеными. А остатки нашего сводного батальона прикрывали их отход. Там уже никто не смотрел на звания, на должности. Кто-то из командиров крикнул, что принимает командование на себя, да только на это моряки уже не обращали внимания. С одной стороны море, с другой — фашист прет. Катера ушли, и нас сколько, уж не знаю, осталось в живых. Меньше роты, наверное. Любой другой бы ручки вверх поднял, мол, бессмысленно биться. А мы тужурки и фланельки посбрасывали и в одних тельниках, да в полный рост. Не поверите, испугались фрицы! Я точно видел, что испугались.

— Расскажите, — попросил Буторин, подойдя к моряку. — Правда, расскажите, как это было.

— Да как, — усмехнулся Маркин. — Тут трудно рассказать да словами передать. Тут такое в груди было, что не опишешь. Не в голове, а в груди. Знаешь, что умрешь. Горькая мысль, с одной стороны, а с другой — радость, восторг, что смогли прикрыть отход транспорта с ранеными, спасли товарищей, знамя части спасли. Да сам черт нам теперь не брат! Умирать? Ну мы вам сейчас, сволочи, покажем, как умеют умирать русские моряки. И на этом душевном подъеме мы и пошли, в штыки пошли. Не поверите, молча, без криков «ура» или «за Родину». Что-то другое в душе было. Мы ведь не освобождать шли уже, не спасать кого-то, мы шли умирать и захватить побольше с собой врагов. Каждый уже понимал, ощущал, что он уже умер. Такое не опишешь, не передашь словами. Скулы свело так, что рот кривило набок. Не поверите, на моих глазах в моряка, здоровенного такого, главстаршину, пуля попала, в грудь прямо… А он пошатнулся и снова идет с винтовкой наперевес. Кровь течет по тельнику, а он идет, и глаза как стеклянные. Потом еще пуля попала ему в грудь, а он не упал. Думаете, немцам не страшно было от этого? Они же видели, что на них не люди идут, а смерть полосатая. Я потом этого главстаршину видел мельком. Он лежал на немце и руками горло ему сжимал. Оба мертвые, конечно, уже…

— Вы-то как выжили? — спросил Коган, глядя мимо моряка на мыс.

— Взрывом меня оглушило и в воду сбросило. Я в себя пришел от холода, когда уже темнело. Там какой-то под берегом грот небольшой был, меня туда волной и забросило. Трясет всего: и от холода, и от контузии. Рядом два морячка на воде покачиваются, и тишина. Закончился бой, значит. Сутки я там отсиделся, немного справляться с трясучкой начал. Ну через ночь и ушел. Ясно, что в горы идти надо. Там и партизан встретил. Ну тех, кто с оружием в руках выбрался из населенных пунктов и ушел, чтобы сражаться с врагами.

— Трудно было? — Буторин достал папиросы и протянул Маркину. Виктор видел, как внимательно наблюдает за Платоном Коган, как изучает его реакцию, как пытается определить, искренен ли он. Видел и решил помочь другу, продолжая расспрашивать.

— Трудно, конечно, — снова после долгой паузы ответил Маркин. — Голодали, мерзли, а в душе только одно — не будет враг топтать нашу землю, не будет! И шли, и стреляли, и взрывали. Подкарауливали в засадах и снова били их. И били, и друзей теряли, многих теряли. А потом я попался. Глупо так, как рыба!

— В каком смысле — как рыба?

— В прямом. — Маркин бросил окурок на землю, сплюнул и растоптал его каблуком. — В сеть рыбацкую. Спеленали меня и тут же бы и кончили, как только под ватником тельник полосатый увидели. Очень нас немчура не любила — морячков черноморских. Да, как назло, офицер подвернулся какой-то. Догадался, что я не простой матрос. Тут и началось. И стращали, и к стенке ставили. А мне уж все равно было, помирать собрался. Твердил свое, как в тумане, что офицер флота российского не пойдет на службу к врагу. Ну а про полицая я вам уже рассказывал. Того, что уговорил меня согласиться, потому что немцы коварство нехорошее готовят на случай отступления из Крыма. Мол, много людей спасти можно, если их планы узнать. Тогда я и решился. Будто жизнь он в меня вдохнул, цель появилась великая, важная!

— Вы сказали, что больше не видели этого полицая, который представился как разведчик от партизан. А узнать его сможете? Или описать внешность?

— Честно говоря, я как в тумане тогда был. И от боли, и от желания умереть побыстрее. Голос помню, шепот его и глаза карие, как будто жгли они меня, насквозь прожигали. А описать? Наверное, не сумею…

Коган в местном территориальном Управлении НКВД выпросил толкового художника, и вечером, когда они обосновались с Маркиным на конспиративной квартире, Борис устроил эксперимент. В свое время, когда он работал следователем особого отдела НКВД, он использовал этот метод, и часто тот давал результат. Вот и сейчас они уселись с Маркиным за стоявший посреди комнаты круглый стол под зеленым абажуром, а художник чуть в стороне устроился в кресле, положив ногу на ногу. Он сидел так, чтобы видеть лицо моряка, его эмоции, жестикуляцию. Перед собой художник держал стопку картонок, на которых простым карандашом рисовал портреты, фигуру, жесты, даже отдельно руку во время жеста, прическу, убедительные выразительные глаза. Все то, что Маркин пытался выразить словами. Коган не торопил Платона. Наоборот, он подолгу расспрашивал его о каждом воспоминании, образе, пытался снова и снова заставить вспоминать, описывать этого полицая, который склонил его тогда к сотрудничеству с немцами, чтобы выведать тайны предстоящей диверсионной войны.

Прошло около двух часов, прежде чем художник наконец выложил на стол стопку картонок с рисунками. На каких-то было только лицо, на каких-то — фигура человека сбоку, сзади, но чаще на одной картонке было несколько рисунков, и художник даже пытался изобразить походку человека. Маркин рассматривал изображения и морщил лоб. Коган наблюдал за его лицом, пытаясь понять, какие мысли сейчас мечутся в этой голове. Наконец, он спросил моряка:

— Ну что? Есть что-то общее с тем человеком, о котором вы рассказывали?

— Да черт его знает, — после небольшой паузы ответил Маркин. — То ли похож, то ли нет. По описанию вроде похож, а вот правильно я его описывал, видел его таким или это моя воспаленная фантазия сработала? В каком я тогда состоянии был, вы представляете? Хорошо, что я не стал его описывать как архангела с крыльями, принесшего благую весть.

Буторин, вернувшийся из местного Управления, куда пришло сообщение из Москвы о необходимости оказать помощь особой оперативной группе, только пожал плечами. Возможно, толк и будет. Если раньше вариант работал, может, сработает и в этот раз. На сегодня дела можно было и закончить, а на завтра планов было так много, что не верилось, что все можно успеть. Через час Маркина отправили спать в смежную комнату, а сами оперативники стали ждать приезда группы охраны и машину, которая будет в их распоряжении на все время работы в Крыму.

Конспиративная квартира, по сути, была небольшим отдельным домом неподалеку от старого городского кладбища с видом на Карантинную бухту. Здесь осталось мало целых домов после освобождения Севастополя, но многие начали восстанавливать люди, оставшиеся без жилья, при содействии городских властей. Увы, мало кто из ранее живших в этих домах остался здесь. Многие погибли, кого-то угнали на работу в Германию. Этот дом восстановили оперативники НКВД для своих нужд, хорошо зная, что хозяина нет в живых. Официально теперь тут жила невысокая, полноватая женщина, которую звали Пелагея Семеновна. До войны она работала в хозяйственном отделе НКВД, и после выхода на пенсию ее поселили в этом доме. Вроде еще и на службе, и все же на отдыхе.

Трое молодых оперативников в гражданке охраняли дом круглосуточно, не спуская с Маркина глаз. Водителем черной «эмки», которую выделили гостям из Москвы, был коренастый крепыш в лихо сдвинутой на одну сторону кепке. Жорику, как он представился, было лет тридцать. Под кепкой у него красовался ужасный шрам через все темя, поэтому он не стремился ее снимать, даже в помещении. Вообще-то он был младшим сержантом НКВД и воевал с июня 1941 года.

Оставив пока Маркина на конспиративной квартире, оперативники направились в местный горисполком. Заместителем председателя там работал бывший партизан Остапенко, коренной севастополец. Худощавый, с загорелым уже в апреле лицом, Остапенко был подвижным, энергичным мужчиной. После ранения он еще не привык убирать при посетителях со стола свою левую изуродованную руку, на которой не хватало половины кисти и трех пальцев. И сейчас, когда к нему вошли двое московских оперативников, он встретил их с улыбкой, пожал руки, пригласил садиться и сел сам за свой стол. Через несколько секунд, перехватив взгляд Когана, он убрал левую руку, положив ее на колено.

— Ну, прошу рассказывать, товарищи, — откашлявшись, предложил Остапенко. — Чем можем, поможем. Дело общее: врага из родного города изгнали, теперь надо восстанавливать город, а если есть тут предатели и диверсанты, то и выковыривать их из своих нор, чтобы землю нашу не пачкали.

— Ну сейчас мы пришли за помощью другого рода, — сообщил Буторин. — Не голодаем, крыша над головой есть. Тут наши местные товарищи помогают, так что вас от ваших хозяйственных дел отвлекать не станем. А вот совет ваш нужен, Федор Петрович, как партизана, как человека, который и до войны тут все и всех знал. А уж во время оккупации, так вы вообще в гуще событий находились.

— Ну в гуще или нет, не мне судить, — усмехнулся Остапенко. — Для каждого человека, кто воевал на передовой или в тылу, всегда кажется, что самый страшный бой — вот здесь и сейчас.

— Это уж точно, — согласился Коган. — А знаете ли вы такого человека — партизана Маркина Платона Александровича, бывшего военного моряка, капитана третьего ранга?

— Платона? — глаза Остапенко от интереса загорелись. — Знавал я одного моряка Платона. Фамилию не спрашивал и про военное звание тоже, ни к чему это было в отряде. Там человека узнавали по поступкам, по тому, как воевал. А знались по именам чаще, иногда по прозвищам. А у того Платона тельняшка всегда виднелась из-под рубашки. Всегда ее носил, по возможности стирал, штопал. С ним я на задания не ходил, я больше связь держал с нашими разведчиками, с местным подпольем. А он так в боевой группе был, и, говорят, парень боевой, умелый.

— Это он?

Буторин вытащил из офицерского планшета несколько фотографий Маркина и положил на стол перед собеседником. Остапенко стал перебирать фотографии, на которых Маркина недавно снимали с разных ракурсов, в разных положениях. Он вглядывался в лицо человека, что-то вспоминал. Потом все же кивнул, возвращая фотографии, и уверенно заявил:

— Да, точно он! Тот морячок, Платон!

— Хорошо, — убирая фото в планшет, сказал Буторин. — А вы можете назвать людей, которые вместе с Платоном участвовали в боевых операциях, видели его в бою? Может быть, знали, что с ним стало после того, как осенью сорок третьего года фашисты предприняли очередную операцию по уничтожению крымских партизан?

— Конечно, могу. Только вот как разыскать сейчас этих людей? А так-то я хорошо их знал, а они с Платоном в одной группе были. Это Семен Голубев, Аркаша Баринов. Аркадий лихой разведчик был! Потом еще Петр Величко, кажется, Захар Полозов. Платон часто их прикрывал, когда те ходили на связь с подпольщиками.

Остапенко назвал больше десятка фамилий. Но чтобы найти их, оперативникам пришлось обращаться в штаб крымских партизан. Формально штаб перестал существовать после освобождения Крыма от немецко-фашистских захватчиков, но несколько человек продолжали заниматься делами, документами, архивами. Благодаря штабу в Крыму начали открываться монументы, посвященные подвигам крымских партизан. Там взяли список и пообещали к завтрашнему дню дать примерный ответ о судьбе этих людей. По крайней мере, сверить его со списком погибших.

Вечером на машине с Бельбекского аэродрома привезли Шелестова, Сосновского, Хофера и Маргариту Савченко. Платов дал добро на оперативную работу с ними в Крыму. Немца и предательницу поместили в отдельных камерах городского отдела НКВД под усиленную охрану. Наконец вся группа собралась вместе. Шелестов выглядел уставшим, невыспавшимся, но отдыхать не думал, сначала нужно было многое обсудить и спланировать. На конспиративной квартире Пелагея Семеновна сварила вкуснейший картофель с приправой из местных трав, нажарила рыбы, которую купила на берегу у местных рыбаков. Бутылку водки «Столичная» из своих вещей извлек Сосновский и с улыбкой водрузил в центр стола со словами: «Привет из Москвы, ребята».

Оперативники набросились на еду, почувствовав наконец, что можно расслабиться, сбросить напряжение хотя бы на несколько часов. Почувствовать себя в безопасности, среди своих. Среди надежных друзей, с которыми уже несколько лет бок о бок приходилось участвовать в сложных операциях, в том числе и за линией фронта. И вот война идет к концу, вот уже приходится разбираться с оставленными ею следами на своей земле, лечить раны. Бутылка опустела быстро, и теперь можно было покурить, поговорить о делах.

— Что Платон? — спросил Шелестов.

— Ведет себя хорошо, уверенно, — пожал плечами Коган. — Чисто психологически не придерешься. А с фактами работать придется по отдельности. Его опознал один человек по партизанскому отряду. Назвал несколько фамилий, кто из партизан бывал с Маркиным на операциях, видел его в бою. Попытаемся найти тех, кто был с ним рядом в тот момент, когда он попал в руки немцев и согласился сотрудничать. Мы со слов Платона попытались создать образ того самого человека, который под видом полицая работал у немцев и уговорил Платона на сотрудничество.

— Этот человек в исполкоме был связан с подпольем?

— Нет, на подполье надо выходить и искать того полицая. То ли подпольщика, то ли провокатора. Ну и тех, с кем работал Маркин. В том числе и с немцами. Хофер-то согласился работать по совести или под давлением?

Шелестов открыл пачку «Казбека», достал папиросу и стал ее разминать. Вместо командира ответил Сосновский, сидевший откинувшись на спинку стула, заложив руки за голову и покусывая спичку зубами.

— Хофер будет работать, — заявил Михаил. — Он принял это решение не под давлением с нашей стороны, а под давлением обстоятельств. Проигрыш в войне, крушение идеалов и осознание их ложности во многом. Я бы сказал так, это основная отправная точка. Не начни Германия так быстро и катастрофически проигрывать, он бы своего мнения не изменил, и принципов тоже. А тут еще я его жену разыскал в Данциге и привез в лагерь. Там тоже не все просто. Она осталась без дома, без своего мира, без отца и мужа, в разрушенном городе. И все, что у нее осталось, — могила пятилетней дочери. Так любой с ума сойдет, а она узнала, что муж жив и здоров. Это был самый сильный фактор для Хофера — появление жены и ее влияние на него. Но я бы не стал идеализировать ситуацию и заявлять, что Хофер полностью на все сто процентов на нашей стороне. Скорее всего, он будет подыгрывать нам, помогать для подчеркивания своей лояльности. Но если ему в какой-то ситуации будет выгодно промолчать или что-то утаить, то он промолчит и утаит. Как-то так.

— А Савченко? — тут же спросил Коган.

— С Маргаритой Савченко все немного проще, — закурив и выпустив вверх струю дыма, ответил Шелестов. — Она себе жизнь выторговывает. Женщина она еще не старая, хочет успеть и отсидеть, и после этого пожить с чистой совестью. Чем больше поможет, тем снисходительнее к ней может быть суд. Лишь бы не стала переигрывать и валить на каждого встречного вину и свои подозрения. У нее придется выуживать факты. Тоже, думается, дело не очень простое.

Шелестов решил оставить все как есть. Буторин и Коган будут работать с Маркиным, а сам Максим с Сосновским продолжат заниматься Хофером и Савченко. Когда возникнет необходимость, они будут объединяться. И для совместных проверок, и для очных ставок. И наутро группа разъехалась по своим делам.

Причалы в бухтах, включая и Севастопольскую бухту, и Балаклавскую, восстанавливали с весны прошлого года, когда только освободили город. Корабли ставили на боны, и тут же шли работы на пирсах и других портовых комплексах. Петр Величко и Захар Полозов — это первые люди из списка, который написал Остапенко, которых удалось сразу же найти. Петр Величко был инженером, а Захар Полозов — простым рабочим. Оба бывших партизана сейчас трудились в Балаклаве и были очень удивлены приездом оперативников НКВД из Москвы. Прораб оставил свой вагончик, чтобы приезжие могли поговорить без помех с его работниками, и ушел руководить работами на берег. Величко — худощавый жилистый мужчина с маленькими серьезными глазами и седыми висками — сразу нахмурился, когда ему назвали имя и фамилию Платона Маркина. Захар Полозов был пошире в плечах, хотя и пониже ростом, чем Величко. Его отличала массивная нижняя челюсть и немного неправильный прикус, из-за которого он говорил чуть шепеляво. Он сразу посмотрел на своего товарища, как будто не знал, что и сказать в ответ товарищам из Москвы.

— Так вы его хорошо знаете? — повторил вопрос Коган.

— Да мы почти год воевали в одном отряде, — ответил инженер. — Наверное, знали хорошо, хотя Платон о себе не любил рассказывать.

— Может, он и моряком не был, — вставил Полозов. — Самозванцев знаете сколько было среди партизан.

Но Величко строго посмотрел на товарища, и тот сразу замолчал. Инженер пожевал губами, пригладил короткие потные волосы, подбирая слова. Потом с горьким вздохом заговорил:

— Ну как вам сказать — знали. Общались, на задания вместе ходили, но вот в бою его ни разу не видели, врать не будем. Тут ведь дело какое, правила ведь сама жизнь писала, кровью писала. Чего тебе знать не положено, того лучше и не знать. И вопросов не задавай лишних. Мы вот с Захаром хорошо город знали, подходы все. И чаще всего нас посылали сопровождать, прикрывать связников, сообщения приносить. А на диверсии ходили другие. И мы про их планы и объекты мало чего знали. Что Платон гадом оказался, мы узнали уж осенью сорок третьего.

— Как узнали? — сразу спросил Буторин, ухватившись за факт совпадения по времени показаний этих партизан с признанием самого Маркина.

— Видели мы. Тогда группа, в которой был Маркин, попала в засаду что ли, не знаю точно. Да только перебили немцы всех. А Маркин с оружием стоял с немцами, разговаривал. Мы это, вот как вас сейчас, ясно видели. А потом подвели одного раненого паренька из той группы. Маркин вытащил пистолет и два раза в парня выстрелил.

— А вы где в это время были?

— Мы в бинокль видели все. Мы шли из города, вели связника. Девушку, у которой были важные сведения для командира.

— И больше вы Маркина не видели?

Бывшие партизаны переглянулись, и первым ответил Величко:

— Немцы активизировались тогда, просто лавиной на нас пошли. Отряд менял базы, места стоянки. Многие тогда друг друга потеряли. Мы связь с подпольем потеряли тогда. Трудное время было.

Коган, как и договаривались, в конце беседы показал партизанам фотографии Маркина. Оба внимательно пересмотрели все и кивнули. Да, это точно Платон Маркин, предатель. Оперативники вернулись к машине, где их ждал Жорик. Сдвинув кепку на затылок, он покуривал и бросал мелкими шишками в белку, которая, кажется, дразнила человека, то прячась за стволом сосны, то снова показываясь перед ним и поблескивая черными глазками.

— Слушай, Жорик, а ты в Крым когда попал? — спросил Буторин.

— Год назад по ранению, прибыл из строевой части. Попросил хоть шофером оставить. Я же до войны в Симферополе таксистом был. Так что вернулся освобождать свои берега.

— И как тут было после освобождения?

— Если честно, то жутковато. Страшно было под Новороссийском, когда в составе десанта высаживались, когда по трупам ползти приходилось, когда между телами убитых товарищей прятался, чтобы очередная мина осколками не зацепила. И когда земля дрожала от разрывов сутки за сутками. А здесь жутко было от тишины и пустоты. Нам комбат тогда рассказывал, что чуть ли не половину населения Крыма враг уничтожил. Много концлагерей устроил. Под Симферополем их, говорит, много было. Опустели поселки, города, домов целых остались единицы. Знаете, я вот солдат, мне не впервой в атаку идти в полный рост, а как подумаю, что мирные гражданские люди погибали, что фашист их убивал, так сердце сжимается, кровью обливается. Тяжкое время наш Крым пережил.

Остапенко уже ждал оперативников в своем кабинете. Окна кабинета были распахнуты, весенний воздух врывался, наполняя прокуренный кабинет запахом моря. Пожав руки гостям, Остапенко вернулся к столу и, уперев в него кулак правой руки, сокрушенно покачал головой.

— А ведь обнадежить мне вас нечем, дорогие товарищи. Знал, конечно, но… Одним словом, из этого списка, что я вам написал, в городе никого нет. А где кто находится, сейчас установить сложно. Тут запросы делать надо. Кто-то погиб, а кто-то без вести пропал. Сколько людей осталось в инкерманских штольнях, когда немцы туда и газ пускали, и бетоном заливали входы, минировали, неизвестно. Так что быстро я вам помочь не смогу!

— Ну война — вещь жестокая, — кивнул Буторин. — Мы вас вот о чем попросим, Федор Петрович. Вы на хозяйственной деятельности здесь, вам город и предприятия, порт восстанавливать. Вы со многими людьми встречаться будете, к вам народ будет прибывать каждый день. Кого из ваших партизан встретите, нам сразу дайте знать. Мы поговорим, расспросим.

— Ну это уж обязательно! — заверил Остапенко. — Можете не сомневаться — сообщу!

Бертольда Хофера вывезли на берег, который он указал на карте. Сейчас он стоял на краю восточного мыса бухты Ласпи и полной грудью вдыхал морской воздух. Шелестов с картой в руках осматривался на местности, выискивая следы уничтоженных рыбацких поселков. Две сгнившие перевернутые лодки да остатки затопленного баркаса в десятке метров западнее — вот и все, что осталось от когда-то живой рыбацкой бухты.

— Что, никак не надышитесь морем? — спросил Сосновский. — Свое море, наверное, вкуснее пахнет или нет?

— Любое море пахнет морем, — философски заметил немец. — Это большая масса соленой воды, стихия, и ты ее часть. А берег, хвоя или листья — это уже не так важно.

— Тогда давайте работать, — заключил Сосновский. — Здесь, вы говорите, донными минами минировали подходы к удобным местам выгрузки на берегу, к глубоководным пляжам?

— Да, — согласился Хофер. — Позвольте карту.

К оперативникам подошел капитан-лейтенант — командир группы разминирования. Хофер взял карандаш и провел линию по отметкам наибольших глубин.

— Вот три фарватера, по которым к берегу могут подойти суда с большой осадкой. Ни крейсер, ни эсминец не пройдут, конечно, но десантные самоходные суда, бронекатера и рыболовные траулеры подойти смогут. Расчет именно на это, расчет на мирное время, когда подрываться будут гражданские суда. Если война обернется вспять, то и десантирование на этом берегу в бухте тоже можно будет остановить.

— Какой тип мин установлен? — спросил капитан-лейтенант, выслушав перевод Сосновского.

— Обычных гальваноударных минрепов[6] здесь не ставили. Прозрачность воды хорошая, бухта закрыта от волн, и мину можно заметить даже невооруженным глазом. Ставили итальянские разработки — магнитные мины. Они срабатывают на металлическую массу. Есть среди них и мины со счетчиком. Они срабатывают, в зависимости от модели, на третий, пятый или седьмой проход над ними корабля.

— Повезло, — прокомментировал сапер, — у рыбаков, я смотрю, все суда здесь деревянные.

— Надо обследовать берег, — предложил Шелестов. — Подготовка к установке мин могла проводиться не только на борту корабля, но и на берегу, при таких малых глубинах. Большое судно не подойдет к берегу, не сможет пройти фарватер.

— Я свяжусь с комендатурой гарнизона, — кивнул Сосновский, — и мы прочешем весь берег. А рыбаков мы попросим отвести пока свои рыболовецкие посудины в соседнюю бухту. Там не такая спокойная вода, но хоть не взорвутся.

Работы с деревянных барж велись трое суток. Сначала прошли тральщики. Дно проверялось эхолотами, а затем пошли водолазы, в том числе и в легководолазных костюмах. Хофер с Сосновским не сходили с баржи на берег почти трое суток, осматривая все, что поднимали со дна водолазы. Дважды приходилось эвакуировать все поисковые и саперные суда и дистанционно взрывать авиабомбы, найденные на дне. Удивительно, но ни одна подводная мина не всплыла и не сдетонировала от таких мощных подводных взрывов.

— Я считаю, что подводного минирования здесь не было, — на четвертые сутки заявил капитан-лейтенант. — Мы бомбы взрывали! Да от таких взрывов на две мили вокруг с минрепов все глубинки сорвало бы, а с детекторами металла тем более.

— Что вы там нашли? — спросил Шелестов, глядя на обгоревшие, шелушащиеся на солнце носы Сосновского и сапера, которые все эти дни безвылазно находились на барже, стоявшей в бухте.

— Остатки нескольких рыбацких лодок с металлическим корпусом, немецкий торпедный катер, в двух местах обломки самолетов: наш «ястребок» и немецкий «мессер». Но в основном якоря, обрывки тросов.

— Что скажете, Хофер? — обратился Шелестов к немцу.

