#малоЛИТражки (юмор из стеклотары)

Коммуналка

Глава 1

Каждое буднее утро коммунальная кухня приобретала атмосферу общего молекулярного противостояния.

Ритуально горели каши, у кого-то убегало молоко под внутреннее ликование остальных домочадцев, из гневно гудящего и чихающего крана наполнялся очередной чайник. Капли падали на стоящую рядом на плите раскалённую сковороду, из которой, огрызаясь в ответ, брызгала салом оставленная без присмотра яичница.

Резались хлеб и пальцы спросонья, наступали ноги на ноги, сталкивались тазобедрия, ехидно приносились извинения, утро проходило и в тесноте, и в обиде.

Дверь комнаты Толика Караваева захлопнуло сквозняком, и он ждал спасительного появления слесаря дяди Паши на рабочем месте, выгодно расположившимся в подвале нашего дома. Посредством набранных с вечера мелких долгов Толик Караваев в местной пивной набрался смелости:

— Даже входным дверям этой квартиры стыдно за висящие рядом с ней фамилии постояльцев! Эта жилплощадь давно перестала бороться за звание культурной, когда на прошлой субботе пропали челюсти из стакана Веры Аккордеоновны! И я поддерживаю общее решение обить дверь траурным дерматином, но скидываться на него не буду, ибо проходной двор не нуждается в мещанстве! Какой циничный человечишка пошёл: в Женеве бьются за всеобщие права, а я — о стену местного непонимания! Находясь в своей кухне, ощущаю себя бездомным! Как только мне становится однажды весело ночью — тотчас всюду из комнат возникают ваши завистливые к чужому счастью рожи! Займите, наконец, какую-нибудь обувь сходить за пивом!

Глава 2

Толик Караваев проснулся к ужину.

Обычно его кормила Аккордеоновна, но пару дней назад её давление проиграло атмосферному, и врач «скорой» дежурно превратил бабку в овощехранилище, настоятельно рекомендовав полный покой.

Толик прислушался у двери старухи: раздавался ровный солдатский храп. Он прошёл на кухню, достал единственную свою кастрюлю и, вздохнув, открыл крышку. Из кастрюли несло холодной неизвестностью. Жёлтые бульонно-известковые круги на стенках говорили, что когда-то здесь кипела жизнь.

Последний раз в ней отваривали до полуготовности бигуди по случаю именин Веры Аркадьевны, так как вся благородная посуда была отдана авторитетным блюдам.

Ближние конфорки были оккупированы семейством Кругловых: самодостаточно подёргивала крышку паром молодая картошка; из сковороды, вытаращив глаза, шипела в масле ржавая сельдь.

— Какая количественная скупость, — в сердцах подумал Караваев.

Рыба издевалась чётным поголовьем ровно на каждого члена семьи. Картофель же был грубо порезан на несколько мелких частей, небольшую недостачу вряд ли можно было определить на глаз. Животный голод взял верх над христианской моралью, и Караваев, отодвинув серую пену, подцепил вилкой кусок покрупнее и быстро метнул его в рот.

— Дядя Толя, это же наше! — раздался за спиной голос кругловского отпрыска Витьки. — Па-а-а-а-па-а!

Круглов-старший появился в дверях кухни, распирая волосатыми плечами и без того широкий проём. В его руке был зажат паяльник, от которого угрожающе несло раскалённой канифолью. Даже в очках он слабо походил на радиолюбителя.

— Он нашу еду украл! — орал Витька, заискивающе глядя на отца в предвкушении возмездия.

У Караваева округлились глаза, из них текли слёзы — он не мог проглотить горячий картофель.

— А ну-к, Витёк, поди, ворон посчитай. Я с дядей Толей один поговорю.

— Ну па-а-а-ап!

— А потом — с тобой. О вреде ябедничества.

— Мне трудно говорить, — тёр и без того красные глаза Караваев. Рот потерял функциональность, и жертва мычала в сопливый нос. Выходило наигранно, но жалостливо.

У Круглова были правда и превосходство в силе, у Толика же — зыбкая надежда на появление в кухне случайных свидетелей, через которых он планировал в очередной раз вызвать жалость или милицию. В любом случае Караваев рассчитывал на снисхождение, ибо против библейского «не укради» было Божье назидательное всепрощение, а общественный суд был также обязан учесть голодное помешательство как состояние аффекта, смягчающее его вину.

— Это из-за ожога, Толик, — иронично-сухо бросил Круглов, наливая жертве из-под крана стакан холодной воды.

«Николай, нам дан язык, чтобы или цивилизованно находить решение, или возвращаться в пещеры. Почему вдруг мерилом социальной градации стало содержимое не ума, а холодильника, такого же холодного, как и сердце его обладателя?» — подобные панические фразы предательски выдавал мозг Караваева, а плакать хотелось ещё больше от осознания сложности их произношения обожжённым ртом. Толик собрался, но связки надрывно выдавили: «Ни-ха-ай!»

Крик носил больше провокационный характер, и вот-вот в очередной раз должно было прозвучать авторитетное спасительное Аркадьевны: «Коля! Да отстань ты от него, Христа ради!». Но отмены казни не последовало, на сей раз старуха спала качественно. Круглов надвигался как ледокол, медленно и триумфально ломая любую надежду. Караваев зажмурился.

— «Кишка». Месяц, — властно отрезал Круглов, поправил сползшую с плеча лямку пожелтевшей от времени майки, и, отворачиваясь от пара, стал сливать воду с картошки.

Толик перекрестил себя спешным полуовалом: наказание означало целый месяц уборки общего коридора, проходимость которого достигала в вечернее время до семидесяти человек в час.

Глава 3

Начинался коридор в прихожей, а заканчивался где-то под Туапсе. Стены его натурально жили, и, когда очередной спор о покупке лампочки заходил в тупик, вещи на неопределённый срок превращались в звуковые и осязательные ориентиры. Велосипед «Аист» при любом удобном случае норовил защитить своё право на гнездование, преимущественно ночью и в глаз: крыло у него было одно, но вывернуто всегда в сторону, не ожидавшую удара. Давно плевавшие на труд, но в любой момент готовые к обороне лыжи, с надетыми на концы опорными кольцами лыжных палок; коньки с лезвиями, окаймлёнными кривой ржавчиной. Здесь размножались негабаритные шкафы, и даже обитал патефон, который мог душераздирающе «эйухнуть» скучающим голосом Шаляпина. Караваевскую дверь охраняла оцинкованная ванна. Коридор был общим, вещи — личными, но за увечья ответственности никто не брал.

Трезвым мыть коридор Толик считал фактом унизительным. Пьяному Караваеву, наоборот, являлась некая искупительная интонация — он словно отирал у ближних своих прах с ног, которыми его попирали. Этот сюжет Караваева трогал больше.

Денег не было, в долг давать перестали с прошлого года, оставались седативные настойки в комнате Аккордеонов-ны. И раз та не вступилась за Толика, он посчитал равноценным употребить спиртовую мерзость разнотравья, не дожидаясь пробуждения благодетельницы.

По факту это была вторая кража за вечер, но иной возможности вернуть внутреннее равновесие и возродить веру в человечность не представлялось.

Доедены нехитрые ужины, довязаны шерстяные пятки под вечерние новости, жильцы потянулись в уборную перед сном. Караваев, демонстративно стоя на коленях, размазывал воду по истёртым половицам.

Каждый проходящий старался на носочках перескочить через тряпку, стыдливо отводя глаза от Толика, а тот юродиво кланялся и старался выжать слезу. Слеза не шла, хотя была так необходима для завершения образа раскаявшегося грешника.

Вскоре за дверьми стало тихо, где-то слева послышался первый безмятежный храп, квартира источала вселенский покой и полную безучастность к судьбе Караваева.

Толик снял со стены ванну. Вспомнил детство, когда он, купаясь, вставал, прикладывал к глазу трубу калейдоскопа и представлял себя капитаном. Покойная мать подливала в остывающую воду кипяток из ковшика, маленький Толя переступал с ноги на ногу, и, смеясь, кричал: «Ай, жжётся!».

И тут ему по-настоящему стало одиноко.

Караваев сел в ванну, обнял колени и заплакал.

Глава 4

— Воет жутко, как пёс на льдине, — тихо выдохнула жена Круглова. Из коридора доносились монотонные всхлипывания Караваева.

— С чего вдруг на льдине-то, — глядя в потолок резко ответил Коля. — Стыдно ему, вот и воет. Спи уже, забота!

— Тише, детей разбудишь, — Тоня параметрами и тембром не уступала супругу в величестве, Круглов подсознательно уважал её за эту совокупность. Жена повернулась к нему и приподнялась на локте. Скрипнули старые пружины:

— Пристрой его к себе кем-нибудь.

— Что значит, пристрой? Он же не балкон! Тоня, я — директор кладбища, а не прораб! — Круглов повернулся к жене. Антонина смотрела в упор. В полумраке её черты выражали настойчивость.

— Слушай, — начинал сдаваться Круглов, — у него высшее образование, а мне нужны физически развитые особи, с выносливостью экскаватора и минимальным знанием азбуки — только чтобы ФИО на надгробиях не перепутать. И если он однажды проболтается, что земля круглая, а в алфавите тридцать три буквы, они сойдут с ума. Как виновник душевного увечья, я до конца дней буду совестливо оплачивать их содержание в дурдоме, отдав под него нашу строящуюся кооперативную квартиру.

Молчание тяготило. Круглов сухо плюнул в темноту, встал, нащупал на тумбочке сигареты, с трудом попал ногами в трико и, чертыхаясь, вышел в коридор. Прищурившись от резкого света, он подошёл к сидящему в ванне Караваеву, протянул ему руку, поставил на ноги:

— Хорош скулить. Пойдём, похрюкаем про любовь.

Круглов поставил чайник на плиту. Его атлетическая фигура заслоняла свет умирающей лампочки и, казалось, заполняла собой всё пространство кухни. «Возможно даже, при рождении его тайно для своих назвали Рекорд. Имя Коля ему анатомически чуждо», — подумал Толик, глядя снизу.

Круглов протянул сигарету Караваеву:

— Прощаю. Утром поедешь со мной. Завтра у тебя на кладбище начнется новая жизнь.

— Загробная? — закашлялся Толик.

— Трудовая.

Караваев не спал всю ночь. Утром Круглов, проходя мимо двери Толика, стукнул в неё пару раз и бросил на ходу хриплым басом: «форма одежды — резиновые сапоги!».

В это время Караваев, закутавшись в одеяло, сидел на краю кровати, курил, и внимательно разглядывал висевшую напротив репродукцию портрета Есенина. «Вот, видите, Сергей, — он взял в руку морскую раковину, — в детстве я прикладывал её к уху и благоговейно слушал море, а теперь грубо стряхиваю в неё пепел».

Толик вздохнул и стал одеваться.

Глава 5

По обыкновению, квартира просыпалась с ненавистью к окружающему миру: в уборной недовольно ворчал старый сливной бачок, бренчал эмалью о раковину чей-то сонный чайник, громче обычного орала радиоточка, голос диктора в записи приветливо задавал фальшивую бодрость стране.

На кухне вовсю кипели жизнь и бельё. Круглов, допивая чай, читал «вечёрку», Караваев отрешённо доедал из банки остатки яблочного повидла.

— Что-то знобит. Может, температуру измерить? — без всякой надежды спросил у Круглова Толик.

Тот посмотрел на него поверх газеты.

— Это риторика, Николай, не обращайте внимания, всё от волнения — сконфуженно оправдывался Караваев.

В коридоре Тоня подала мужу плащ, и, пока тот надевал обувь, спешно сунула Толику завёрнутые в пакет бутерброды. Он поблагодарил кротким взглядом.

— Николай, я на улице подожду, — сказал Толик и вышел за дверь.

Антонина заботливо поправила воротник Круглову:

— Ни к чему его подкармливать, — пробурчал Коля.

— А что он там есть будет? Пшено с могил?

— Тоня, не усложняй! Я и так не знаю, за какую работу его там кормить!

Улица встретила октябрьской сыростью. Соседская такса лаяла на тополь, из ветвей которого на неё таращился испуганный кот. Утренние прохожие, отворачиваясь спиной от ветра, спешили спрятаться в переходе.

Круглов, чертыхаясь, захлопнул капот «москвича», который отказался заводиться:

— Поехали на общественном!

Первое время шли молча. Мерзость в виде осадков не располагала к беседе. Круглов широко шагал и курил в кулак. Караваев натянул ворот растянутого свитера на подбородок. Резиновые сапоги были велики, не сидели на ноге, и при каждом ускорении издавали гулкое хлюпанье.

— В газетах пишут, что нужно стремиться быть частью общества, — хмуро начал Круглов. — А ты, Толик, считаешь себя частью общества?

— Понимаете, Николай, в данном случае объективность неуместна. Даже при всеобщей объединяющей государственной социальности у нас разный уровень культуры. Меня, к примеру, в детстве учили играть на скрипке, а вас — открывать консервы…

— Хамишь, Караваев, — грозно перебил Круглов.

— Я не в обиду. Просто меня учили бережно относиться к своим пальцам, а вас — не бояться даже их частичной потери. Итог: я излишне грамотен, но беден. Вы — зарабатываете даже на чужом горе, имеете высокую калорийность продуктовой корзины, и на вас с обожанием смотрят дети, когда зубами открываете им лимонад.

— Зато ты профессионально жалуешься и самоотверженно неразборчив в выборе алкоголя. Нет, ты не нерв общества, Толик. Ты — вросший ноготь. Вроде свой, а мешаешь. Человеком нужно становиться. А то в Новый год все будут просить подарки, а ты — прощения, как всегда.

Они пересекли площадь и направились к автобусной остановке. С афишной тумбы зазывал к себе на «только один вечер!» чей-то заслуженный деятель с пририсованными, как водится, лихо закрученными усами, гематомой под левым глазом и провалом передних зубов. Он открыто и широко улыбался, невзирая на глумления.