— Я уже говорил майору, — Хофер кивнул на Сосновского, — что сам не понимаю, что произошло. Я видел не только схему установки минного поля, но и приказ, я видел подготовку к установке и даже наблюдал отправку малых судов на эту операцию.

— Сам процесс установки он не видел, — развел руками Сосновский. — В этом он признался. И в результате все это фикция. Объяснить он не может.

— А ты? — спросил Шелестов.

— Я могу, — кивнул Михаил. — И тогда наша работа здесь в Крыму осложняется, если я окажусь прав. Возможно, речь идет о недоверии кому-то, и, боясь утечки информации, немцы по документам создавали ложные минные поля. Может быть, никакого недоверия и не было, и тогда нам намеренно подбрасывают ложные минные заграждения.

— Тогда где-то есть заграждения, которых нет по немецким документам, или документы уничтожены, — предположил сапер.

— Я согласен, — кивнул Шелестов.

— А Хофер?

— А Хофер не знает, что и думать по этому поводу, — устало пояснил Сосновский. — Мы с ним беседовали на этот счет много раз, и он, мягко говоря, голову сломал, не зная, что и думать и как объяснить. Он считал себя весьма доверенным лицом. Чуть ли не ответственным за все минирование на побережье Крыма. А тут от него, как выясняется, кто-то скрыл истинное положение дел. А может, это только наши фантазии и эта бухта единственная, где планировали установить мины, да в последний момент передумали. Вот и все. Просто, правда?

— Да, самое простое объяснение, — кивнул Шелестов. — Иногда надо уметь посмотреть на вещи именно вот так просто и не искать загадку там, где ее нет.

— Или кто-то просто врет, — вдруг добавил сапер.

Коган весь вечер инструктировал трех оперативников местного Управления НКВД, которых им выделили в помощь. Ребята были боевые, двое — фронтовики. Но опыта оперативной работы как раз у них было очень мало, и Борис снова и снова вбивал им в голову азы слежки и учил, как самим при этом не оказаться заметным, не бросаться в глаза не только окружающим, но и возможным вражеским наблюдателям.

— Вы же понимаете, что мы пытаемся найти тех, кого Савченко знает в лицо, тех, кто находился на оккупированной территории, кто мог бывать в немецком штабе, полицаев. Но еще мы работаем, что называется, «на живца». Вражеские агенты, внедренные в местную среду, могут знать женщину в лицо. Переводчица местной комендатуры — лицо заметное, ее могли видеть и в лагерях, и среди полицаев, и там, где набирали в школу диверсантов. Ваша задача — наблюдать за Савченко, фиксировать ее взгляд. Но в это же время смотреть вокруг, крутить головой на все триста шестьдесят градусов и вовремя заметить, что она сама стала объектом чьего-то внимания.

— И не дать ей сбежать, — вставил Буторин, который за столом чистил пистолет. — То, что Савченко добровольно нам стала помогать, не значит, что она делает это искренне. Верить людям в нашем деле можно и нужно, но делать это следует осторожно.

Жорик вошел в комнату, снял кепку и провел пальцами по своему шраму на темени. От него отчетливо пахло бензином. Шофер три часа копался в моторе своей машины, его руки были по локоть испачканы в масле, но сейчас они выглядели чистыми, как будто и не было этого ремонта. Коган увидел, как простыми способами шоферы отмывают руки — нужны всего лишь бензин и песок. Правда, не всякая кожа выдерживает такие нагрузки, но эффект просто фантастический.

— Готово, товарищ майор, — доложил Жорик. — Стартер почистил, контакты поменял, теперь заводится с пол-оборота.

— Слушай, — Буторин внимательно осмотрел шофера с ног до головы. — Иди-ка сюда, присядь.

Жорик послушно прошел к столу и сел, продолжая тискать в руках свою кепку и вопросительно смотреть то на Буторина, то на Когана. Виктор продолжал рассматривать шофера, его потертую кожаную куртку, брюки, заправленные в сапоги. Вид у Жорика был привычный и в то же время незаметный. Так ходила большая часть мужчин в городе. И сапоги чуть «гармошкой», и куртки кожаные или вельветовые, иногда рабочие спецовки или старые потрепанные пиджаки. Глянешь, отвернешься, а потом не найдешь в толпе и описать по памяти не сможешь.

— Тебе задание на завтра будет. Важное.

— Слушаю, товарищ майор, — глаза Жорика стали серьезными.

— Тебя учить не надо, ты воевал и много чего умеешь и знаешь. Наблюдательность у тебя есть. Завтра нас высадишь за пару кварталов от базара, а потом оставишь машину возле булочной и будешь дежурить у главного входа на базар.

— Моя задача? — тут же спросил шофер.

— Твоя задача — не пропустить того человека, который в спешке захочет покинуть территорию базара. Не выдавая себя, проследить за этим человеком, запомнить его внешность, внешность того, с кем он будет общаться, если будет.

— Может, все же дежурить со стороны забора? — с сомнением предложил Коган. — Там и лаз какой-нибудь обязательно есть или доска, которую можно отодвинуть.

— Нет, не станет он пользоваться выходом в безлюдном месте, пролезать в дыру или лезть через забор, — покачал Буторин головой. — Тем более что этим человеком может оказаться женщина. Нет, этот человек захочет слиться с толпой, попытается выйти за спинами граждан.

— А что за человек-то? — стал уточнять Жорик.

— Понимаешь, этот человек, скорее всего, враг, предатель, которого немцы оставили в нашем тылу для диверсий и разведки. Он может увидеть на базаре Маргариту Савченко, узнать ее и броситься докладывать своему начальнику, что видел на свободе Савченко. Немецкая агентура же не знает, что мы ее арестовали. Мы же все в лагере делали тихо, незаметно для окружающих. Перестала она там работать уборщицей и посудомойкой, и все. А куда делась, неизвестно. Вдруг просто уволилась и подалась в Крым. Сомнения на ее счет могут быть, но прямо считать ее переметнувшейся на нашу сторону тоже оснований нет.

— А что, приказ ясен, — с готовностью кивнул Жорик.

И в этот момент в дверь постучали, и появилась добрая улыбающаяся Пелагея Семеновна.

— Что, ребятки, ужинать будете? У меня все готово!

— Пойдем, Жорик, — приказал Буторин. — Заодно и поговорим дальше.

На рынке народ собирается, как говорится, чуть свет. Впереди много дел, и надо успеть и поторговать, а кому-то купить, а потом приняться и за домашние дела или отправиться на работу. Особенно торговать было нечем: продуктов было мало, в основном обменивали вещи. Самым большим спросом пользовалась рыба, и этот товар расходился за считаные минуты.

Савченко ходила среди людей, щупала ткань платьев, рассматривала летние женские туфли, присматривалась к прошлогодним овощам из погребов, за неимением свежих. Потопталась среди всякой мелочи, потом отправилась к рыбным рядам. Коган с Буториным, как и другие оперативники, были в гражданской одежде, старались внимательно смотреть и за Маргаритой, и по сторонам. Прошло чуть больше сорока минут, и по всем правилам надо было уходить. Так долго ходить по базару опасно, на это обратят внимание уже и те, кто не имеет отношения к контрразведке или милиции. И тут Савченко остановилась и, подняв руки, развязала узел на косынке под затылком, поправила ее и снова завязала узел на прежнем месте. Это был сигнал! Савченко кого-то увидела, какого-то знакомого ей человека. Буторин в надвинутой от солнца на глаза кепке приблизился к женщине и тихо спросил:

— Который?

— Вон тот плечистый, в безрукавке и соломенной шляпе, — кивнула вперед Савченко.

— С борцовскими усами?

Этот пожилой человек и правда выглядел как цирковой борец со старых афиш. Не хватало только еще полосатого купального костюма. Но широкие плечи, мощный торс и крепкая бычья шея наводили на мысли о его спортивном прошлом. Сделав Когану знак, чтобы тот присмотрел за Савченко, Буторин прошел между рядами и приблизился к подозрительному человеку. Да, лет ему было не меньше семидесяти, но выглядел старик все равно внушительно. Особенно из-за седых усов с подкрученными вверх кончиками. На левом глазу у старика было бельмо, значит, зрение ограничено, и Буторин стал держаться слева от этого человека.

Старик продавал сапоги. Хорошие, добротные, кожаные, почти не ношенные сапоги висели на его шее. К старику подошел какой-то мужчина. Буторин постарался без всякой поспешности подойти ближе. Он почти успел услышать начало разговора про размер сапог, не промокали ли они да не менялась ли подошва. Разговор происходил в обычной для рынка манере, и оперативник не уловил каких-то кодовых словесных комбинаций. Это могло ничего не означать. Паролем могли служить самые обычные слова и предложения. Мужчина еще раз осмотрел сапоги, а потом отошел в сторону и стал примерять их. Наконец торг закончился, «борец» получил деньги в советских госзнаках, что было на рынке в это время редкостью, а покупатель двинулся к выходу. Один из оперативников увязался за ним, а Буторин, стараясь не привлекать внимания, двинулся за стариком.

Старик шел не очень быстро, видать, ноги уже плохо его слушались. Он спустился по тропе к домам рыбачьего поселка, потом перешагнул через поваленный забор и исчез под ветвями черешни. Буторин запаниковал. Сейчас старик мог уйти — свернуть в любую сторону, а этого нельзя было допустить. Ни на минуту нельзя оставлять его без наблюдения. Но так посчитал и один из оперативников, который решил сократить путь через соседний участок. И когда «борец» оказался в переулке между белеными стенами ветхих домиков, он буквально свалился на него, не удержавшись на крутой тропе.

— Стой, старик! — вскочив на ноги, приказал оперативник. — НКВД!

Он не успел сунуть руку под пиджак, чтобы достать удостоверение, как старик с неожиданной прытью отшатнулся в сторону и попытался скрыться через другой участок. Оперативник бросился за ним, выхватывая на бегу пистолет. Его напарник услышал голоса и бросился наперерез подозреваемому. Но схватить «борца» оказалось непросто. Кое-что старое тело еще помнило, а руки старика были крепки, несмотря на возраст. Первый оперативник грохнулся на землю, подняв клубы пыли, после броска через бедро. Второй зашел сзади, пытаясь схватить подозреваемого за шею сгибом локтя одной руки, а другой — за правую руку. И тут же полетел через голову, врезавшись в соседский забор. Неожиданно откуда-то выскочил Жорик со старыми вожжами в руках. Он бросился старику под ноги, и тот рухнул во весь рост. Жорик тут же захлестнул ноги «борца» петлей, стянул их и навалился всем телом на его ступни и икры, не давая спихнуть себя. И только тогда оперативникам удалось удержать руки крепкого старика и кое-как связать его, предварительно приставив дуло нагана к его шее. «Борец» сдался и позволил связать себе руки.

…Коган уже пригнал машину и привез Савченко. Хмурый старик сидел на стуле посреди комнаты. Его руки по-прежнему были связаны за спиной. Жил он в этом доме, видимо, один. Ни большого количества посуды, ни второго спального места, ни женской или детской одежды. Да и вообще одежды было мало. Савченко старику не показали, но то, что рассказала она, покоробило оперативников. Оказалось, что Павел Окулов, как звали старика, что и подтверждалось документом, был еще до революции цирковым артистом. После установления Советской власти жил мирно и работал помощником кузнеца. Был молчалив и нелюдим. А вот когда пришли немцы, Окулов стал активно помогать и полиции, и оккупантам, выдавая советских работников, показывая дома, в которых жили милиционеры и активисты. Делал он это не явно, не в открытую, а тайком. Но Савченко при нескольких таких докладах Окулова присутствовала. Она хорошо знала, что предавал земляков Окулов не под давлением, а абсолютно добровольно.

Коган сразу выгнал из комнаты всех, кроме Буторина, и начал допрос. Точнее, Коган начал говорить, глядя на угрюмо молчавшего старика. Он говорил и наблюдал, как до этого человека доходят его слова. Ведь не просто так Окулов стал выдавать оккупантам коммунистов, советских работников, милиционеров. Что-то им двигало. Выяснять все подробности биографии этого человека было некогда. Это можно сделать и потом, если не получится договориться сейчас. Но сейчас важнее получить сведения, а не признания в том, почему и как Окулов предавал земляков.

Борис рассказывал о зверствах немцев и предателей из числа советских людей в концлагерях под Симферополем, о замученных партизанах и подпольщиках, о детях, отправленных в Германию для проведения медицинских опытов, для сдачи крови для раненых немецких солдат. Коган говорил, не задавая вопросов, и начинал чувствовать, что достучался, что его слова нашли какой-то отклик в душе старика.

— Что ты из меня душу тянешь? — вдруг вскинул на следователя глаза Окулов. Сколько же было в этих глазах муки и горя. — Что ты мою душу на кулак наматываешь!

— А есть она у тебя, душа-то? — Коган схватил старика за ворот рубахи и почти заорал ему в лицо: — Она наслаждалась, твоя душа, когда по твоей указке схваченных людей вешали, когда им методично кость за костью перебивали руки и ноги ломом, когда звезды на груди вырезали, чтобы повесить потом всем в назидание? Твоя душа спокойно смотрела, как убивают гражданских людей, опустошают целые города и села, оставляя их безжизненными. Тебе хотелось помогать фашистам, чтобы они убивали всех, даже младенцев?

— Нет мне прощения, не будет покоя мне ни на земле, ни в могиле, коли даже бог от меня отворотился, — со стоном прохрипел Окулов, отворачивая лицо в сторону.

— Бог отворотился? — ухватился за это признание Коган, поняв, что ему повезло все же нащупать что-то в душе этого человека. С идейным врагом такой разговор был бы впустую.

— Замолить грехи пошел, так икона сорвалась с гвоздя и на пол упала, — тихо сказал старик. — А потом ночью слезы не шли из глаз. Рыдал, подушку бил, рвал зубами, а слез не было. Не знаю, кому молиться, а Настенька моя не отвечает.

— Кто такая эта Настенька?

— Дочка моя… в ноябре двадцать первого года сорвалась в цирке и убилась. Не насмерть. Ее спасти можно было, а власть местная отказала. Нету мест в больнице… На руках моих Настенька так и скончалась, похоронил ее… Управы хотел найти на душегубов, у которых камень вместо сердца. А мне сказали, что я не пролетарий, не трудящийся. Был такой у нас в местном исполкоме. И пригрозил, что в лагерь отправит как чуждый элемент.

— И ты из-за него на всю власть теперь зол? Вся страна из-за него виновата перед тобой?

— Не совладал я тогда с собой, замкнулся. Ни газет не читал, ни людей не слушал. Жил как во тьме. Вставал в ней и ложился с ней. В душе моей она и поселилась. А когда бои начались, я решил, что архангелы молитвы мои услышали, кару небесную наслали. Тогда и думал, что новой власти рассказать про активистов — благо большое, возмездие им.

— А потом?

— А потом увидел, что и это не благо, что нет мне спасения. И жил, как не жил, опосля. Просто ночь за днем приходила, а за ночью утро. Теперь вы вот пришли за мной. Убейте, потому как не спасти душу. Так покарайте меня…

Старик говорил, вздыхал, плакал и снова начинал говорить горячо, но Коган понял, что у старика с головой уже не все в порядке. Его горе убивало его самого. И хоть какое-то просветление могло помочь. Но только пользы от него уже никакой. Свихнувшийся старик никому не может быть полезен, и использовать сумасшедшего немцы тоже вряд ли бы стали. Но все же стоит попробовать. Ведь не зря же время потратили. А если и у фашистов расчет на то, что советская контрразведка примет Окулова за сумасшедшего и не будет его подозревать? И Коган решил попытать удачу. По крайней мере, хуже от этого не будет. Если старик не совсем безумен, то, возможно, не все еще потеряно.

— Они заставили сидеть и ждать их возвращения? — наудачу спросил Борис, специально выбирая обтекаемые выражения.

— Проклятый я, и дом мой проклятый. Они придут, они ведь душу мою забрали.

— Они придут и будут прятаться в твоем доме? — спросил Коган, пытаясь заглянуть старику в глаза. — Или они оставят у тебя что-то такое, что потом возьмут другие и будут творить зло?

— Одни придут и письмо оставят, — обреченно пробормотал старик. — А другие возьмут его. Как жить-то мне? Повеситься хотел, да священник говорил, что самоубийцам путь в рай заказан. А какой мне рай, когда я в грехе погряз. А увидеться с Настенькой только в раю и смогу. Она ведь чиста душой была, как слезинка.

— Старик, а тебе священник не говорил, что это не наказание, а испытание тебе дано? — спросил Коган и поморщился. Нехорошо играть с верой человека, это как насмехаться над человеком, унижать его, а он ведь, если верит по-настоящему, перед твоими насмешками беззащитен.

— Испытание? — переспросил Окулов и внимательно посмотрел на следователя. — А ведь и верно, что говорил. Только ведь не спросить его больше. С другими его расстреляли.

— Не спросить, — согласился Коган. — А если был бы жив тот священник, он бы тебе обязательно сказал, что испытание выдержит тот, кто стремится искупить вину. Так искупи ее, ради своей Настеньки искупи. Помоги нам этих врагов переловить, которые тебе велели ждать их, письма передавать. Они уже приносили чего-нибудь, какие-то письма, оставляли какие-то вещи?

— Нет, — медленно качнул головой старик. — Я со страхом каждый день проверяю. Нет ничего там.

— Где там?

— Я покажу, — просто сказал Окулов.

Коган развязал ему руки и кивнул на дверь: «Пошли?». Когда они вышли из комнаты, навстречу поднялся Буторин, но Борис только покачал головой, мол, не мешай. Виктор, держась в стороне, пошел следом. Окулов привел Когана во двор. У задней стены дома росла старая раскидистая яблоня. Ветви ее переплелись, повисли до земли, а яблоки на дереве наверняка будут мелкими и кислыми. В стволе на месте некогда большой отгнившей ветви зияло дупло размером с два человеческих кулака. Окулов сунул туда руку и извлек кусок тонкого брезента. Он развернул его и показал Когану, что внутри ничего нет.

— А может, кто и приходил да оставил письмо? — предположил Борис. — А тот, кому оно предназначено, его забрал?

— Нет, мне письмо будет. А в нем будет указано, что я должен сделать. Передать ли кому что-то, или самому что-то сделать. Не было ни разу…

— Значит, так, старика держать в доме, — принял решение Буторин. — Охранять круглые сутки, наблюдение не снимать. Надо навести о нем справки, понять, в чем он и правда замешан, а в чем нет. Кажется, здесь мы ничего не получим полезного. Пропал день даром.

Около машины стоял оперативник, которого отправили следить за покупателем сапог. Он разговаривал с Жориком и курил. Увидев Буторина, он выбросил окурок и сделал шаг ему навстречу.

— Товарищ майор, личность покупателя установлена. Это заместитель начальника районного отдела милиции товарищ Никифоров. Я его довел до самого райотдела, ему там милиционеры стали честь отдавать, и он прошел в кабинет. Там я уж и представился ему, а он мне документы свои предъявил. Старика этого в первый раз видит, на базаре бывает редко, только когда чего-то купить надо по мелочи. Носки там зимой шерстяные, белье нижнее или постельное, перчатки. Живет один. Жена в сорок втором у него от воспаления легких померла, дочь военврач. Сейчас на Втором Украинском фронте. Поэтому все сам покупает. Как-то так.

Глава 6

На аэродром Шелестов прибыл вовремя — транспортный Ли-2 как раз разворачивался на «рулежке», а потом замер. Винты перестали вращаться, и сбоку в фюзеляже открылась дверь. Жорик завел мотор, и «эмка» подъехала к остановившемуся самолету. Первым по переносному трапу спустился лейтенант госбезопасности, одетый в шинель. Увидев подходившего к нему Шелестова, он окинул его гражданский костюм взглядом и на всякий случай представился. Шелестов достал удостоверение и протянул его лейтенанту.

— Привезли?

— Так точно, товарищ подполковник, — ответил лейтенант и, повернувшись к люку, махнул рукой: — Спускайтесь.

Первым спустился пилот, который подал руку худому мужчине в черном пальто и черной шляпе. Лейтенант расстегнул полевую сумку, достал оттуда паспорт и протянул его Шелестову.

— Вот, получите. Это товарищ Почаев Сергей Иванович, которого товарищ комиссар госбезопасности велел к вам переправить и сдать с рук на руки. Это его документы. Разрешите убыть?

— Да, спасибо, лейтенант, — кивнул Шелестов офицеру и открыл паспорт.

Разговор произошел с Платовым по телефону вчера утром. Петр Анатольевич разыскал человека, который сидел с Маркиным вместе в концлагере в одном бараке и знал Маркина не один день, а целых несколько месяцев до самого освобождения. Правда, знал он его не как Маркина, а по имени, под которым Маркин попал в лагерь, забрав документы у убитого моряка — старшины второй статьи Вадима Кондратьева.

— Вы тоже моряк, Сергей Иванович? — спросил Шелестов, возвращая Почаеву его документы.

— Ну в какой-то мере, — улыбнулся тот в ответ. — В море ходил, конечно, но больше я на морзаводе. Я ведь технарь по образованию и по натуре.

— А расскажите, как вы в плен-то попали, если все время на заводе? — открывая дверь машины и глядя, как Почаев усаживается в нее, спросил оперативник.

— Война — дело непредсказуемое, товарищ подполковник, — развел руками Почаев. — Сначала я попал в Днепровскую флотилию как раз по технической части перед наступлением, потом понадобилась помощь понтонному подразделению. На инженеров на фронте спрос большой. И не важно, строитель ты или машиностроитель. Инженер, как говорится, он и в Африке инженер. Бои шли тогда страшные, немцы оборонялись как ненормальные, контратаковали. А сорок третий год был сложным, неустойчивым, особенно на юге. Это потом уже, после Курской дуги, фронт повернулся на Харьков, а до этого…

— Я вас сейчас познакомлю с человеком, который вам, возможно, уже знаком. Ничего пока не буду вам говорить. Просто хочу, чтобы вы встретились. Договорились?

— Вы меня просто заинтриговали, товарищ подполковник, — усмехнулся Почаев. — Не буду спорить, вам виднее, раз такие сложности и тайны Мадридского двора, что ради меня от дел оторвались большие начальники на Лубянке и даже самолет гоняли в Крым. Буду стараться оправдать ваше доверие. Должок у меня перед Родиной. Хоть и оправдали меня за плен, но я-то сам себя виноватым чувствую. Так что располагайте мною. Я вроде как на службе, а страна воюет!

Пока ехали с аэродрома, Почаев рассказывал о том, как он попал в рабочую бригаду, которая ремонтировала и строила дороги. Союзники бомбили, почти не переставая, предприятия, доставалось и дорогам. Восстановление железных дорог военнопленным не доверяли, а вот засыпать воронки на шоссе, трамбовать щебень — это самое простое, на что не жалели сил и жизней военнопленных. И не только русских. Много было национальностей среди узников. Были попытки и бежать, но мало кому это удавалось. По большей части убивали во время побегов, а тех, кому удавалось бежать из лагеря, находили за пару дней с собаками. Кого на месте пристреливали, кого собаками рвали на части. Редко кого возвращали снова в лагерь, чаще привозили обезображенные трупы другим в назидание. От бомбежек тоже гибли, потому что дороги нужны срочно, а узников не жалко. Больше всего оказаться под бомбами на дороге боялись сами охранники из лагеря, а не пленные.

— Вы себе не представляете, товарищ подполковник, какое это наслаждение — смотреть, как эти гады прячутся в воронки и по канавам ползают, когда бомбят. А наши со смехом, с шуточками работают, над немцами же подсмеиваются, хохочут.

Когда приехали на конспиративную квартиру, там, кроме Пелагеи Семеновны и охраны в гражданской одежде, никого не было. Женщина кинулась было кормить гостя, но Шелестов попросил пока не беспокоить их. Судя по времени, сейчас вернутся ребята и Маркин. И вот послышался звук автомобильного мотора, хлопнула калитка, и во дворе раздались знакомые голоса. Почаев насторожился, прислушиваясь, пытаясь узнать голос, который ему мог быть знаком или, совсем наоборот, незнаком.

И вот распахнулась дверь, и в комнату вошел Буторин, а за ним Платон Маркин. Почаев скользнул взглядом по лицу Буторина и остановился на втором человеке. Он вскинул брови и начал медленно подниматься с дивана. И тогда Маркин повернул голову и, увидев в комнате постороннего, замер на месте.

— Сергей? — голос моряка стал сиплым от волнения. — Ты?

— Вадим! — Почаев кинулся навстречу старому знакомому и обхватил его руками, прижал к себе. — Живой, чертушка! Я уж и не знал, что думать. Много ребят погибло тогда, когда наши подошли к лагерю. Немцы жечь стали бараки, а ты-то как вырвался?

— Да не знаю даже как, — улыбнулся Маркин. — Ребята там сцепились с автоматчиками, вышка рухнула, тут мы и осмелели, успели захватить оружие, начали стрелять. Немцы на нас рукой махнули — и драпать. Так вот и оказались на свободе, своих встретили, танкам навстречу побежали. А ты-то какими судьбами здесь? Хотя да… понимаю.

— Товарищ подполковник, товарищи, — Почаев улыбнулся смущенно. — Знаю этого человека. Несколько месяцев от смерти бегали бок о бок. Это Вадим Кондратьев, моряк из Севастополя.

— Любопытно, — усмехнулся Буторин, продолжавший стоять у двери, подпирая плечом косяк.

— Да, тут все не просто, Сережа, — вздохнул Маркин. — Я ведь с чужими документами попал в плен, в лагере оказался. Вот товарищи тебя и привезли, видать, узнав, что вместе в лагере были. Опознать меня ты должен был. Так что давай заново знакомиться. Капитан третьего ранга Платон Маркин я.

— Платон Маркин? — произнес Почаев новую фамилию и новое имя, как бы пробуя на вкус. — Ну что же, Платон так Платон. Ничуть не хуже Вадима. А за этого человека я вам, товарищи дорогие, ручаюсь головой!

На следующий день Хофер предложил обследовать участок суши недалеко от Казачьей бухты. По его мнению, немцы собирались минировать бухту, но не успели. После освобождения Крыма Казачью тщательно прочесали тральщики, там уже несколько месяцев ходят по фарватеру суда.

— Так что вас смущает или настораживает, Хофер? — спросил Сосновский. — И в планах не было, и проверена она нами давно.

— Меня настораживает то, что здесь были итальянцы. Они сюда загоняли свои катера, что-то мудрили, но мне сказали, что это просто была их временная база. Но я не верю. У итальянских подводных диверсантов своя тактика, свой взгляд на ведение войны.

— Слышал я про них, — кивнул Шелестов. — Говорят, асы подводной войны. И они, значит, здесь побывали?

— Да, десятая флотилия MAS. Я точно не знаю, но MAS расшифровывается как какие-то штурмовые средства или вооруженные катера. По моим сведениям, именно итальянцы в начале войны потопили в районе Севастополя военный транспорт, две подводные лодки и еще какие-то малые суда. А потом, когда наше командование поняло, что Крым, возможно, придется оставить, пришло другое итальянское подразделение. Сначала я думал, что это группа «Гамма» — пловцы-подрывники, которые использовали сверхмалые подводные аппараты или управляемые человеком торпеды. Но потом понял, что это специалисты по статическому минированию. Не знаю, что они тут делали, но их присутствие может быть опасным даже через несколько лет.

— Вы знакомы с кем-то из итальянских офицеров?

— Да. Я был знаком и даже часто общался с Ренцо Спинелли, капитан ди корветта. Это звание соответствует нашему корветтен-капитану или вашему капитану третьего ранга.

— Расскажите-ка об итальянских боевых пловцах, Хофер, — попросил Шелестов. — Что это за люди? Я понимаю, хорошая подготовка и все такое, но ведь они же должны понимать, что война проиграна, что это лишние жертвы и даже народ против их дуче, которого поймали и казнили партизаны. Страна ведь изменилась?

— Я знаю, что во флотилию набирались в основном добровольцы из числа выпускников из Ливорно — Королевской военно-морской академии. Основные требования: отличное здоровье и идеологическая проверка. Иными словами, туда набирали только убежденных фашистов. Работа боевых пловцов физически очень тяжела, да и для здоровья ее полезной не назовешь из-за больших нагрузок. А еще очень опасная не потому, что это война, а из-за несовершенства применяемого оборудования. Итальянцы говорят, что по этой причине в сорок первом году на Мальте погиб основатель флотилии Тезио Тезеи. Командиром боевых пловцов стал князь Валерио Боргезе. С тех пор многое изменилось у боевых пловцов. Все знают, что у Боргезе обширные связи. Фамилия Боргезе — одна из самых богатых в Италии. Не хочу сказать, что благодаря его командованию флотилия превратилась в частное предприятие. Она по-прежнему выполняла приказы штаба флота. Но «черный князь», как его называют на флоте, предоставлял пловцам за свой счет отдых, оплачивал лечение и восстановление после госпиталя в лучших итальянских отелях и на курортах. Я знаю, что пловцам выплачивалось хорошее жалованье. Так что это сильная система, и ее не так просто уничтожить, просто запретив по велению кого-то в государственной структуре.

— Хорошо, поехали в Казачью бухту.

Апрель в Крыму — это уже поздняя весна. Зелень, первые цветы, теплое солнце, и даже ветер с моря не приносит зимней сырости, которая норовит забраться под одежду. Природа проснулась, заявив о своих правах. Оперативники с немцем поднялись чуть выше берега бухты и осмотрелись. И здесь среди камней, выходов скальной породы активно пробивалась трава. Невольно, глядя на чистое небо, на воду бухты, которую бороздили рыбачьи суденышки, на сушащиеся на берегу сети и бегающую детвору, хотелось думать, что войны уже нет. Да и не было ее никогда. И тут же, стоило об этом подумать, меркло солнце в глазах, всплывали в памяти ужасающие картины жестокости нацистских оккупантов, в нос начинала бить гарь от пожарищ, перед глазами вставали сожженные города и поселки, мертвые тела мирных людей, женщин, детей. Виселицы и рвы, заполненные телами расстрелянных ни в чем не повинных людей. Нацисты видели их вину только в одном — они русские, они населяют эту землю, а значит, подлежат уничтожению. Эта война была не за завоевания, а за уничтожение всего русского и самих русских.

— Смотрите, — Хофер нагнулся и поднял что-то с земли. — Это подковка с немецкого солдатского сапога. А вот это — смятая пачка немецких сигарет.

Хофер вытащил из щели между камнями смятую пачку, куда ее еще в прошлом году забило ветром. Оперативники разделились и стали обходить местность. Что могло привлечь сюда немцев, возможность полюбоваться водами бухты или…

— Там, внизу, ничего не спрячешь, — указал рукой Сосновский. — Копать бесполезно, только лопату сломаешь. Земля — одни камни. А здесь этими же камнями, только большими, можно заложить любой тайник.

Шелестов и Хофер посмотрели на Сосновского, а потом принялись обходить участки, где камней было больше всего. И тут Хофер вдруг присел на одно колено, потрогал камень и подозвал русских.

— Только осторожнее. Не исключено, что они все заминировали.

И теперь, когда оперативники стали рассматривать камни и траву, то заметили, что два больших камня имеют темный цвет — впитавшаяся за многие месяцы, за долгую зиму влага еще не высохла. Камень еще не раскалился на южном солнце. А вот и подсохшая трава, которая была повреждена. Чем? Тут кто-то не так давно, может, пару дней назад, перекладывал камни.

— Это тайник! — Шелестов подозвал одного из офицеров местного Управления НКВД, которые сопровождали группу и осуществляли охрану Хофера. — Немца отвести в сторону, следить за местностью и смотреть под ноги. Михаил, никого не подпускай к этому месту. А я в поселок, вызову сюда саперов.

…Лейтенант и сержант с собакой прибыли через полчаса. Они долго осматривали местность, обошли с собакой несколько гектаров. Потом с миноискателем обошли все вокруг и долго изучали скалу и груду камней. Наконец, лейтенант доложил Шелестову:

— Металл есть, много. Или большой кусок, но прибор реагирует на площади трех метров. Собака определила взрывчатку. Разминировать будем?

— А если там сюрпризы?

— Мы послушали. Часового механизма не слышно, а устраивать ловушки в камнях — дело неблагодарное. Между камнями протекает вода, может быть замыкание, перераспределение массы вещества. А это тоже может привести к перекосу взрывателя, предохранительного устройства. И в результате либо неконтролируемый подрыв, либо его исключение. Тот, кто минировал, о таких сложностях наверняка знает, не школьник же минировал. Так что отведите людей на пятьсот метров, а мы займемся разминированием, если здесь стоят мины.

Работы велись в течение трех часов. Наконец лейтенант с засученными рукавами гимнастерки подошел к Шелестову.

— Все в порядке. Склад там подводных мин магнитного действия. Мины не взведены. Склад не был заминирован. Просто его замаскировали и несколько раз проверяли сохранность. Маячки там детские ставили. Типа, упал он, значит, кто-то лазил. Ну, я так понимаю, вы его оставлять на месте не станете?

— Нет, не станем, товарищ лейтенант, — подтвердил Шелестов. — Сейчас можно подойти и посмотреть?

— Да, теперь безопасно, — ответил сапер и повернулся к оперативникам. — Ребята, полейте на руки, если есть чем.

И только теперь Шелестов увидел, что из глубокой раны ниже локтя у сапера идет кровь. После осмотра тайника саперы начали вывозить мины, которых оказалось там около трехсот штук, и все они были итальянского производства. Шелестов, сидевший на переднем сиденье, повернулся назад к Хоферу.

— Ну что вы скажете теперь? Там, где, по вашим сведениям, мины ставились, их не оказалось, там, где минирование не предполагалось, дно оказалось усеянным магнитными минами, да еще и рядом припасли несколько сот штук. Бардак в хваленом немецком принципе хозяйствования?

— Я думаю, что так и планировалось, — подумав, ответил немец. — Теперь мне это кажется очевидным. В минировании побережья и объектов на суше было задействовано много специалистов. Могла произойти утечка информации. Поэтому командование умышленно внедрило ложную информацию, а истинные места минирования знали единицы. Ложные карты, ложные действия, когда имитировалось минирование, а по сути мины там не ставились. Тем более что привлекались и русские специалисты, которым до конца никто не верил, в каждом втором видели возможного диверсанта, русского разведчика.

— Логично, — согласился Сосновский, сидевший рядом с немцем. — Думается, что и масштабы минирования тут довольно большие, раз немцы даже вам не верят. Боятся, что и вы станете работать на советскую контрразведку, передадите нам информацию. Только вот непонятно, зачем на вас покушаться, если вы владеете только ложными сведениями и минимумом реальных?

— Ты не понял, Миша, — не поворачивая головы и глядя вперед на дорогу, ответил Шелестов. — Это, скорее всего, тоже уловка. Убили бы Хофера, а мы бы думали, что он владеет секретной информацией, стали бы рыть. А может, и не хотели вас убивать, а, господи Хофер? Может, для нас спектакль разыграли с покушением на вас, на Маркина?

— Полковник сам оступился. Это разыграть было невозможно, — угрюмо ответил Хофер. — Тем более что я владею настоящей информацией, а не ложной. Завтра мы с вами можем осмотреть один участок, где, как мне кажется, устроен пульт дистанционного управления минным узлом.

Сосновский покосился на немца, даже Шелестов обернулся. Хофер говорил с такой злостью в голосе, что больше не приходилось сомневаться. Этого человека задело то, что «свои» же пытались его убить.

— Есть еще одна бухта, удобная стоянка для небольших кораблей во время шторма, который может застичь судно во время пограничного патрулирования. Я уверен, что там тоже не будет мин, хотя на карте он обозначен как объект плотного минирования. Там удобный сухопутный путь с берега для снабжения комплекса береговых батарей.

…В это время Маркин, Буторин и Коган стояли на берегу бухты и смотрели, как оседает вода, выброшенная в воздух фонтаном взрыва, как к берегу расходятся круги грязной воды с вырванными водорослями и оглушенной рыбой. С тральщика, покачивающегося на волне, матрос просемафорил, что на борту все нормально.

— Вот, я же вам говорил! — со злостью произнес Маркин. — Может, уже начнете мне верить? Сколько еще вам нужно доказательств?

Буторин посмотрел на Когана, но тот еле заметно отрицательно качнул головой. Нет, про Величко и Полозова пока Маркину говорить не стоит. Рано еще. Маркин попросил карту и, усевшись на камень, развернул ее на коленях.

— Больше по водным объектам я вам ничего сказать не смогу. А вот мысли некоторые у меня возникли. Смотрите, вот здесь на карте, если обращать внимание на перепады высот, на рельеф, то можно предположить многие вещи чисто военного характера. Например, если исходить из того, что в дальнейшем наша страна будет укреплять Крым с моря, в том числе и береговыми комплексами, то устанавливать их нужно примерно на такой высоте и на таком расстоянии от моря. Тогда достигается максимальный охват акватории, которая будет простреливаться, да еще с пересечением секторов обстрела. На месте немцев я бы тут устроил заряды. И дело не только в моей фантазии. В двух местах они правда вели какие-то работы. Вот сюда, левее Камышовой, заказывались стальные стаканы. Не иначе, для монтирования их в тело бетона. Для чего? Для минирования, чтобы оставить нишу для взрывчатки.

Поздно вечером оперативники собрались все вместе. Улыбчивая Пелагея Семеновна приготовила замечательный ужин, который сдобрили консервами из сухого пайка. Пока ели, каждый высказывал свое мнение по результатам дня, и уже после ужина, когда за окнами вовсю распелись сверчки и мужчины закурили, откинувшись на спинки стульев, начался серьезный разговор.

— Не верить Хоферу у нас оснований нет. С его помощью мы немного разобрались с минированием акватории, нашли два тайника со взрывчаткой. Завтра саперы будут проверять места, где немцы затевали какое-то строительство. Но у нас пока нет оснований не верить и Маркину. Отзывы о нем слишком противоречивы, Хофер его лично не знал, Савченко видела пару раз. А завтра, надеясь на сведения Маркина, нам придется проверять серпантины от Фороса до Алушты. А по-хорошему, надо проверить и дальше, до Судака. Маркин прав, да и немцы не дураки планировать диверсии в этой части полуострова. Снабжение побережья возможно только по серпантинам. Транспортное сообщение береговой черты с равнинной центральной частью полуострова возможно только по редким дорогам: у Судака, Алушты, Ялты. И это не предположение. Маркин сам развозил грузы по серпантинам. Если не верить ему, значит, надо проверять всю дорогу по побережью. Если верить, то три места, которые он нам указал.

— Но опять мы надеемся на показания двух человек, — возразил Сосновский. — А без документации нам никак нельзя. Нужен пункт управления, нужен ключ ко всей системе, которую немцы могли здесь создать вместе с итальянцами. И здесь важны три пункта, три типа объектов диверсии. Первое — флот!

— Второе — инфраструктура, — вставил Буторин, — водоснабжение полуострова, потому что здесь чистая питьевая вода всегда была проблемой.

— Третий пункт — энергоснабжение, — заявил Коган. — Крым с материком соединяет узкий перешеек. Там проходит и канал, там проходят все нитки электроснабжения с материка, от гидроэлектростанций. Вопрос, нужно это немцам и что важнее…

— Флот, — ответил Шелестов. — Корабли на бонах стоят в Севастополе уже год. Не было у них столько времени, и чисто технически они не смогли бы минировать все, что мы тут предположили. Давайте будем реалистами. Тем более после освобождения Крыма здесь саперы поработали на славу. А мы слышим еще и об итальянцах. А они обучены совершать именно морские диверсии, а не горы минировать и вызывать обвалы на города и дороги.

— Надо продолжать выводить Савченко в город, — добавил Сосновский.

Маргариту выводить в город оперативники не переставали все оставшиеся дни. Постоянно за ней следили двое опытных оперативников из местного Управления НКВД и кто-то один из группы Шелестова. Женщина бродила по улицам, стараясь посещать наиболее оживленные места, часто выходила в порт. Маршрут ее передвижения разрабатывался ежедневно, а вот одежду ей не меняли. Во-первых, не то время, когда у населения была возможность наряжаться, покупать много модных или просто новых вещей. А во-вторых, по «легенде», Савченко уехала сюда из Москвы, потому что ей показалось, что ее узнал кто-то из бывших партизан. Или мог узнать. Здесь, в Крыму и в Севастополе, она все знала, здесь у нее якобы были спрятаны кое-какие ценности, на которые она могла жить и думать, что делать дальше. Проще всего уплыть на каком-нибудь корабле на кавказское побережье и там затеряться. А для этого ей нужны были новые знакомства с моряками, с рыбаками, людьми из Краснодара, Новороссийска.

Следить за Савченко было сложно. Она постоянно забывала советы и наставления оперативников. Или очень быстро шла, быстро пересекала открытые участки города. Заходила в магазины и, поняв, что зашла не в тот, быстро разворачивалась и выходила на улицу. Оперативникам стоило большого труда не повторять поспешные действия своей подопечной, чтобы не выдать своего присутствия. Савченко могли заметить в городе немецкие агенты, узнать ее в лицо и понять, что она находится под наблюдением НКВД.

Сегодня была очередь Когана следить за Маргаритой вместе с местными оперативниками. Женщина шла оговоренным маршрутом, останавливалась на виду прохожих в тех местах, где за ней было удобно наблюдать и фиксировать контакты, если такие будут. И тут случилось непредвиденное — Савченко сломала каблук на босоножке. Невысокий каблук, довольно широкий, совсем не похожий на модельную обувь, и вдруг подвел. Женщина, прихрамывая, вышла на набережную, осмотрелась и направилась к одной из недавно установленных лавок. Оперативники, выругавшись про себя, рассредоточились, чтобы не торчать истуканами на видном месте. Коган остановился возле урны метрах в тридцати от Савченко и принялся не спеша вычищать складным перочинным ножиком курительную трубку. Он чистил ее, смотрел, выдувал пригоревший табак, снова ковырял внутри. Но еще Борис успевал держать в поле зрения Савченко, сидевшую на лавке. Надо как-то подсказать ей, что всего в трех домах впереди имеется будка сапожника и он в два счета прибьет ей каблук. Но ему самому или оперативникам этого делать нельзя, нельзя появляться возле Савченко. Может, кто-то из прохожих ей подскажет, даст такой совет. А вот и прохожий.

Коган напрягся, когда, проходя мимо Савченко какой-то мужчина неопределенной внешности вдруг остановился. Женщина подняла на него глаза, видимо, он что-то ей сказал. И все, больше ничего не произошло. Мужчина снова продолжал путь и спустился вниз по улице. Один из оперативников пошел следом за ним, но было очевидно, что он сейчас упустит этого человека. Коган стиснул зубы. Черт, вот ведь положение. Хотя, может, это просто прохожий.

Борис поймал за рукав пробегавшего мимо мальчишку в коротких штанах с заплаткой на колене и протянул ему денежную купюру.

— Хочешь заработать, малец?

— А чего надо, дяденька? — у мальчишки загорелись глазенки при виде денег.

— Подойди вон к той женщине на лавке и подскажи ей, что сапожник в конце улицы работает. Проводи ее туда, она каблук сломала. Сделаешь?

Через час Савченко смогла сама нормально передвигаться, когда ей починили босоножку. В условленном месте она села в машину к Когану и сразу повернулась к нему испуганное лицо. Борис нахмурился. Кажется, все-таки это была не просто улыбка, брошенная мужчиной женщине на улице.

— Борис Михайлович, я знаю этого человека, который остановился рядом. Ну тогда, когда я со сломанным каблуком сидела на лавке.

— Подробнее! — приказал Коган, подав знак водителю, чтобы тот не заводил мотор. Жорик послушно опустил подбородок на руль и замер в ожидании.

— Он ничего не сказал, он просто остановился, и я посмотрела на него. А он мне улыбнулся, кивнул и пошел дальше. А я его точно видела в штабе, когда там переводчицей работала. Лицо знакомое. Знаете что, мне кажется, он итальянец. Он среди итальянцев был, когда они приходили.

— Он не произнес ни слова? Вы слышали его голос, акцент, на каком языке говорит?

— Нет, и сейчас ничего не сказал, и тогда только глянет, улыбнется и дальше идет. Он приметный, у него глаза темно-карие, большие такие, круглые.

Коган задумался. Глаза — это хорошо, но вот остальные приметы его описать невозможно. Среднего роста, среднего телосложения, волосы темные, походка обычная. Не за что зацепиться. Если оперативник, который пошел за неизвестным, сумеет запомнить приметы или какие-то данные, то будет зацепка. А если не сумеет?

— Борис Михайлович, — вдруг снова заговорила Савченко. — Мне страшно!

— Почему? — насторожился Коган.

— Если он здесь, значит, итальянцы в городе, значит, они прячутся и могут что-то совершить. Я слышала, как их хвалили за то, что они могут из-под воды корабли взрывать.

«Только этого еще не хватало, чтобы в Севастополе итальянские диверсанты гуляли, как у себя дома. Нет, это я паникую, — остановил он себя. — Не может их тут быть много, Савченко могла ошибиться. Но ведь если что-то минировалось, то может и взорваться. Есть кому отдать команду, послать сигнал на пульт». И тут он увидел возвращающегося оперативника, который до этого ушел за «итальянцем». Парень взмок, видимо, возвращался назад бегом, да еще в гору.

— Нет его, товарищ майор! — выпалил оперативник. — Как в воду канул. Я бегать не стал, чтобы не подумали обо мне, что слежу. Но прошелся, а сам и не понял, куда он делся. Потом дошло до меня — там калитка железная с задвижкой изнутри. Если о ней не знать, то и не откроешь. Он, видать, знал. Маршрут у них тут есть, способы ухода от слежки продуманы. Я так полагаю. А вот вниз по улочке между домами он куда угодно мог уйти, прямо к морю мог спуститься.

Поздним вечером, когда стал успокаиваться ветерок и начало очищаться от туч небо, по набережной Песочной бухты к берегу спустился патруль военных моряков. Мичман в черной шинели, перепоясанной ремнем, на котором висела кобура с длинным ремешком от пистолета. Следом шли два высоких матроса во флотских бушлатах и с карабинами на ремне. На стертых расколотых мраморных ступенях мичман остановился и поднял руку. Моряки прислушались, но, кроме шуршания песка под тихой волной, ничего слышно не было. Недалеко от берега стоял «морской охотник» с притушенными огнями.

— Может, молодежь купаться при луне отправилась? — тихо шепнул мичману один из матросов.

— Ты думай, чего болтаешь, — так же тихо ответил мичман. — Апрель месяц, вода еще ледяная. Ты сам бы полез в такую воду купаться?

— За девкой полез бы! — засмеялся моряк. — А чего мне!

— Вон он, — указал рукой второй матрос на край песчаного участка, где в воду уходил бетонный пирс.

— А ну, за мной! — приказал командир и побежал по ступеням вниз.

Патрульным пришлось обойти всю лестницу, прежде чем они смогли выйти к пирсу в нужном месте. Высокий пирс затемнял небольшой участок берега, и там у его бетонной стены кто-то был. Мичман побежал, на ходу вытаскивая из кобуры ТТ, матросы на бегу сдергивали с плеч карабины.

— Стой, не двигаться! — крикнул мичман. — Гарнизонный патруль!

И тут же кто-то там в темноте, такой же черный, бросился в воду. Даже в темноте было видно, как пеной взбилась вода от падения тела. Патруль подбежал к воде, и последнее, что успел увидеть мичман, — как что-то темное выгнулось горбом и ушло в воду метрах в десяти от берега. Это мог быть и дельфин, но кто-то неизвестный явно бросился с берега в воду. Собака? Собаки не ныряют. И тогда мичман принял решение, беря все на себя.

— Бойцы, огонь!

И он первый вытянул руку и выпустил несколько пуль в то место, где недавно что-то нырнуло. Матросы тоже выстрелили по два раза, но ничего больше не произошло. И не успело еще эхо отразить в скалах звуки выстрелов, как на «морском охотнике» коротко рявкнула сирена, а потом луч мощного прожектора упал на воду, скользнул к берегу и осветил трех патрульных моряков. «Ну все, нашумели, — со злостью подумал мичман. — Сейчас с борта сообщат на берег в штаб флотилии, а те в гарнизон, и через пять минут тут появится помощник коменданта, а я ему про русалок буду рассказывать. Больше ничего не придумаешь».

— Осмотреть берег! — приказал мичман и сам пошел, утопая по щиколотки в песке, к тому месту, где видел темное тело, которое потом, очевидно, и бросилось в воду.

Включив квадратный командирский фонарик, висевший на его груди на пуговице шинели, мичман осветил песок и присвистнул. Он увидел два отчетливых следа ног в ластах. Причем, как и положено, человек входил в воду спиной вперед. Когда к мичману направился патрульный матрос, то командир сразу остановил его и запретил подходить ближе. Волна усиливалась, и через несколько секунд вода слижет след. Мичман присел на корточки, чтобы рассмотреть рисунок следа. Потом пальцами измерил его длину.

— Больше ничего не нашли на берегу? — не поднимаясь, спросил мичман.

— Никак нет. Следов на песке не различишь, никаких вещей или предметов не нашли. Камни, ракушки, песок…

Машина остановилась у края пристани, и по молу пробежали трое офицеров и какой-то человек в гражданском и в шляпе. Все четверо ловко спрыгнули на песок и подошли к патрулю. Мичман сразу узнал помощника коменданта и вскинул руку к фуражке, но офицер остановил его и, кивнув на мужчину в шляпе, приказал:

— Докладывай старшему по званию — подполковнику Шелестову.

— Показывайте след, — приказал подполковник и шагнул было к воде, но мичман только развел руками.

— Волна пошла, товарищ подполковник. Слизала она след. Хорошо, я успел его вначале разглядеть.

— Где он был?

— Вот тут, на этом месте, — показал старший патруля, подведя офицеров к нужному месту. — Четко два следа, задом в воду ушел. А потом метрах в десяти показался и снова ушел в глубину. Мы стреляли на всякий случай, но за результат ручаться не могу.

— Хорошо, молодцы, — похвалил Шелестов и повернулся к помощнику коменданта: — Утром сразу водолазов сюда и проверить дно. А вы, мичман, хорошо рассмотрели след? Рисунок отпечатка сможете на бумаге изобразить?

А когда мичман показал размер следа, офицеры удивились. Слишком большой. Довольно крупный человек, размер ноги соответствует, наверное, 46-му размеру. Громила просто, а не человек. Но никто из патруля не подтвердил, что фигура выглядела в темноте массивной, очень крупной. Если человек, то вполне обычного телосложения.