Глава 6

Кладбище находилось на окраине города за городской электростанцией. От автобусной остановки пришлось идти метров семьсот по грунтовке. Здесь было теплее, плотный лес по обе стороны дороги сдерживал ветер. Круглов посмотрел на часы:

— Опаздываем.

Караваев покосился на соседа и хотел было дежурно пошутить на тему вечности, но от Круглова несло холодом субординации.

Стала различима вывеска «Городское кладбище» над аркой жёлтых колонн с грязными материками штукатурки, рядом тянулся забор из кривой арматуры. Справа от входа — деревянный вагончик, разделённый на две части. В ближней к воротам — офис и бухгалтерия, задняя часть отводилась под бытовое помещение рабочим.

На скамейке у входа в бытовку сидел длинный худой человек в грязной фуфайке. Вера, бухгалтер средних лет, приятная, но с усталым взглядом, накладывала бинт на его кровоточащую ступню.

— Дай сам домотаю, — неуверенно буркнул худой.

— Сиди уже, «сам»! — огрызнулась женщина. Караваева от вида крови вырвало.

— Вера, принеси новенькому нашатырь. Грёбаные волки! Это как, Сазонов?! — Круглов гневно оглядывал ногу раненого.

— Здаров, начальник! — оживился худой. — Вишь, как растарабанило! Утром чай допивали, а я, значить, первым с Хорякиным на яму пошёл. Вчерась же ж с вечера дождь зарядил, думали со сранья докопаем. Я, значить, на дно-то прыгнул, воды — по яйца, кричу бугру: «Кинь штыка, углы обчешу, а потом совком с жижей разом и выкину». А лопата-то у него завсегда точеная. Короче, фартово кинул, — улыбаясь рандолевыми зубами подытожил Сазонов.

— И как теперь? — спросил Круглов.

— Да нормально, командир. Бродни только жалко, новые. Отлежусь пару дней, затянет как на собаке. Одолжи на лекарства, а?

— Я спрашиваю, как мне теперь быть, бараны! Сегодня шестерых зарывать! Вали с глаз моих, убыток! Вера, достань мои сапоги и робу! Остаёшься встречать катафалки, мы на пятой линии. Караваев, со мной!

Резкие команды Круглова и нашатырный спирт привели Толика в чувство. Соседи шли по центральной аллее, обходя лужи в старом асфальте. Караваев брёл позади и рассматривал могилы. Соседство распятий и пятиконечных звёзд, венчающих надгробия, наводили на Толю непонятную тоску. Кто-то с фото ему приветливо улыбался, но большинство фотографий назидательно глядели на Караваева, словно вопрошая: «Помнишь ли ты о смерти, Толя? Успей сделать что-то хорошее. Хотя бы раздай долги». Казалось, им уже открыта великая тайна, от которой Толику становилось не по себе: все жизненные интересы удовлетворены, даже любимые когда-то с утра сигареты уже не являются соблазном и лежат с прошлого года, прилипшие разложившейся бумагой к серому блюдцу.

За одной из оград согбенная старуха прибирала могилу, собирая листья детскими граблями. Караваев встретился с ней взглядом.

— Бог в помощь, — сухо сказал Толик и зачем-то поклонился.

— А что Бог, сам бы помог, — прищурившись, ответила бабка.

— Мне некогда. Я на работе.

Свернули вглубь. Кладбище превратилось в полосу препятствий. Грузный Круглов боком проходил между тесно расположенных оградок к месту будущего захоронения. Определить его было несложно — ориентиром служила двухметровая фигура Хорякина. Бригадир землекопов возвышался над кучей свежевырытого грунта, деловито опершись на черенок лопаты как на рукоять меча. Невозмутимый как танковая колонна. Всё в нём было с избытком: исполинский рост, кряжистая фигура, щетина начиналась сразу под глазами, массивная челюсть, казалось, вмещала в себя четыре ряда зубов, и все — коренные. Он походил на некрасивого богатыря.

«В сказке его бы обязательно убили. Свои. Во имя добра» — подумал Караваев.

— Мирон! Ты зачем Сазонову ногу испортил! — раздражённо крикнул Круглов на ходу.

— Жалился что ль? — невозмутимо пробасил Хорякин и высморкался в рукавицу.

Круглов отмахнулся, определяя жестом бесполезность разбирательства. Они приветственно пожали руки.

— А это что за пародия? — тихо спросил бригадир, кивнув в сторону Толика.

— За Сазонова пока будет.

Хорякин посмотрел на начальника словно впервые:

— Не материально получается, Коля. Куда я его поставлю?

— Мирон, ну хоть ты-то меня пожалей!

Жена попросила устроить. Ай, тебе, бобылю, этого не понять.

— Как не понять, Семёныч. Вон, видишь? — Хорякин стянул вязаную шапку, наклонил голову и раздвинул руками густую проволоку шевелюры. На макушке была небольшая вмятина с белеющим шрамом сантиметров в пять — Только поженились, первую зарплату принёс не всю, а она уже машину стиральную застолбила. Пришлось очередь продать.

— Чем это она тебя? — сочувственно разглядывая «копилку» спросил Круглов.

— Навесным замком. В деревню купил лодку привязывать. Больше не женюсь, не материально это, но тебя понимаю.

— Бугор, подсоби выбраться! — донеслось из могилы.

Хорякин опустил черенок лопаты в яму и с лёгкостью вытащил наружу двух работяг, оказавшихся близнецами. Оба имели чересчур выпученные глаза как у мороженых окуней и, казалось, смотрели на всё с удивлением.

— Приветствую, Семёныч, — отряхиваясь поздоровались братья с Кругловым.

— Воду шибко давит, опять скулить будут, что гроб в лыве топим, — пожаловался один из рыб-близнецов.

— Лапника накидайте побольше, чтоб воды не видно было. Во! Пусть берёт Анечку и идёт ёлки рубать! — нашёл решение Хорякин и протянул Караваеву топор, на топорище которого было криво вырезано ножом «Аня сука».

Все оценивающе посмотрели на Толика.

— Николай, я… не смогу, — зашептал Караваев и с мольбой перевёл взгляд с топора на Круглова.

— Да знаю я, Караваев! — взорвался Круглов. — Мирон, хватит мне за утро клоунады!

— А на хрен он мне тогда нужен! — отвечал раздражённо Хорякин. — Я на вскрыше, эти на суглинке, а его куда?! Впереди заморозки! Пару раз залезет в яму, вспотеет, вылезет покурить — его ветром прохватит и сляжет назавтра с поясницей, или сдохнет, от этого…как его… туберкулёза! Не материально! Ты из каких вообще будешь?

— Из сознательной интеллигенции — ответил Караваев.

— Это как?

— Предпочитаю маслу маргарин.

— О, наш, уважаю! — осклабился «окунь».

— Х#ли «наш»! — не унимался бригадир. — Да ему даже стеклянный хер дай — либо разобьёт, либо порежется!

— Ша! — рявкнул Круглов. — Закрыли хлебала, пошли ящик встречать.

Хорякин смачно сплюнул, достал из-за пазухи никелированную фляжку с изображённым на ней бодрым охотником:

— Ну, за щедрых родственников! — выпил и передал по кругу.

Глава 7

Закурив, все четверо медленно двинулись в сторону центральной аллеи, снисходительно оставив Толика устилать дно могилы еловыми ветками. Караваев сел, облокотившись на ствол стоящей рядом сосны. Пахло свежей хвоей и сыростью. Он оглядел прямоугольник и представил себя лежащим в нём: «Какие, всё же, стеснённые обстоятельства…»

Процессия двигалась нервно. Перехватывались несколько раз, лавировали между узкими проходами погребений, матерились, неуклюже разъезжаясь на мокрой глине. Наконец гроб поставили на невысокие деревянные козлы, открыли крышку для прощания, приложили два венка — «От родных» и «От мосторяда N9», и отошли на почтительное расстояние.

Скорбящих было трое: вдова средних лет, тёща с презрительным видом «сдох таки упырь» и прораб — тучный представитель от организации, в которой трудился покойный. Родственники не были похожи на «безутешных», скорее, наоборот, всем своим видом показывали, что с близкими можно расставаться легко.

Хорякин вновь достал фляжку:

— Не материально хороним. Эти много не дадут.

— А я его, кажись, знаю, — сказал землекоп-близнец. — Это Петька Подлива, крановой, мы с ним у геологов шабашили. После него никто за рычаги не садился.

— Мастер? — спросил Круглов.

— Да не. Браги гороховой упились с вечера, а утром его понос пробрал. Прям в кабине. А так хороший мужик был, весёлый. Песен много знал, но все не до конца.

— Карнавалов, — обратился Хорякин к Толику, — ты ж интеллигент, скажи что-нибудь на дорожку покойнику. Глядишь, раскошелятся.

Караваев поперхнулся водкой и спасительно посмотрел на Круглова. Но тот согласно промолчал.

— Я не знаю, что говорят в таких случаях, — Толик опять начал нервничать.

— Не ссы, — подбодрил его бригадир. — Всё материально: о них либо хорошо, либо никак. Родственнички тебя с нами не видели, рожа культурная, одежда чистая. Пусть думают, что ты его друг по армейке. Или сидели вместе. На, на ход мысли, — Хорякин протянул ему вне очереди водку. — Продави слезу рублей на десять, и расходимся огородами.

Прощающиеся расположились у гроба полукругом, сжимая в лайковых, не по погоде, перчатках платки и гвоздики, шмыгали носами и переминались с ноги на ногу от холода. Вороньё эхом добавляло драматизма, кружа над свежей ямой в ожидании остатков поминальной закуски.

— Иосиф Ильич, может, скажете чего? — вздохнула вдова, обращаясь к должностному. Тучный не сразу понял, что от него хотят, растерянно забегал глазами, прокашлялся и сбивчиво начал:

— Кхм… Товарищи! Перед нами лежит тот, которого я знал только с положительной стороны.

— Ну да, — передразнила тёща. — Вместе, поди, водку и жрали, от того и скорячился.

— Мама! — одернула вдова.

— Я не мог с ним пить в силу своего начальственного положения, — несмело возмутился тучный. — И вообще, мне доверили только проводить, а я его практически не знал…

Повисла неловкая пауза.

— Я знал, — голос Караваева приобрел стальную интонацию. Он протиснулся сквозь рабочих. «Скорбящие» оживились.

— Это ещё кто? — спросила на ухо тёща у вдовы.

— Не знаю… — ответила та, пытаясь высмотреть в Караваеве знакомые черты.

— Иосиф Ильич, у вас в профсоюзе штатные плакальщицы есть? — спросила она у прораба.

— Откуда, у нас и так штат раздут…

— Ещё ни разу здешняя земля не принимала такой чистой души! — продолжал убеждать, в первую очередь себя, Толик.

— Хотелось бы верить, что сегодня здесь собрались не случайные для… — Караваев посмотрел на ленту венка с именем покойного, — … Петра люди.

— Ты прекращай это, холодно, да и столовка оплачена! — вмешалась в речь тёща.

— Не по-людски, мамаша. К Богу человека отправляем, ему там протекция сейчас нужна, — упрекнул её Хорякин, от вида которого старуха сжалась. Караваев взглядом поблагодарил бригадира.

— Давайте же вспомним, каким он был человеком, — продолжил Толик, воодушевившись хорякинским покровительством. Все непроизвольно перевели взгляд на почившего. — Вся жизнь Пети — это преданность мечте, которую он так и не осуществил из-за бесконечного и бескорыстного служения людям, щедро делясь со всеми нуждающимися: опытом, словом, любовью, чем заслужил авторитет и полное доверие среди родных и на производстве. Его активная жизненная позиция и оптимизм были подражанием для всех нас.

Выражения лиц сменились с равнодушия на недоумение. Вдова, не понимая, хлопала глазами, прораб, наклонив голову, упорно старался узреть в лице крановщика «авторитет производства», работники кладбища для приличия сняли шапки, тёща уже посматривала на мёртвого зятя с некоторым любопытством.

Караваев был неудержим: здесь были и «горечь тяжёлой утраты», и «память потомков». Тризна затягивалась. Под шекспировское «я кличу смерть, не в силах видеть мир» Круглов уже злобно таращил глаза и скрещивал руки на груди, мол, завязывай, дура. Сзади кто-то ощутимым пинком вернул оратора на землю.

— Эти руки уже не для крепкого пожатия, из этих глаз больше не выпадет неосторожная слеза, и рот не скажет «утро доброе». Мятежная душа уходит, нам оставляя пустоту. Провожающие, выходим из вагона…

Вдова ревела. Прораб, низко опустив голову, молча от имени всего коллектива вообще и от себя в частности просил прощения у покойного за недостаточность внимания и дружбы, а потом стыдливо совал деньги Хорякину «на помин души Петькиной». Тёща растёрла нос платком до красноты, подошла к гробу и, поцеловав в лоб бывшего зятя, развернулась, сухо плюнула в сторону дочери: «Тьфу, паразитка. Такого мужика угробила!», и пошла, переваливаясь на кривых ногах, в сторону выхода.

Круглов сидел на лавке и задумчиво курил. Близнецы околачивали о дерево прилипшую на лопаты глину. Толик чистил яйцо, бригадир довольно считал мятые купюры.

— Ты пока не пачкайся, Корвалолов. Вишь, как люди то по тебе плачут, — наставлял Хорякин. — У меня два племянника-дармоеда, в Доме пионеров на трубах играют. На каникулах приведу к тебе в помощь. Для пущей жалости. Чтоб совсем всё материально было.

Дядя Маслов

Персонажи цикла «Коммуналка» имеют вполне реальные прототипы. Разумеется, иногда для колорита несколько человек сливаются в одного, но есть герои, которых хочется оставить в первоисточнике. Таким был Дядя Маслов. Имя, конечно, у него было. Скромное какое-то, как и внешность: редкий волос, тихий голос, рост с просторную клетку для попугая и рыночный недовес как повод для вечного торга.