— Или в ботинках, — вдруг вставил Шелестов. И когда на него удивленно уставились офицеры, он пояснил свою мысль: — Он бежал в одежде к берегу. Его здесь ждали с аквалангом. Переодеваться у него не было времени, и улики оставлять нельзя. Он надел снаряжение прямо на одежду, а ласты на ботинки. Вот вам и большой размер ноги получился.

Глава 7

Из Севастополя машина вышла рано утром. До Бахчисарая и водохранилища Эгиз-Оба ехать придется по очень плохой дороге, да еще большой участок пройдет через лесной массив Кара-Тау. Одна из точек, которую Хофер видел на карте еще в 1944 году, была отмечена именно там. Но что могла означать эта точка? Взорвать плотину? Да, в Крыму пресной воды всегда не хватало. Строительство плотины под Бахчисараем в низовьях балки Эгиз-Оба началось еще в 1927 году. А в 1935 году водохранилище ввели в эксплуатацию. А если не взрыв плотины, если еще хуже? Например, отравление воды?

— Скажите, Хофер, — сидевший на переднем сиденья Шелестов повернулся назад к немцу, — а вы видели в Крыму среди ваших служб какие-то химические или бактериологические службы?

— Вы думаете, что могла готовиться диверсия с отравлением воды в водохранилище? — сразу понял, к чему ведет подполковник, немец. — Нет, вряд ли. Я бы знал.

— Почему вы так уверены? — насторожился Сосновский. — Все можно было сделать с максимальной степенью секретности. И незачем посвящать в этот план многих.

— Вы, господин майор, судя по вашему правильному берлинскому говору, много лет проработали в Германии и должны знать немцев, — вдруг горько усмехнулся Хофер. — Химическое или бактериологическое оружие — это очень опасно. И даже если никто не собирался обезопасить на тот момент местное население, то себя бы командование обезопасило точно. Такие работы без представителей специальных служб и инспекций не проводятся. Даже при повышенной секретности мероприятия. Нет, это невозможно. Думаю, точка там поставлена по другой причине.

— Бахчисарайский дворец? — спросил Шелестов и отвернулся.

Эта мысль пришла ему в голову неожиданно, и Максим сразу понял, что это возможное объяснение интереса немцев к данном объекту. Не обязательно, что они что-то предприняли, но внимание было, готовность предпринять, возможно, тоже была. А вот в связи с чем? Немецкая разведка тоже работает. Они знали, что в Крыму может состояться конференция глав государств антигитлеровской коалиции. И она прошла два месяца назад в Ливадийском дворце в Ялте. Там диверсий не было. Либо наша контрразведка отвлекла внимание немцев от Ливадии, либо немцы отказались от идеи совершить диверсию, понимая, какие беспрецедентные меры безопасности будут приняты. И любая попытка совершить диверсию приведет лишь к большим потерям в местной резидентуре. Так произошло в 1943 году в Тегеране, так вычистили иранскую агентуру, когда готовился южный сухопутный путь для поставок в СССР по ленд-лизу.

Некогда впечатляюще красивая и в чем-то загадочная дорога из Севастополя в Бахчисарай через лесной массив Кара-Тау весной 1945 года представляла собой живописный, но местами суровый путь, где природа, пробуждающаяся после войны, носила на себе следы недавних боев.

Начинаясь от Севастополя в районе Сахарной Головки, дорога петляла между холмами, еще хранившими следы разрушений, — кое-где виднелись разбитые орудия, покореженные остовы грузовиков, заросшие бурьяном окопы. Но весна брала свое: склоны уже покрывались яркой зеленью, а в ложбинах цвели дикие маки, будто капли крови, смешавшиеся с землей. Воздух был наполнен запахом моря, нагретой солнцем травы и горьковатым привкусом слежавшейся прошлогодней хвои.

По мере удаления от города дорога сужалась, превращаясь в грунтовую колею, изрытую гусеницами танков. По обочинам стояли обгоревшие скелеты деревьев, но среди них уже пробивалась молодая поросль — дубки, грабинник, кизил. В низинах журчали ручьи, сбегавшие с гор, их воды, слегка рыжеватые, несли следы размытой глины. Апрельские ветра, теплые, порывистые, приносили ароматы цветущего шиповника и свежей липкой хвои.

Чем ближе к Бахчисараю, тем чаще встречались следы войны: разбитые телеги, брошенные ящики из-под снарядов, а потом и первые уцелевшие сады. Дорога выходила на открытые пространства, где среди серых скал цвели миндальные деревья, осыпая путь бело-розовыми лепестками. Ветра здесь были теплее, суше, пахнувшие полынью и медом — где-то рядом уже стояли ульи.

На подъезде к городу вдали замаячили минареты и плоские крыши старых домов. Земля, изрытая воронками, постепенно сменялась полями, где кое-где уже работали люди — война отступила, и природа, как и люди, начинала новую жизнь. Эта дорога весной 1945 года была не просто путем из одного города в другой — она была дорогой между войной и миром, между смертью и возрождением. Но сегодня проехать ее всю группе Шелестова было не суждено.

Первую машину, в которой ехали Буторин и Коган, вел Жорик. Следом ехали Сосновский, Шелестов и Хофер. За рулем их машины сидел немолодой опытный водитель Митрофанов. Один из самых опытных, как сказали в местном управлении. Человек, который изъездил весь Крым и каждую дорогу знает как свою родную. Но, видимо, именно возраст и отношение ко всем дорогам, как к своей родной, и подвели старого водителя. Забывать начал Митрофанов, что война еще не закончилась. И хотя Крым уже почти год как свободен от гитлеровцев, враг еще пытается вредить советской стране.

Жорик сразу понял, что появилась опасность, когда на лесной дороге, среди деревьев вдруг появился человек в длинном плаще. Он держал правую руку опущенной, да еще так, чтобы со стороны пассажиров двух машин не было видно, что он держит в этой руке. Фронтовые навыки у шофера еще остались: и ощущение опасности, и мгновенная оценка сил врага и своих сил. Тело действовало почти автоматически, как на фронте, а голова сразу подсказала, что если это нападение, то человек на дороге не может быть один.

— Пригнись! — заорал Жорик и, надавив на педаль акселератора, резко крутанул руль влево и тут же согнулся за ним весь, насколько это вообще было возможно в его положении.

Наверное, в руке незнакомца был пистолет, ведь больше ничего не спрячешь, заведя руку за спину. Даже автомат типа «шмайсера» был бы виден. А гранаты у него не могло быть, потому что от ее осколков пострадал бы он сам. Жорик услышал несколько характерных для пистолетных выстрелов хлопков, на голову ему полетели осколки стекла, со скрежетом пуля за его спиной прошила металл корпуса машины. Но, к своему удовольствию, Жорик почувствовал и удар. Он зацепил крылом этого гада, хоть немного, но зацепил! Значит, он на какое-то время не боеспособен.

Чувствуя дорогу, интуитивно управляя машиной, не глядя вперед, Жорик попытался проскочить место засады, вывести своих пассажиров из-под возможного огня. И это у него получилось. Ни удара, ни стука веток по машине. И нога продолжала давить на педаль, пока рядом Буторин не крикнул: «Стой! Все из машины!». Сосновский на заднем сиденье второй машины, увидев человека, тоже сразу правильно оценил опасность, и прежде чем шофер головной машины повернул руль, пытаясь сбить машиной нападающего, Михаил с силой пригнул Хофера и накрыл его своим телом. Две пули просвистели над головой, машина, виляя, неслась вперед, пока Шелестов не приказал остановиться. А снаружи уже стрекотали автоматные очереди, и сразу подумалось: а что со второй машиной?

Несмотря на приказ Шелестова, машина продолжала ехать, скакать по кочкам, ударяться о деревья. Шелестов, увидев кровь на лице пожилого шофера, просунул ногу впереди него и нажал на педаль тормоза. «Эмка» остановилась так резко, что всех бросило вперед, Шелестов больно ударился лбом о приборную доску, но удар немного смягчила кепка. Дверь не открывалась, и пришлось несколько раз ударить ее плечом, прежде чем она распахнулась, и каждую секунду этой заминки Максим чувствовал себя мишенью в тире, чисто физически ощущал, как глаз врага смотрит на него поверх мушки.

Буторин оценил подвиг Жорика, когда тот, останавливаясь, чуть развернул машину влево, чтобы его пассажиры могли выбраться, хоть как-то прикрываясь корпусом легковушки. Сам же он был в этот момент открыт полностью. И стоит ему попытаться выскочить через дверь, как его точно срезали бы первой же очередью. Но фронтовик Жорик был не так прост, он, лежа на сиденье, сумел ужом выскользнуть через пассажирскую дверь следом за Буториным и только потом вытащил из кобуры пистолет.

Оперативники, хотя и ехали в освобожденный год назад Крым, но за годы войны у них стало правилом брать с собой, когда есть возможность, тем более в машину, автоматы. И сейчас ППС в руках каждого давал надежду выпутаться из этой крайне неприятной и, главное, непонятной ситуации. Кто напал, какими силами, с какой целью, почему именно здесь? Это потом будут вопросы и поиск ответов на них, откуда утекла информация и тому подобное. Сейчас главным было не просто выжить, а победить и взять живым хоть кого-то из нападавших.

Несколько пуль ударили в дерево над головой Буторина. Но он не стрелял, пытаясь отползти за дерево и понять, в безопасности ли Жорик. А Коган сразу откатился в сторону от машины и попутно дал три коротких очереди по местам, откуда могли стрелять враги. Машина Шелестова почему-то выскочила в лес и замерла между деревьями. Это было плохо, так ведет себя машина, если убит шофер. А Максим, Михаил?

— Прикрой! — крикнул Коган и снова перекатился влево, а потом вскочил, пробежал пару шагов и снова упал.

Буторин понял, что друг перемещается к машине командира, чтобы защитить его. К тому же в ней находился ценный немец. И Виктор занял новую позицию и короткими очередями стал стрелять по нападавшим. А их, как оказалось, было не очень много. Одного, которого сбил машиной Жорик, оперативник видел на краю дороги, тот пытался ползти и стрелял из пистолета. К нему, прикрываясь деревьями, спешил другой человек. И еще один, стоя в полный рост за деревом, пытался стрелять в Когана. Он и стал главной целью. Одна очередь, вторая. Пули били по дереву, срезали тонкие ветки, и тут Буторин заметил, что враг слишком открыто выставил ногу. Он повел стволом, прицелился и дал длинную очередь. Человек рухнул на землю как подкошенный.

Шелестов вывалился из машины и сразу отпрыгнул в сторону за ствол сосны. Сосновский вытаскивал Хофера, и, кажется, оба были целы. Сейчас Максим видел только двоих противников, которые спешили к его машине. Но машина проделала слишком длинный путь от дороги, чего не ожидали незнакомцы. И это сейчас дало Шелестову целую минуту преимущества. Он навел оружие и первой же очередью убил одного врага. Второй упал и стал отползать в сторону. Шелестов покосился на Сосновского, который, держа автомат, буквально накрывал своим телом лежащего на земле немца. «Тут порядок», — подумал Максим и, вскочив, бросился навстречу врагу.

Диверсант не ожидал атаки. Неизвестно почему он решил, что люди из машины будут убегать, обороняться или даже вообще сдаваться. Скорее всего, понял Шелестов, эти люди не рассчитывали, что у нас окажется четыре автомата. А это огневая сила, причем серьезная. И человек, который так спешил к его машине, вдруг вскочил и отбежал на несколько шагов назад и снова укрылся за деревом. Шелестов выстрелил и сменил позицию. Его противник крутил головой, явно пытаясь понять, что происходит и как ему действовать. И вот диверсант лег на бок и, развернув автомат, нацелил в его сторону. Но тут из-за дерева появился Коган и короткой очередью пристрелил врага.

— Как вы, живы? — падая на землю рядом с Шелестовым, спросил он.

Жорик лежал в трех шагах от машины и тоже крутил головой. Автоматы оперативников здорово отвлекли немцев, если это были они. Жорик оценил ситуацию как благоприятную. На него нападавшие временно не обращают внимания, возможно, считая убитым. И тогда шофер пополз в сторону, плотно прижимаясь к земле, как научился ползать на передовой. Он не выпускал из руки пистолет, стараясь смотреть сразу во все стороны. И он увидел то, чего, наверное, не видели оперативники, которых он вез и которые сейчас вступили в стрелковый бой. Он увидел мужчину в кожаной куртке, который, держа за ремень «шмайсер», тащил по земле за воротник пальто раненого человека. Раненого, потому что его левая нога до колена была забинтована и через бинты явно проступала кровь. Нет, не только бинты, но еще и сделанная из подручных средств шина, которая удерживала поврежденную ногу.

Надо брать живым, решил Жорик. И, понимая, что человек в кожанке его не видит и не ждет нападения с этой стороны, Жорик вскочил и бросился вперед. Но человек в кожанке все же ждал нападения. Он услышал топот ног, отпустил раненого и с автоматом наизготовку повернулся в сторону противника. Если бы он был один! Но раненый тоже повернулся, и в его руке оказался пистолет. Ситуация критическая, а Жорик был уже весь открыт. И оставалось ему только одно — убивать наиболее опасного, чтобы захватить живым хотя бы раненого.

Жорик выстрелил на бегу, целясь в голову мужчины в кожанке. Он не стремился попасть, сейчас главным было испугать, а пуля, просвистевшая возле уха, очень впечатляет и действует на психику. Ответная автоматная очередь пришлась на ствол дерева, и Жорик, упав, мгновенно перекатился через одно плечо и оказался стоящим на одном колене, выстрел, второй! Мужчина в кожанке рухнул на траву, как мешок. Раненый крутился, ему очень мешала поворачиваться раненая нога, и он никак не мог понять, с какой стороны враг, куда целиться. Жорик пробежал несколько метров, позволив врагу даже выстрелить в него из неудобного положения, а потом ударом ноги он выбил пистолет из руки раненого и упал на него, выворачивая его правую руку и вдавливая своим телом в землю. В лесу была тишина…

Сосновский поднялся, осмотрелся и только потом разрешил встать Хоферу. Но Михаил по-прежнему держался близко к немцу на случай, если кто-то все же попытается его убить. Буторин и Коган уже выволакивали на дорогу тела убитых диверсантов. Шелестов подошел к своей машине и посмотрел на шофера. Тот был мертв. Одна пуля попала в грудь, вторая в голову. А Жорик? Максим осмотрелся, но, не увидев второго шофера, поспешил к дороге.

— Виктор, где Жорик? — крикнул он Буторину.

Оперативник бросил мертвое тело, которое волок по земле, и стал озираться по сторонам. Он указал рукой на машину, а потом куда-то левее.

— В последний раз я его видел там. Он отползал за дерево.

Шелестов и Буторин поспешили дальше и увидели наконец Жорика. Шофер поднялся во весь рост и призывно махал рукой. Подбежав, оперативники увидели мертвого диверсанта в кожаной куртке и еще одного раненого на земле, который смотрел со злостью, как огнем жег их круглыми темными глазами.

Машины были целы, только на первой оказалось чуть помято переднее крыло и разбиты два боковых стекла на дверях, а на второй чуть ободрана краска и помят бампер. Чудо, что ни одна пуля не повредила двигатель или еще что-то, лишив группу транспорта. Удивляло Шелестова и то, что никто из его товарищей не пострадал во время этого короткого боя. Но это еще не все. А остался в живых кто-то из нападавших или они скрылись, бросив убитых, поняв, что акция не удалась? Оперативники обошли лес вокруг, но ни людей, ни следов убегавших, уползавших не нашли. Хотя на слежавшейся хвое следов оставалось мало.

— Еще один живой! — крикнул Буторин подходя к мужчине с простреленной ногой.

Тот поднял было автомат, но потом поспешно бросил, тяжело дыша и со страхом глядя на приближающегося человека. Одет он был по-городскому, только костюм не совсем опрятный, хотя для послевоенного времени в этом ничего особенного и не было. Рубашка тоже не очень свежая, с серым от грязи воротником. Подобрав автомат раненого, Буторин стволом автомата указал на дорогу и буркнул:

— Поднимайся! Пошел туда!

— Я не могу, — простонал мужчина по-русски.

— Не можешь? Но по-русски понимаешь, значит, не немец. Ползи, сука, иначе я тебя добью и здесь брошу, чтобы птицы склевали.

Стрелять Буторин, конечно, не собирался, а вот понять состояние этого человека, убедиться, насколько он напуган и готов вымаливать жизнь, хотелось. И пленник стал подниматься. Он, наконец, со стоном принял вертикальное положение и попытался идти, еле наступая на раненную в бедро ногу, то и дело хватаясь за деревья. Так он все же доковылял до дороги и упал на самом краю, тяжело дыша. А на дороге Шелестов и Сосновский присели возле другого раненого. Максим приказал Жорику покараулить приведенного Буториным человека, а Виктору подойти к ним.

— Ну что? Двоих взяли, — удовлетворенно сказал Буторин, подойдя к товарищам и посмотрев на раненого.

— Он не русский, — кивнул на пленника, заявил Сосновский. — Судя по акценту, и не немец. А вот ругается от боли он, по-моему, по-итальянски. И очень интересно, с какого перепугу они вшестером решили напасть на нас.

— Я с самого начала об этом тоже думаю, — проговорил Шелестов. — У меня такое ощущение, что напасть на нас они решили, как только увидели наши машины на дороге или хотя бы услышали. Под руку мы им вовремя, что ли, подвернулись. Или вот из-за этого типа им машина нужна была. Он, судя по всему, ногу повредил раньше и не мог двигаться.

— Подождите с этим возиться, — Буторин кивнул на второго раненого. — Тот русский и сильно напуган. Жить, сволочь, очень хочет, как я понял. Давайте с ним поговорим, пока он тепленький.

Жорик показал сноровку и опыт в обращении с пулевыми ранениями. Достав из машины аптечку, он быстро и умело перевязал раненого, дал ему воды из фляжки, и только тогда Шелестов принялся допрашивать пленника.

— Ну, давай, дружок, расскажи нам, как тебя зовут, откуда ты родом.

— Якуба Борис я, — хриплым голосом ответил раненный, морщась от боли. Вид у него был бледный, и стоило опасаться, что он потеряет сознание. Значит, надо спешить и с допросом, и с эвакуацией обоих раненых в госпиталь под охрану НКВД.

— Местный, крымчанин?

— Нет, я с Херсонщины… я не хотел стрелять, я хотел до дому податься, а они заставили. Я не убивал никого…

— Ну да, — с готовностью согласился Буторин. — Садил в меня только так из автомата. Не улучи я момент, чтобы ногу тебе продырявить, ты бы сам меня продырявил.

— Так я же не попал, я для видимости только стрелял, чтобы эти, значит, не заподозрили меня, сами не убили.

— Спасибо, что не попал, — недобро рассмеялся Шелестов. — Ну, давай теперь перейдем к «этим», как ты их назвал, которые честных людей по лесу водят и велят на машины нападать, других людей убивать. Что за цирк вы тут устроили с засадой? Зачем на нас напали? Быстро отвечай!

— Я не знаю, они со мной не советовались. Велено было идти и любую машину остановить, потому что вон тот ногу сломал, упал он, сорвался со скалы. Нас, русских, было двое: я да Сенька. Сеньку вы убили, это хорошо. Он злой был, готов был всем глотки рвать, верой и правдой немцам служил, а меня заставили, я просто выжить хотел и никому вреда старался не делать. Мать у меня больная была, потому я и подался в ихнюю полицию. Думал просто за порядком следить на улицах, а они вон как завернули. Сенька стрелял в партизан и в заложников, а я нет, я старался мимо, чтобы не попасть.

— Ну ладно, с этим мы разберемся потом. А сейчас главное — узнать, что эта группа здесь делала, зачем по скалам лазили, что аж один сорвался?

— Я не знаю, как охрану взяли с собой, а что там, не докладывались нам. Но я думаю, у них тайник там, в скалах.

— Хорошо, покажешь потом. Кроме вас с Сенькой покойным, еще кто в группе, кто эти четверо?

— Немцы, немцы они, которых оставили здесь. Думаю, для диверсий, партизанить. Но не все немцы, двое, кажись, итальянцы, что ли. Так вроде болтали про них.

Сосновский отвел в сторону Хофера и, кивнув на трупы, спросил:

— Вам кто-то знаком из этих людей, мертвых и живых?

— Нет, я не знаком ни с кем из них и никогда не видел, — покачал немец головой, всматриваясь в лица мертвецов. — Хотя подождите, мне кажется, что это итальянец. Да, видел его на берегу вместе с Ренцо Спинелли, но другого не знаю.

Шелестов и Сосновский вернулись к раненому итальянцу. По-немецки он говорил хорошо, поэтому можно было допросить его немедленно. Итальянец явно страдал от своей травмы, но держался хорошо. Насколько он фанатично предан своему делу, предстояло выяснить.

— Кто вы такой? — потребовал Сосновский. — Представьтесь!

— Я должен вам представляться? — также по-немецки ответил раненый.

— Не валяйте дурака, — повысил Сосновский голос. — Мы офицеры наркомата внутренних дел. Вы задержаны во время нападения на наши машины. Понимаю, вам не повезло, но эта акция может расцениваться как самый простой бандитизм. И у нас нет времени с вами возиться. Трупы могут забрать и другие, когда приедут к вечеру. Ну, у вас есть чем купить себе жизнь или вы предпочитаете подохнуть тут в Крыму за вашего бывшего дуче, которого повесили свои же граждане, горячо его любившие?

— Я просил бы вас в ваших выражениях… — начал было итальянец, но Сосновский его снова перебил.

— Вы можете верить в кого угодно и быть хоть идолопоклонником. Нам все равно, какой вы веры и кто ваш авторитет на родине. Но вы совершили преступление в нашей стране…

— Я требую отношения к себе как к военнопленному. Я сержант итальянского военного флота Тито Куарта.

— Да что вы говорите! — рассмеялся Сосновский. — А я папа римский. Назваться можно кем угодно, вы не одеты в форму комбатанта, у вас нет документов, подтверждающих принадлежность к армии. Доказать свою принадлежность вы можете своей осведомленностью о том, чем вы тут занимались. Заодно предотвратите диверсионные акты и заслужите себе помилование. Может быть, вернетесь домой. Могу вам гарантировать, что на вашей родине и ваши специальные службы не узнают о том, что вы нам расскажете и покажете. Учтите это.

Машины выгнали на дорогу и развернули. Оставалось решить вопрос с транспортировкой раненых, охраной места боя и трупов. Не стоило забывать еще и о том самом возможном тайнике, о котором рассказал Якуба. Нельзя было исключать, что кто-то из этой группы диверсантов скрылся во время боя. А может быть, кто-то слышал стрельбу. Никакой гарантии того, что новая группа диверсантов решит изъять содержимое тайника, раз о нем теперь узнали русские.

Ситуацию спасла грузовая автомашина, которая везла рабочих в Севастополь. Шофер этой машины, да и сами рабочие наверняка испугались, увидев людей в гражданской одежде и с автоматами, да еще трупы, выложенные в ряд возле дороги. Шелестов без автомата подошел к кабине. Дверь с пассажирской стороны открылась, и на подножку встала женщина средних лет, одетая в чистую рабочую спецовку и в цветастом платке.

— Что здесь произошло?

— Подполковник Шелестов. — Максим протянул женщине удостоверение. — А вы кто?

Женщина-прораб выслушала Шелестова, понимающе кивнула, когда он сказал, что большего рассказать не может, не имеет права. Она с готовностью спрыгнула на землю и махнула рукой рабочим в кузове.

— Открывайте задний борт. Будем грузить раненых!

Пока грузили раненых, Шелестов проинструктировал свою группу. Людей для такого объема свалившихся дел не хватало катастрофически. Надо было сделать многое, и все, как говорится, прямо сейчас. Сосновского Максим отправил с машиной в город. Михаил должен был поставить в известность Управление НКВД, обеспечить раненым охрану при их помещении в лечебное учреждение. Сюда же, на перевал, из управления должны прислать не меньше взвода солдат для охраны и прочесывания местности.

— Боря и ты, Жорик! — Шелестов подошел к телам убитых диверсантов. — Ваша работа тихая, кропотливая, но очень важная.

— Я понял, — кивнул Коган. — Обыщем досконально, осмотрим.

Буторин понял командира правильно, когда тот повернулся к нему, вытирая со лба испарину. Виктор взял с сиденья «эмки» автомат, сменил магазин на полный, проверил пистолет в кобуре на ремне под курткой.

— Ну что, пошли, — взяв свой автомат, сказал Шелестов. — Не знаю, будет толк или нет, но нам надо осмотреть все, что сможем и успеем. Хотя бы будем знать, где ставить охрану и с какими силами и средствами искать.

— Справимся, — пообещал Буторин. — Диверсанты лазали без веревок, без снаряжения по скалам, значит, не все так плохо и сложно.