— Маслов! — орала во дворе коммуналки на крыльце служебного входа в магазин бытовых товаров соседка Жариха.

— Участковый приходил, тобой интересовался, не знаешь зачем?

— Хотел узнать, как жить и не работать. А для этого, в его случае, нужно быть подданным Англии и иметь фамилию Холмс. Детектив Зябликов не вызовет уважительного трепета среди отечественной преступности. Хотя прецеденты случались — Анискин, например. Генриетта, дай на восстановление умирающих клеток?

— Иди, дам.

Маслов с недоверием подошел к Жарихе. Та достала из кармана рабочего халата блистер с валидолом и выдавила две таблетки. Маслов вздохнул, закинул лекарство в беззубый рот и причмокнул сокрушённо:

— Добрая у тебя душа, Генриетка, но скупая. Смотри, прорвёт трубы по зиме — даже хомута не наложу!

Нужно признать, что руки у Маслова были золотые. Любую бытовую аварию он мог исправить, имея под рукой лишь разводной ключ. Его субтильность позволяла заползти под ванну и устранить течь, поменять на крыше отдельный лист шифера, оставив остальные невредимыми; при этом он мог ни разу не ругнуться матом.

Но в это утро у всех всё работало. Обход двора результатов не принёс. Вернувшись к себе в комнату, от осознания безнадёжности ближайшего займа Маслов лёг на раскладушку и крикнул в пыльную лампочку:

— Господи! Не хочу пить! Исправи жизнь мою!

Вскочил, с твёрдым намерением найти постоянный заработок схватил потёртую трудовую книжку, вышел из квартиры. Пролётом ниже его внимание привлекли очертания предмета, цвет и форму которого невозможно было спутать ни с чем другим. На щербатой плитке лестничной площадки лежала синяя купюра достоинством в пять рублей.

Маслов замер. Оглянулся. В подъезде было тихо, влажно и пахло хлоркой. Он поднял деньги. Постоял, прислушался в ожидании окрика, но ни одна дверь не распахнулась в панике по поводу утерянных денежных средств.

К Маслову возвращалось самообладание. Искушение похмелиться было велико, но пугала мысль пропить Божий аванс. Маслов посчитал, что богоугодным делом будет купить кастрюлю.

Аккуратно сложив «пятёрку» пополам, спускался важно и уже самодовольно представлял выбор посудины и высокомерный диалог в магазине Жарихи.

Вдруг Маслов резко остановился. В углу под секцией почтовых ящиков лежала ещё одна «синька».

Маслова прошиб пот. Не то чтобы он очень верил в силу молитв, смущала стремительность выполнения просьб Высшими силами. Маслов посмотрел на потолок и на всякий случай благодарно перекрестился. Тут же в мыслях пообещал Всевышнему подстричься, позвонить старой знакомой, закройщице ателье Рае, и назначить ей рандеву.

Третья «пятёрка» уже не была неожиданностью, так как следовала народному постулату «Бог троицу любит». Его она ждала прямо у подъезда и символично заявляла о том, что нужно сегодня же связать все три находки воедино и в конце вечера предложить Рае коптить небо совместно.

Дух захватывало от желания кардинальных жизненных перемен, чтобы привести мысли в порядок, была приобретена бутылка портвейна.

После первой бутылки покупка кастрюли показалась неуместной, так как у Райки она должна быть, и даже не одна. После второй бутылки Маслов признал в себе шарм Джо Дассена и отказался от стрижки, решив, что достаточно будет пригладить водой из ближайшей лужи седые виски…

На сдачу, оставшуюся к вечеру, он набрал закройщицу, и решительно объявил, что между ними всё кончено.

* * *

Вспоминаю его, моего первого учителя юмора, сидящим в дни трезвости перед старым телевизором без задней крышки и наминающим голыми дёснами солянку из поллитровой банки.

Маслов всегда смотрел телеспектакли. Кино не любил, равно как и кинотеатры, да и вообще избегал культурно-массовых мест. Но телеспектакли смотрел с обожанием.

Сижу рядом, а он вдруг резко оторвётся от телевизора, оближет алюминиевую ложку, и выдаст: «Видишь меня, Лёнька? Вот так: море любит сильных, а сильные любят пожрать!»

Смотрю на него и думаю: «Маслов — человек-ребус, море и сила». Сила, у которой по дороге из магазина морские чайки безбоязненно вырывают буханку хлеба, зажатую подмышкой…

Холодец

Водитель отходящего автобуса притормозил. Я заскочил на заднюю площадку.

— До рынка доеду? — спросил у скучающего вида женщины-кондуктора.

— Нет, мы на Плеханова заворачиваем. Странные люди, сначала вбегают, не зная куда, а потом спрашивают.

— С праздником Вас, — улыбнулся я в ответ и подал за проезд.

— С каким это? — отсчитывая сдачу ухмыльнулась кондуктор.

— У моего друга день рождения.

— Фи! А мне какое дело?

— Ну, как же, — говорю. — Человек ведь ещё один год прожил. Может, пользу какую-то принёс обществу.

— Людям работать надоть, а не пользу приносить! — флегматично оборвала кондукторша.

С Жоркой Вагиным мы дружили годами, а именно: встречались один раз в год на его день рождения. На мой же он ограничивался какой-нибудь детской открыткой, на которой, например, ёж держал ростомер, а медведь отмечал на нём карандашом высоту смеющегося зайца. Обратная сторона была не менее оригинальна в оформлении. За грубо перечёркнутым обращением «Дорогой Георгий» было коряво приписано «друг Лёня!», далее шли торжественные «поздравляем/желаем/целуем» аккуратным женским почерком, и снова — чужая подпись «тётя Нина и семья Титовых» перечеркнута, зато ниже рвано приписано «С ув. твой друг Жорка Вагин».

Накануне я позвонил ему и поинтересовался насчёт подарка. Ответ был неожиданным: «Добудь свиную голову». Странностям поведения Вагина я давно перестал удивляться, непредсказуемость была залогом нашей обоюдной личной симпатии.

Рынок был по обыкновению размерен, криклив и космополитичен. Я прошёл мимо «…ро-о-озы, молодой человек, розы!», дерзких кавказских приправ, рыжих пузатых тыкв — к мясным рядам. Визуально определил понравившегося мне торговца: лысый, коренастый, он величественно возвышался сытым львом над кровавыми останками. Позади второй точно такой же делил топором полутуши на экономические градации.

— Здрасьте, мне бы свиную голову.

— На тушёнку? — спросил лев.

— Нет, на день рождения. В подарок.

Львы переглянулись.

Второй из прайда поднял с колоды вырубленный кусок грудной клетки:

— Гармонь нужна за полцены?

Если в природе и существуют места, забытые Богом, то о доме Жорки Господь, казалось, предпочитал и вовсе не знать. Вагин жил в частном посёлке на краю города. От конечной автобусного маршрута до его дома растянулся пустырь. Здесь заканчивалась цивилизация и брали своё начало ветра. Поговаривали, хотели строить то ли новый микрорайон, то ли ламповый завод. В любом случае коррективы в градостроительстве грозили сносом посёлка.

Именинник пил на кухне чай. Вернее, это была иссиня-чёрная жидкость, именуемая Вагиным «купец». Жорка сделал маленький глоток, звонко чмокнул губами, передёрнул худыми плечами и извергнул после паузы: «Качественный яд!».

Я протянул ему пакет с содержимым:

— Извини, но торжественно вручить это язык не поворачивается.

Жорка заглянул внутрь и поморщился:

— А рёбра зачем?

— Знаешь, у меня был тот же вопрос насчёт головы, но раз тебя смутили только рёбра, то, думаю, и им применение найдём, как только я узнаю весь твой замысел. Продавцы отзывчивые попались. Праздничная комплектация, говорят. Пить всё равно дня три будем. Уйдут.

— Убери в холодильник, — пробурчал хрипло Вагин.

Холодильник Жорки был стар, имел возрастной желтушный оттенок и никогда не предлагал выбора. При каждом включении/выключении его предсмертно лихорадило так, что, казалось, продукты менялись местами. Хотя меняться там было нечему. В нём с ложной скромностью и постоянством мёрзли растительное масло с перхотью на дне, уставший от ожидания насущности хлеб и тетрациклиновая мазь (видимо, к хлебу). Большинство полок были извечно вакантны. Хозяин объяснял их пустоту холодильной духовностью. Появление рёбер вызвало множественные диссонансы, холодильник забился в падучей и затих.

— Не привык к изобилию, — объяснил судороги Жорка.

Вагин поставил пакет на стол и развернул. Из него, улыбаясь, на нас смотрело рыло свиньи.

— Чересчур жизнерадостна для покойника. Она должна так вонять? — брезгливо принюхавшись спросил Жорка.

— По всей видимости, она подверглась пыткам. Паяльной лампой. И вероятно, уже после кончины. А возможно, просто была по жизни дерьмом. В любом случае, голову продали одну, без родословной. Но если тебя так беспокоит её прошлое, — я начинал злиться, — то смело могу предположить, что звали её, наследственно, Борькой, погибла в результате банальной для порядочной свиньи поножовщины, и если ты сейчас не скажешь, что её ждёт после смерти, погребу её на пустыре со всеми почестями!

— Холодец будем варить, — решительно отрезал Вагин.

— А ты самонадеян. И это при всем твоём невежестве в сложных блюдах? Могли бы просто коробку тушёнки купить, как в прошлый раз.

— Примитивизм приготовления макарон заставляет топтаться на месте, а я — за развитие, — важно ответил Жорка, почесав грудь с выцветшей татуировкой распятия. Подножие креста венчала надпись «я вам, жидам, уют устрою!»

— Мне страшно, Вагин, за наши ещё молодые жизни. Признайся, ты хоть немного имеешь представление о затеянном?

— Хрестоматийно, в терминологии. Практики не хватает.

Наконец пришло понимание того, что знакомство Жорки с холодцом датируется новогодним детством, и то в качестве потребителя.

Я достал из кармана предусмотрительно захваченные по пути две банки шпрот. Вагин не посчитал это оскорблением и разлил водку по стаканам.

— Рад тебя видеть, суррогат общества. С днём рождения! — в руках глухо звякнуло, соприкоснувшись, стекло.

— Есть предложения, с чего начать разборку бюста? — прикурив от газовой конфорки спросил Вагин.

— Предлагаю для начала выбить ей зубы. Кстати, если при интенсивности пьянки преодолеть порог сомнения, я смог бы их вставить на место твоих отсутствующих.

— Пустое, Лень. С возрастом я стал ревностным апологетом минимализма. Меня абсолютно устраивает моя индивидуальная безответственность. Пропало чувство календарной тревоги во вторник за так и не начавшуюся с понедельника новую жизнь. Нормализовался общий гармоничный фон, перестал считать овец перед сном и суточные калории. Оставил минимум обязательств: регулярно чищу обувь, реже — оставшиеся зубы. Как говорится, встречают по одежке, а провожают (тут Вагин запел) «совсем не так, как поезда, морские медленные волны — не то, что зубы в два ряда…».

Гардероб меня устраивает полностью: в нём есть практичные брюки советского рабочего, строгий пиджак партийного функционера, пёстрая рубаха интеллигента Евтушенко. Всё это, без всякого стеснения, изнашивается в одном ансамбле. Прибавь к этому жизненный опыт, помноженный на количество прочитанных книг, и декор в виде выходного галстука. В результате знакомства ты получаешь интересного собеседника, недостаток зубов которого теряется на фоне грамотно изложенной мысли. Главное с чесноком не перебрать за трапезой. Вонь — она и в Житомире вонь. Ну, даёшь смелый шаг в неизвестность!

Жорка ударил ладонями по коленям, встал с тяжело скрипнувшего табурета, ухватил свинью за уши, поднял перед собой, и густо выдохнул ей в рыло сигаретным дымом.

Торжественной процессией мы вышли во двор.

Водрузив голову на чурбак Вагин взял топор:

— А ты знаешь смысл поговорки «гусь свинье — не товарищ»?

— Гуси Рим спасли, — говорю.

— Уважаю.

— Вот и кулинарная эпитафия уважительно звучит — «фуагра». А не казённо — «сало».

— Таз принеси из бани под «запчасти».

— Хосподи! Вы чё тут удумали, черти! — скрипучий старушечий визг остановил уже взлетевший топор. — А ты, Лёнька, чё мимо проскочил и не поздоровался?!

Через повалившийся забор на нас уничтожающе смотрела «Родина-мать зовёт!» — соседка Акимовна. Из обрезанных резиновых сапог росли полосатые шерстяные носки. Рабочая фуфайка была застёгнута на две тусклые армейские пуговицы, поверх неё поясницу ложно утепляла пуховая шаль. Старуха подняла съехавший почти на глаза платок, обнажив лоб с магистралями преклонных морщин.

— Готов променять профессиональное приготовление свинины на нудную жизненную мораль? — тихо процедил Вагин.

— А не слишком ли велика цена холодцу? — ответил я почти сомкнутым ртом Вагину. И уже громко — соседке: — Здрасьте, Нина Акимовна! Отметил вас сразу в огородном полупоклоне. Отвлекать не стал, дабы не нарушать стройной садово-инструментальной ритмики.

— Чё щас сказал? Никогда тебя не понимала, — махнула рукой соседка.

— Бог в помощь, говорю. Как картофель сей год похоронили?

— А чё ему в земле-то будет? Окрепнет. А ты, Лёнька, стареешь.

— Год был циничным.

— Тю! Та чем же?! — иронично прыснула старуха.

— Томительным ожиданием очередной встречи с другом детства.

— Кодировался что ль?