Оперативники двинулись через лес к скалам. Раненый сказал, что ориентиром может служить белая голова скалы, «белоглавая» — так он ее назвал. Там на вершине, недалеко от головы скалы, в расщелине тайник. А вот что в тайнике, он не знал. Или врал, что не знал. Ровный участок закончился, и местность стала постепенно подниматься. Под ногами все чаще стали появляться большие камни, зубья скалы. Деревья перестали быть ровными. Стали чаще встречаться изогнутые стволы, как будто их тут кто-то специально один за другим крутил, изгибал. Оперативники шли не рядом, а разделившись, держа дистанцию в пару десятков метров. Так можно большую часть территории охватить взглядом, да и не попасться сразу обоим в засаду или под огонь врага. Наконец лес почти закончился, остались лишь редкие деревья и кустарник. Теперь перед оперативниками поднимался каменистый склон, который на высоте метров десяти переставал быть ровным. Дальше только острые скалы, трещины в их необъятных стенах, большие камни, вывалившиеся и скатившиеся ниже. И чуть левее красовалась скала с белой вершиной. То ли песчаник, то ли какая-то другая порода. Буторин толкнул Шелестова локтем и указал левее. Там была еще одна скала, чуть пониже, и тоже с приметной светлой верхушкой.

— Ну и какая из них наша?

— Ну нам бы только подняться туда, а уж там разберемся. — Шелестов закинул автомат за спину и пошел вверх по склону, придерживаясь руками за большие камни.

Прошло не менее часа тяжелого подъема. Приходилось то идти по каменистой осыпи, которая норовила стащить человека вниз, то лезть по острым камням, пробираться между огромными валунами. Наконец, оперативники устало опустились на камни передохнуть.

— Слушай, скоро солнце в зенит поднимется, и тут будет как в жаровне. Хорошо, что еще апрель, а не июль.

— Тогда полезли дальше, — рассмеялся Шелестов. — Пока прохладно!

— Почему итальянец сломал ногу? — вдруг спросил Буторин. — Они или рано, до рассвета, утром собирались подняться туда, или уже были там и спускались на рассвете. Вот он и грохнулся с непривычки. Моряк все-таки, не альпинист. Но Якуба там был, знает про тайник, значит, они уже спускались. Есть шанс найти по свежим следам людей, которые там недавно были.

Через два с половиной часа оперативники, ободрав руки и колени, наконец забрались на скалы. Подъем сложный, но без альпинистского снаряжения вполне можно обойтись. Оба уселись на камни, тяжело дыша, расстегнув воротники рубашек. Вид открывался красивый, особенно на море, до которого от этих скал по прямой было километров 10–15. Оперативники отдышались и решили, разделившись, приступить к поискам тайника. Возле первой «белой головы» они облазили все камни, все щели, но ничего примечательного не нашли: ни спички, ни окурка.

— Собаку сюда надо, — вытирая пот, сказал Буторин. — Только как ты ее затащишь на гору! Самим придется вынюхивать. Или с миноискателем металл искать под камнями.

Пришлось перебираться ко второй «белой голове». Для этого надо было перелезть через большую трещину, спуститься, а потом снова подняться по скале. Оперативники осмотрелись. Да, действительно, отсюда вниз был только один путь — тот, которым они сюда поднялись. Снова разделившись, оперативники начали обходить скалы, осматривая все вокруг. И тут же Шелестов выругался и перепрыгнул с камня на камень.

— Ну ты прав оказался, на счет следов присутствия.

— А то как же, — рассмеялся Буторин. — Человек — существо живое, со всеми отсюда вытекающими обстоятельствами. Что там? Кал? Моча?

Через двадцать метров они нашли недогоревшую спиртовую таблетку. Чай или кофе пили? Оперативники стали прикидывать, как может выглядеть тайник. Справляли нужду диверсанты наверняка отойдя подальше от места стоянки, от тайника. И наконец Буторин нашел то, что искал. Среди округлых обломков породы он вдруг увидел один обломок плитчатый, плоский, как стол, и размером примерно сантиметров шестьдесят на шестьдесят. Шелестов сразу подошел и осмотрел камень. Он лежал горизонтально, на нем отчетливо виднелся коричневый кружок от донышка металлической крышки термоса. Шелестов присел на корточки и заглянул под край плиты. Нет, там щель, это не природное образование, этот кусок породы положили специально. И не только как стол для пикников.

— Дай фонарик, — попросил Шелестов.

Он посветил под плиту со всех сторон, попросил посветить Буторина, сам встав по другую сторону плиты. Ни с чем она, скорее всего, не соприкасалась. Да и опиралась она всего на четыре точки своей нижней поверхностью. Появлялись большие сомнения насчет того, что плита заминирована. Во-первых, тайник очень важный, чтобы его вот так терять. Ведь и немцы сюда ходили, и итальянцы. А во-вторых, заминировать сложно. Плита тяжелая, контакт устроить так, чтобы он сработал, когда ее приподнимут? Да ты попробуй взгромозди ее аккуратно на этот контакт. Это тебе не книжка, не ботинок. Она весит килограммов пятьдесят, не меньше.

— Я бы тебя попросил уйти подальше, — сказал Буторин, снимая куртку и кладя в сторону автомат. — Но беда в том, что я один плиту не сниму. Аккуратно не сниму. Поэтому они сюда толпой и ходят, а нас двое всего.

— Ну, рискнем? — Шелестов улыбнулся старому другу. — Все равно ее снимать, а я верю, что там нет мины. Информация нам нужна сейчас и сразу, а не через два дня, пока сюда забросят саперов, пока они разберутся и поднимут плиту. С тем же результатом.

— Давай, — кивнул Виктор. — И никому не скажем, что мы сомневались и опасались мины. Да?

Оперативники подошли к плите с двух сторон, нащупали, где взяться поудобнее, напряглись, а на счет «три» приподняли тяжелый камень. Отнести его куда-то в сторону сил бы у них не хватило, поэтому плиту поставили здесь же рядом на бок, прислонив к скале. Оба не удержались от удивленного возгласа. В глубокой нише, которую устроили, выбрав из нее крупные камни, оказалась накрытая прорезиненным брезентом немецкая коротковолновая рация. Вместе с рацией здесь был спрятан лист какого-то материала, похожего на бакелит[7]. На нем кнопки, соединения проводов. Здесь же лежали запасные батареи для рации и брезентовый мешок со взрывчаткой. По весу примерно килограммов пять. Этого хватило бы, чтобы в пыль разнести все следы тайника и аппаратуры. Да еще и вызвать небольшой обвал.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил Шелестов, разглядывая лист бакелита.

— Думаю, что это пульт для минного поля. Нужно просто соединить его с проводами, которые идут к детонаторам минных полей, в нужном порядке и добавить питание. Можно магнето. И тогда, замыкая те или иные контакты, можно по выбору взрывать части минного поля.

— То-то и оно, — кивнул Шелестов. — Значит, такие тайники еще есть. Этот самый близкий к Севастополю, но и достаточно далеко, чтобы его случайно обнаружили. По команде пульт переправят ближе к берегу, соединят провода, которые уже проложены и замаскированы, и тогда все…

— Город, база кораблей, нефтехранилище, арсеналы… — согласился Буторин.

— Делать нечего, Витя. — Шелестов снял свою куртку, оставшись в одной рубашке. — Держи. Я спускаюсь — и в город. Охрану поставим потом, или все заберем отсюда, или оставим — это решим после допросов диверсантов. Сейчас, кроме тебя, тут никого нет, так что не замерзни ночью. Раньше нам вопрос не решить.

— Давай, давай, — махнул рукой Буторин. — Поголодаю, померзну, зато как сладко будет в баньку сходить и пожрать сразу за все проведенные здесь сутки.

Вторая куртка в скалах мало спасет от холода, но это все же лучше, чем ничего. Шелестов стал спускаться вниз, а Буторин устроил себе наблюдательный пункт, откуда бы он мог контролировать подходы к скале в том месте, где они сегодня поднимались. Потянулся нескончаемый день. От нагревшихся на солнце скал было тепло, но сюда частенько задувал холодный воздух, заставляя ежиться. Если не думать о еде и о воде, то вполне можно продержаться сутки, а то и двое.

Темнота накрывает горы стремительно, будто чья-то невидимая рука гасит последние отсветы заката. Воздух, еще недавно теплый от дневного солнца, теперь обжигает холодком, пробираясь под одежду, заставляя ежиться. Но это не зимний колючий мороз — это свежесть, напоенная ароматами пробуждающейся земли. Буторин лежал между камнями на кусочке свободной земли, подстелив под себя прорезиненный брезент из тайника. Лежать на камнях ночью — гиблое дело, за пару часов камень остынет и вытянет из тебя тепло до капельки. Завернувшись в куртку, оперативник смотрел на звезды и прислушивался к ночи. Уснуть он не боялся. Не потому, что неудобно, а потому что ночь — живая. Она дышит, шепчет, незримо движется вокруг.

Южное небо, когда на него смотришь долго, сбивает дыхание. Оно не просто черное, оно густое, бархатное, усеянное мириадами звезд, которые в горах кажутся ближе, ярче, почти осязаемыми. Млечный Путь раскинулся над головой, как разорванное серебристое покрывало, а отдельные звезды мерцают так сильно, будто вот-вот сорвутся и упадут вниз, в темные очертания гор. Луны нет — и от этого небо кажется еще глубже, еще бездоннее.

Волнами накатывают запахи. Сначала — сухой прошлогодней травы, еще не полностью отдавшей влагу весенним дождям. Потом — тонкий, горьковатый аромат полыни, который в Крыму везде, он как приправа к воздуху. Изредка ветер доносит запах чего-то цветущего — может, дикого миндаля, а может, первых фиалок, спрятавшихся между камней. А еще чувствуется запах сырости. Не городской затхлости, а чистой древесной влаги, мха и прелой листвы откуда-то из балок, где днем таял последний снег.

Буторин слушал тишину. Здесь, в горах, она не такая, как в степи, как в лесу. Тишина в горах обманчива. Сначала кажется, что вокруг абсолютно безмолвно, но потом начинаешь слышать все: шорох ящерицы в сухой траве, тихий треск остывающих камней. Где-то далеко, в ущелье, журчит ручей — его голос то появляется, то исчезает, уносимый ветром. А потом — вой. Негромкий, отдаленный. Шакал? Или просто ветер выл в скалах? Сердце замирает на секунду, но настороженность быстро сменяется любопытством. Ты не один здесь, это не человек, это природа.

Увы, холод пробирается все настойчивее, и Виктор стал кутаться в куртку плотнее, подтягивая колени к груди. Спина ноет от жесткой земли, но это даже приятно — будто горы напоминают, что они здесь не для твоего комфорта, они здесь, чтобы ты их чувствовал, ощущал их власть над миром внизу. Лицо обдувает ветер, и он то теплее, то холоднее, будто ночь дышит неровно. Буторин вдыхал этот воздух, приносимый то с моря, то из леса, и смотрел на небо. Ему казалось, что если протянуть руку, то можно коснуться звезд. А они смотрят на тебя сверху.

Взгляд можно чувствовать, и Буторин поймал себя на том, что он и правда чувствует, что кто-то смотрит на него. Рядом? Нет, где-то там, в темноте, за тобой наблюдают старые дубы, скалы. Или там кто-то есть? Надо ждать рассвета и прислушиваться не только к шорохам, но и своему предчувствию. Человек, который прошел через сотни опасностей, учится чувствовать их приближение, присутствие. И очень трудно думать об опасности и видеть рассвет в горах. Он приходит нежно, размывая черноту неба у горизонта, и ты понимаешь, что пережил не просто ночь, а целое путешествие сквозь время и пространство. И теперь Крым для тебя — не просто место на карте. Он живой. И в нем есть люди!

Буторин замер, буквально вдавившись в камни. Это не просто камешек, под которым влага подточила почву, и он скатился вниз. Это шуршание камней под ногой человека, под тяжестью его тела, осторожно и медленного пробирающегося по скале. Не издав ни единого шороха, Бутрин протянул руку и ощупал лежавший рядом пистолет, два магазина для автомата ППС. Откуда шорох? Все-таки слева. Значит, тот, кто приближался, поднялся на скалы в другом месте. «Наверное, там удобнее, — подумал оперативник, — и мы с Шелестовым шли не самой простой дорогой. И когда они нас засекли? Когда мы поднимались, когда Максим спускался один. Почему они подкрадываются? Потому что знают, что я здесь и что я один. Хотят все сделать тихо. Им до зарезу нужна рация? Или пульт? Не успели забрать вчера из-за несчастного случая, а потом во время стычки группа погибла. Скорее всего, тот, кто ползет сюда, отправлен, чтобы все уничтожить. Одному или двоим не под силу все вынести из тайника и спустить вниз. Значит, взорвать!»

Время шло, минута тянулась за минутой. Вершины скал уже были освещены первыми лучами солнца. Буторин лежал, старясь по звуку определить, как близко подобрался враг. Он не сомневался в том, что диверсанты знают о нем, но постараются не шуметь. Значит, первыми стрелять не станут, не станут бросать гранату. Их дело — установить часовую мину и убраться куда подальше. «Ага, вот ты где!» — подумал Виктор, уловив хруст мелкого камня под ногой человека. Он поднялся на одно колено, приложил приклад автомата к плечу и сразу понял, что ошибся и с направлением, и расстоянием. Подвели горы, исказили направление звука и его силу. Так бывает…

Диверсант оказался левее того места, где, Буторин полагал, тот находится, и чуть дальше. Развернувшись всем телом, оперативник сразу, почти не целясь, дал очередь в сторону врага и юркнул за камни. Не попал, понял Виктор, но сейчас это было не главное, главное, что он засек место и расстояние одного. Теперь надо найти второго. Должен быть второй! Оперативник прополз между камнями по своей слишком маленькой площадке-позиции, осмотрел высокий камень и решил, что, поднявшись почти в полный рост за ним, он будет скрыт от первого диверсанта. А вот второй будет перед ним. Главное — выстрелить первым и не дать убить себя.

Встав на колени, Буторин прижался спиной к камню, сместился еще вправо, чтобы точно быть закрытым камнем от первого противника, и потом, выдохнув, резко поднялся, держа автомат у плеча. Ему повезло. Второй противник был здесь, и он двигался чуть в сторону от позиции Буторина. Видать, и его подвели иллюзии гор, нарушающие восприятие расстояний и направлений звуков. Теперь у Виктора было больше времени, почти секунда! И то, что он поднялся так резко, помогло использовать этот выигрыш во времени. Диверсант, конечно, уловил движение слева от себя и попытался развернуться в эту сторону, но Буторин дал короткую очередь и снова исчез за камнями.

«Попал!» — с удовлетворением подумал он. Враг стоял на одном колене, а потом рухнул на бок и на спину. И было видно, как две пули из пяти ударились в камни рядом с ним. «Знать бы, убил я его или ранил. Но в любом случае он уже менее опасен, чем первый. Только бы гранату не бросили. Шум уже подняли, теперь могут и рискнуть, чтобы побыстрее завершить этот цирк». И Буторин вместо того, чтобы поменять позицию на своем крохотном пятачке, пополз вперед, туда, где лежал раненый диверсант.

Чтобы не быть убитым сразу, пришлось бросить и пистолет, и полные автоматные магазины. «Ничего, главное — маневр, как говорил Суворов, — подумал Буторин. — Мне не атаку пехотной роты сдерживать, мне перебить пару гадов, которые ползают вокруг». Слева раздалась автоматная очередь. «Это первый стреляет на всякий случай, потому что ему надо перебежать в следующее укрытие. И он сейчас будет открыт. Палит, чтобы подавить возможный встречный огонь. Спешит, сволочь! Вот тут я тебя и подловлю».

Буторин замер за камнями метрах в двадцати правее того места, где его видел в последний раз враг. «Ага, движется: ползет или на корточках за камнями перебирается. Скоро снова он поднимется, даст очередь и бросится вперед за новое укрытие между камнями. Ну, раз, два, три…» Буторин прижал приклад к плечу и стал медленно подниматься из-за камней. Расчет оказался удачным, и враг был ближе, чем оперативник рассчитывал. Диверсант снова вскочил, дал очередь по камням возле тайника и в полный рост бросился вперед к следующей нише. Кажется, он увидел оперативника, но только в последний момент. И этого момента Буторину хватило. Короткая очередь, и диверсант, вскинув руку, выронил автомат, сделал пару неверных шагов и рухнул на камни. Черт! Ясно было слышно, как покатились и исчезли на склоне камни.

«Ах ты черт, я же по ногам стрелял!» Буторин выругался, вскочил и побежал ко второму диверсанту, перепрыгивая с камня на камень. Он сейчас сильно рисковал, но иного выхода не было. Вот он! Мужчина лежал на боку, прижавшись спиной к камню, и на камне ясно видны были следы крови. Изо рта диверсанта тонкой струйкой вытекала кровь. Он пытался дотянуться до автомата, но пальцы только тыкались в металл. Еще несколько секунд понадобилось Буторину, чтобы добежать до раненого, и тут же он понял, что опоздал. Мужчина вдруг вытянулся, уронил голову на плечо и затих, полузакрытые глаза смотрели куда-то вбок. Оперативник сунул пальцы под воротник свитера раненого человека и не ощутил пульсации. Все, умер!

Пришлось снова вскакивать и, прыгая с камня на камень, бежать туда, где исчез первый диверсант. Буторин подошел к краю скалы. Да, свежая осыпь. Кровь на большом камне смазана. Оперативник лег на живот и осторожно по пояс высунулся над скалой и посмотрел вниз. Там лежало тело. Высота метров тридцать, валуны. Шансов выжить нет и быть не может. Судя по позе, в которой лежал человек, он должен был переломать себе позвоночник, если не умер от пуль.

Глава 8

— Так вот что там происходило на самом деле! — Маркин ударил себя ладонью в лоб. — Это был не ремонт, а подготовка к взрывам. Последние полгода немцы минировали причалы и места отгрузки на суда, скрывая все ремонтом, бетонными работами.

Шелестов перевернул плиту пульта и посмотрел на цифры, нанесенные краской возле каждого винтового контакта. Потом посмотрел на схему, которую нашли в тайнике вместе с пультом и радиостанцией. Схема выглядела странно, на ней были линии, видимо, линии прокладки проводов к взрывателям от пульта, если верить совпадению цифр, но как это соотнести с конкретной местностью?

— Я как инженер должен был контролировать работы чисто технически, но часть работ выполнялась без меня, — торопливо заговорил Маркин снова, боясь, что его прервут, прикажут вернуться в камеру. — Мне все же не верили до конца. Вот вы скажите, где можно спрятать все концы от заложенных мин в одном месте? Они где-то выходят из земли, из коммутационных каналов или каналов ливневой канализации, в конце концов. В это место должен легко поместиться диверсант с этим пультом, соединить пронумерованные концы с соответствующими контактами пульта. А батареи для рации — это батареи для пульта. Крутить магнето — значит кратковременно подавать ток на электродетонаторы. Человек должен сидеть на пульте и крутить и нажимать кнопки. Нет, все не так. Детонаторы электрохимические. Они срабатывают от поданного тока, а потом химическая реакция замедляет процесс. Взрывы будут происходить в разное время. С интервалами в несколько часов, а может, и дней.

— Но где-то же должен стоять пульт, место для него должно быть подготовлено? — Коган постучал костяшками пальцев по схеме. — Подождите, а вам эта схема ничего не напоминает?

— Конечно, — улыбнулся Маркин. — Она напоминает лист крупномасштабной карты. Есть у вас карта? Найдите! Мне кажется, что это часть берега Севастопольской бухты от Корабельной до Артиллерийской… нет, даже до Карантинной бухты.

— Я сейчас! — Шелестов буквально выбежал из комнаты, чтобы отдать распоряжение найти карту нужного масштаба.

Через двадцать минут оперативники, к большому удивлению местных сотрудников, принялись вынимать из оконной рамы стекло. Его положили на спинки двух стульев, а снизу поставили настольную лампу без абажура. Совместив на стекле карту и схему из тайника, которые просвечивались снизу лампочкой и давали оба изображения, все трое стали рассматривать получившийся результат.

— Ну вот вам и ответ, — облегченно выдохнул Маркин. — Как же я сам не додумался. Лучшего места не придумать, как только использовать старое кладбище. Это же очень просто. Любая могила, точнее, старый склеп дореволюционный, подойдет. И никто там искать не будет. А проложить пару километров кабеля под видом ремонта водопровода или еще чего-то легко. Не обязательно копать глубокую канаву. Можно в железную водопроводную трубу уложить кабель, и тогда он там пролежит годы. Взрывай хоть через год, хоть через пять. Просто нужно принести пульт в склеп, соединить провода, батарею питания и нажать кнопки.

— Теперь понятно, где минировали на побережье, — согласился Шелестов. — Мины на дне не нашли или нашли не везде. А вот на пирсах, там, где грузят на катера боезапас для кораблей и отправляют в бухту к боновым стоянкам, где заправляют танкеры, чтобы перевезти топливо к кораблям, заминировали. А вот этот провод идет к топливохранилищу. Значит, там тоже заминировано?

— Теперь все будет сложнее, — покачал Коган головой. — Теперь диверсанты знают, что мы нашли пульт, схему. Что группа перебита, да еще двое, которые пошли следом, тоже погибли. Карту какой части заминированного участка в городе мы нашли? Половину, третью часть? А может, десятую. Нам надо вскрывать агентуру, найти резидента.

Савченко привели в комнату, где на полу лежали тела шестерых мертвых диверсантов, включая двух, напавших на Буторина уже после боя на дороге. Осмотрев тела и обыскав их, оперативники не нашли ничего, что могло бы помочь им в розыске. Самые обычные вещи в карманах, которые мог носить любой житель города. Носовой платок, спички, папиросы или табак, трубка местного кустарного производства. Даже оружие наполовину было советское, хотя кое у кого были и «шмайсеры», и «парабеллумы».

Маргарита вздохнула, поборов страх, и медленно пошла вдоль ряда выложенных тел. Она смотрела, покачивая головой, но у последнего тела остановилась и долго смотрела на него, сжав тонкие губы. Наконец, Савченко повернулась к Шелестову и указала на труп:

— Вот этот вот все заигрывал со мной тогда еще, когда немцы были. Итальянский офицер он. Остальных не видела раньше, не знаю никого.

— Ну что же. — Сосновский с задумчивым видом потер руки, когда Савченко увели. — Итальянцы еще в городе, а это что-то должно означать. И важно то, что Маркин никого не знает в лицо из этих, и Хофер никого из них не знает. Вообще-то, как следует из полученной нами в последнее время информации, Маркин и Хофер работали в одном направлении, которое по большей части было маскировкой. А важную диверсионную часть подготовки осуществляли другие и при участии итальянских диверсантов.

— Хофер считает, что ему к сорок четвертому году перестали доверять полностью, после того, как абвер передали в СД, — добавил Шелестов. — Ко всем старым работникам абвера было такое отношение. Поэтому его узкая осведомленность выглядит логичной, объяснимой. Только не совсем понятно, зачем этот итальянец, Тито Куарта, подходил к Савченко в сквере, когда она сломала каблук? Он же должен помнить, что она знает его в лицо. Зачем?

— Чтобы узнать, свободна Савченко или за ней ведется наблюдение. И мы красноречиво все сразу показали. Теперь Савченко нам здесь бесполезна для ловли на живца. Только вот для того, чтобы трупы опознавать.

— Нет, Миша, ты все же пессимист, — покачал Шелестов головой. — Мы благодаря этому узнали, что в диверсионном подполье, оставленном здесь, есть итальянцы. Не просто солдаты и офицеры итальянской армии, которые не успели уйти со своими во время нашего наступления в Крыму, а умышленно оставленные. И Ренцо Спинелли, и Тито Куарта — моряки, боевые пловцы из итальянской десятой флотилии спецопераций на воде. На воде, Миша, на воде! И мы не должны распыляться, мы должны четко понимать, что диверсия готовится против флота, а не города. Тем более что людей у них теперь стало меньше. Ты же не думаешь, что враг оставил в городе диверсионную группу в размере нескольких десятков человек?

— Не думаю, — покачал Сосновский головой. — Очевидно, основная группа — итальянские диверсанты. Обеспечение и прикрытие — немцы, плюс русские предатели из бывших полицаев и власовцев. И группа потеряла восьмерых. Теперь они будут очень осторожны и либо «лягут на дно», либо бросятся все взрывать, понимая, что практически разоблачены и советская контрразведка вот-вот их накроет и сможет предотвратить взрывы.

Борис Якуба лежал на кровати, и его серое землистое лицо почти сливалось с серой, сотни раз стиранной и хлорированной наволочкой. Рана заживала плохо, и Якуба боялся заражения крови, боялся смерти, как рассказал лечащий врач. Коган, одетый в форму с майорскими погонами, вошел в палату, осмотрелся, потом, подойдя к распахнутому окну, отодвинул занавеску и выглянул наружу. Якуба со страхом смотрел на этого человека, который вел себя так, как будто в палате никто не лежал, никого здесь не было, пустая палата, а раненый умер, и его унесли в морг.

— Страдаешь, бедолага? — спросил Коган, не поворачиваясь. — Помереть боишься?

— Я… — начал было Якуба, но поперхнулся, закашлялся, и, видимо, этот нездоровый кашель отозвался болью в раненой ноге. — Болит… Очень!

Коган усмехнулся и, повернувшись, стал смотреть на Якубу, заложив руки за спину. Он смотрел и понимающе кивал. И это молчание, эта пауза тяготила предателя, кажется, еще больше. Наконец Коган подошел к кровати, подвинул стул и, усевшись на него, закинул ногу на ногу.

— Ну, поговорим, лишенец? — спросил оперативник, покачивая носком начищенного до блеска сапога.