— Был грех, смалодушничал. Я уже привык, что ваши оценки меня с детства никогда положительно не характеризуют: в юности — «лоботряс», после армии — «посадят скоро», теперь «старый». Где тот период, о котором я должен с гордостью рассказывать внукам?

— Ты его просрал. Как и Жорка.

Акимовна ушла в дом и вернулась с банкой квашеной капусты. Обтёрла её шалью и протянула Жорке:

— Голову отдайте. Сама всё сделаю. Потравитесь ещё.

Мы вернулись в кухню.

— Знаешь, Вагин, мне всегда импонировала твоя асоциальная философия и завидная верность её традициям, — я вытащил из капусты зонтик укропа, — но использование чужого труда для собственной выгоды… Скажи, ты же знал, что холодец будет варить старуха?

— Знал, — Жорка выпил один.

— Я потребую геральдический комитет лишить тебя дворянского титула за нарушение Женевской конвенции, а пока получи моё личное презрение.

— На Рождество мужика её, Серафима, схоронили. Месяц лежала. Думал, следом её закопаем. А тут утром проснулся, она надо мной склонилась смертью и говорит: «Дай, что ли, постираю у тебя чего». Теперь вот заботы всякие для неё ищу. Сейчас холодец сварит, а потом движок у моего мотоцикла переберём.

Вечером стояли на крыльце, курили. Уютный дождь мыл шифер крыши и запасливо стекал в железную бочку на углу дома.

— Хорошо у вас здесь. Природная первозданность, не слышно городской политической борьбы и тлетворного влияния запада…

— Ага. И недовольство масс выражается лишь в возмущении запредельной удаленности хозмага в зимних условиях — пустырь переметает.

— Вагин, если ты вдруг умрёшь, знай, мне будет без тебя скучно на этом свете.

Утром на столе приветственно дрожал холодец, и вчерашняя посуда в раковине легла не на позавчерашнюю, как в прежние именины.

Люда Ничего Страшного

В семье моего друга дочь снисходительно звали Люда Ничего Страшного. Видимо оправдываясь за осознание родителями генетически-наследственной безнадёги в перспективе. В довесок к квадратной отталкивающей геометричности Люде досталось вечное бемольное выражение лица. Оно было неизменным и при покупке мороженого в жару, и при убийстве таракана на кухне.

В один из выходных был запланирован поход в парк — кормить белок. Весь вечер накануне чистились от шелухи семечки, трещали в дверных проёмах грецкие орехи и аккуратно раскладывались в банки из-под зубного порошка. Отцу даже в какой-то момент показалось, что Люда чуть улыбнулась. Ан нет. Показалось. Откуда ж в жопе корвалол.

В субботний полдень, определив эпицентр скопления доверчивых грызунов по восторженным визгам ребятни, Люда, расчищая локтями путь к меценатству, двигалась бронёй к заветной цели. Белки уже были на расстоянии вытянутой руки.

Дальше произошло то, что происходило со всеми при приближении Люды: белки, внутренне почуяв неладное, ломанулись на ёлки, не сбавляя скорости до самых крон. Ничего Страшного проводила их побег немигающим взглядом. Такой истерики не помнили даже старые разбойные Сокольники.

— Купите мне новое лицо-о-о-о-о! — надрывно выла в небо Людка. Проходивший мимо подвыпивший дворник посоветовал ей идти глубже в лес и покормить волков.

Придя домой, расчленила кукол, положила рядом с собой плюшевую обезьяну и долго смотрела в потолок. Взрослая жизнь была определена: Люда клятвенно пообещала себе, что станет прокурором и всех красивых людей посадит в тюрьму. В подтверждение твёрдости своего намерения она подошла к аквариуму и отключила золотым рыбкам воздушный компрессор.

Родителям теперь приходилось тщательно фильтровать базар, так как в словах «моя ты Чебурашка» Людка усматривала прямое оскорбление, закатывала истерику: выбегала во двор, разбивала о бордюр кирпич, чертила им «классики» и тяжело прыгала до исступления.

Выбрать подругу страшнее себя не предоставлялось возможным, поэтому дружить она предпочитала исключительно с пацанами. Кстати, первая из класса вышла замуж за вахтового бульдозериста и уехала с ним в Норильск.

* * *

Прошлым годом кулинарный техникум с гордостью выдал стране очередной выпуск общественных кормилиц.

Люда и лето не нравились друг другу. Лето звало отдыхать, но Люда, с решимостью в короткий срок откормить всё человечество, рванула на себя дверь общепитовского треста.

Начальник отдела кадров была поклонницей убедительности сытых форм и выражения лица «колхозницы» Мухиной. С её точки зрения Люда Сорокина композиционно олицетворяла несомненную честность полноты обеденных порций.

Коллектив столовой настороженно отнёсся к юному кулинарному гуманизму Люды и, ссылаясь на устойчивость молодых ног, определил её на раздачу. Год пролетел каруселью из монотонных лиц и блюд.

Зимой появился Он — худой, ростом чуть выше гладильной доски, но с огромными выразительными глазами. Глядя на Борю Дьякина можно было с уверенностью предположить, что в столовую его занесло не по собственной воле, а при взаимодейственной циркуляции уличного сквозняка и вытяжки варочного цеха. Подчиняясь стихии Дьякин растерянно взял поднос.

— Первое будете? — дежурно бросила Люда. — Рассольник, гороховый, щи?

Сквозь стаканы с компотом на неё восхищенно смотрели пара добрых телячьих глаз.

— Борис… Рассольник, — глаза скромно улыбнулись.

— Людмила, — после смущённой паузы ответила Люда и тяжело подняла черпаком со дна кастрюли ил из перловки.

Боря месяц столовался изо дня в день. Потом пропадал на такое же время.

Появляясь вновь, брал полноценный обед, садился напротив раздачи, и с неприкрытым обожанием взглядом прожигал Люде внутренности. Она тоже не скрывала интереса и улыбалась в ответ.

Как-то вечером он встретил её после закрытия.

— Я б-б-б-билеты взял, на завтрашний вечерний сеанс в «Октябрь». Пойдём… те? — нервно выжимая в руках кепку выдавил Боря.

— Пойдем. Те, — смеясь передразнила его Люда. — У нас завтра в столовой поминки, закончу пораньше. Зайдите за мной, вот адрес.

На следующий день Боря с джентльменским набором из цветов, вина и торта влетел на четвёртый этаж. Сменил возле мусоропровода носки на новые, критически обнюхал потные подмышки рубахи и отрывисто нажал на звонок. Сердце колотилось в такт приближающимся шагам.

Дверь открылась, приветственно обдав Борю атмосферой чего-то жареного с луком.

Люда домашняя была непохожа на Люду столовую:

— Проходи, поужинаем перед кино.

Дьякин неумело открыл бутылку вина и содержимое благородно легло рубиновым пятном на грудь, безнадёжно похоронив кино и всю заготовленную накануне последовательность действий и фраз.

Люда принесла футболку.

— Есть что-нибудь покрепче? — подавлено спросил он.

— Борь, а я, пожалуй, с тобой тоже водки жахну! — Люда разлила по стопкам вровень.

Протолкнув упирающуюся в глотке горькую куском котлеты по-киевски Боря успокоился. После третьей осмелел. Перед употреблением последующих рюмок Дьякин, осенённый, вскакивал, произносил тост, ронял со стола приборы. Людмила хохотала над его неуклюжестью.

Потом вдруг он замолчал, стал серьёзным и произнёс:

— Я ж люблю тебя, Люд. Не перебивай, пожалуйста! Прошу, поедем со мной в Норильск. Я там на хорошем счету, бригадир. Старший механик Жорник подтвердит. Давай ему сейчас позвоним! Они мне жильё обещали вне очереди. Я же совсем не пью, Люд. Это сейчас, для смелости. Я полгода давился вашими изжоговыми тефтелями, чтоб тебя чаще видеть. Ты большая и добрая, Люд, как мой бульдозер. Только он жёлтый, а ты — красивая.

Не дав Сорокиной опомнится, опрокинув залпом рюмку, резко встал:

— Я хочу, чтобы ты стала моей!

Финалом откровения был резкий поклон лихого штабса, что вызвало у Бори рвоту. Люда попыталась уложить его на диван, но Дьякина несло от переизбытка чувств. Он вскакивал, говорил, что если любимая не откроет своего сердца, то у него откроется язва; фальшиво пел «не отрекаются любя», рвался на балкон: «Люда, ради тебя я способен на многое!».

Потом его снова вырвало.

Сорокина силой усадила Дьякина в кресло. Он посмотрел на неё, выдохнул: «Загляни мне в душу, Людмила, и ты увидишь там труп долгого ожидания тебя». Затем икнул и, провалившись головой между коленей, заснул.

Людмила перенесла его на диван, плача от нахлынувшего счастья, стала затирать лирическую блевотину. Потом она до утра сидела в кресле напротив беспомощного Бори и думала о плодах ассимиляции строительства с общепитом. Это давало уверенные экономические перспективы для будущего потомства. «Пусть невзрачный, зато смешной. И глазища вон какие. На Ролана Быкова похож. Немного».

Наутро будильник напомнил о заказанной для второго дня свадьбы столовой. Перед уходом Люся открыла балконную дверь. В комнату ворвался свежий воздух, на ветвях пожилого тополя гнусно материлась на судьбу одинокая ворона. Люда показала ей язык.

В столовую она зашла со служебного входа. В коридоре Верка из мясного цеха что-то оживленно обсуждала с кассиршей. При виде Сорокиной они замолчали.

— Ты у него в штанах хоть что-нибудь нашла? — Верка противно засмеялась. Кассирша вторила ей, обнажив золотые зубы.

Люда подошла к Верке, схватила за ворот халата, и нежно прошептала:

— Ещё раз откроешь свою пасть, я из твоих глазных яблок пюре выдавлю.

Развернулась и пошла в сторону дома.

Боря сидел на кухне, обхватив голову руками:

— Людмила, прости… те меня. Я сам себе противен. Я хотел уйти, но посчитал, что это будет низко. Господи, я всё испортил…

Она села рядом:

— Когда уезжаешь в Норильск?

— Послезавтра.

— Вам там поварихи нужны?

Детство

Атлас

Первые деньги мне принесла именно литература — я нашёл заначку отца в автомобильном атласе СССР. Устроил отвальную — набрал на весь трояк пирожных и лимонада, споил двор.

Дорожный атлас прихватил умышленно с собой, так как знал, что утрата дензнаков вскроется в день отцовского похмелья, и нужно валить. Желательно из страны.

Сдачи с куража хватило на автобус до областного центра-города-порта. Дальше рисовался маршрут в трюме торгового судна до Америки.

Видимо я очень хреново скрывал переживания по поводу «новой жизни», поэтому бдительный советский водитель «ЛиАЗа» высадил меня прямо у поста ГАИ. После маршрут круто поменялся с американского на районный милицейский, где оповещенный отец уже ждал возвращения блудного атласа…

Стройка

В детстве гарантом безопасности и личным убежищем был пододеяльник. А местом силы — соседняя стройка, там был карбид. Аллилуйя беспечности советских газосварщиков! А ты был воином. При соединении с водой не только карбид кальция, но и всё твоё нутро вступало в реакцию с последующей непредсказуемостью, ибо никто не «ссал», и в ход шёл весь вонючий камень, который попадался под руку.

Что сегодняшний дартс — жалкая интерьерная гримаса! На стройке было в деле всё: электроды упорно точились о бордюр, привязывались к концу перья дохлого голубя; плавился свинец; с диким грохотом разлетались из костра шифер, магний и марганцовка; болты со спичечной серой, дюбеля и кирпич, селитра; рогатка с «незаметно» вырезанным из старой бабкиной сумки куском кожи. И всё это было с единственной благой целью — избавить индейцев от американского геноцида.

Вечером из «телевизира» до деда пытались истошно доораться «Последние известия», в соседней комнате бабка о чём-то долго упрашивала Богородицу, я раскладывал домино с надранной задницей.

P.S. Сегодня пишу книгу и модно одет, а чё толку? Помочь индейцам так и не успел…

Яша Копоть

Была бы моя воля, ввёл бы в обиход уважительное к мужику определение «крестьянин». Простой, но в тоже время — глыба!

Таким был дед — Яков Иваныч, человек с наружностью февральской метели, но с детскими сказками в глазах. А ещё односельчане по-доброму называли деда Яша Еб#на Копоть.

Еб#на Копоть было преобразовано плохо слышащим Иванычем от созвучного «еб#ть-копать» — повсеместным атрибутом утвердительной концовки предложения, который употребляло всё мужское население. С лёгкой руки и тугого уха деда выражение сделалось крылатым, и стало личным брендом «ихней деревни».

Дед храпел так, что каждый раз перед сном утрамбовывал в волосатые уши добрый кусок суровой матрасной ваты, дабы не просыпаться от своего же храпа.

Яков Иваныч имел отдельную трёхлитровую банку с чайным грибом, настаивал его до состояния уксусной эссенции, вливал в себя одноразово не менее пол-литра и утробно выкрикивал: «О-о-я-а-а-а-ху!». То был клич торжества духа над плотью. От такого количества выпитого концентрата глаза непроизвольно выдавали объём слезы, который не впитал бы даже оренбургский платок.

Клетки, при таких тренировках, просто не имели права на гибель. Весь организм трепетал от ужаса перед самоотверженностью деда. Мозг боялся своих же помыслов, потому как восемьдесят их процентов сразу воспринималось старым за «вполне себе мысль, как нех делать можно попробовать». А рождалось их предостаточно из-за нелюдимости Якова Иваныча в силу той же глуховатости.

На очередной их с бабкой «палеолитный» юбилей свадьбы родственники преподнесли сковороду с новомодным тогда антипригарным покрытием и словами: «Это так удобно, мама! Только деду не давай». Разумеется, все тонкости правила использования чудо-утвари пронеслись в ушах Иваныча шумом прибоя, отметив только умозрительно «удобну ручку».