— Я все расскажу, поверьте, — торопливо заговорил раненный. — Мне никакого резона нет идти под расстрельную статью. Я снисхождения власти хочу добиться, доказать, что раскаялся, осознал и готов отсидеть любой срок, который мне справедливо назначит народный суд.

— Ну готов или не готов, а сидеть придется, — равнодушным голосом отозвался Коган и зевнул с видом человека, которому тягостно и скучно, и он только и думает о том, чтобы закончить эту процедуру и заняться чем-нибудь более приятным, например, вкусно поесть и выпить хорошего крымского вина!

Якуба совершенно точно уловил это состояние следователя, настолько в нем самом сейчас было обострено желание жить и ощущение угрозы своей жизни. Нет ничего более страшного, вызывающего состояния обреченности у узника, чем равнодушие к его судьбе следователя или иного допрашивающего лица. Или охранника, который приносит миску еды.

— Ну да ладно, Якуба, — наконец сжалился Коган, продемонстрировав, что не прочь немного поговорить. — Чего уж о плохом-то. От смерти не убежишь, все мы там будем, как говорится. Только кто-то раньше, а кто-то позже. Ты-то, наверно, уж точно хочешь попозже, ты свою смертушку видел очень близко, в глаза ей прямо-таки поглядел там, на дороге. А сознайся, Борис, что бы было, если бы вы нас там всех перебили? Ну, может, не совсем, а парочка раненых вот так же осталась? А? Или если бы не мы ехали на машинах — опытные и хорошо вооруженные, а какой-нибудь советский начальник спешил в Бахчисарай на совещание по восстановлению народного хозяйства?

— Я… — замямлил Якуба и посерел лицом еще больше, — я ни в кого не стрелял, не убивал никого. Меня заставили, угрожали. Я просто слабый человек, не герой я!

— Ну хватит! — неожиданно оборвал раненного Коган. — Не стрелял он! А ранили тебя в какой момент во время боя? Ты за деревом, поганец, прятался и поливал нас очередями. Хорошо вот, ногу выставил, тебя и угомонили, попав в нее. Еще неизвестно, как бы ты себя повел, если бы со своим напарником до нас добрался. Или до других гражданских, если бы они вам подвернулись. Так что замолчи, упырь, на этот счет. А отвечай на мои вопросы. Не будешь отвечать, и я тогда уйду, потому что ты будешь никому не интересен. Понял меня?

Последние слова Коган не просто произнес, а рявкнул, даже подавшись всем телом на стуле вперед, и буквально впился гневным взглядом в лежавшего на кровати раненого.

— Еще раз и без вранья: какого черта вы там в лесу на дороге делали, попутку ловили?

— Машину захватить, — промямлил измученный болью и страхом Якуба. — Чтобы этого, итальянца ихнего, доставить к врачу, значит.

— Где он получил травму? Как это произошло?

— Я не видел, я правду говорю, что не видел. Нас вдвоем внизу оставили, на карауле вроде как, а они полезли на скалы. Ну и вернулись оттуда с ним. Сказали, что будем захватывать любую машину…

— А с пассажирами этой захваченной машины что намеревались делать? Говори.

— Убить… — совсем упавшим голос отозвался раненный.

— Что там на скалах, зачем туда отправилась ваша группа?

— Там у них что-то спрятано, но нам не говорили, что именно. Наше дело было охранять.

— Где ты со своим другом все это время жил, когда немцев вышибли с полуострова?

— В Севастополе. На стройке мы работали, документы чужие нашли нам, так и приняли. Там недалеко от Камышовой бухты.

— С кем связь держали, кто был вашим начальником?

— Где? На стройке? Инженер там, Величко его фамилия вроде. Я с ним почти не общался.

Коган напрягся, но многолетняя привычка держать себя в руках, контролировать свои эмоции во время допросов помогла и в этот раз — внешне он казался спокойным. Величко, строительство, Камышовая бухта. Сейчас сразу про Полозова спрашивать не стоит. Да и фамилия распространенная. Таких Величко может быть по три человека на каждую большую стройку. Не факт, что это именно тот герой-партизан, у которого, хм, диверсанты в бригадах работают. Удобная позиция у этого урода! Друг погиб, вали все теперь на него, через него, видите ли, вся связь осуществлялась, а я рядовой, бесправный и абсолютно неинформированный исполнитель. Удобно!

— Ваши задачи? Для чего вас оставили в городе? — сухо спросил Коган.

— Да вот так, чтобы по приказу сразу куда-нибудь на операцию прибыть. На работе всегда можно отпроситься, на здоровье слабое сослаться или на запой. Тоже помогает. Работать некому, каждая пара рук ценится.

— Почему вы не боялись, что вас кто-то узнает в лицо? Вы же с другом в полиции служили, вас многие могли видеть в полицейской форме да с немцами рядом.

— Так нас поэтому подальше от города и держали. А еще сказали, если что, если какой шухер будет, тогда нас на нелегальное положение переведут. Это вроде как сидеть и не высовываться.

«Пока хватит, — решил Коган. — Теперь все это надо проверить и обдумать. Понять, где врет, где недоговаривает и почему. Общий принцип понятен. Обычное дело — я не виноват, меня обманули, мне угрожали, заставили, я старался не стрелять и не попадать ни в кого. В воздух стрелял даже на расстрелах. Проходили, знаем». Коган полез в нагрудный карман гимнастерки и достал три фотографии Савченко, снятой с разных ракурсов. Он бросил их на кровать Якубе.

— Посмотри внимательно и скажи, где и при каких обстоятельствах ты ее видел.

Предатель долго крутил фотографии, старательно морщил лоб, делая вид, что вспоминает. Хотя и так понятно, что Савченко он не знает и никогда не видел.

— Вроде знакомая баба, а вроде и нет. Не могу вспомнить, гражданин начальник. Я это… повспоминаю, может, чего и прояснится в голове, может, вспомню.

— Ну-ну, — вставая со стула и пряча фотографии в карман, проговорил Коган. — Подумай на досуге. Дело полезное для здоровья, здоровье любит, когда говорят правду.

Следователь ушел. Якуба остался один и сразу ощутил, насколько это страшно, жутко, как в могиле — быть одному. Тишина. Только капли дождя стучат по подоконнику да где-то за стеной сдавленно стонет раненый. Якуба поймал себя на том, что старается даже не дышать или не может дышать. Он лежит с перебинтованной ногой, прикованный к койке, ощущая страх — липкий, не отпускающий. Этот энкавэдешник только что вышел, оставив после себя запах курева и тяжелое, как давящая на грудь гиря, воспоминание о тягостном разговоре. «Кончено, — шепчет ему внутренний голос, но Якуба тут же яростно отмахивается от этой мысли. — Нет, не может быть! Я же не предатель, я просто выживал… Да, служил у немцев, но кто в те голодные дни не гнулся? Все так делали. Все! Ну, может, и не все, я же не знаю, меня все бросили, — пытался оправдать себя Якуба. — Партизаны. Ну а я тут при чем, я не пошел в партизаны, побоялся, а меня в полицию заставили пойти. Как было отказаться, ведь убили бы сразу же, как других. Неужели есть такой закон, чтобы добровольно умирать? Партизаны умирали, — подсказал внутренний голос, — ты сам видел, как их расстреливают, а они плюют тебе в лицо. Ты стоял там. Ты знаешь, каково это. А теперь… теперь этот следователь и другие, которые там в машине были и всех перебили, те энкавэдешники, они ледяными глазами смотрят на тебя, как на мусор, который скоро выбросят в канаву».

Борис лежал на спине, сжимая простыню пальцами. Он чувствовал, что его ладони влажные, а сердце бьется так, будто хочет вырваться из грудной клетки. «Что они знают? Кто и что рассказал?» В голове мелькают лица: соседи по деревне, бывшие сослуживцы-полицаи, даже та девчонка из комсомола, которую он когда-то… Нет, лучше об этом не вспоминать. Вспоминать страшно, думать о будущем страшно, так страшно, как будто всем телом чувствуешь, что нет его, этого будущего. Только стенка и могила. Почему тогда на все это пошел, лучше бы тогда было умереть, хоть от шальной пули, и не было бы ничего этого. А ведь верилось, что немцы пришли навсегда и он хорошо устроился, надежно и сытно. И служба не обременительная. Необременительной она была, пока он не попал на первый расстрел.

Борис застонал и повернул голову к окну. Севастополь. Русский город. А он здесь — словно крыса в углу. Еще вчера ему казалось, что рана — это спасение, что пока он здесь, под защитой белых стен, его не тронут. Но следователь пришел. Значит, уже все про него поняли, итальянец этот наговорил всякого. А может, кто нашелся, кто узнал Якубу, как тот при немцах в полиции служил. Или еще не все потеряно, может, не все узнают, поверят в невиновность? Может, еще есть шанс выкрутиться?

Якуба вспомнил, как этот следователь пришел вчера в форме в первый раз. Он вспомнил, как отвечал следователю, как дрожал голос, когда он отвечал на вопросы, как потел под одеялом, когда следователь медленно листал папку. «Будто мое дело читал…». А вдруг там уже приговор? Расстрел. Или виселица, как тем изменникам в 42-м… Борис закрыл глаза и сразу увидел себя как будто со стороны. Нет, не здесь, в госпитале, а там, в городе, еще при немцах. Как радостно улыбались они, когда он приносил им списки «неблагонадежных». Как благодарили за службу. А теперь эти же немцы бегут, а он… он остался. Как, как спастись теперь, как побороть этот жуткий животный страх? «Может, сознаться? Выдать кого-то?» Но кого? Большинство таких, как он, уже переловлены или сгинули. А если промолчит — вдруг поверят и отпустят? Вдруг поверят, что он «заблудился», что его «заставили»? Нет, в глубине души Якуба знал — не поверят. С оружием в руках взяли, в бою взяли. Взяли в компании с итальяшками и немчурой. Не за тем следователь приходил. Чего он хочет, почему задает странные вопросы. Эх, как бы знать чего-нибудь про этих немцев, про тот тайник или еще чего. Так ведь не доверяли немцы, не знаю я ничего, а следователь думает, что запираюсь!

Дверь в палату скрипнула, и Якуба резко обернулся, аж вскинулся на кровати, и сердце замерло. Но это только санитарка. Она даже не смотрит в его сторону. А он снова один. С дождем за окном, со своими мыслями, воспоминаниями, со своим страхом…

Когда Коган вместе с Сосновским вошел в палату к раненому итальянцу, то сразу, с первого же взгляда понял, что здесь простого разговора не будет. Куарта лежал, и его руки были за головой, пальцы вцепились в прутья спинки кровати. Глаза полыхнули злостью, и итальянец повернул голову, глядя в сторону окна. А ведь ненависть в его глазах пропала, показалось Когану. Сейчас скорее в них злость. И, что интересно, она не на нас обращена, а на себя самого. Кто виноват в том, что он попался, что его взяли, да еще живым? Сам виноват. Могли бы и мертвым взять, да только не стал он стрелять и не стал сам стреляться. Скорее всего, от боли он в тот момент плохо соображал, но сейчас-то о многом передумал. Например, о том, что солдаты, которые попали в плен вместе со своими подразделениями, попадают под действие Женевской конвенции. Они взяты в плен во время боя, они одеты в военную форму. Ну посидят в лагере, ну поработают на грязных тяжелых работах, а потом их все равно отпустят домой. А вот с ним такого не будет. Куарта — офицер, он умный малый, с образованием. Он хорошо понимает, что является не солдатом, не комбатантом, к которому применяются гуманитарные правила содержания и отношения, — он преступник, который, сняв форму, покушался на жизнь мирного населения. Взрыв порта, взрывы складов и хранилищ привели бы к гибели мирного населения. Безусловно! А это значит, что его может советский суд осудить по уголовной статье. Сможет он отсидеть в советской тюрьме большой срок? Неизвестно. Да и какой еще срок ему дадут? Может быть, он выйдет стариком оттуда и на родине станет никому не нужным, всеми забытым. Дождется его жена, будет она ждать его, скажем, двадцать лет? Узнает ли она вообще, что он жив и сидит в советской тюрьме? Скорее всего, на этом можно считать жизнь конченой. Но для чего, ради каких идеалов? Италия без дуче Муссолини не сможет жить? Жила до него, будет жить и после. И без величия нации, просто будет жить мирно и спокойно.

Глядя в сторону окна, Куарта слышал и даже немного видел боковым зрением, что советские офицеры пододвинули стулья и уселись рядом с его кроватью. Высокий, с тонкими чертами лица, с майорскими погонами, как и у черноволосого носатого следователя, небрежно закинул ногу на ногу и принялся барабанить пальцами по черной кожаной папке, которую положил на колени.

— Послушайте, Куарта, — неожиданно сказал высокий на прекрасном немецком. — Может быть, вы кончите играть спектакль, и мы займемся делом, результаты которого будут полезны обеим сторонам? Мы получим информацию, мы обезопасим город, порт и зону военно-морской базы. Вы же, в свою очередь, спасете свою жизнь и получите надежду вернуться домой к жене и детям не глубоким стариком, еле волочащим ноги после долгих лет, проведенных на лесозаготовках в таких местах и на таких географических широтах, где даже белые медведи с трудом выживают.

— Насчет белых медведей мой товарищ немного приукрасил, — вставил русский следователь, — но от этого ваша участь в северных лагерях лучше не станет. Тем более что даже если они там и есть, эти медведи, то на территорию лагеря их охрана не пустила бы. Так что решайте, что мы будем обсуждать: медведей или диверсионные планы.

— А вы не думали, господа, — итальянец с достоинством посмотрел на русских, — что вам было бы лучше меня застрелить еще там в лесу? И всем было бы проще.

— А мы не ищем легких путей и простых решений, — ответил Сосновский. — Если ищете вы, то вон простыня, можете ночью распустить ее на полосы и повеситься. Только что это решит? Война быстрее закончится? Могу вас огорчить: если вы считаете себя пупом земли, то от вашего рождения и вашей смерти в мире ничего не зависит. Так что война тут ни при чем. А вот ваша семья, близкие ваши пострадать могут. Они же вас любят, вы дорогой для них человек, а вы вот так с их чувствами и привязанностями обошлись. Нехорошо!

— А вам известно такое понятие, как честь, как присяга? — снова выпятил челюсть итальянец и даже стал чем-то и правда похож на Муссолини, правда, в каком-то комическом виде.

— Послушайте, Тито, — Сосновский стал серьезным, а голос его зазвучал даже как-то устало. — Вы человек с высшим образованием, вы инженер, вы офицер флота, у вас должен быть более широкий кругозор, а вы зациклились на каких-то узких, чисто эмоциональных нюансах бытия и думаете, что это достойно того, чтобы за это умереть и заставить страдать ваших близких?

— Для вас присяга, любовь к родине и государственная идеология, которая цементирует нацию, — это эмоциональные нюансы? — Итальянец даже привстал на кровати, но боль в ноге заставила его застонать и снова опуститься на подушку.

— Послушайте, — добавил Коган, — вы в карты никогда на деньги не играли? То, что вы сейчас несете, — простое и откровенное передергивание фактов, как карт во время игры в покер. Ваша страна немотивированно напала на нашу страну. Почему? Да потому что правительство решило поддержать Гитлера, а не потому что СССР угрожал Италии. Ваша присяга преступникам стоит того, чтобы умирать за нее? Очевидно нет! А та часть присяги, в которой вы даете обещание народу, как раз соблюдается. Мир с нашей страной на благо Италии, на благо Европе, на благо всей планете, черт вас возьми. Вот и любите свою Родину такой — миролюбивой! И мы ее будем любить. И будем дружить, торговать, в гости ездить, отдыхать на вашем море и на Колизей любоваться. Что, любовь к Родине заключается в том, чтобы сжигать наши деревни или сбрасывать на советские города бомбы? А та государственная идеология, за которую вы так ратуете, гарантирует мир и счастье вашему народу? Еще раз напомнить, что стало с изобретателем и носителем этой идеологии? С каким позором закончил жизнь Муссолини?

Итальянец лежал, отвернув лицо, и молчал. Но на его щеках горел румянец то ли от возмущения, то ли от стыда. Однако он перестал возражать, это было уже знаменательно. И тогда Сосновский снова заговорил. О том, что офицер, патриот должен защищать свою родину и свой народ. Он не должен сидеть в подвале в чужой стране и точить ножик на кого-то или делать бомбы для чего-то. Тем более что страна, в которой он находится, его родине никак не угрожает. Сосновский стал рассказывать итальянцу, что надо разбираться уже в том, что на пользу родине, чем она должна гордиться, а что является ее позором, за что ее будут презирать соседи. Да и многие из своих граждан, если не большинство.

— Вы от нас не ждите, Куарта, что мы будем щадить ваше самолюбие. Мы заплатили за победу, которая грядет, и никто в ней не сомневается, страшное число жизней наших солдат и наших мирных граждан. Страшное число! Это дает нам право не стесняться в выражениях и эпитетах. Нам разрешено не уважать ваших и других государственных деятелей, которые напрямую повинны в этих смертях. Ни Гитлера, ни Антонеску, ни Франко, ни Муссолини, ни других. Мы сила, мы сломали нацистскому миру хребет, и нам дано право назначать виновных и прощать заблудших. Вот вы и решите для себя и для своей семьи, кто вы такой: заблудший или убежденный убийца! Просто полежите и подумайте, а ради чего вы, вообще-то, здесь лежите, вообще, что вы тут делаете в нашей стране? Вас звал кто-то, на аркане тащил?..

Сосновский с Коганом после этого разговора попросили у Шелестова сутки. Пусть итальянец полежит и подумает. Ему есть о чем подумать, тем более что у него сложный перелом и страдает он от боли, конечно, сильно. А гордые и сильные люди часто приходят к мудрым мыслям как раз через боль и страдания. Шелестов согласился. Уж он-то хорошо знал способности членов своей группы.

Через сутки Коган, в очередной раз поговорив с Савченко, убедился, что она готова сотрудничать, не будет хитрить и изворачиваться. В ней говорит женское начало, которое хочет продолжения жизни, жаждет этого, для чего нужно молодое здоровое тело, которое может рожать, нужен сильный здоровый мужчина, который может дать со своей стороны здоровое потомство. А для этого ей нужно умудриться не сесть надолго в лагерь, откуда она выйдет старой и больной даже в сорок лет. Она должна спасти себя, свое будущее и своих детей. Она будет убежденно драться за свое будущее, в этом Коган был уже уверен.

Через сутки Сосновский снова вошел в палату к раненному итальянцу. Выглядел Куарта все же не совсем солидно, учитывая мешки под глазами и то, что три дня был небрит. Однако смотрел он на визитера уже спокойно. Значит, в какой-то мере внутри него примирились убеждения с обстоятельствами.

— Ну что надумали, Куарта? — спросил Михаил. — Будете дальше играть в войну, плодящую бессмысленные жертвы, которые на ее исход никак не повлияют? Или будем заканчивать войну и переходить к мирным планам?

— Есть люди, которые думают иначе, — тихо и без особой злобы сказал итальянец.

— Есть, согласен, — кивнул Сосновский и уселся на стул возле кровати. — Но скажу вам по секрету, эти люди тоже понимают, что войне конец, а ударить напоследок нас побольнее им хочется. Но это уже не стратегия, не военная необходимость, а личная подлость, гаденькие наклонности души. Так думают люди, которые абсолютно непонятно почему ненавидят нас. Вы вот тоже росли, учились в школе и даже не подозревали, что ненавидите Советский Союз. А потом пришли взрослые опытные дяди и сказали вам, что вы СССР ненавидите. И вы с этим согласились. Только вам забыли объяснить, зачем и почему вы нас так ненавидите. Поэтому не будем говорить о подлости, а будем говорить о прекращении войны, в том числе диверсионной.

— Мыс Херсонес, — тихо сказал итальянец. — Маяк.

— Маяк? — Сосновский насторожился. — Что там, на этом маяке? Он заминирован?

— Нет, там пульт управления радиовзрывателями. Оттуда подается сигнал.

— Где база диверсантов?

— Большего ничего не скажу, — ответил итальянец. — На моих руках крови братьев по оружию не будет. Ликвидируете последнюю опасность взрывов, и они уйдут отсюда сами. Это все, чем я могу быть вам полезен.

— Кто резидент? Тито, кто резидент в Севастополе, в Крыму? Он итальянец или немец?

— Немец, но я его не знаю. С ним общался наш командир напрямую. Наш командир называл его Шпаньяр.

Сомнения не давали покоя Когану, и он с помощью хорошего опытного фотографа сделал несколько снимков Величко и Полозова на строительной площадке. Так проще узнать человека, чем по его фотографии анфас. Могла Савченко видеть и узнать в лицо тех, кто руководил диверсионной подготовкой в Севастополе? Вполне могла видеть, работая переводчиком, если не вызывала подозрений. А она не вызывала. Вот только как Маргарите отличить, как понять, кто из немцев и итальянцев кем на самом деле является? Да и итальянцев она не особенно отличала по форме. Она у них почти не отличалась с точки зрения женщины от немецкой морской формы. Одного она узнала, потому что он говорил при ней по-итальянски. Вот и все.

— Савченко, посмотрите на эти фото. — Борис положил перед женщиной фотографии Величко и Полозова.

— Ох, — женщина нахмурилась и прикрыла рот рукой. — Где это они сфотографированы?

— Неважно. Скажите просто, вам знакомы эти люди?

— Да, я видела их, — кивнула Савченко, пересматривая фотографии. — Они предатели, работали на немцев. Мне кажется, что одно время они были засланы немцами в партизанский отряд. А потом, когда отряд уничтожили, я присутствовала при казни оставшихся в живых партизан. Эти двое застрели двух раненых партизан. Я сама видела. И еще один немец руку жал обоим. Видать, начальник какой-то немецкий.

— Вы что, этого немца видели только один раз?

— Два или три.

— Почему вы решили, что он начальник? — насторожился Коган, почувствовав, что наконец нашел кончик ниточки в воспоминаниях этой женщины, за который нужно потянуть.

— Ну его слушались все. А еще он перчатки не снимал, когда руки пожимал другим офицерам.

— Странный обычай, — пробормотал Борис. — Как-то даже неприлично с древних времен. Правила хорошего тона…

— Да шрам у него на правой руке, на кисти. Я случайно увидела. Он его и прячет. Стесняется, что ли. Я еще подумала, какой капризный. Мало ли на войне у людей шрамов. Некоторые даже гордятся ими, а этот в перчатке прячет.

— А ну-ка, — Коган достал из папки чистый лист бумаги, положил на него свою руку и обвел кисть карандашом, потом протянул его женщине, — нарисуйте на изображении руки шрам, каким вы его запомнили.

Савченко подумала, потом несколькими штрихами нарисовала широкий шрам от большого пальца через верхнюю часть кисти к запястью. Сначала широкий, потом сужающийся.

— Хорошо, — убирая рисунок, сказал Коган. — А опишите этого человека. Как он выглядел? Одевался в военную форму?

— Нет, в форме я его не видела ни разу. В гражданском костюме, иногда не в пиджаке, а в куртке. Всегда в темных очках, в шляпе или в берете на голове. Волосы носит зачесанными назад. У него еще залысины по краям лба такие глубокие. Прям до темени доходят. У нас у учителя химии в школе такие залысины были.

— А возраст, рост, худой или толстый?

— Не знаю, обычный… — пожала Савченко плечами. — Среднего роста, ничем не выделяется, если со спины смотреть. А возраст… Может, сорок лет, может, больше. Не могу сказать. В очках и не поймешь про возраст.

Шелестов стоял, наклонившись над столом, как коршун, и рассматривал фотографии бывших партизан Величко и Полозова. Тут же лежал рисунок Савченко.

— Вот тебе и база диверсантов, — сказал Коган. — Часть предателей по поддельным документам среди нас находится, а не сидит в штольнях или подвалах. Хотя немцы и итальянцы вполне могут где-то прятаться. Особенно этот «испанец».

— Да, Шпаньяр — испанец по-немецки. Наверняка работал в тридцать девятом во время путча Франко в Испании, опытный матерый разведчик и диверсант. Поговори, Боря, с Маркиным еще раз, учитывая эти новые данные. Местные оперативники тихо и без шума возьмут Величко и Полозова. Они через его начальство на стройке организуют какую-нибудь поездку этих типов, чтобы не сразу стало понятно, что они со стройплощадки исчезли. Мы же не знаем, как они со своим начальником связь поддерживают.

— Надо с маяком вопрос решать, — предложил Коган. — Если у них в резидентуре началась паника из-за провалов, они могут активизироваться. И тогда кто-то активирует пульт управления на маяке.

— Я уже отправил туда Буторина. А Сосновский поработает с Хофером. Хофер итальянца не знает, так он, по крайней мере, заявил нам. А вот знает ли Куарта Хофера, это вопрос.

Глава 9

Шелестов сидел за столом, на котором были расстелены несколько карт. Одна общая карта Крыма и несколько топографических карт отдельных территорий. Даже была туристическая карта с указанием мест археологических раскопок и следов древней эллинской культуры. Телефон на столе молчал. В пятый раз за последние несколько минут Максим посмотрел на наручные часы. «Да, я сейчас похож на великого полководца, — с усмешкой подумал он. — Приказы отданы, подразделения направлены, и я жду начала боевых действий. Вроде бы все учтено, информация получена, и решения приняты. Сейчас главное — не упустить, не вспугнуть. Тихо взять Величко с Полозовым, тихо провести операцию на маяке. Ничего, Буторин справится».