Уже ночью дед проверял на прочность заморский тефлон и запас прочности бабкиной нервной системы, наминая жареную мойву стальной ложкой прямо из сковороды.

После смерти мне досталась пемза, привезённая им с отдыха в Пицунде, году в семидесятом. Добротная, наследственно-антибактериальная. И ничего с ней не делается до сих пор.

Грамота

С малых лет любил буквы. Строгий порядок неонового сочетания палочек и кружочков манил к их познанию, он мерцал на советских магазинах вывесками умирающим местами реле.

Бабка с дедом читали мне отрывные календари. Нет, книги были. И много. Но толстые параллелепипеды имели вид социалистических комиксов с лаконичной, но разнообразной информацией. Они не надоедали. Каждая страница имела число, день недели и отождествление памятной даты соответствующим изображением какого-нибудь танка, шахтёра, или женщины со взглядом мужчины. Память вырывала из контекста «красные числа», а следом визуально закреплялась и остальная серость будней.

Их я раскрашивал на своё усмотрение. Единственное табу — не рисовать на лицах партийных вождей, космонавтов, героев войны и труда. Лица (по условиям договорённости) оставались типографской неприкосновенностью, но уж на бюстах я отрывался вовсю. Особенно хорошо выходили галстуки. Яркие!

Обучение грамоте было и топографически необходимо, так как бабкин список в магазин был издёвкой над логикой. В нём за «кефир — 1 бут.» сразу мог следовать «бинт — 1 шт.», далее по списку могли идти «изюм» и «йод». Так грамотность развивала ещё одну жизненную необходимость — ориентировку на местности.

Задрав голову, я плёлся с авоськой и читал вслух. «Гастроном» и «Аптека» были понятными и близкими, «Галантерея» и «Подарки» — непонятными и таинственными. «Ткани» тоже из разряда скучных названий. То ли дело «Обувь». Сразу представляешь сандалии со сбитыми всего за пару дней носками — обычно после такого горит от ремня жопа. «Таку нову вещщ ухайдокал, парррасёнок!»

Или надёжные, как Советский флот, резиновые сапоги, когда можно было стоять посреди огромной лужи и гадать, что быстрее закончится — дождь или бабкино терпение. «Уж погодь у меня, дед щас прийдёт — он тебя выташшыт, а дома я те устрою карнавал!»

Юные ягодицы гордо сносили все наказания. Ставить в угол считалось делом убыточным — за короткое время я от скуки мог расковырять значительный кусок обоев.

Но и хвалили от души, искренне, по-стариковски. Наградой часто была сдача с покупок, которую так нещадно сжирал «Морской бой» перед дневным сеансом «Неуловимых мстителей».

Старики

Засыпать я любил с дедом. Даже в темноте мог безошибочно находить его кровать, сканируя местоположение по едкому химическому симбиозу из вьетнамской «Звездочки» и меновазина.

Перед сном сначала бабка читала обязательную матчасть в виде сказок, а потом я перебирался в кровать к деду, и он уже интерпретировал сказание по-своему.

Вырубался Яков Иваныч мгновенно, поэтому к сказке прилагалась лишь мораль.

— Дед, а кто сильнее: Илья Муромец или Добрыня Никитич?

— Алёша Попович.

— Почему?

— Потому что поповский сын.

— А тогда поп самый сильный, да?

— Нет. Самый сильный — Бог. И твоя бабка.

Храп.

Мама

Давно ли вы получали письмо?

Я не имею в виду телефонные емс или электронную почту. Я подразумеваю живое письмо с его поэтическим определением «тёплые строки». Именно тёплые. Каллиграфические, обдуманные, где-то размашисто-восторженные, местами в сердцах перечёркнутые, но так и оставленные в первоисточнике. Без черновика, сразу на чистовую.

Я до сих пор храню все письма от матери. Всю жизнь моих мытарств и исканий она внутренне осязаемо становилась сочувственно-назидательным собеседником. Тем «не хлебом единым», который давал сытость душе. Мать — удивительный аккуратист, особенно, когда дело касается почерка, орфографии и пунктуации; но так мило она позволяет чернилам кончиться в середине письма и продолжает писать другим цветом, а то и вовсе карандашом.

Сейчас она плохо видит — общаемся посредством телефонной связи. Но и в живых диалогах, и в смс сейчас мы с ней лаконичны: «жива», «здоров».

Письма же имели иной формат. Формат живой чернильной жизненной клетки. С тем родственным буквенным ДНК, распознаваемым только в строчках близкого человека.

Я когда-нибудь обязательно напишу тебе, мам. И с трепетом буду ждать благословенного «Здравствуй, сынок».

Отец

(6 февраля 1981)

— Кроха сын к отцу пришёл, и спросил Алёха, — отец улыбнулся и подмигнул по-свойски.

Я неумело ответил двумя глазами, он, засмеявшись, взъерошил мне и без того непослушную шевелюру.

День моего пятилетия подходил к концу: утром родители торжественно вручили коньки на коричневых ботинках, детсадовские традиционно отплатили за принесённые конфеты монотонным «караваем», вечером бабка подарила «красиву рубаху» и статус к ней «пижо-о-о-о-он», дед к подарку надрал уши для пущего роста, раза три сбиваясь со счёта для смеха, тетка принесла свою фирменную «Прагу». Разошлись с ежегодным постоянным напутствием «не болеть и слушаться старших».

Мать гремела на кухне, домывая сервантный фарфор, отец сидел в кресле, листая «Моделист-конструктор».

— Покажь, что там прячешь! — батя обманом пытался заглянуть за спину.

— Тебя нарисовал, — смущаясь, я протянул ему вырванный из альбома лист.

— А что, похож! А в очках почему?

— Ты же начальник.

И правда, отца можно было рисовать как угодно. Работал он начальником связи в геодезической экспедиции и периодически возвращался то с бородой, то стриженный под «ноль», то с чёрным от полярного солнца лицом, да и в очках я его ещё не рисовал до этого.

— А спорим, я за час двадцать рисунков нарисую?! — захлопнув журнал, спросил отец. — Айда со мной!

Он открыл кладовку:

— Неси табуретку!

Я прибежал на кухню, схватил табурет, чуть не сбив мать с ног:

— Ты куда, шальной!

— Рисовать будем, с папой, — уже из коридора крикнул я.

— Витька! Вы чего там удумали на ночь глядя! — обреченно выкрикнула из кухни мать. И с интонацией «леший с вами, делайте, что хотите…» добавила, — банки с огурцами не побейте!

Из-за отцовской спины мне аккуратно подавались ванночки, щипцы, фонарь с красным стеклом и плотно запечатанные увесистые пакеты с жутким названием «Унибром». Последним с верхней полки брякнул неведомым содержимым пыльный чемодан. Мы перенесли это всё в ванную. Отец оставил меня за дверью, приказав охранять и ждать сигнала.

Я томился в нетерпении, прикладывал ухо к двери и донимал отца писклявым «скоро уже?».

— Заходи.

Такой я нашу ванную видел впервые. Свет фонаря утопил в себе всю прежнюю скучную палитру, в кюветах дрожала вода, на бельевой доске возвышался прибор, похожий на космический спутник с забавной надписью «УПА».

— Готов? — тихо спросил отец.

— Да, — ответил я тоже шепотом, завороженно глядя на манипуляции отца со «спутником». Щёлк. «Первый пошёл!» — лист бумаги утонул в первой ванночке. Скоро начали проявляться очертания — я, сидящий в вездеходе и пьющий из горла «Буратино».

— Пап, я тоже так хочу…

(6 февраля 2021)

— Алло, сына, привет. С Днём рождения. Я тебе там денежку небольшую послал.

— Привет, бать, спасибо, а я тебе фильм свой первый отправил. Ты получил?

— Получил.

— Ну и как?

— Два раза смотрел. Если честно, не понял при чём там холодец. Пиши, лучше, книги, Лёха. Фотограф из тебя ху#вый.

Армия

Земляк

Ноги мёрзли. Левая больше.

Ночью решил по-скорому согреться у костра, подвинул ступни ближе к огню и уснул. Приснился грязный щенок, грызший большой палец ноги — такой маленький, а уже так больно треплет, паскуда! Проснулся от дикой боли — горела подошва кирзача.

Влага быстро проникала в сапог через образовавшуюся дыру. Воевать с торчащими наружу пальцами было смешно и холодно.

— Там трупака привезли, пошли, обувь померяешь, — равнодушно произнёс Кисель, который почему-то считал меня своим земляком, хотя нас разделяли два лаптя на настенной географической карте СССР.

— Гонишь! Как его босым в морг повезут?

— Ничего. Не замёрзнет.

— Да ну тебя к чёрту! Потом всю жизнь будет ко мне во снах за этими сапогами приходить.

— Исключено. Ему голову оторвало. Как он увидит, что это мы сапоги взяли? Да и глупо в подобной мясорубке строить планы на всю жизнь, — продолжал ободряюще философствовать Кисель. — Он тоже, наверняка, с утра перед боем в голову свою поел и покурил, а после обеда и вопрос этой голове не задать, на кой хер восемнадцать лет кряду зубы чистил. Меряй, давай, не будь эгоистом, может, завтра кто-то и с тебя снимет.

Мы очень быстро становились циниками. Это пугало, но и давало многое — мы стремительно учились выживанию, уже через два месяца войны в этом с нами могли конкурировать лишь подвальные крысы.

Товарищ старый прапорщик

— Не ссать, щенки! Это наши ху#чат! — через гул разрывов кричал прапор Грохотов.

— Да, но ху#чат-то по нам! — втягивая голову в плечи и зажимая руками уши огрызался в ответ Кисель. Миномётный огонь был чересчур дисциплинированным. Мины ложились во двор кучно и с завидной регулярностью, как в чётко выверенной шахматной партии. Невидимый гроссмейстер не оставлял шанса на обдумывание и, казалось, издевался над нами.

Мы, группа огневой поддержки, прикрывающая отход разведвзвода, оставались втроём и панически осознавали, что выбираться из города придётся исключительно своими силами.

— Бог не выдаст — свинья не съест, — прохрипел старый прапор. В звании он был старший прапорщик, но все обращались шутливо «товарищ старый прапорщик». В эти моменты он делал суровый вид, переходил на «мать», но глаза оставались добрыми. Когда приехали на Кавказ, Грохотов запил на четыре дня. Вечером заходил к нам в палатку, плакал и обнимал всех. Мужик, прошедший через горнило «дружественного участия» наших войск в Афганистане, Карабахе, Абхазии, Осетии, он заранее знал то, чего не знали мы.

— Товарищ прапорщик, а вы в Бога верите? — спросил, ухмыльнувшись, Кисель.

— Я верю Ему. А не в Него.

— А как тогда получается: вот сейчас наши по нам же минами утюжат, а убитые — и «чехи», и наши? — продолжал издеваться Кисель.

— Не понять нам дела Божьи плотским своим мудрованием, — прохрипел Грохотов, достал грязными заскорузлыми пальцами нательный крестик из-за ворота и, приложившись к нему густыми, порыжевшими от никотина, усами, убрал обратно.

— Прости всех нас, грешных, Отец. Ибо не ведаем, что творим… — закурив, выдохнул прапор и сплюнул на пол.

— Богохульничаете, товарищ старый прапорщик, — саркастически донимал Грохотова Кисель.

— Ща по зубам дам, Кислицын.

— А как же «возлюби ближнего своего» и всё такое? — вступился я за товарища.

— И ты ща выхватишь, умник, — осадил меня прапорщик, — и будет это дело воспитательным, богоугодным. Слушай задачу, бойцы: невзирая на малочисленность, разведку перекрёстка боем мы всё равно должны выполнить! — он посмотрел на меня. — Отдай пулемёт, возьмёшь мой автомат.

Я хотел возразить, но взгляд Грохотова выражал больше, чем приказ.

— Сейчас я выбегаю из подъезда, и под вашим прикрытием пересекаю перекрёсток. Открывайте огонь только тогда, когда начнут по мне стрелять. Постарайтесь вычислить всё и вся!

Только позже я понял весь замысел прапорщика. Перед тем как выбежать на перекрёсток, он дал длинную очередь по дому напротив, тем самым вызвав огонь на себя. Буквально сразу ожили пустые глазницы оконных проёмов и ответили длинными пулемётными очередями в нашу сторону.

Его тело мы забрали через сутки. Собаки уже успели обглодать нос и уши…

На войне мы начинали приобретать христианские ценности, но на Бога нам времени не хватало, как на родителей — у взрослеющих сыновей.

В палатке я размотал медицинский жгут, обёрнутый вокруг приклада автомата Грохотова. Под ним была выцарапана надпись «За Серёгу».

Товарищ старый прапорщик, на помин тебе — сегодняшняя свеча в храме.

Прости, Господь, все грехи его ради наших с Киселём жизней, сохранённых на том перекрёстке. И прими те наши слёзы над его телом за неумелую молитву.

Вечная память тебе, пастырь.

Замполит

Замполит имел косую сажень в плечах и недюжинное чувство юмора. Обе особенности выражались в медлительно-уверенной походке, и выдавали в нём «рыкающего льва, ища, кого поглотить» (1-е Петра, 5:8). Любой замешкавшийся солдат тут же превращался в жертву замполитской юморной викторины, которая впоследствии переходила в мозговую инквизицию.

— Воин, стоять! Смотреть вверх! Что видишь?

— Мирное небо над нашей Родиной, товарищ майор! Слава Вооружённым силам Российской Федерации! — драл патриотически глотку солдат, с твёрдым убеждением, что замполит хотя бы не посягнёт на святость вышесказанного.

— Скучно, воин. Даже оскорбительно. А я вижу пять тысяч китайцев на парашютах. Твои действия?

— Немедленно доложить… дежурному по части… — видимо, представив эту картину, начинал, сбиваясь, мямлить боец, глядя вместе с майором в чистое небо.

— Ты не можешь доложить. У тебя от увиденного инсульт и диарея.

— Товарищ, майо-о-ор… давайте лучше сразу три наряда, и я пошёл, а? — чуть не плача молила жертва.

— Нет. Врагу ты обосравшимся инвалидом достаться не можешь. Я не имею на это морального права. Я тебя застрелю, сынок.

Всегда помню его, размышляющего. В его голове жила непрестанная борьба винегрета с виноградом. Это был умственный идеалист, даже если мы всем взводом посылались половым маршрутом, то было как в песне Успенской: «это увлекательный был аттракцион, так ещё никто не шутил…»

N

Воскресное утро принесло убедительно обещанное ещё с вечера пятницы похмелье. Сны были под стать состоянию абстиненции: рою то ли окоп, то ли могилу. Не помню. Оставил за землёй право выбора: либо сохранить жизнь, либо схоронить тело.

Балкон был открыт настежь, напротив церковный «благовест» призывал прихожан к началу богослужения. Через секунды мозг подпевал перезвону: «Мне кажется, что вы больны не мной».

Глаза открывать было страшно.

Ночью звонил Генке и обещал первым же рейсом рвануть к нему в Волгоград, сейчас организм просил воды и в уборную.

В ящике кухонного стола нашёл цитрамон, заботливо купленный когда-то Наташкой в первые хмельные дни нашего знакомства. Я боялся её безупречной красоты и для безопасности старался пить больше, чем рекомендовано для сохранения репутации.

Ушла. Я бы от себя тоже ушёл.

«А может в храм, под „херувимскую“ успеть? — промелькнуло в мыслях. — Свечу за её здравие, да бомжам на паперти что-то за себя». Но из зеркала на меня глядела далеко не Божья тварь. Вспомнил иллюстрацию «Первый пещерный человек» из учебника истории. Аналогия на лицо, только у того взгляд был осмысленный.

Позвонил Сорванову.

— Здоров, Сервантес.

— Я бы не сказал, — закашлявшись, ответил он, видимо, закурил.

— Скрасишь панические атаки? А то похмеляться одному — дурной тон.

— Погнали. День какой?

— Воскресенье.

— Это я знаю. Пьёшь уже, говорю, сколько?

— С пятницы.

— Постарше. Я со вчера. Но пива бы накатил. Давай на Котлярской, минут через сорок.

Сервант служил с нами на Кавказе, был контужен в первые же дни, и по выздоровлению остался дослуживать в морге при госпитале. Позже мы пересеклись в питерских «Крестах», получили свои сроки и разъехались по лагерям.

После двухдневного запоя чебуреки уже не имели вкуса. Над столом кружила непонятно откуда взявшаяся в ноябре муха. На столах — налёт девятипроцентной жирности. Чуть треснули в похмельных руках пластиковые стаканы. Сорванов был, по обыкновению, хмур.

— Знаешь, а я начал считать эти годовщины, — задумчиво сказал он.

— И сколько вышло?

— 23. Арифметическая возрастная грусть. И покаяние.

— Что-то я раньше не замечал за тобой философии. А мы-то тут при чём? Срочник и есть срочник.

— При всём! Мы при всём! Что было бы, если бы я отказался ещё там, в Моздоке?! Минимум — дисбат, край — трёшка зоны!

Сервант заплакал. Я забрал остатки водки и вывел его на улицу. Наступил вечер, и нищие спрашивали уже не милость, а время.

— Может, ко мне?

— Не, Сервантес. Добром это не кончится, — усмехнулся я.

— Тогда на, выздоравливай, — Сорванов протянул мне упаковку феназепама и нетвердо зашагал к переходу с горящим над ним логотипом метрополитена.

Мой друг Валька Безмен

Вальку знал многий журналистский люд, и некоторые мои фельетоны мы благополучно пропивали через его знакомых в местные издательства.

Обычно черновики я показывал Безмену по четвергам, но в этот раз звонок раздался в воскресенье:

— Есть вопрос, забегай, — не здороваясь выпалил в трубку Безмен.

— Спроси у кого-нибудь другого. Сегодня суббота, мне дурно, хочется на юг и почему-то мерзко отрыгивается рябиной.

— От меня Алла ушла.

— Не драматизируй.

— Ты мне друг?

— Валька, ради Бога, вы знакомы два понедельника, это не повод спекулировать нашей дружбой.

По дороге я заготовил самые изощрённые проклятия, но Безмен открыл дверь с лицом искренней растерянности. Я снял обувь, носки противно прилипали к полу.

— Слушай, а почему пол липкий?

— Варенье разбавлял водой. Водку запивать.

— Раньше не замечал за тобой подобной трусости.

— Это Алке. Вчера у неё был день рождения. Решил в первый раз пригласить к себе. Отпраздновать, так сказать, по-домашнему.

— Она пьёт водку?

— Нет, как оказалось.

— А почему не поинтересовался заранее?

— Бюджет был ограничен.

Безмен достал из пакета розовые шлёпанцы и кинул мне под ноги.

— Не буду я их носить. Цветовая гамма не моя. Да и размер.

— И она так же сказала…

— Постой, ты хочешь сказать, что это был подарок?

— Говорю же, хотел по-домашнему!

Стол на кухне был покрыт старой выцветшей шторой. Композицию «С днём рождения, Алла» символизировала водка, разлитая в бокалы для мартини. Здесь же грел бока кувшин вышеупомянутого варенья, разбавленного водой, с устойчивой хлорной пеной по краям, рядом высилась ваза с одеревенелой болотной икебаной.

— Ты подарил ей камыш?!

— Это рогоз.

— А почему их два?

— По замыслу хотелось объединить простейшую форму жизни с высокой поэзией, поэтому за гербарием шёл Асадов. С выражением. «Я любить тебя буду, можно?»

— Тьфу, Валя! Кто научил тебя подобной пошлости?!

— Ты прав, Лёнька. Вот и я думаю — последовательность подачи была не та. Надо было с поэзии начинать…

Сопя Валька наскоро затёр пол. Я сварил суп из пачек. Горло сопротивлялось тёплой водке, пить которую из фужеров было затруднительно.

— Лёнь, как ты считаешь, я могу привлечь внимание?

— Вопрос бестактный и требующий уточнения. Чьё? Бродячих псин, общественности, органов правопорядка?

— Женщин!

— У тебя рубаха есть в голубую строчку. С этим пиджаком — точно все бабы твои.

Валька пристально посмотрел на меня, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, закурил:

— То есть как мужчина я им понравиться не могу? Так, по-твоему?

— Что ты пристал. Но если бы я был женщиной, то мне — вряд ли.

— А ты коварен, Лёнька.

— Как и все женщины.

— Хорошо. Неказистость поправима дорогим гардеробом. Провожать ведь, в любом случае, будут по уму. Общая картина ясна. А что из индивидуальных положительных качеств ты во мне ценишь?

— Ты хороший друг. И трепло. Но без зла.

— Я тебя спрашиваю как женщину!

— Ты охренел, Безмен! Сейчас дуршлагом висок проломлю!

— Извини, старик, переживаю. Допустим, я серьёзен. Это вызывает уважение, хотя бы на первых порах?

— Бабки у твоего подъезда тоже всегда на первых порах серьёзны. А я их не уважаю. Лучше дави на жалость, Валька. Ты весь такой открытый, но… неухоженный, что ли. Вся твоя неуклюжесть умиляет, особенно меня. Но что-то ты должен уметь как мужчина.

— Это я-то не мужчина?! — Валька перегнулся ко мне через стол. — Да если б она только знала! Лёха, я ради этой встречи с ней украл и продал огнетушитель из «Бюро занятости»! Это поступок, скажи?

Безмен ударил по столу ладонью. Недовольно дрогнуло стекло. Несколько окурков выпали из плоской, металлической пепельницы.

— Я не это имел ввиду, Валь, не истери.

— А что?!

— Мужик должен уметь извиняться. Даже за мелочи. Пошли звонить Алке. Хотя, нет. Дадим ей немного остыть, да и ты должен быть членораздельно трезв к завтрашней возможной амнистии.

Безмен выдохнул:

— Думаешь, есть ещё надежда всё вернуть?

— А что ты туда вложил, чтобы возвращать? Пошли отдыхать. Всё завтра.

Валька отдал мне свой диван, себе достал из кладовки раскладушку.

Спать легли не прощаясь.

Утром он несколько раз заглядывал в комнату, выжидал пару секунд в надежде, потом снова уходил. Мне передавалось его волнение.

— Да заходи уже, изжога! — в какой-то момент не выдержал я.

Валька прошёл к окну и открыл форточку. В комнату потянуло сквозняком и смрадом горящей помойки. Улица раздражала скрипом железных качелей и детским плачем. Через двор медленно двигался молоковоз, оповещая жильцов о своём прибытии протяжным хриплым сигналом.

— Кстати, Безуглов, а что у нас сегодня на завтрак? Кофе сейчас был бы прекрасной альтернативой твоей хмурой роже.

Меня всегда забавляла реакция Безмена на подобные вопросы. Валька открывал рот, набирал воздух в неполные лёгкие курильщика, замирал, смотрел сквозь меня, обдумывая ответ; потом делал большие глаза, губы свистком, шумно выдыхал, мимически объясняя, что отвечать сегодня за него будет Борис Бурда.

— Ты издеваешься?

— Я редко с утра бываю гуманистом, и тебе это известно. Учитывая, как ты коварно вовлёк меня в свои шашни, я имею полное право быть капризным. Как ты вообще рассчитывал на её расположение, если у тебя даже растворимого кофе нет?

— Я его не пью.

— Знаешь, Валентин, есть вещи, которые нужно иметь в доме на всякий случай. Показывай шмотьё. Будем создавать тебе образ скупого рыцаря.

Безмен открыл шкаф. Содержимое его больше походило на остатки съёмочного реквизита. В левой половине цветным бутербродом жались друг к другу две клетчатые летние рубашки, стройотрядовская выцветшая куртка и бежевый плащ. Замыкал гражданскую безвкусицу армейский китель с сержантскими погонами и аксельбантом. Правую же половину занимал скрученный полосатый матрац с грыжами из свалявшейся ваты.

— Ты сейчас хвастаешься нестяжательством? А где же всуе упомянутый вчера «дорогой гардероб»?

— Там в комоде ещё есть.

— Вываливай всё. И рыло побрей.

Я нашёл в холодильнике половину батона и три яйца, пожарил яичницу и позвал Вальку.

— Ну, как? — услышал робкое за спиной. Повернулся — Безмен стоял в проходе. На нём была бордовая водолазка, из-под серых шерстяных брюк нагло торчали синие полосатые носки. Беспорядочные волосы были разложены мыльным раствором на идиотский пробор, подбородок кровоточил сквозь клочок газеты, на лице застыла застенчиво-вопросительная гримаса.

— Ну?! — нетерпеливо промычал Валька ещё раз.

— Если она перед тем как открыть дверь предварительно посмотрит в глазок, то шансов у тебя точно нет. Вполне допускаю, что соседи и наряд вызовут.

Безуглов сник. Закурил, подошел к окну и достал лежащую между оконными рамами бутылку «Сливовой».

— Зря всё это, — столбик пепла упал на пол, Валька растёр его носком.

— Если бы это сейчас произнес глас Божий, то я бы не имел претензий. А твои предположения беспочвенны и являются следствием абстиненции. Звони, нечисть, и договаривайся о встрече.

Валька неуверенно набрал номер и закрыл глаза. В трубке слышались длинные гудки вызова. Вдруг он вздрогнул:

— Алла, это Валь… Валентин. Вчерашнее… выражение чувств было ошибкой! То есть, не совсем ошибкой! Вернее, не тебе!

Я вырвал трубку.

— Алла, здравствуйте, это Леонид, друг этой «ошибки».

— Здравствуйте, Леонид. Вчерашнее, как он говорит, «выражение чувств» выглядело, как вам сказать, несколько унизительно. И вообще, знаете…

Я не дал ей договорить:

— Уже извещён в покаянных деталях, прошу только об одной извинительной встрече. От себя обещаю выступить наблюдателем от ООН.

Алла засмеялась:

— Хорошо. Рядом с моим домом есть кафе-мороженое, Валентин знает. Давайте там, часов в восемь.

— Благодетельница! Жаль, что вы сейчас не видите рыдающего Безуглова. Поверьте, ему свойственны переживания. Будем в восемь в кафе! — я нажал сброс и триумфально посмотрел на Безмена. В глазах его застыл ужас.

— Ка-фе?! Лёня, кафе?

— Бл#! Да, Безмен, кафе! И это единственная возможность убедить её в том, что твой идиотизм — это редкость, и зависит исключительно от смены погоды!

— Денег же нет…

— Звони Адамчуку. Сейчас ему что-нибудь продадим из неопубликованного.

Валька оживился. Набрал номер, передал мне телефон и прикуренную сигарету.

— Алло, — отозвался на том конце вальяжный голос.

— Привет официальной прессе от свободных писак.

— Свободных от чего?

— От репрессий главреда, допустим. Слушай, Костя, есть пара рассказов. В условиях крайней нужды отдам оба по цене одного. Если нет — позвоню Новикову.

— Шантаж неуместен, Новикова уволили. Излагай.

— «Случай в Кубинском порту» и «Лесничий — товарищ Нина». В первом несчастная международная любовь, почти «Юнона и Авось». Во втором убийство двух или более лиц вблизи государственной границы в зимний период, чистый патриотизм. Всё как ты любишь, с соплями и моралью.

— Оставь Вальке, я заеду на неделе.

— Погоди, пара моментов: субсидии в виде спиртного не принимаются. И деньги нужны сейчас.

— Сколько?

— Эквивалент ужина на троих в приличном общепите.