Время шло, а известий все не было. Что происходит? И тут вдруг зазвонил телефонный аппарат на столе. Шелестов устало вздохнул. Ну вот и первые известия.

— Слушаю, — сказал он в трубку и услышал в ответ голос Когана:

— Величко и Полозов исчезли, Максим! Они больше суток не появлялись на строительной площадке. Начальник участка не знает, что с ними. Не предупреждали, больными не сказались. Позавчера после обеда исчезли, в комнате общежития не показывались, не ночевали.

— Черт бы их побрал! За ними же было установлено наблюдение!

— Оперативник, который за ними наблюдал, работал под видом рабочего рядом и жил с ними в одной комнате, найден за пределами стройплощадки.

— Мертв? — стиснув зубы, спросил Шелестов.

— Живой. У него пробита голова и ножевое ранение. Хорошо, что не потерял много крови. Он сейчас в госпитале. Сведений о его состоянии пока нет. Через час-другой, наверное, что-то сообщат. Думаю, что оперативник за ними пошел, когда они вчера решили скрыться. Они его и вычислили, а может, просто заметили.

— Плохо, очень плохо. Вы там давайте, Борис, изымите все их вещи в общежитии, опросите соседей по комнате, всех, с кем они работали на площадке. Не мне тебя учить.

— Хорошо, начинаю. Будут новости — сообщу.

«Ну вот и первый прокол, — с ожесточением подумал Шелестов. — Это даже не прокол, а полный провал. Провели нас эти два предателя. Не такими простачками оказались. А ведь Величко был, как теперь оказалось, на связи с Испанцем. Как они поняли, что резидентура сыплется? Хотя слухи о стрельбе на дороге в ущелье могли разойтись просто так, по людям. А они узнали. А там тайник. Но, скорее всего, у них где-то на площадке или возле был свой «почтовый ящик», и через него они получили приказ уходить. А мы и этого не знали! — Шелестов хотел было вскочить и отправиться к маяку на мысе Херсонес, но вовремя остановил себя. — Нет, там обойдутся без тебя. Твое дело — думать и руководить операцией».

Весной 1945 года Крым, особенно окрестности Севастополя и древний Херсонес, представляли собой драматическую картину — сочетание величия античного наследия и свежих ран войны. Херсонес, основанный греками в V веке до нашей эры, больше двух лет находился в зоне боевых действий. Оккупация немецко-румынскими войсками и последующее освобождение Севастополя в мае 1944-го оставили следы на древних камнях.

Знаменитая базилика с мозаиками VI века, раскопанная незадолго до войны, стояла полуразрушенной — часть колонн была повалена, кладка повреждена снарядами. Улицы с каменными колеями, по которым ходили греческие горожане, теперь пересекали траншеи и окопы. Единственный известный на данный момент античный театр в Северном Причерноморье II–IV веков нашей эры был засыпан землей — немцы использовали его как укрепление. Массивные стены IV–III веков до нашей эры, некогда защищавшие город от скифов, теперь имели пробоины от артиллерийских снарядов. Башня Зенона, символ мощи Херсонеса, устояла, но вокруг валялись осколки снарядов, камни из кладки. Известный всем историкам и крымчанам «Туманный колокол», отлитый в XVIII веке из трофейных турецких пушек, исчез. Фашисты его попросту украли, вывезли в Германию.

Буторин, когда ехал в сторону Херсонесского маяка, думал о многом. За эти дни, пока группа работала в Крыму, по большей части в районе Севастополя, он успел увидеть многое. И услышать! Он видел и слышал ученых-историков, вернувшихся из эвакуации и с ужасом увидевших, во что превратились исторические памятники, местных краеведов, со слезами собиравших осколки, составлявших списки повреждений и списки уничтоженных навсегда исторических ценностей. Даже Жорик молчал, хмуро глядя на разрушения. Да что исторические памятники. Кто-то из специалистов сказал Буторину, что Севастополь за годы боев и оккупации потерял больше 70 процентов всех зданий.

Для солдат, освобождавших Севастополь, Херсонес был символом стойкости. Археологи, те, кто остался в живых, говорили, что здесь каждый камень помнит кровь.

— Видите, товарищ майор, — сказал вчера Жорик, — Сапун-гора тоже стала «дыханием истории».

Хотя это не античный памятник, в мае 1944 года Сапун-гора стала местом решающего штурма, стала новой частью истории. Среди разбитых дотов валялись осколки амфор; земля, перемешанная с осколками бомб и черепками древних греков, словно напоминала: «Крым — это вечное поле битвы цивилизаций». Эти руины как будто говорили о цикличности истории: греки, римляне, византийцы, генуэзцы, нацисты — все приходили и уходили, а камни оставались.

Но самое главное, что видел Буторин, — что уже в 1945 году началось восстановление музея Херсонеса, но следы войны на его стенах, видимо, еще останутся на десятилетия. И вот новая рана — Херсонесский маяк. Обломанная снарядами и бомбами бетонная площадка с парапетом, некогда окружавшая основание маяка. Сама башня с проржавевшими и почерневшими от огня фермами прожекторного купола, проломленная стена башни. А вокруг мелкие вспомогательные строения. Некоторые тоже с проломленными стенами, какие-то без крыш.

И воронки, воронки, воронки повсюду. От бомб, от снарядов. Здесь погибали последние защитники Севастополя, прикрывая транспорты, мелкие суда с ранеными, которых эвакуировали на Большую землю. В начале июля 1942 года, во время обороны города, раненых относили на первый этаж маяка, но очень быстро заполнились все этажи, вплоть до самого верхнего. А 3 июля произошел массированный налет немецких самолетов. Последствия оказались трагическими. Авиабомба угодила почти в сам маяк, из-за чего рухнула часть стены. Сотни раненых погибли под обломками.

— Смотрите, товарищ майор! — Жорик указал рукой вперед, где по грунтовой дороге пылила какая-то легковушка.

Она неслась с большой скоростью и двигалась явно в сторону маяка. И означать это могло только одно: кто-то из диверсантов спешил к своим товарищам, чтобы сообщить об опасности. Кто? Куарта? Нет, он в госпитале под круглосуточным надзором. Скорее всего, просто среди диверсантов началась паника. Потери не скрыть, многие уже знают, поняли, что советская контрразведка уже близко подобралась к их организации. Буторин обернулся к лейтенанту, сидевшему с одним из бойцов НКВД на заднем сиденье:

— Дай знак своим, чтобы приготовились к бою! Кажется, нас там будут ждать.

— Сбегут, когда увидят, что мы их окружили. Они же к морю прижаты, и некуда им деваться, — ответил лейтенант, опуская ремешок фуражки под подбородок.

— У них там пульт, может, и документы, шифры, — оборвал молодого офицера Буторин. — Они будут драться, пока все это не уничтожат.

Буторин понимал, что нельзя ждать помощь. Если будет на нее надеяться, то не выполнит приказа, и тогда диверсанты успеют многое уничтожить. Что делать, как быть? Во второй «эмке», которая идет следом, еще четверо автоматчиков из полка НКВД, в первой тоже четверо. Лейтенант за спиной Буторина боевой, в тыл к немцам не раз забрасывался с заданиями. И бойцы у него обстрелянные, умеют воевать в таких вот непростых условиях.

— Сбавь скорость, Жорик. Пусть едет.

— Не понял! — лейтенант на заднем сиденье насторожился и сунул голову вперед, к самому плечу Буторина. — Как это, товарищ майор?

— А так, что нам сейчас поможет только неожиданность. Пусть успокоятся, пусть подумают, что нет опасности… Вон там в промоине за кустарником тормозни, Жорик, а ты, лейтенант, с бойцом — кубарем на землю. Остановишь свою машину, втиснешься в нее, и к маяку. Фуражки снимите, чтобы не маячили. Видишь, там на площадке справа от маяка какое-то двухэтажное строение с лестницей наверх? Вот ты туда снаружи и подъезжай, на площадку пока не суйся, пока стрельбу не услышишь. Пусть думают, что строители с инспекцией приехали или моряки. А мы подъедем к самому маяку, к входу. Ну а когда кутерьма начнется, атакуешь через домики и к пролому в стене. Учти, в этих развалинах и подсобных сараях тоже могут прятаться диверсанты. Не думаю, что у них тут налажена круговая оборона с пулеметами и минными полями, но ты все же будь осторожнее.

Жорик остановил машину, дождался, когда лейтенант и автоматчик выпрыгнут из машины и закроют дверь, и снова тронулся. Буторин протянул ему свой пистолет.

— На, пусть будет у тебя два, а мне и автомата хватит, — сказал он водителю. — Ситуация дурацкая, дальше ехать некуда, Жорка. Ты только прикрывай меня. В пекло не лезь. Я уж как-нибудь сам там разберусь.

— Прорвемся, товарищ майор, — усмехнулся водитель, на ходу сунув пистолет Буторина в боковой карман куртки. — Куда подъезжать?

— Видишь перед маяком двухэтажное здание?

— Ну зданием это уже трудно назвать. Три стены без крыши.

— Думаю, там обязательно должно у них быть что-то вроде боевого охранения.

— Это обязательно. Дурак будет тот, кто так не поступит, — согласился шофер.

— Останови возле этих развалин машину так, чтобы открыть дверь и сразу туда проскочить. А я в этот момент побегу к входу в башню маяка. Тебе несколько секунд надо продержаться, дать мне возможность войти внутрь. А там уж лейтенант со своими подоспеет.

— Есть, сделаем! — кивнул Жорик и, сняв кепку, бросил ее, не глядя, на заднее сиденье.

Громада маяка приближалась. Буторин вытер вспотевшую ладонь о штанину. Почему-то теперь ему идея атаки разбитого маяка такими малыми силами уже не казалась хорошей. Однако другого выхода сейчас просто не существовало. Отчасти он был прав. Хвост пыли за машиной стало разносить ветром. Ветер поднимался, на море, там, далеко впереди, стали появляться белые барашки. Краем глаза Буторин отметил, что поднимающийся ветерок шевельнул верхушки прибрежных трав, пробежал легкой дрожью по песку. И вот уже через минуту он закрутил песок у подножия разрушенного маяка, завыл в его выщербленных стенах. Море ответило ему — тихий плеск сменился тяжелыми, нервными вздохами. Волны, еще недавно ленивые и сонные, теперь бились о камни резче, будто торопились что-то сказать. Темная вода колыхалась, вздымалась, подергивалась белой пеной. Ветер рвал ее поверхность на клочья, швырял брызги на древние камни.

«Ишь, погода портится, — глядя на развалины вспомогательных строений у подножья маяка, подумал Буторин. — Ничего, нам это не помеха». Оставалось еще несколько метров, оперативник уже взялся рукой за ручку двери, чтобы открыть ее сразу, толчком.

— Приготовьтесь, буду тормозить, — тихо сказал Жорик и тоже левой рукой нащупал ручку двери со своей стороны.

И вот машина встала, окутавшись легким облаком степной пыли. Обе двери «эмки» открылись разом. Буторин вывалился из машины, упал на бок, перекатился и тут же вскочил и бросился к развороченному взрывом снаряда дверному проему. Сейчас для него не существовало ничего вокруг, а только этот проем и то, что его может ждать за ним. Человека в пиджаке и кепке слева за обгрызенной пулями кирпичной кладкой он увидел сразу и даже успел понять, что тот чуть отшатнулся от проема назад и начал поднимать «шмайсер».

Буторин опережал своего оторопевшего от такой неожиданности противника на доли секунды. Оперативник не стал ни падать, ни бросаться в сторону. Он успевал и воспользовался фактором неожиданности, дав очередь в противника от пояса на ходу. Сейчас в планы не входило сразу кого-то убить. Главным было проскочить внутрь, укрыться от пуль тех, кто наверняка охраняет маяк, сидя в этих разбитых домишках вокруг. Удивительно, но Буторин попал. Человек с автоматом опрокинулся на спину, роняя оружие. И тут сзади хлестко ударили пистолетные выстрелы, автоматная очередь, и снова раздались пистолетные выстрелы. «Молодец!» — подумал Буторин, догадавшись, что в дело вступил Жорик.

Это действительно был его шофер, и ситуация, в которой оказался Жорик, была крайне опасной. Еще останавливая машину, шофер успел бросить взгляд вперед на окна маяка и сразу влево на двери и окна домика. В доме движений он не заметил, а вот во втором снизу окне мелькнула голова человека. И тогда, вывалившись из машины, Жорик первым делом выпустил три пули в окно маяка и только потом, перекатившись, почувствовав пули, ударившие рядом с ним по земле, услышав автоматные очереди, постарался откатиться еще дальше к ступеням дома.

Стреляли много, и теперь Жорик решил, что его задача — самому выпутаться из ситуации, в которой он находился. Буторин попал внутрь маяка, автоматчики уже кого-то нашли и вступили в бой, но к маяку они так быстро могут не прорваться. Черт их знает, сколько здесь укрылось диверсантов. Жорик все же сумел не попасть под пули и, вскочив, метнулся в дверной проем дома. Человек возник перед ним неожиданно. Скорее всего, он сам удивился появлению постороннего. И бежал он ко входу со своей позиции, находившейся где-нибудь у другого окна. Они столкнулись, Жорик выстрелил, но пистолет выбили из его руки, и тогда он ухватился за «шмайсер» в руках диверсанта, отводя ствол от себя.

Это был немец, потому что он выругался по-немецки, а потом добавил что-то по-русски и рванул автомат на себя. Жорик не выпустил оружия и по инерции тоже качнулся в сторону своего противника. Некогда было размышлять, планировать. Сейчас, как когда-то в окопах во время штурма немецких позиций, ты влетал в траншею, и действовал тогда не мозг, а интуиция, инстинкт, чувство самосохранения. Ты бил чем попало, стрелял из того, что подвернулось под руку, если терял свое оружие, ты хватал руками, мог вцепиться зубами, рвал рот врагу, выдавливал глаза, бил ногами, валил, душил. Это был ад, и ты в нем выживал. Или не выживал. Жорик был до сих пор жив, пройдя через такой ад неоднократно, и сейчас инстинкты проснулись снова.

Жорик ударил головой противника в лицо, рванул в сторону его автомат, услышав сдавленный вскрик, потом нанес сильный удар в голень ноги и отбросил от себя руки врага с зажатым в них, но уже не очень опасным автоматом, который тот пытался удержать и не мог сразу выстрелить. И Жорик сразу обеими руками схватил противника за голову и резко, что есть силы, надавил ему на глаза. В руки ему брызнуло что-то мокрое, противник заорал, а Жорик развернул его к себе боком и что есть силы ударил его лбом о кирпичную стену. Мужчина обмяк и рухнул на пол.

Схватив автомат, Жорик сразу бросился к противоположной стене, потом снова вперед, потом в коридор подальше от того места, где он забежал в дом, где произошла первая схватка. Он пробежал мимо первой комнаты, дал туда автоматную очередь, потом мимо второй комнаты и снова дал очередь. Автомат замолчал, и Жорик, бросив его, выхватил из кобуры пистолет. Оружие Буторина он выронил во время схватки, но теперь снова был готов к бою. Однако в доме кроме человека, лежавшего теперь на полу, больше никого не было. Зато на улице усиливалась стрельба. ППШ и ППС перекликались со «шмайсерами». «Черт, сколько же их здесь», — продумал Жорик, прикидывая, чем еще он может помочь своему начальнику.

Уместиться вшестером в маленькой «эмке» было не просто. Но это только половина дела. Надо было еще и очень быстро покинуть машину в нужном месте. Приказав всем своим солдатам снять фуражки, чтобы они не сразу бросались в глаза диверсантам, командир автоматчиков открыл дверь и первым приготовился прыгать. Машина сбавила ход, и лейтенант, прыгнув в сторону, упал и перекатился по земле. Его солдаты прыгали один за другим. Вот еще двое и еще. Автоматчики вскакивали, быстро окидывали взглядом окружающее пространство и подбегали к стенам дома слева, чтобы оказаться защищенными хоть немного от возможного нападения. Машина уже почти докатилась до здания, когда по ней открыли огонь из окна второго этажа. Лейтенант, оставшийся один на открытом пространстве, чтобы прикрыть своего бойца за рулем машины, поднялся на одно колено, вскинул автомат и начал бить сначала по окну, откуда стреляли по машине, а потом и по другим окнам.

Машина остановилась, и из нее вывалился водитель. Он тащил за собой автомат, но не мог подняться. Одна штанина и плечо у него были в крови. Раненый, на открытом месте, он был сейчас хорошей мишенью для врага. Парень выполнил свой долг честно, он подставился под пули, чтобы его товарищи могли рассредоточенно покинуть машину и ворваться в здание. Но пули настигли его самого. Автоматчики уже скрылись в здании, запрыгивая в окна, забегая в дверь, прикрывая друг друга, действуя парами. Лейтенант, не спуская глаз с окон, подбежал к раненому, подхватил его под здоровую руку и потащил к стене.

— Держись, Петро, держись! — шептал лейтенант. — Ты сделал как надо. Потерпи!

— Я сам, командир, — простонал боец. — Там ребята…

— Ладно тебе… сам, — усмехнулся лейтенант. — Ребята без нас справятся. Орлы! Давай я тебе плечо перевяжу, а уж ногу ты сам. Сознание не потеряешь?

— Не впервой, — прохрипел боец. — Я живучий, как таракан запечный. Ты меня хоть тапкой, хоть веником…

Буторин, забежав в здание маяка, бросил взгляд на диверсанта, лежавшего перед ним. Этот труп — сразу оценил оперативник и отпрыгнул к стене. Сверху в него дал очередь из автомата какой-то человек и сразу отпрянул к стене за лестницу. Ах ты поганец! Буторин сменил в автомате магазин и побежал по лестнице вверх. Его шаги отдавались грохотом в стенах башни, скрипели разбитые ступени, металл каркаса. Два шага и взгляд вверх, два шага и взгляд. И вот снова лицо и ствол автомата. Буторин отпрянул в другую сторону и сразу дал ответную очередь. Кто-то там наверху вскрикнул, и по ступеням с грохотом покатился немецкий автомат. «Вот так вот стрелять надо», — со злостью подумал Буторин и побежал выше.

Он бежал и прислушивался. Снаружи вдруг прекратилась стрельба. Неужели все? Так мало диверсантов охраняло башню? Но главное, что охраняли — значит, есть что охранять. Уже на самом верху Буторин догнал человека, который, оставляя за собой кровавой след на ступенях, пытался подняться еще выше. Он шел, падал, снова вставал и держал правой рукой окровавленную кисть левой. Оперативник рявкнул ему «стоять», и мужчина споткнулся, упал, попытался приподняться на ступенях и отполз к стене, глядя со страхом и болью на человека в гражданской одежде и с автоматом.

— Полозов? — Буторин опешил, потом, зло кривя рот, подошел и сплюнул под ноги. — Ах ты сволочь! Партизанил, говоришь, герой, Родину защищал?

— Нет, не стреляйте, я все расскажу, не убивайте… — простонал мужчина, вжимаясь спиной в стену и держа перед собой простреленную руку, которая тряслась мелкой дрожью.

— Куда же ты денешься, курва! — зарычал Буторин. — Я же тебе сейчас все пальцы отстрелю, вместе с твоими причиндалами, чтобы ты уже никогда не мог плодить предателей Родины! Где пульт управления?

— Там, наверху, — попытался указать рукой Полозов, но у него ничего не получилось. Его трясло как в лихорадке.

Буторин замахнулся на него автоматом, а потом поднялся повыше и высунулся в окно башни. Внизу солдаты стаскивали в центр двора убитых. Трупов было четыре, и все в гражданской одежде. Вторая машина тоже заехала во двор, и Жорик стал помогать усаживать в нее раненого автоматчика.

— Лейтенант! — закричал Буторин. — Возьми бойца и поднимайся ко мне наверх!

Через пару минут раненого Полозова затащили на самый верх башни. Он указал на большой старый чемодан с аппаратурой. Рядом лежала объемистая папка с бумагами.

— Там документация, — кивнув на папку, заявил Полозов. — Схема включения, шифры. А это пульт, только он обесточен. Надо батареи питания подключить.

Пока Буторин с лейтенантом осматривал пульт, автоматчик подошел к краю площадки и посмотрел вниз.

— Товарищ майор, там машина. Это не та, которая впереди нас пылила, когда мы сюда ехали?

— Что за машина, кто на ней приехал? — Буторин так тряхнул за грудки Полозова, что у того челюсти лязгнули и хрустнули шейные позвонки.

— Это Величко, — растерянно пробормотал раненный. — А разве вы его там внизу… Он приехал, крикнул, чтобы мы внимательно смотрели, что машина едет сюда…

— Куда он побежал, зачем?

— Туда, к Голубой бухте. Там итальянцы, там грот у воды, его с берега не видно. Предупредить их.

— Твою ж мать! Лейтенант, охранять обнаруженное нами! — приказал Буторин и побежал вниз, рискуя переломать ноги на разбитой лестнице.

Жорик развернул машину, и она понеслась напрямик, не разбирая дороги. Теперь все решала скорость. До узкого перешейка между Казачьей бухтой и морским побережьем было всего четыре с небольшим километра. Может быть, даже пять. Бой длился не больше двадцати минут, а во время боя Величко вряд ли удирал открыто. Наверняка прятался, отползал в безопасное место. На машине его еще можно было догнать. После перешейка он пойдет в любую сторону, и его не найдешь.

Буторин вытащил из-под сиденья бинокль, размотал ремешок и приложил его к глазам, пытаясь сидеть так, чтобы амортизировать телом все толчки и прыжки машины на неровностях дороги. Он хорошо видел скалы с древними загадочными петроглифами, видел водную гладь Соленой бухты. Дальше изрытое снарядами и бомбами плато, где стояла когда-то 35-я береговая батарея.

— Вон он, Жорка, он по берегу бежит! По галечному пляжу. Давай напрямик к батарее, и мы его перехватим. Он нас видеть не будет, когда мы по верху поедем.

— Догоним, — уверенно сказал шофер. — Там под горку, я мотор заглушу, и накатом пойдем. Ветер поднялся. Не услышит, а мы его сцапаем, гада!

Все, теперь Буторин не видел Величко даже в бинокль. Только бы не ошибиться в расстоянии и оценке времени. Машина летела по неровной дороге со скоростью 70–80 километров в час, рискуя растерять рессоры. Человек может идти, даже бежать, насколько это возможно по камням, по галечному пляжу. Ну, пусть 10, пусть 15 километров в час. Все равно он не успеет добежать даже до батареи, не то что до Голубой бухты.

— Все, давай на спуск, — указал рукой Буторин. — И остановись. Я по верху еще с километр — и спущусь. А ты до самой воды и гони его на меня. Главное, без стрельбы. Итальянцы и так, наверное, уже услышали звуки боя. Поняли, что к чему.

Схватив автомат, Буторин выскочил из машины и побежал по камням вперед, сминая молодую пробивающуюся траву и первые весенние цветы. «Сейчас кончится это плато и будет спуск, — прикидывал он. — Не прозевать бы Величко, не упустить бы его. То, что он меня может увидеть первым и выстрелить, это еще не самое страшное… Доложили Шелестову о звуках боя на мысе Херсонес или нет? Ведь должны были услышать в городе. Тут расстояние не очень большое, а стрельба была хорошая. Должен кто-то приехать, узнать, помочь. Лейтенант расскажет, Полозов там раненый. Он подтвердит. Ничего, главное, Величко не упустить. Это важная фигура в нашей схеме. У него в отличие от Полозова был контакт с резидентом. Он может его знать, иметь связь с ним. Пловцы, итальянцы! Вот еще важное дело!»

Тут Буторин увидел место, удобное для спуска к берегу, к самой воде. Он бежал трусцой, избегая больших камней и мелкой осыпи. Ноги путались в траве, и он несколько раз чуть не упал. Солнце нещадно пекло голову, на потной спине к телу прилипла не только рубашка, но и куртка. Сбежав вниз к воде, Буторин едва не упал, пробежав по инерции еще несколько шагов и сразу обернулся вправо, где рассчитывал увидеть Величко. Предатель был там. Он стоял, тяжело дыша, среди камней, метрах в ста, и выжидающе смотрел на незнакомца. Наверняка он не узнавал Буторина, но вот оперативник узнал предателя. Сзади, недалеко от Величко, мелькнула и исчезла фигура Жорика, и тогда Буторин облегченно выдохнул. Деться предателю здесь негде.

— Ей, приятель, — крикнул Виктор, бросив под ноги автомат, и призывно махнул рукой.

Он нащупал пистолет, который после боя сунул за ремень брюк сзади. Жорик сказал, что успел выстрелить из него только три раза, значит, там еще пять патронов. Хватит. Не войну же затевать. Брать надо без лишнего шума и желательно целым. Предатель стоял на месте, только озирался по сторонам. «Прикидывает, один я или нет, — решил Буторин. — Думает обо мне, малахольный я или совсем дурак в одиночку идти на задержание. Пусть убедится, что иду на задержание в одиночку, пусть перестанет меня опасаться. Пусть видит, что я безоружен». Буторин шел размашистым шагом, игнорируя всякую опасность со стороны встреченного им человека. Это нормально, война в этих местах прошла год назад. И вот Величко двинулся навстречу Буторину, держа одну руку за спиной. «Там пистолет, — понял оперативник. — Хочет подойти ближе и выстрелить. Ну этого я ему не дам сделать. Да и он не станет стрелять просто так. Могут услышать, а ему это не нужно. Ему исчезнуть надо тихо. Иди ко мне, милок, иди. А Жорка тебя догонит сзади».