— Странно, как это я проморгал тот момент, когда ты вдруг стал мне дорог как автограф Катаева? Успевайте до пяти, потом я в бане.

На улице темнело. Из вытяжки подвальной пекарни несло свежим хлебом. Мы вышли из арки на проспект. Здесь уже вовсю горели фонари, навстречу шли румяные граждане с лыжами наперевес, молодая пара, поскользнувшись, смеялась и пыталась безуспешно подняться.

— Я понял секрет твоей нелюдимости. Безмен, у тебя окна во двор выходят.

Прошли мимо кинотеатра.

— Может, в кино пригласить, на последний сеанс успеваем? — Валька заметно нервничал.

— Исключено. Тебе сейчас необходим диалог, а не тягостное молчание. Да и перегар будет чересчур выразителен в замкнутом пространстве. Лучше в кафе. Там музыкальный фон и едой воняет. Когда я вас оставлю наедине, Безуглов, ради мира во всём мире — не рассказывай анекдоты и стихи. И то, и другое тебя дискредитирует даже передо мной, хотя я твой друг. Ты же начитанная сволочь, расскажи пару историй из жизни замечательных людей. Старайся избегать любовных тем, ты в них некомпетентен, но и уходить от ответа при помощи «Бог его знает» тоже не вздумай, беседа может перейти в религиозное русло, что непременно вызовет спор.

— Как тогда быть? — раздражался Безмен.

— Покашливай и сетуй на недавнюю слякоть. Болезни всех объединяют. Кстати, вот пара мятных конфет на случай неловкого молчания. Короче, не бзди, извинения приноси кратко, без сантиментов. Я посижу немного и сошлюсь на ночное дежурство.

— Где? — наивно удивился Безуглов. Я остановился и посмотрел на него. Ни тени иронии. Валькина святая простота.

— На метеостанции! Какая ей разница! — я сам начинал нервничать, уже предполагая исход встречи.

— Пришли, — оборвал Валька, указывая кивком в сторону освещённого крыльца.

Мы обили о порог налипший на обувь снег, Безмен распахнул дверь. Плакаты на стенах красноречиво напоминали о статусе заведения: на первом дети с кукольными лицами неубедительно радовались мороженому, второй утверждал, что «бутылка молока нейтрализует яд трёх папирос». Зал был практически пуст. Два молодых человека помогали девушкам попасть в рукава пальто, продавщица безразлично зевала в кулак, искоса поглядывая на часы.

Алла уже сидела за столиком у окна.

— Вечер добрый, мужчины! — она улыбнулась, подула в ладони, растерла их и протянула для рукопожатия левую руку. Милая, немного взволнованная. Светлые волосы, казавшиеся издалека каре, были заложены за крупную петлю тёмно-сине го шарфа.

— Давайте пересядем к противоположной стене. Тут из окна немного дует.

Мы пересели. Валька стал излишне суетлив и сразу направился к стойке.

— Кому что? — крикнул он.

— Мне обычный молочный, — заказала Алла.

— Стакан томатного, — ответил я, укоризненно посмотрев на Вальку. Было видно, что он предпочёл бы сейчас провалиться ко всем чертям, лишь бы не встречаться с Аллой даже взглядом.

— Думаю, оставим официоз и перейдем сразу к осмотру трупа?

— Я согласна, — девушка стала серьёзной. — Знаете, Леонид, мы не будем с ним вместе. Ваш образ жизни прекрасен ровно на месяц. Далее подразумевается этап взросления отношений, у него — пробел. Мне нужен мужчина, а он уязвим как ребёнок. Завтра будет обещать, что встретит меня с работы, но пропадёт. А знаете почему? Потому что денег на цветы у него не будет. Боже, абсурд… Не спорю, он наделён прекрасными человеческими качествами: добродушием, искренностью, где-то даже неуместным самопожертвованием. Но всё это имеет характер какой-то чрезмерности. Мне не нужен сиюминутный смертельный подвиг. Я хочу умирать от Альцгеймера, но вместе и в глубокой старости. Вы же сможете ему всё объяснить… потом?

Она замолчала. Противно работал миксер, добросовестно разбивая куски мороженого. Я понимал Аллу. Безуглов был и останется редким оранжерейным цветком, а его одиночество всегда будет иметь регулярную форму «до востребования».

— Не переживайте. Давайте доиграем сегодняшний спектакль, а я постараюсь ему позже доказать вашу зодиакальную несовместимость.

Валька принёс напитки. Мы наигранно чокнулись и поздравили друг друга с наступающим.

— Закрываемся, молодые люди, — крикнула продавщица, вытирая стаканы.

— Всего доброго, мальчики. Рада была знакомству, Леонид, — Алла вновь протянула нам руку.

— Я… провожу? — робко предложил Безмен.

— Нет, Валентин. Тут близко, я ещё к маме обещала забежать, — быстро ответила Алла.

Мы закурили, дождались, пока её серое пальто скрылось в переходе, и молча двинулись к трамвайной остановке. Уютно желтели витрины магазина, запоздалые прохожие спешили под закрытие купить что-нибудь к завтраку. Подошёл грохочущий морозным железом трамвай. Мы поднялись на заднюю площадку.

— Сядем? — попытался я завести разговор.

— Холодно.

— Можем поочередно сидеть на коленях друг у друга.

— Что она сказала? — царапая замёрзшее окно спросил Валька.

— Сказала, что уезжает. В командировку. Надолго.

Валька помолчал и выдохнул:

— На метеостанцию, наверное.

Мы засмеялись.

— Там деньги ещё остались. Много. Как с ними быть?

— Купи, наконец, домой кофе, Безуглов. А то придёшь в гости, а у тебя — шаром покати!

* * *

Безжалостный натиск полуденного солнца сдерживала густая листва; скамейки, расположенные в тени, были заняты разномастной выходной публикой.

— Я тоже хочу! — рыжий пацан подвывал, показывая пальцем на соседа со сладкой ватой.

— А жопа не слипнется? — скрипучим голосом похоронила мечту бабка, курирующая чадо на выходных. — На лучше аскорбинку.

Рядом млел и жмурился от растекающихся по похмельному нутру первых глотков «Жигулей» Валя Безмен. Рыжий изнывал от вынужденного бездействия, и упёрся молитвенно-вопросительным взглядом в остатки жидкости, стремительно убывающей через бодрое подрагивание кадыка Безмена.

— Тогда лимонаду! — не меняя страдательно-вымогательной тактики пил кровь бабке рыжий, показывая пальцем на Валю.

— У няхо пиво! Алкахоликом хошь стать? — отражала старуха атаки пацана.

Безмен открыл глаза, улыбнулся:

— Мадам, при всём уважении к вам как ровеснику Камчатских вулканов, алкоголик пьёт, потому что болен, а вот пьяница употребляет исключительно по наитию души.

Стряхнув остатки пива на асфальт он приложил горлышко к глазу и заорал:

— Убрать трап! Отдать швартовы! Поднять якорь! Паруса по ветру! Держи, пацан, трубу, будешь капитаном!

Уничтожающе взглянув на окаменевшую бабку, улыбнулся, твёрдо вручил бутылку мальчугану и зашагал в прохладу сквера.

* * *

Кухня раскрывала незамысловатые подробности вчерашней «беседы»: эмоциональные гармошки окурков в банке бывших сардин; вилки, торчащие из дуршлага со слипшейся вермишелью; литровая банка с осадком разведённой водой томатной пасты. Грязно-серый тюль пузырил сквозняк. Собеседники спали, удобно расположившись головами на столе между редкой столовой утварью.

Утварь. Это определение было тождественно общей картине, и каламбур «утро тварей» напрашивался сам собой. Я стряхнул пепел с расшатанного табурета:

— Добрый доктор Айболит… — принесённая бутылка водки тяжело брякнула о стол.

— …он под деревом сидит, — хрипло отозвалась Валькина голова. — Мне крест сегодня приснился и яблоки. К чему, не знаешь?

— Преставишься. К Яблочному Спасу, — закурив выдохнул я.

— У тебя редкая способность отравлять всем жизнь. Но за редким исключением индивидов с устойчивым духовно-моральным пофигизмом, — Безмен ткнул себя в грудь жёлтым никотиновым пальцем. — Социум тебя однажды отрыгнёт, Леонид. Почиешь бесславно среди исписанной целлюлозы, так и не познав женской любви и жирной пищи.

— А как же Божий промысел?

— Ты, Лёнь, Его вымысел. Сиди, пей и не разочаровывай Создателя гордыней.

Безмен всегда располагал к себе редкой особенностью мыслить в любом состоянии.

* * *

Безмен вышел из темноты подъезда. В намытых окнах первого этажа жмурился кот, в клумбах заботливо обрезала кусты смородины глухонемая соседка. Валя почтительно ей кивнул, достал из кармана расчёску, резко дунул на зубцы и уложил волосы на пробор.

Позади, нахально дребезжа велосипедным звонком, лихо тормознул соседский пацан Витька в бесформенной синей кепке «Речфлот». На груди сырой футболки тяжело свисал круглый значок «Олимпиада-80», колено кровоточило свежей ссадиной, к багажнику была привязана авоська с грязным эмалированным бидоном.

Витьку послали за молоком ещё утром, но хрустальные брызги поливальных машин внесли существенные корректировки в семейные планы. Ничтоже сумняшеся поправки «на перегонки» были приняты большинством внутренних голосов. Дома «помощничка» ждала ременная передача о вреде распи#дяйства, поэтому он особо не спешил, хотя жрать хотелось по-скотски.

— Дядь Валь, а время скока? — спросил Витька, прищурив от солнца глаз.

— С каких пор для тебя этот вопрос стал значимым? — усмехнулся Безмен, вскинул запястье и сунул пожелтевший циферблат «Луча» под нос Витьке.

— Вы на остановку? Давайте провожу! — настойчиво пытался навязать себя в угоду пацан.

— А взамен, я так понимаю, тебе потребуется моя защита как свидетеля, так? — Валя нагнулся и посмотрел Витьке прямо в глаза.

— Ну-у-у, просто скажете, что я с вами был! — оживился Витька, посчитав проблему с алиби решённой.

— А где мы с тобой встретились?

— У дома.

— Логично. Куда я шёл? — грозно спросил Валька.

— Н-н-не-е знаю… — пацан растерянно зарябил глазами как старый ламповый телевизор.

— Горим, Витька. Ты должен точно знать, куда я направлялся. Иначе бы зачем тебе со мной? Интерес какой? — продолжал разбивать французскую защиту Безмен.

— Что мне родителям сказать? — фиктивно всхлипывая канючил Витёк.

— Скажи, что помогал птицам мебель в скворечнике переставлять.

Безмену нравился мальчишка, так как происходил, как и сам Валька, из сословия «непутёвых». Его не ставили в пример другим детям, и на вопрос «Ну, а твой-то как?» родители отрешённо махали рукой. Даже семейные фото в серванте были редкими, и хвастать ими было стыдно. Витька ни секунды не мог потратить впустую, особенно попадая в новую для него локацию. Приходя в фотоателье для торжественного снимка, он стремительно успевал превратить белую рубаху в рубище, разнести в хлам нехитрый реквизит мастерской и свернуть кровь старому фотографу поисками «птички» под ширмой.

Хотели было отдать его в музыкальную школу, но приобретать пианино накладно, а пел Витька как цирковой тюлень за селёдку. Карандаши у него заканчивались ещё при заточке, ручки сгрызались на стадии переживательного обдумывания экспозиции, футбольные мячи виртуозно пробивали соседские окна, а выклянченный на Новый год хомяк через три дня сдох от переедания в страшных судорогах.

— Здравствуй, Валентин! — донёсся резкий женский голос с балкона, — подержи этого поросёнка, я сейчас спущусь!

— Вот что, Виктор, расскажи лучше правду, получи по заднице, а когда будешь стоять в углу, придумай несколько историй. На будущее. Первую можешь начать со спасения кота из Яузы. Хотя нет, ты не «Молодая гвардия», за такой подвиг в мирное время тебя самого сошлют в деревню крапиву заготавливать.

Безмен надвинул кепку на глаза пацану:

— Выше нос, голошмыга! Все твои победы ещё впереди! — Валя снял часы с руки и, вручив их Витьке, побежал навстречу звенящему трамваю.

* * *

Новомодное «Выйди из зоны комфорта!» положило мысль начать новую «жизь». Ходатаем выступил дух и предложил реформацию с перехода на правильное питание. ЖКТ обвинил духовное в очередном авантюризме, и остался в оппозиционной преданности прежнему обжорству, печень же молчаливо избрала пресмыкание в надежде на милость победителя.

Ночь прошла тревожно и мозг едва справлялся со своим третейским, невыгодным в подобных кривотолках, положением беспристрастного судьи, решающим, что первично — дух или плоть.

Понедельник с интересом объявил начало противостояния сознательного с бессознательным.

Утро не заладилось с завтрака — первая ложка гречки противно хрустнула камнем на зубах. «Обед нужно начать с куриного бульона. Он прозрачен, а стало быть, не способен на предательства», — подумал я.

Рецепторы подстрекательски переместили глаза на остатки батона. Естество внутриутробным урчанием вымогало яичницу с колбасой. И если рецепт риса с брокколи стир-фрай визуализировался с трудом, то бодрый пляс желтков на раскалённой сковороде вызывал обильное слюноотделение.

На перекус следовал творог. В моём представлении рисовалась кисломолочная масса, щедро сдобренная сметаной сельской жирности, и утопленная в клубничном варенье. Но духовное исключило продуктовое кровосмешение и оставило творог первозданным. Слюна не шла. Творожная масса липла к нёбу, всеми силами стараясь удержаться на этом свете.

Я решил отвлечь себя вопросом на тему правильности ударения: «тво́рог», или «творо́г». Подступила тошнота. С брокколи. Не иначе. Овощи должны быть либо в салате, либо в гарнире, либо в суповой заправке. Но отдельным блюдом — силос и только. Позвонил Безмену:

— Валик, вопрос метафизический: что для тебя неправильное питание?

— Ногти грызть. А если серьёзно, всё то, что не отягощает разум.

— Например?

— Например, телевизор.

* * *

— Всегда хотел спросить, Валентин, ты портвейн пьёшь из-за дешевизны продукта?

— В знак протеста. Хочу вернуть этому пойлу былую славу культурного бунтарства. «Агдам» может быть дешёвым, но мысли рождает бесценные. Скольким гениальным ублюдкам он помог поверить в себя и раскрыться!

— Жёсткими стали сны. Сегодня я в нём был женщиной — смотрителем музея. Оказывается, я умею вязать… А если бы мы с тобой оказались на необитаемом острове? Как бы разворачивались события?

— Не имея шанса на спасение, я полагаю?

— Ну, если только души. Думаю, мы смогли бы понравиться друг другу.

— Вряд ли. Ты некрасив, Лёнь. Как пигментация. Женская ключица красива, а ты похож на женскую ключицу? Нет. Я допускаю, что, возможно, в детстве тебя даже немного любили. Но у тебя родственное сходство с корнеплодом в неурожай. Не, конечно, в твоей почвенной непривлекательности есть абсолютная биологическая польза. Вот жёлтый, идеальной формы абрикос сорвал — есть жалко. С него сначала картину нарисуют, «Девочку с персиками». А тебя сразу хочется выкопать — и в погреб до весны, чтоб перед соседями не стыдно было.

МалоЛИТражки

Проснулся в субботу трезвым. Странным показалось иметь с утра животный аппетит и планы на день. Солнце баловалось блеском безупречно начищенной обуви, настроение требовало душевного наполнения. Культурная программа московских городских афиш казалась навязчиво-шаблонной, и я доверил маршрут спонтанности.

Давно хотел повторно посетить Мавзолей (сменить скорбь детских воспоминаний на обыкновенное взрослое любопытство), но мёртвому телу вождя предпочёл живую Хитровку Гиляровского.

«Свой дорогу найдет, а чужому незачем сюда соваться!

… с площади слышатся пьяные песни да крики „караул“. Но никто не пойдет на помощь. Разденут, разуют и голым пустят. То и дело в переулках и на самой площади поднимали трупы убитых и ограбленных донага. Убитых отправляли в Мясницкую часть для судебного вскрытия, а иногда — в университет…

Страшные трущобы Хитровки наводили ужас на москвичей. Десятки лет и печать, и дума, и администрация, вплоть до генерал-губернатора, тщетно принимали меры, чтобы уничтожить это разбойное логово».

Многочисленные капилляры фасадных трещин отторгали архитектурное поверхностное обновление. Здесь я был свой. И навсегда останусь своим для этих улиц. Это моё место силы.

К вечеру похолодало. Запах горячих чебуреков сражал наповал. К ним же заказал двести грамм коньяка с невнятным названием «Российский».

После закусочной зима не казалось уж такой зимней, ветер стих, как и балаган мыслей, лица прохожих располагали к доверию. Всех хотелось обнять, но до фамильярного «Что вы себе позволяете?!» не хватало грамм четыреста-пятьсот.

Домой добирался на метро. Напротив сидела девушка с книгой. Закладкой ей служил деревянный шпатель из кофейни. Занимательная реинкарнация природы в культуру…

* * *

Аэропорт Симферополя. Дама с апокалиптическим выражением лица «Пассажир Проебухина, срочно пройдите на посадку!», с «корзиной, картиной, картонкой» в руках, летела целеустремлённо и семимильными, тащила за руку орущего отпрыска к заветному «Вылет». Пацан поочередно запинался о собственные ноги, едва успевая за «локомотивом».

— Я не хочу домо-о-о-о-ой! Я хочу обратно к тёте Вале и Джеку! — задрав в истерике голову к потолку, истошно рвало гланды «отцовское отродье».

— Ща как дам по заднице, полетишь вперёд самолёта! — осадила чадо яжмать.

— Я хочу на море купаться-а-а-а!

— Приедем домой, налью полную ванну холодной воды и будешь сидеть у меня в ней, пока мороженого не захочешь! Пшли, я сказала! — маман силой дёрнула за руку ревущее «хочу». Пацан инерционно рухнул на пол и памятные осколки лета — ракушки, камни, лизуны — разлетелись под ноги равнодушных транзитных постотдыхающих.

— Пи#ец… — желчно выдавила яйцеклетка. Это не оставляло никаких шансов на снисхождение и означало только одно — дома ждёт четвертование как минимум.

Я присел на корточки рядом с испуганным мальчуганом:

— Как звать?

— Максим.

— Максим, пойдём «поссим»? — произнёс я шепотом и подмигнул. Он рассмеялся и мы стали собирать все утраченные ценности.

* * *

— Интервьюер нынче мелкий. Не тот нынче интервьюер пошёл.

— Я вас понимаю.

— Что вы можете понимать, если от вас смердит восьмиклассием с весьма сомнительной успеваемостью! Понимает он…

— Давайте уже по существу интервью, без пьяных оскорблений. Расскажите о своём периоде служения в N-ской опере.

— До обеда я блистал, но после, перед выступлением, был уже малопродуктивен. Перед гастролями в Варшаву заболел чесоткой и ушёл в запой.

— Творческий?

— Нет, алкогольный. Был сыт, фальшив в игре и забывал преступно текст. Грешил отсебятиной и расписывался на общей афише Козловским! А?! Каково вам?! С такой-то рожей! За скверность характера был не единожды бит бригадиром осветителей Колей Помойло. А для Коли что Луна, что просо — всё едино. Скатился на самое дно оркестровой ямы и был с почестями переведён в гардероб. Ах, эти беспечно раскиданные в карманах шуб рубли и червонцы…

— И вы брали?!

— А как же! У них — деньги, у меня — дети.

— А внуки?

— Конечно! Несколько…

— Неужели не помните количество?

— Да это и неважно. В пятницу вечером всех привезут, утром они уж на кухне у бабки блины со сковороды воруют. Воняют постным маслом, фу! Их отправляют руки мыть, а они жирными пальцами на зеркале в ванной пишут. Днём спят. Потом я сплю. Вечером подбегут под благословение — аж в глазах рябит. Все одинаковые, как гуппи, орут, ртами гугнивыми целоваться лезут.

Сложно. Мне говорят: «Дед, научи!» А я их пинком за дверь — пусть жизнь учит.

(Из редких воспоминаний работника N-ского театра Ювеналия Иваныча Абрамова-Дюрсо)

* * *

«Только у нас лучшая развлекательная программа!» — искушал баннер попутного заведения. Я ещё колебался, а рука уже уверенно рванула на себя дверь ресторана «Русская Чудь».

Со стен приветственно скалилось зверьё, с репродукций «взором грозным» решали сегодняшний исход дня бородатые императоры. Вечерняя программа началась недавно, публика пока ещё имела солидный вид: тугие в шею узлы мужских галстуков, внештатные женские укладки. Играл негромкий фокстрот, на столах преобладал аперитив.

Ко мне подошёл бритоголовый халдей, симметрично квадратный, без шеи, в древнерусской косоворотке и с лицом пацанов из девяностых:

— Меня зовут Аркадий. Сегодня я буду вашим официантом. Что желаете? — блокнот с карандашом в его руках-булыгах смотрелись не форматно. «Ему бы впору доску и топор для зарубок» — подумал я.

— Желаю, — говорю, — попасть в мировую историю.

— Эт можно. Триста? Или сразу графин 0,5?

— Давайте 0,5. И закусить что-нибудь номенклатурное.

— «БефРюриков» от шефа подойдёт?

— А чем он отличается от «бефстроганов»?

— То был граф, а этот — царь. Вы же хотели в историю, так зачем вам промежуточные титулы?

«Толковый холуй», — подумал я.

— Давайте Рюрика. Не удивлюсь, если у вас на заднем дворе ещё стрельцов можно вешать и бороды спьяну боярам рубить.

Ритмичный танцевальный блок сменил медленный.

— Вы танцуете? — спросила раскрасневшаяся после ритмичного блока рыжеволосая особа.

— Нет. Я безнадёжно статичен.

— Неприлично отказывать женщине. Ешьте харчо. В нём много страсти, — обиделась она напоследок.

Возвращался домой пешком. Москва досыпала последние предутренние часы. Уличные фонари раболепно светили и кланялись.

* * *

— Ну привет, Юрка.

Извини, что не сразу. Недавно узнал только от Букова и вот пришёл. Думал, обиделся с прошлой рыбалки и трубку не берёшь. Ну и я не буду, раз с гонором. Подумаешь. Столько раз друг на друга желчью плевались.

Что? Помню, конечно! Да и не подрались вовсе. Так, потолкались для самомнения. Ха-ха, потеха, ей Богу, взрослые мужики. Зато потом как заново дружить стали. Даже самому завидно, что такой ты у меня друг. Нет таких сейчас.

Когда? Не, всё отдал. И за тебя отдал. За Юрку, сказала, мог и не отдавать, но я вернул, чтоб по-честному. Во-о-о-от. Столько, вроде, новостей было, а всё как-то не к месту.

Ты о себе-то хоть что расскажи. Кого видел? Ну ладно. Одному тоже побыть иногда надо. Без нервов. Лицо вон какое молодое, как из бани!

А? Был. В субботу, в городской, как завсегда. Сухо? Не, влажно было в парилке. Народу много, с дач все приехали. Там уж не сезон, так они все в городскую. Про тебя спрашивали. Повздорили, смеюсь, рыбу не поделили.

Привет тебе шлют. Вася Фонарь, что с переезда, лосятины передал. Елизавета котлет накрутила, оставлю, поешь. Недосолила, правда, но я и соли вот в коробке принёс.

Пшена сыпать не буду уж, могила новая, птицы загадят, некрасиво. Курево положу тут на край, да ты, уж поди, и бросил.

Ладно, вроде поговорили, и легше. Зябко у тебя тут. Через неделю приду. Потеплее оденусь и приду. Лизка блинов напечёт, термос, что ты подарил, принесу, со смородиной.

Не! Что ты! Не плачу. Ветер, зараза…

* * *

— Куда ты, старый чёрт, мне холеру разводишь! А потом они тут ссут под нос! — орала на старика молодая соседка из окна первого этажа.

Дед жил в нашем дворе, отзывался на имя Валерьян, что было созвучно с его умиротворяющим обликом. Значок «Почётный донор» красовался на лацкане усталого пиджака, от которого исходил стойкий запах луковой пассировки. Для всех у него случайным образом находилось: воробьям — крупа, детям — карамель, соседям — слово доброе и бесконечная благодарность.

Светлость такая от лица, что ты ему: «Куда прёшь, старая кожа!», а он в ответ: «Слава те, хосподи».

Понятия «нечеловеческое поведение» для него не существовало вовсе: каждому — мир, каждый — прах, и всем — по крашену яичку ко Христову дню.

— Прости, ради Бога, милая. Малые они ещё. Трохи подрастут — сами сбегуть, замуж, — дружелюбно пытался разойтись краями Валерьян.

— Дык забирай домой, раз такой сердобольный!

— Да забрал бы, милая. А ну как помру? Собес с ими возиться не станет.

— А мне плевать! Ещё раз увижу тебя у подвала с твоими объедками — пожалуюсь в СЭС!

Валерьян перекрестил сначала котят, потом в сердцах захлопнувшееся окно соседки, и присел ко мне на скамейку:

— Хорошая она, — улыбнулся старик. — Жила только мало. Успокоится с годами. А коты те уж к зиме подрастут…

* * *

Тебе твёрдо за сорок, но один мамин вопрос, даже по телефону, и плывёшь как июльский пломбир:

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Постановка вопроса предполагает, что ты и так уже всё знаешь, но хотела бы ещё и услышать сторону обвиняемого?

— Разумеется. Почему ушла Лена, и на что ты живёшь?

— Живу я на нетрудовые доходы, питаюсь, как и подобает порядочной свинье, сезонными желудями в Сокольниках, Лену променял на Тамару.

— Кто такая Тамара?

— Алоэ. Купил у метро. При случае вас познакомлю.

— От тебя через телефон смердит пельменями, разными носками и одиночеством.

— Ну одиночество у носков было и при Лене. Даже она второй редко находила. Да и легализации пельменей я рад. Раньше приходилось жрать втихаря. Вообще от расставания один жирный плюс.

— И какой же?

— Храплю без угрызений совести при пробуждении.

— Твой плюс становится моим крестом. Ладно, интроверт, ставлю тебя на временное довольствие. Можешь рассчитывать на периодические гуманитарные обеды взамен на родительскую оплеуху.

— Странное трактование православного человеколюбия. Христос, между прочим, грешным просто так рыбу раздавал, а я — твой сын.

— Вот именно, борщ имеет цену. Жизнь — бесценна. Пожалуйста, не превратись в питекантропа. Я всё же хочу, чтобы при маловероятном её возвращении, она не усомнилась в правильности своего решения.

— А я считаю, что, увидев меня на эволюционном дне, жалость возьмёт верх над её моральными устоями.

— Ты мудак, Лоханкин. Не путай добровольную деградацию с вынужденной. И не ешь уличную дрянь. Будь мужественным появиться лишний раз мне на глаза! И, кстати, она мне не жаловалась, в отличии от тебя.

— Мам! Вообще-то это ты мне звонишь после разговора с ней!

В трубке гудки. Парадокс…

Content

#малоЛИТражки (юмор из стеклотары)

Коммуналка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Дядя Маслов

Холодец

Люда Ничего Страшного

Детство

Атлас

Стройка

Яша Копоть

Грамота

Старики

Мама

Отец

Армия

Земляк

Товарищ старый прапорщик

Замполит

N

Мой друг Валька Безмен

МалоЛИТражки