Они почти сошлись у большого камня, когда Величко остановился, оглянулся по сторонам и вдруг нагнулся к правой ноге. Поморщившись, поднял лицо к незнакомцу.

«Или он узнал меня? — подумал Буторин. — А я сделаю вид, что не узнал его!»

— Слушай, друг, как хорошо, что я тебя встретил. Ты мне не поможешь? — начал говорить Буторин без умолку лишь бы говорить, не молчать, отвлекать внимание. — Ты чего там? Ногу подвернул, что ли? Помочь? У меня машина там наверху!

Они почти сошлись, их разделяло всего метров пять, когда появился Жорик. Он не нашумел, просто Величко повернулся в этот момент и увидел еще одного человека. Реакция у диверсанта было хорошей. Он мгновенно выстрелил в Буторина, а потом, повернувшись вполоборота, дважды выстрелил в Жорика. Величко промахнулся, потому что оперативник упал на полсекунды раньше, чем тот выстрелил. Упал, издав болезненный крик. Прыгать, бежать навстречу было бесполезно. Следующая пуля была бы точно в упор. И Буторин лежал, ожидая действий противника.

Величко бросился бежать, решив, что это или засада, или досадная случайность. Он наверняка даже не был уверен, что эти двое из НКВД или милиции. Он просто хотел удрать, и когда его ноги появились в поле зрения Буторина, когда Величко пробегая рядом с «застреленным» им человеком, бросил быстрый взгляд на тело, навстречу ему метнулась нога, выбив из руки пистолет. Величко вскрикнул и обернулся в ту сторону, куда отлетело оружие, и в тот же миг каблук ботинка угодил ему в коленную чашечку. Буторин вскочил, парировал удар в голову и, схватив предателя, броском через плечо обрушил на камни, прижимая всем телом и выворачивая ему руку.

— А ну тихо, гад!

Придавив лицом вниз Величко к камням, Буторин оглянулся и увидел Жорика, который шел к нему, держа пистолет в опущенной правой руке, а левой зажимал рану выше локтя. Ах, Жорик, Жорик! Как же ты не уберегся-то!

— Как ты?

— Нормально, — отмахнулся шофер. — Вскользь прошла.

— Ладно, иди сюда, выдерни у него ремень из брюк. А потом снимай рубашку и оторви край снизу. Я тебе кровь остановлю.

Величко лежал на камнях и, судорожно дыша, смотрел, как Буторин перевязывает напарника. Убедившись, что повязка наложена хорошо, а Жорик не потеряет сознания и даже особой бледности на его лице не заметно, оперативник повернулся к пленнику.

— Ну теперь ты меня узнал, Величко? Я приезжал к вам на стройку, разговаривал и с тобой, и с Захаром Полозовым. Давай разговаривать, пока есть время и пока я добрый. Полозов, кстати, живой, но не совсем здоровый, и пульт и документацию с шифрами мы взяли на маяке. Так что успели мы, опередили. Ты бежал зачем туда? Чего ты гнал машину?

— Все равно расстреляете, — проворчал Величко, ерзая и пытаясь улечься поудобнее. Край камня впивался ему в спину.

— Шлепнуть я тебя, гада, могу и сейчас. Прямо вот здесь. И никто меня за это не осудит. Тем более что ты первый начал стрелять в нас. Так что выбор у тебя есть. А мозгов вот мало. Ты сдай мне своих хозяев — и тогда выживешь. На этот счет есть особое распоряжение — те из предателей, которые добровольно перейдут на сторону советской стороны и раскаются в преступлениях, могут рассчитывать на снисхождение… Ну, жить или виселица? Ты что, идейный враг советской власти или по дури попал к немцам, нажиться хотел?

— Выжить хотел! — вдруг повысил голос и со злостью бросил Величко. — Когда дуло к виску приставляют, там не до рассуждений. Выбора нет. Да и не верил никто, что вы вернетесь.

— Не ври так откровенно, Величко, — устало возразил Буторин. — Партизаны тоже не верили, когда до последнего сражались с врагом в Крыму? На смерть шли. Сколько вы их перестреляли, перевешали? Они не верили? Верили! Так что на жалость и сочувствие не дави. Тут все просто: нам нужен резидент, нам нужен человек в перчатках, нам нужен Испанец, Шпаньяр, как это звучит по-немецки.

— И это спасет меня от высшей меры?

— Спасет. Хоть поживешь немного, как нормальные люди, после лагеря. Но жить будешь. Ты, главное, не продешеви. Ведь нам этого Испанца кто угодно сдать может. А ты опоздаешь, и не будет тебе помилования.

— Недалеко от порта. Казачья улица. Там у него логово устроено, — тихо произнес Величко и, откинувшись головой на камни, в изнеможении закрыл глаза…

Вся группа собралась неподалеку от Казачьей улицы. Две машины с автоматчиками встали на краю поселка, и по команде солдаты должны будут оцепить район. Шелестов распорядился привези к нему Хофера и Маркина на тот случай, если придется проводить опознание задержанных или… трупов.

— Нашумели вы там у маяка, конечно, так, что в Симферополе слышно, — покачал головой Шелестов. — Но я понимаю, что иного выхода ни у тебя, Виктор, да и ни у кого из нас не было. Хорошо, что с Величко не опоздал, а то бы…

— Как раз с ним я и опоздал. Мы ввязались в бой, и я про него забыл. Спасибо солдату, который сверху маяка посмотрел и в стороне у моря увидел еще одну машину. У меня, если честно, было ощущение на маяке, что они готовили оборудование к эвакуации. И охраны мало было — всего пять человек. Пятым был Полозов, но он прибыл туда только потому, что больше прятаться им с Величко было негде. Так что четверо маяк охраняли. Двое немцев из Прибалтики родом, которые хорошо владели русским языком. И двое русских из власовцев. У Величко, как мне кажется, резона врать нет. Вопрос, в доме Испанец или еще где-то.

— Ситуация очень нехорошая. Нам надо два места одновременно брать, а мы ничего точно не знаем ни о доме на Казачьей, ни о каком-то гроте в Голубой бухте. Но дом — вот он. Поэтому давайте разделимся. Точнее, Михаил…

Сосновский вопросительно посмотрел на командира и, соглашаясь, кивнул, как будто понял суть приказа, который ему сейчас будет отдан.

— Искать грот в бухте и прихватить с собой Хофера? — спросил он.

— Только не искать, а присмотреться, не мозоля глаза, не выдавая своего интереса возможным наблюдателям. Просто определить возможность нахождения там итальянских пловцов. А Хофер пусть напряжет память. Может быть, вспомнит какие-то точки в этом районе. Одно дело — сидеть и мерзнуть в трусах в холодном мокром гроте, а другое — находиться на подготовленной скрытой базе на десяток вооруженных диверсантов, с запасами пищи, воды, боеприпасов и средств поражения. И свяжись с Управлением, пусть моряков поднимут для патрулирования в паре кабельтовов от берега на случай, если к берегу катер двинется, для эвакуации особо важных и именитых диверсантов в больших чинах. Кроме как на быстроходной посудине, им не уйти.

Когда Сосновский ушел, Коган привел Маркина, и тому показали на дом, который указал Величко.

— Величко? Петро Величко? — удивился Маркин. — А он откуда знает про этот дом? Он же в партизанском отряде сидел в это время.

— И Полозов сидел?

— Да, и Захар Полозов тоже. Я чего-то еще не знаю, товарищ подполковник? Простите, мне, наверное, надо называть вас гражданин начальник. Так, кажется, принято у подозреваемых, обвиняемых и осужденных? Я к какой категории отношусь или уже близок к ней?

— Вы, Платон Александрович, относитесь к категории офицеров советского военно-морского флота, который временно прикомандирован к особой оперативной группе Главного управления НКВД. А так называемые партизаны Величко и Полозов — предатели Родины, служившие врагам в полиции и оставленные в Крыму для разведывательно-диверсионной работы. Такой ответ вас устраивает?

— Так точно. — Маркин стал серьезным и как-то сразу подтянулся. — Про этот дом я кое-что знаю, товарищ подполковник. Тогда при немцах я еще не знал, что его готовят под явочную квартиру. Думал, так, временное что-то вроде хранилища или квартиры для проживания офицеров. Ну меня смутило, конечно, что из погреба этого дома, а он стоит, как видите, чуть на склоне, есть выход за пределы здания. Дом, как говорится у архитекторов, переменной этажности. Со стороны улицы один этаж, а со стороны огорода и сада два этажа. И ход длиной тридцать метров к оврагу, где лаз замаскирован кустарником. Аккуратно его оформляли, не повредили естественную растительность. Я тогда вида не подал, что узнал такую тайну, ну, вот и пригодилось. Инженеры всем нужны, даже немцам.

— Еще что есть в доме по инженерной линии? — спросил Буторин.

— Когда мы там работали, я видел полевой телефон, но вряд ли кто-то оставил провод. Да и наши, когда освобождали Севастополь, наверняка могли увидеть провод от полевого телефона. Он и боев мог не пережить. Тут все перепахано снарядами. Целых домов осталось с гулькин нос. Со всей улицы пять штук. А вот ниша там в доме есть одна, там, я полагаю, или запасные батареи для рации, может, какой НЗ, а может, и боеприпасы, взрывчатка. Если дом пуст, то вполне может быть заминирован как раз на случай появления незваных гостей.

— Отпадает этот вариант, — возразил Коган. — Бои шли, наши солдаты зачищали каждую улицу, каждый дом, проверяли, не осталось ли фашистов. Он рванул бы еще тогда. Скорее всего, дом удобен тем, что из него есть тайный ход в овраг.

— Тогда решаем так, ребята, — сказал Шелестов. — Боря, ты возьми человек пять солдат и устрой засаду у лаза в овраге. Берите под микитки всех, кто появится оттуда на свет божий. Платон Александрович, вы пойдете со мной. Ваша помощь и ваши советы могут помочь, если что-то пойдет не по плану. Виктор, возьми пяток солдат и на всякий случай устрой засаду в сторонке в саду, там, где какая-то странная ниша в доме. Вдруг еще один потайной выход. Давайте по местам. Через пять минут я отдам приказ начать оцепление района, и начинаем штурм.

Через несколько минут автоматчики из полка НКВД окружили дом на Казачьей улице, залегли на заброшенных участках соседних домов, взяли под прицел все окна и двери. Шелестов, Маркин и несколько автоматчиков добежали до двери дома, когда разлетелось стекло у одного окна и оттуда высунулся кончик ствола «шмайсера». Длинная очередь ушла в сторону разрушенного соседнего дома, а оперативники успели добежать до дверей. Очень соблазнительно было швырнуть в окно гранату и закончить на этом рисковать жизнью солдат. Но Шелестов предположил, что оборона дома может иметь лишь одну цель — протянуть время и дать возможность резиденту уйти через потайной ход и скрыться. Предложения сдаваться на русском и немецком языках не дали никакого результата. Даже стрельба снаружи по окнам не заставила засевших в доме диверсантов поднять руки. Стрельба велась очень интенсивно, как будто боеприпасов в доме было на месяц боев.

— Что-то здесь не то, товарищ подполковник, — покачал головой Маркин. — Смотрите!

Маркин отбежал от дома и вернулся со сломанной детской куклой, сделанной из пластмассы. Подобрав старую консервную банку, он наломал пластмассу кусками, набил ими банку, а потом поджег. Пластмасса стала гореть, сильно чадя, потекла каплями на землю. Маркин потушил огонь, и тогда из банки повалил удушливый серый дым. Инженер улыбнулся с довольным видом, а потом, подбежав к окну, швырнул туда самодельную дымовую шашку. Все замерли, ожидая, что сейчас через окна и двери из дома полезут с кашлем и слезящимися глазами диверсанты и начнут бросать оружие и сдаваться. Но в доме была тишина. Но все объяснилось, когда через забор лихо и с какой-то ленцой перемахнул Буторин и, отряхивая руки, подошел к Шелестову.

— А вы чего здесь? — с улыбкой спросил он. — Последний трамвай ушел в парк. Больше трамваев сегодня не будет.

— Что случилось? — удивленно посмотрел на Михаила Шелестов.

— Стеночка снаружи мне показалась подозрительной. Мы и устроили возле нее засаду, а не в саду, как ты велел. Обманка это, а не стена. Дранка и штукатурка известковая. Они ее легко выдавили и хотели уйти через сад. Ну тут мы их и повязали. А Борис, по-моему, в овраге уже закончил работу. Я слышал, как он свистел три раза. Думаю, что тоже все.

— Ну тогда мне и тушить, — вздохнул Маркин, снимая пиджак, а затем и рубашку. — Эй, бойцы, у кого вода во фляжке есть? Несите сюда.

Буторин был прав, когда правильно расшифровал свист Когана. Они этим сигналом уже пользовались в нескольких операциях. Борис с солдатами сидели вокруг лаза, когда услышали стрельбу возле дома. Теперь следовало ждать гостей. Стреляют те, кому положено прикрывать уход начальства. И в самом деле, через несколько минут кусты зашевелились. Борис сделал знак автоматчикам и приложил палец к губам. Кустарник раздвинулся, и показалась голова молодого человека. Он посмотрел направо, налево, и тут же сильная рука зажала ему рот, и мгновенно мужчину вытянули из лаза и прижали к земле. Тот, кто полз по лазу следом, не должен был понять, что снаружи происходит борьба. Второй появилась голова с узким лицом, с тонкими губами и с жидкими волосами, зачесанными назад. Коган снова зажал человеку рот, и двое автоматчиков вытянули диверсанта из лаза и положили на траву рядом с первым. И теперь Коган увидел, что второй человек был в черных кожаных перчатках.

— Ну вот и свиделись, — сказал он по-русски.

Пока солдаты держали человека, Борис аккуратно пальцами стянул с правой руки пленника перчатку, взял его за пальцы и повернул кисть в сторону солнца. Неровный и очень неприятный на вид шрам протянулся от большого пальца к запястью, чуть сужаясь.

— Здравствуйте, господин Шпаньяр, — по-немецки сказал Коган и увидел, как от удивления расширились глаза немца. — Связать этих голубчиков посильнее. Очень ценные экземпляры.

Коган встал в полный рост, отряхнул руки и колени, а потом вставил пальцы в рот и трижды протяжно свистнул.

Сосновский с автоматчиками обошли большую часть берега в Голубой бухте. Хофер крутил головой, что-то шепча себе под нос, и указывал рукой, куда надо идти. И снова ничего. Наконец, один из автоматчиков на крутом берегу вдруг присел и сделал знак, указывая вниз. Сосновский и Хофер подбежали к нему и присели рядом.

— Там человек! — сказал автоматчик. — Он на берегу стоял в черном обтягивающем комбинезоне с капюшоном.

— Гидрокостюм, — догадался Сосновский и перевел слова солдата немцу.

Хофер кивнул и стиснул руки. Михаилу даже показалось, что от волнения у немца задрожали руки. Что с ним? Волнуется или боится? А может, он все это время придумывал, как ему уйти на запад с немцами или итальянцами? А как же жена, которая теперь у нас?

— Что с вами, Хофер? — спросил Сосновский.

— Скажите, майор. — Немец помолчал и посмотрел Сосновскому в глаза. — Скажите, это серьезно, это правда, что меня хотели убить и на мою жену тоже покушались?

— Да, совершенно точно, что вас хотели убрать. Женщина, которая подала вам яд в пище, здесь, в городе, и вы сами можете с ней поговорить, если есть желание. А вот на вашу жену покушения не было. Я нашел ее в Данциге, когда она голодная лежала без сил в будке кладбищенского сторожа. Дом разбомбили. И все, что у Альмы на тот момент осталось, — это могила вашей с ней дочери и память о вас. Она этим жила. Она же вам, наверное, рассказывала.

— Нет, она не хотела ничего рассказывать. Она сказала, что нашла меня, и этого достаточное, чтобы жить дальше. Спасибо, майор, что сказали правду. Я думал, что вы меня обманете и подтвердите, что на Альму тоже покушались. Так вы могли стимулировать меня помогать вам.

— Зачем врать? — удивился Сосновский. — Мы даже эту войну выигрываем без вранья. Все делая честно. А вы нам либо помогаете по собственной воле, либо не помогаете, и всякие выдумки тут неуместны. Мы хотим верить в вашу искренность и ваше желание помочь нам. Спасти многие жизни. Если итальянцы начнут взрывать то, что заминировано, жертв будет много. Просто мы считаем, что хватит жертв. И нам казалось, что вы тоже так считаете.

— Да, считаю, — кивнул немец и поднялся. — Дайте мне пистолет, и я пойду туда, вниз. Меня там могут знать в лицо и не будут опасаться. Вы нападете, когда я дам знак, и итальянцы не успеют открыть огонь.

— Зачем так?

— А затем, что они уже в гидрокостюмах и могут уйти. Этот человек, которого видел ваш солдат, одет в гидрокостюм.

— Но как они уйдут? Ведь здесь нет катеров, никаких судов, а если они с аквалангами попытаются под водой уплыть далеко от берега, то не смогут этого сделать. Насколько хватит запаса воздуха у одного человека? На час? На два? Сколько они проплывут за этот час?

— У них может быть такая техника — что-то вроде электрических подводных транспортеров. Ну? — Хофер протянул руку.

Сосновский проворчал что-то нелестное в свой адрес и, вытащив пистолет, протянул его немцу. Немец пошел в сторону, туда, где удобнее было спуститься к воде. Сосновский подозвал сержанта, старшего у автоматчиков, и велел спускаться осторожно следом, укрываясь за камнями. Атаковать, только когда раздастся выстрел. Стрелять по конечностям. На поражение стрелять только в тех, кто будет уходить по воде.

Бертольд Хофер шел по мелким камням у самой воды. Теперь он видел этот грот, в котором вполне можно разместить десяток человек и который не видно с воды и с суши. Только вот с этой части берега. Двое итальянцев, смотрели на него. Один держал наготове автомат. Оба были в гидрокостюмах, и лицо одного было знакомым. Хофер зажал правую руку с пистолетом под мышкой левой руки, как будто зажимал там рану. Он так прятал пистолет. Успеют или нет советские солдаты, было не важно. Важно было то, что эти люди были для него сейчас врагами. Теми, кто и после войны будет убивать. Это было неправильно, так воевать нельзя, воевать против мирных людей нельзя. Армия воюет с армией, и если одна капитулировала, то война заканчивается. Таковы законы войны. Но покушение на себя Хофер простить не мог. Он не говорил русским об этом случае, но когда все работы по минированию были завершены и Хофер убывал на Балтику, в него стреляли итальянцы. Он узнал об этом от солдата, который его сопровождал. Солдат случайно подслушал разговор незадолго перед отъездом. Итальянцы хотели убрать всех свидетелей минирования и не погнушались убийством старшего офицера армии союзников. Какие законы чести? Они гордятся своим командиром, аристократом, князем, а воюют как…

Хофер выстрелил в итальянца с автоматом и сразу бросился за камни. Из грота ударили сразу два автомата. Еще один пловец выбежал и, встав на одно колено, стал стрелять куда-то в сторону. Трое в черном побежали к воде. Один вскинул руки и упал, двое бросились в воду, поплыли. Вокруг запрыгали фонтанчики от пуль. Итальянцы нырнули, и было непонятно, убили их или они просто сами ушли под воду. Теперь автоматчики бежали и с другой стороны прямо по воде, падая и снова поднимаясь. Но они были далеко. Хофер вскочил и бросился к гроту, когда оттуда навстречу ему выбежали еще двое. Оба в плавательных масках и с дыхательными аппаратами на груди.

— Спинелли? — Хофер остановился. — Ренцо Спинелли? Какая встреча.

Итальянцы остановились. Матрос, стоявший рядом с командиром, держал в руках автомат, но он был сейчас опущен стволом вниз, а Хофер целился в итальянцев из пистолета. Спинелли покачал головой и улыбнулся, показывая безукоризненно белые зубы.

— Что вы делаете, Бертольд? Как это понимать?

— Снимайте снаряжение, вы остаетесь, — усмехнулся Хофер. — Нам есть о чем поговорить.

— Поговорим при следующей встрече, Хофер, — с ледяной улыбкой ответил итальянец. — Может быть, в аду!

После этих слов матрос быстро, с нечеловеческой быстротой вскинул автомат. Короткая очередь и пистолетный выстрел прозвучали почти одновременно. Матрос упал, выронив автомат в воду, а Хофер продолжал стоять, только из раны в боку у него вытекала кровь, капая на черноморские камни. Спинелли попятился, глядя немцу в глаза, потом он повернулся и пошел в воду, продолжая оглядываться. Хофер поднял руку и прицелился в спину, но в последний момент он все же опустил руку и выстрелил итальянцу в ногу. Тот упал в воду, хватаясь за простреленное бедро. Он рычал и ругался по-итальянски и по-немецки. Хофер пошатнулся, голова у него закружилась.

— Не спешите, в аду вас подождут, Спинелли, — хрипло произнес немец. Он почувствовал, что падает, но его подхватили чьи-то руки и усадили на камни, прислонив спиной к земляному откосу.

— Черт возьми, Хофер, почему вы сразу не стреляли? — Сосновский ворчал и, разрывая рубашку на немце, пытался добраться до раны в боку.

— Вопросы чести, майор, — тихо сказал он.

— Эх, Хофер, Хофер. — Сосновский прижал к ране тампон, который ему подал солдат. — Что за глупости. Не умеете воевать, так не беритесь.

— Лучше вообще не воевать, а выращивать розы, — слабо улыбнулся немец.

— А мы вам тысячу лет это твердим, бьем вас каждый раз и твердим, что лучше розы выращивать, торговать и в гости друг к другу ездить, чем воевать. А вы все пытаетесь пробовать нас на прочность. Дураки вы, Хофер, не учитесь ничему.

— Дураки, — кивнул немец. — Вас, русских, трогать нельзя. С вами лучше дружить, а не воевать.

— Что он говорит? — спросил автоматчик, подавая стерильный бинт. — Бредит?

— Умнеет! — усмехнулся Сосновский. — Вы вон того важного итальянца тоже перевяжите.

Михаил встал и посмотрел вверх на склон. К нему бежали Шелестов, Коган и Буторин. Пришлось помахать рукой, чтобы ребята поняли, что у него все хорошо. И что задание выполнено.

Теплый апрельский ветерок лениво гладил поверхность моря, оставляя на ней легкую рябь, будто невидимый художник проводил по воде серебристой кистью. Солнце, уже набравшее силу, рассыпало по волнам миллионы бликов, превращая море в живое, переливающееся полотно. У самого берега на гальку, отполированную вечным прибоем, с мягким шелестом накатывала вода, почти беззвучно целуя землю, словно боясь нарушить послевоенную тишину.

Итальянцы, еще недавно уверенные в своей безнаказанности, теперь сидели на мокрой гальке. Двое убитых лежали здесь же. Ренцо Спинелли с перевязанной ногой не смотрел ни на русских, ни на Хофера, а уставился куда-то в морскую даль. А Черное море продолжало плескаться у их ног, равнодушное к человеческим драмам. Теперь же, когда все было кончено, море снова стало мирным. Волны, как и прежде, набегали на берег, унося с собой следы той ночи. Только где-то вдалеке, над горизонтом, кружила одинокая чайка — единственный свидетель того, что тишина эта досталась не просто так.

Примечания

1

Служба безопасности рейхсфюрера СС (нем. Sicherheitsdienst des Reichsführers SS) (сокр. нем. SD от SicherheitsDienst, рус. СД) — часть национал-социалистического государственного аппарата в нацистской Германии и во время Второй мировой войны в оккупированной Европе.

2

Кригсмарине (нем. Kriegsmarine — военно-морской флот) — официальное наименование военно-морских сил нацистской Германии. Существовало с 21 мая 1935 года по 21 июля 1945 года.

3

«Военная организация «Финляндия» (Kriegsorganisation Finnland) — подразделение абвера в Финляндии и Эстонии. Организовано в середине 1939 года в Хельсинки. В русскоязычной литературе в основном известно как «Бюро́ Целла́риуса» — по имени возглавлявшего его с 1941 года фрегаттен-капитана Александра Целлариуса (он же Келлер); тот одновременно занимал посты германского атташе в Швеции и Финляндии, а в начале 1941 года — еще и начальника германо-эстонского штаба.

4

Ганзейский союз (Ганза) — крупный политический и торгово-экономический союз торговых свободных городов Северной и Западной Европы, существовавший в XII–XVII веках. Название союза происходит от немецкого слова Hansa, которое переводилось как «братство».

5

Дурак, глупец (нем.).

6

Гальваноударные минрепы — это элементы конструкции якорных гальваноударных морских мин. Такие мины — контактные, срабатывают при непосредственном соприкосновении с корпусом корабля. Корпус мины с зарядом взрывчатки внутри крепится с помощью троса-минрепа к якорю, удерживающему мину на установленной глубине.

7

Бакелит — синтетический материал, первый синтетический реактопласт — пластик, который не размягчался при высокой температуре. Название получил по имени американского химика и изобретателя Лео Бакеланда.

Content

Александр Тамоников
Последний шторм войны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания