Михаил Захарчук

Гафт и Остроумова. История любви

Вместо предисловия

Валентин Гафт, с какой стороны на него ни посмотри, не просто большой советский и российский актер театра и кино, театральный режиссер, поэт и писатель, но и творец уникальный, неповторимый в каждой из перечисленных ипостасей. И хотя очень многие отечественные актеры занимаются режиссурой, пишут книги, сочиняют стихи, Гафт – особенный, неподражаемый. В рамках своей артистической фактуры он может все. Насколько он цельный в творчестве, настолько же противоречивый в жизни. Гафт – фантастическая мировоззренческая планета. И в то же самое время – человек-протест. Душою чист, влюбчив, осторожен и необыкновенно мнителен, но, как ни удивительно, мафусаиловский возраст свой встретил с абсолютным философским спокойствием.

Уже подкралась старость близко,

и время не воротишь вспять,

Я в жизни переторопился,

а надо было замедлять.

О нем говорят, и совершенно справедливо, что Гафт – это факт наоборот. А еще, что быть Гафтом – не поле перейти. Одни его беззаветно любят за стержневую натуру, другие люто ненавидят за то же самое. А третьи просто боятся и предпочитают обходить его стороной. Потому что если Гафт припечатает, то мало никому не покажется. При этом любая эпиграмма Гафта выстроена исключительно на виртуозном парадоксе – высший пилотаж в подобного рода сочинительстве.

Гафт чаще всего бывает прямым, но никогда не бывает скользким. Когда начался майданный бардак на Украине, министерство тамошней пропаганды, сразу прозванное «министерством лжи», запустило великое множество клинически бездарных и столь же злых фейков, направленных на разжигание ненависти между русскими и украинцами. Имя Гафта было задействовано сразу в нескольких фейках. Ему приписали настолько чудовищно-дикую скабрезность в отношении российских властей, что я даже не хочу оскорблять ею собственные заметки. И тогда не сильно политически продвинутый Валентин Иосифович ответил недругам с берегов Днепра весьма недвусмысленно и определенно.

О Севастополе: «Много отдано русской крови за Севастополь в периоды всех войн. Почему сегодня об этом никто не говорит? Почему сегодня на майдане Ходорковский свободно говорит о фашизме? Он осознает, о чем так спокойно рассуждает?! Ему достаточно встретить хотя бы одного фашиста, чтобы понять, что это такое. Справедливость – существует! И она восторжествует! Я обязательно приеду в русский Севастополь!»

О критике России: «Я свою страну люблю, я ее уважаю, понимаю и чувствую. У меня есть на это право. И позиция у меня такая же, какую занимает моя страна. Нельзя клеймить страну, в которой ты живешь, в которой работаешь. Это неприлично, неинтеллигентно».

О войне на востоке Украины: «Нельзя жить спокойно, зная, что твои солдаты день и ночь стреляют по невинным. Кого они обстреливают? Армию, которая якобы пришла из России? Это неправда! Я не потерял разум, вижу, как вы управляете страной Украиной, это черт знает что! Мерзость!»

О возможном Евромайдане в Москве: «Я – путинец, со мной опасно об этом говорить».

О включении в «черный» и «белый» списки российских артистов, составленные властями Украины: «Сам факт появления таких списков – идиотизм полный. Только круглые дураки могли придумать подобное. Я об этом раньше не говорил, но мне надоело выслушивать от знакомых, соседей удивления якобы моими стихами по событиям на Украине. А эти придурки действительно дают мой портрет с якобы моими стихами. Они не понимают, что я – путинец. Путин мне нравится. И после всего этого они мне предлагают: приезжайте к нам в гости – свободный въезд. Но кому Украина нужна в таком виде? Как можно ехать к людям, с которыми ты воюешь? Это что-то новое. Они говорят: приезжайте, повыступайте. А потом? Будем опять вас убивать? Смешно говорить сейчас о свободном въезде. Я противник чудовищной, беспощадной войны, которая идет на Украине. То, что происходит сегодня между Украиной и Россией, – это уничтожение нашего будущего. Трудно будет вернуться к тому времени, когда мы друг другом восхищались. Это обидно. Тем более что украинский народ и культура – потрясающей красоты! Как люди поют на Украине, как чувствуют музыку!»

О роли США в событиях на Украине: «Несмотря на то что на «белое» Штаты сказали «черное», а «черное» назвали «белым», многие государства выполняют, что им сказано. Понятно, они зависимы. И Украина в том числе. А иначе откуда у нее деньги на эту войну?»

О миссии России: «России Богом отпущено быть чище и сильнее других – давайте поверим в это всей душой и будем что-то для этого делать».

О Порошенко: «Он таким родился – уродом. Для меня человек, начинающий войну со своим народом, перестает существовать».

О российском телевидении: «Если часто смотреть российское телевидение, то получается, что Россия – маленькая страна, окруженная со всех сторон Украиной».

И тут обязательно следует подчеркнуть вот что. События на Украине в среде отечественной интеллигенции оцениваются далеко не однозначно. Хотя как раз подавляющее большинство деятелей культуры разобрались в них и давно, и верно. Но, честное слово, такую законченную определенность, такую гражданскую страстность и смелость, как Гафт, далеко не каждый интеллигент нынче может предъявить нашему обществу. И в том тоже его исключительность. Он никогда не ловчил, не хитрил, не пытался понравиться «и нашим, и вашим». Поэтому о так называемой отечественной оппозиции высказался более чем определенно: «Людей, которые выходят на митинги, демонстрации, очень много сегодня. Они активны, они сильны, они упрямы. Они борются, кого-то ликвидируют, силы тратят не на то, на что надо. Я не хочу никого обидеть, но в нашей оппозиции есть просто проходимцы, им легче пойти покричать, чем что-то настоящее сделать».

А вот мнение Гафта о главном СМИ оппозиции, радиостанции «Эхо Москвы»:

Муха бьется о стекло —

Рядышком окно открыто.

Или муху припекло,

Или после менингита.

Ловко делает она

Агрессивные движенья.

Ей свобода не нужна —

Мухе надобно движенье!

Муха – «лекарь», муха – «врач»!

Яд – любимое лекарство!

Этим ядом передач

Муха «лечит» государство.

Муха «борется со злом»,

Все печется о народе,

Погибая за стеклом

На жирнющем бутерброде.

Родилась она давно,

Еще в том, ХХ веке,

Но любимое го…но

Ищет в каждом человеке!»

Валентин Гафт сделал так много для отечественной культуры, для народа России, что по праву считается ее достоянием. Народный артист РСФСР еще с лета 1984 года, он стал лауреатом Царскосельской художественной премии, первым лауреатом театральной премии имени И. М. Смоктуновского, международной театральной премии имени К. С. Станиславского, премии «Звезда Театрала», Российской национальной актерской премии имени Андрея Миронова «Фигаро», премии «Золотой орел» в номинации «За вклад в отечественный кинематограф», премии «Хрустальная Турандот» в номинации «За долголетнее и доблестное служение театру». Он обладатель Памятной золотой медали Сергея Михалкова. Награжден четырьмя государственными орденами России.

Гафт абсолютный рекордсмен среди столичных актеров по работе в различных театрах. На его счету их двенадцать. В три театра возвращался дважды. В Театр имени Моссовета – трижды. Сыграл в них свыше полусотни выдающихся или заметных ролей. В «Современнике» выступил в качестве режиссера. Вместе с Игорем Квашой и А. Назаровым возобновил спектакль «Балалайкин и К°» по роману М. Салтыкова-Щедрина и, как четверть века назад, сыграл в нем роль Глумова. Больше всего Гафт поработал, разумеется, в «Современнике». Архивисты, отталкиваясь от его внешности, полагали, что его персонажи были в основном иностранцами. Однако со счетом 21:8 победили соотечественники. Десять раз он играл интеллигентных людей, пять раз – маргиналов. Далее идут военные и чиновники (их было много), а замыкают список три короля, два слуги и один рабочий. Восемь раз его герои были женаты, причем дважды – на Галине Борисовне Волчек. Любовников, изменяющих своим женам, он тоже играл в двух спектаклях и всякий раз уходил из семьи к Марине Нееловой. Лишь однажды он попытался жениться на Лие Ахеджаковой, но у них не срослось. Кроме того, Валентин Иосифович бесконечное множество раз пленял женщин напрасными надеждами, но, как водится, бросал. Елену Яковлеву ухитрился бросить дважды. Впрочем, сатисфакция от женской половины труппы «Современника» все-таки произошла. Его тоже бросили. Один раз. И это проделала на сцене Нина Дорошина.

В отечественном кинематографе Валентин Гафт трудится 63 года. За это время снялся почти в двухстах фильмах и в двенадцати телеспектаклях. Пять картин дублировал. На его счету также девять мультфильмов, двадцать семь радиопостановок. А еще он написал одиннадцать книг. Две – в соавторстве с Никасом Сафроновым и с Леонидом Филатовым. Никас – мой товарищ. Как-то он мне сказал: «Многие полагают Гафта колючим и даже едким. Отчасти это так. Он может дать достойный отпор, когда того требуют обстоятельства. Но в целом Валя – душевный. У него есть свои принципы, которые он не нарушает. Например, считается что актеры – сплошь пьяницы. А Валя никогда, подчеркиваю, никогда не злоупотребляет алкоголем. Однажды он отказался выпить с… Марчелло Мастрояни. Хотя с этим легендарным актером, наверное, разделил бы застолье даже хронический язвенник и трезвенник. В конце 1970-х годов Гафт играл в Берлине. На тот спектакль и пришел знаменитый итальянский актер. Они встретились за кулисами, и Мастрояни очень удивился, увидев у Гафта бутылку кефира. Итальянец сказал, что большие актеры не пьют кефир, и предложил Гафту выпить коньяку из его фляги. Но Валя наотрез отказался».

А Лия Ахеджакова вспоминает другой случай: «В перерыве между телесъемками эфросовской «Тани» по арбузовской пьесе появился некий молодой человек, судя по всему, завсегдатай театральных тусовок. И стал показывать снимки из театрального закулисья, от которых Гафт пришел в восторг: «У-у-у, старик, да ты же потрясающий фотограф, тебе цены нет! Надо же, какие потрясающие фотографии сделал!» Польщенный фотограф начал распускать перья и хвастаться своими знакомствами. И так, между делом, уронил что-то дурное об Эфросе. От Вали последовало немедленное: «Старик, а ты, оказывается, барахло порядочное. Я, признаться, такого барахла вообще-то давно не встречал. А ну пошел вон отсюда, скотина!» Так у него всегда случается непосредственная, чистая, почти детская реакция. Что на хорошее, что на дрянцо».

Вот такая она необычная планета по имени Гафт, на которую автор смиренно приглашает дорогих своих читателей. И видит Бог, как мне хочется, чтобы и они так же полюбили моего героя, как люблю его я…

Часть 1

Детство на улице Матросская Тишина

Матросская Тишина – одна из старейших улиц Москвы. Еще Петр I на правом берегу Яузы построил парусную фабрику и при ней поселил матросскую слободу. В 1771 году фабрику перевели в Новгород, а в ее зданиях был устроен Екатерининский матросский богадельный дом для матросов-ветеранов. Так и появилось название улицы: Матросская – потому что на ней жили матросы – ветераны и инвалиды, Тишина – потому что была в отдалении от шумного центра города. Здание богадельни сохранилось до наших дней. Оно стоит перед Матросским мостом, и сейчас в нем располагается Московский технологический университет. На этой же улице расположен и знаменитый следственный изолятор «Матросская Тишина». А еще жители улицы с редким единодушием гордятся тем, то в доме № 23 выросли такие известные артисты, как Евгений Моргунов и Валентин Гафт. Разница в возрасте между мальчиками была приличной – восемь лет, но они хорошо ладили, о чем мы еще скажем.

Семья

Уже от мыслей никуда не деться.

Пей или спи, смотри или читай,

Все чаще вспоминается мне детства

Зефирно-шоколадный рай.

В. Гафт

Самые первые детские воспоминания Валентина Иосифовича относятся как раз к его пребыванию на Украине в пригороде Прилук у дедушки и бабушки по матери. Предвоенное теплое лето. Он, пятилетний пацан, сидит во дворе на мохнатых бревнах, а веселые, перебивающие друг друга от взаимного восторга мама и бабушка идут с рынка. Заходят во двор и дают ему просто-таки невероятных размеров, как арбуз, помидор. И он что есть мочи впивается в красную, немытую мякоть овоща-гиганта. То ощущение до сих пор при нем. Забылись какие– то казавшиеся когда-то очень значимыми вещи, а тот помидор до сих пор краснеет и сочится в причудливой памяти Гафта.

Еще он в подробностях помнит тот счастливый день, когда отец с матерью купили ему голубой трехколесный велосипед. Погода стояла отменная – катайся не хочу. Хотя бы по тротуару вдоль дома. Но, на беду, как раз по этому самому маршруту прогуливалась взад-вперед приличных размеров собака, видимо, ждала хозяина. Не узнаешь ведь ее собачьи намерения, и Валя вернулся в коммунальную квартиру. Ездил туда-сюда по длинному коридору. Потом собака исчезла, и он вволю погонял вокруг дома на виду у завистливой ребятни. А пятиэтажный дом его стоял как раз между психиатрической больницей и тюрьмой «Матросская Тишина». Слева располагался рынок, а еще чуть дальше – студенческое общежитие МГУ. Через дорогу наискосок была 378-я школа для мальчиков (обучение тогда практиковалось исключительно раздельное).

По-особому врезался в память Гафта день, который мог стать роковым в его жизни, в судьбе всей семьи и всей страны. Но, видать, ангел-хранитель устроил затейливую многоходовку для того, чтобы сберечь мальчика и его маму. 21 июня 1941 года они должны были ехать на Украину, в город Прилуки. Послали домработницу, чудную красавицу-хохлушку Галю, на Киевский вокзал за билетами. Разгар сезона отпусков, очереди у билетных касс невероятные. Галя простояла всю ночь – бесполезно. Уже собиралась ни с чем вернуться домой, как, на ее счастье, подвернулась симпатичная женщина и за небольшую переплату устроила девушке вожделенные билеты. Увы, она жестоко обманула бедолагу – подсунула «липовые» проездные документы. Отец в них сразу разобрался, сам отправился на вокзал и купил новые билеты. Но на следующий день по радио выступил Вячеслав Молотов:

«Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек».

Мама с сыном Валей могли оказаться в их числе…

Гита Давыдовна Гафт не получила специального образования. Однако от природы имела разные таланты: пела, вышивала, шила, много читала. Всю свою жизнь она посвятила сыну и мужу. Отличалась временами просто-таки детской непосредственностью. Именно поэтому самое первое воспоминание Вали, связанное с мамой, чрезвычайно курьезное. Когда они однажды играли в какую-то незамысловатую игру, она вдруг с ужасом заметила, что у сынишки на груди под кожей что-то пульсирует. Схватила его в охапку и пулей помчалась в районную поликлинику. Врач осмотрел испуганного мальчика и с издевкой заметил: «Эх, мамаша, мамаша! Это же сердце бьется у вашего сыночка!»

Мама души не чаяла в своем Вале. Практически никогда его не наказывала за любые провинности и прощала ему самые дерзкие шалости. Он вечно раскидывал по квартире все свои вещи, никогда не убирал за собой постель, посуду со стола, потому что знал: есть мама. Она все подбирала за сыном-неряхой, постоянно приговаривая: «Господи, как же ты будешь жить без меня?!» Мама ушла из жизни на восемьдесят пятом году. Валентину Иосифовичу исполнилось пятьдесят восемь, и он давно уже слыл среди друзей-приятелей невероятным аккуратистом. Неряшливость свою он искоренил еще в студенческие годы. Полы в его квартире всегда чистые, грязная посуда больше не накапливается, а постель прибирает за собой всегда сам и любит чистые, накрахмаленные простыни. Одевается всегда с шиком и лоском. Знать, не прошла материнская наука мимо, а «пошла под нос», как говорит присловье из тех краев, откуда его родители родом.

Отец, Иосиф Румивович, тоже очень любил сына, но временами проявлял к нему определенную строгость. Мог даже ремня всыпать, только слегка, щадяще. Дипломированный юрист, он отличался и житейской мудростью, и человеческой скромностью, оставаясь при этом сильным и гордым человеком, с высоко развитым чувством собственного достоинства.

Война

Отец прошел войну, он был военным,

Один в роду оставшийся в живых.

Я хлеб тайком носил немецким пленным,

Случайно возлюбя врагов своих.

В. Гафт

Самая страшная в истории человечества война, для советского народа – Великая Отечественная, – можно сказать, опалила лишь краешек биографии Валентина Гафта. Меж тем и о той грозовой поре его память хранит живые, пульсирующие искренностью воспоминания.

Поначалу ему грезилось, что войну он увидит через окно собственной квартиры. Вот придет кто-то неведомый, отстроит зеленый забор у окна, и будут там ходить пограничники с собаками. И обязательно наши победят всех проклятых немцев. Жизнь оказалась не просто жестче детской фантазии, рожденной в голове мальца, а трагичнее донельзя. Первым на фронт добровольцем ушел отец. Сам факт расставания с родным человеком не очень отпечатался в памяти Вали. Зато проводы двоюродного брата, девятнадцатилетнего Исая, маминого племянника, который также ушел добровольцем в неполные двадцать лет, он запомнил в потрясающих подробностях. Исай пришел к ним домой уже в военной форме. Валя прижался к нему, еле доставая лбом до пряжки ремня, а потом убежал в другую комнату и первый раз в жизни заплакал от страха и досады. Как будто кто-то злой со стороны нашептал ему, что с дядей Исаем будет беда. И она случилась. В кровопролитных боях под Москвой еврейского юношу осколками снаряда буквально изрешетило. Но, к счастью, он остался в живых, правда, с сильно укороченной ногой и одним легким. Оба маминых родных брата и сын одного из них погибли под Сталинградом. Когда война кончилась, мама несколько лет ходила на Белорусский вокзал в надежде кого-нибудь из них встретить. Но – никто не вернулся.

Среди других впечатлений о войне – постоянные очереди в булочных, куда Валя ходил с тетей Феней. И еще запомнились бесконечные, казалось, воздушные тревоги. Сирена будила жильцов Матросской Тишины, и они бежали в сырое подвальное помещение, именовавшееся бомбоубежищем. Там были всегда теплые трубы. Детей обычно накапливалось больше, чем взрослых. Многие из них кричали, но Валя быстро засыпал под их возгласы. Однажды бомба упала рядом с его 23-м домом и угодила в так называемый «женский магазин». Почему «женский», он до сих пор не знает. Но отлично помнит, что все, кто находился в том магазине, погибли. С той далекой поры Валентин Иосифович не переносит всяких подвалов, даже если в них располагаются ресторанные заведения. Они всегда ассоциируются в его воображении с бомбежками, с сырыми подвалами, где вечно пахло проросшей картошкой и сырой известкой.

В первый класс 378-й мужской школы Валя Гафт пошел как раз на пике войны. Запомнились очень холодный класс (не все стекла были целыми, из них всегда сквозило) и очень старенькая первая учительница. А вот как ее звали-величали – забыл. Вид у нее был какой-то еще дореволюционный: черная шапочка, длиннющий синий халат и пенсне с цепочкой до пояса. Несколько раз они всем классом возили на санках ей дрова для печки.

Когда Красная армия зимой 1943 года перешла на новую форму, отец прислал своим домочадцам очередную посылку, в которой оказались его полевые майорские погоны. Валя любовно ими играл на досуге, несказанно гордился суконными прямоугольниками и регулярно повышал отца в звании. Потом те погоны хранились в домашнем шкафу до самой отцовской смерти. А Иосиф Рувимович ушел из жизни очень рано, на шестьдесят втором году – классический случай, когда сказались тяжелейшие боевые увечья, выпавшие на его долю. Валентин Иосифович хорошо помнит, как зимой 1943 года отца после ранения привезли в один из московских госпиталей. Они с мамой долго шли по длинному коридору. Вале было боязно и страшно увидеть родного человека изувеченным, он уже был наслышан о том, что у отца разбито лицо и почти оторван нос. И страхи, увы, оправдались: голова и лицо Иосифа Рувимовича были в сплошных бинтах. Рядом с кроватью стояла тумбочка, где грудилась всякая вкуснятина, доставленная подчиненными отца: шоколад, компот в банке, печенье. Испытывая неловкость и даже стыд за свою жадность, Валя тем не менее смел почти все, пока отец с матерью разговаривали.

Отец никогда не рассказывал о своих фронтовых подвигах, даже когда Валя его нечасто, но расспрашивал. Отнекиваясь, говорил, что военные юристы не самая героическая профессия на фронте. И даже тот факт, что он пролил кровь за Родину, не вызывал в нем никакой гордости. Он был выдержанным и скромным человеком. За это его ценили и на службе, и в быту. И лишь много лет спустя после отцовской смерти Валентин Иосифович узнает, за что отец был награжден медалью «За боевые заслуги».

Из «Наградного листа»: «Военный юрист 3-го ранга Гафт Иосиф Рувимович на фронте с сентября 1941 года в составе прокуратуры войск НКВД – Западный фронт. 31 декабря 1942 года он находился в селении Боровск, район Кондрово, Смоленской области. Противник после артподготовки вклинился в нашу оборону и отрезал расположение прокуратуры от наших контрнаступающих частей. В этот момент тов. Гафт получил приказ доставить срочный пакет в штаб Западного фронта. По пути из селения Боровск в город Кондрово авиация противника в числе 6 мессершмиттов бомбила дорогу, ведущую из Боровска в Кондрово. Стараясь проскользнуть через обстрел вражеской авиации, тов. Гафт в 6 часов вечера 31 декабря 1942 года был контужен осколком бомбы. Машина, на которой он следовал, была разбита. Тов. Гафт получил ранение носа и травму головы и в тяжелейшем состоянии был доставлен в передельническую больницу. Пакет был доставлен своевременно».

А потом пришла Победа! Валя со своей любимой и замечательной тетей Феней отправились 9 мая на Красную площадь. Народу там собралось видимо-невидимо. Все радовались, обнимались, целовались. То тут, то там играли гармошки. А высоко-высоко над площадью парил громадный аэростат, на котором висел портрет И. В. Сталина. К вечеру его осветили прожекторами. Вале запомнился тот портрет, а еще торчащие палки, на которых висели галоши, чтобы потерявшие могли их подобрать. При этом, что самое удивительное, на площади не ощущалось никакой толкотни и давки. В атмосфере всеобщего ликования люди словно парили над землей, а если и задевали друг друга, то только ко взаимной радости.

Восемь лет спустя Валентин Гафт с другом Володей Кругловым еще раз попал в огромное скопление народа – при похоронах Сталина. Ребята смогли добраться только до Дома Союзов, а дальше пройти уже не представлялось никакой возможности. Спастись из той жуткой давки им удалось чудом. Забежали в какой-то подъезд и там провели всю ночь. В те дни многие москвичи были затоптаны и задавлены насмерть. Был среди смертельно пострадавших и мальчик из школы № 378, Семен Шляффер. Победное народное столпотворение источало радость жизни, а вот похоронная давка ничего иного, кроме смерти, не могла принести…

В том же победном мае студенческое общежитие превратилось в военный городок. В нем разместили солдат и офицеров, приехавших из Германии для участия в Параде Победы. Из постоянно распахнутых окон звучала патефонная музыка, слышались уже известные фронтовые песни. В общежитие беспрерывно входили и выходили воины-герои, с обветренными лицами, в полинявших гимнастерках, завешанные, как броней, огромным количеством орденов и медалей. У офицеров наград было и того больше. Мальчишки Матросской Тишины и Валя среди них с утра до поздней ночи ошивались возле общежития. И не зря. То и дело из открытых окон вылетали конфеты в ярких немецких обертках, бритвенные лезвия, заграничные открытки. Солдаты с голыми торсами обливали себя водой на улице и брызгали ею на мальчишек. Все весело хохотали от не умещающейся в груди радости: война кончилась! Так на Матросскую Тишину пришла радостная и бодрая мирная жизнь. Но, прежде чем приступить к ее описанию, приведу еще один фрагмент из военного детства Валентина Гафта. И будет он называться коротким, но емким, из четырех букв, словом: «Кино».

Кино

Связь времен – связь света с звуком.

Как постигнуть эту страсть?

Поэтическая мука —

В даль туманную попасть.

В. Гафт

…Моя внучка, не достигнув еще и двухлетнего возраста, произносившая тогда с десяток слов, точнее даже слогов: «папа» – «па», «мама» – «ма», «вода» – почему-то «пу», и так далее – уже свободно управлялась с планшетом, просматривая на нем мультики во время приема пищи. В ХХI веке электронные носители информации вообще, по моему разумению, вытеснили кино на периферию общественного интереса. Похоже, что и Родион Петрович Рачков из фильма «Москва слезам не верит» тоже окажется не прав. Помните его знаменитый диалог с оппонентом: «Ни кино, ни театра, ни книг, ни газет – ничего не будет. Одно сплошное телевидение». – «Ну это вы что-то разгорячились. Театр, тут я согласен, действительно скоро отомрет, но книги, кино?» Так вот интернет, скорее всего, вытеснит и телевидение, не говоря уже о кино. Для людей цветная, движущаяся и говорящая картинка такая же обыденность, как асфальт или мусоропровод. Черно-белое кино до войны, во время нее и после – нечто особое, трудно постижимое.

Все это я веду к тому, что, скажем, моим дочерям, а уж внукам и подавно, никогда не понять восторженных, временами даже бурных воспоминаний Валентина Гафта, связанных с миром кино в период военного лихолетья и после него. Положим, и мое послевоенное детство тоже накрепко связано с волшебным белым квадратом экрана сельского клуба. Но все же не до такой тотальной степени, которая наблюдалась в той же столице военного времени. Несколько десятков кинотеатров Москвы никогда не закрывались. В них всегда стояли очереди.

Из воспоминаний Валентина Гафта: «До войны я в кино, можно сказать, что и не ходил. Во всяком случае, сколько ни напрягаю память, никакой довоенной картины, виденной мной, вспомнить не могу. А в году где-то 42—43-м стал регулярно посещать различные столичные кинотеатры. Мой восторг от того, что я видел на экране, описать словами трудно. Часто, следя за событиями той или иной картины, я почти что умирал от переполнявших меня чувств. Многие фильмы смотрел по многу раз. Особенно запомнилась лента «Иван Никулин – русский матрос». Может быть, потому, что я впервые увидел цветное кино. Уже взрослым я узнал, что картину ту снимали по особому трехпленочному процессу. Технология была сложной до невероятности. Таким способом сняли всего три или четыре фильма, а потом от него отказались. Так что «Никулина» в цвете показывали только в Москве. В картине снимались Иван Переверзев, игравший главную роль Никулина, Борис Чирков, Эраст Гарин, Зоя Федорова. Сюжет такой. Матросы Черноморского флота Иван Никулин и Василий Клевцов возвращаются в свои экипажи. В поезде к ним присоединяются другие матросы. Неожиданно путь эшелону преграждает немецкий десант. Наши мужественно сражаются с немцами и побеждают, но потом вынуждены организовать партизанский отряд, чтобы все-таки пробиться к Черному морю. В это трудно поверить, но во время показа того фильма я плакал, нисколько не стесняясь слез, потому что и другие пацаны тоже втихаря всхлипывали.

Тот же «Подвиг разведчика» я смотрел, наверное, раз 15 или 20, а может, и того больше. Это было потрясающе, грандиозно, непередаваемо, сногсшибательно, чудно! И, как оказалось, те чувства остались со мной на всю жизнь.

Еще один фильм, который буквально перепахал меня всего, вывернул наизнанку – «Первая перчатка». После него я решил заняться спортом. Нашел перчатки и взял себе в спарринг-партнеры самого сильного пацана на улице – Толю Аршинова. У меня появилось бесстрашие, которого раньше за собой не замечал. Потому что я ощущал себя Никитой Крутиковым, которого блестяще сыграл снова-таки Иван Переверзев. Знал я наперечет и других актеров из этой великолепной картины: Владимира Володина, Сергея Блинникова, Надежду Чередниченко, Марию Яроцкую, Анастасию Зуеву, Владимира Грибкова. У него была роль тренера по боксу общества «Мотор» Шишкина. И на какое-то время фраза: «Привет, Шишкин!» – стала чрезвычайно популярной среди москвичей.

А как мы, пацаны, перебивая друг друга, обсуждали увиденные фильмы – уму непостижимо! Бывало, добираемся из «Ориона» до Матросской Тишины. Путь не близкий. И не переставая кричим друг другу: «А помнишь, как он его: здынь – здынь?! А тот тоже не дурак, и ему под дых – ха!» И еще битый час пересказываем то, что лишь недавно все видели…

…Помните, дорогой читатель, вот этот отрывок из культового фильма «Семнадцать мгновений весны»? «Эту картину под названием «Девушка моей мечты» Штирлиц смотрел в шестой раз. Он ненавидел эту картину. Он уже не мог смотреть на Марику Рок и слушать эту музыку. Разумеется, такие вещи не принимаются во внимание. В этом кинотеатре он встречался с дипкурьером по фамилии Свенсон. Сведения, которые сегодня ждал Штирлиц, были крайне важны. Итак, сегодня он в шестой раз посмотрел «Девушку моей мечты» и в шестой раз уехал, не встретив своего агента».

Почему на ум пришел именно этот отрывок? Да потому, что Штирлиц и в седьмой, и в десятый раз мог спокойно купить билет в кинотеатр прифронтового Берлина. И сидеть там почти в полупустом зале. В московских кинотеатрах, повторюсь, всегда в кассах стояли очереди, а залы были переполнены. В этом смысле кино военного времени, пожалуй, самая многозначащая примета и самого грозового времени, и людей, которые мужественно, без тени отчаяния и обреченности преодолевали невероятные трудности, не теряя веру в светлое будущее, в желанную Победу.

Залы не пустовали даже в самые лютые холода, которые случались практически в каждую военную зиму! В некоторых из них во время демонстрации фильмов разгуливали крысы, но зрители совершенно не пугались. И в то же самое время, перед каждым вечерним сеансом в фойе выступали джазовые оркестры, пели эстрадные исполнители, играли пианисты.

Вот что вспоминает певица Ружана Сикора: «Зимой в кинотеатрах было ужасно холодно. Особую трудность испытывали музыканты, играющие на духовых инструментах, их губы примерзали к мундштукам. А смазать жиром нельзя было – исчезал звук. Пианисты отрезали в перчатках пальцы, чтобы все же чувствовать клавиши. И все музыканты тепло одевались, стояли в валенках. Я же, как певица, не могла себе этого позволить и всегда выступала в концертном костюме, в туфлях на высоких каблуках. Вся сложность была лишь в том, чтобы по ступенькам взобраться на ледяную эстраду. Выдыхаемый множеством людей воздух от мороза превращался в наледь. И моя хитрость заключалась в том, чтобы каблуками проделать в наледи небольшие ямки, в которых можно было стоять устойчиво».

«Сегодня я пришла в аллею нашей встречи,/ Где над обрывом вьется дикий виноград,/ Был по-осеннему прозрачен тихий вечер,/ И синим сумраком окутан старый сад./ Издалека чуть слышен мертвый шум прибоя,/ И шелестит листвой каштан над головой,/ А где-то в море, чуть качаясь над водою,/ Плывет корабль твой, озаряемый луной./ Пусть нет тебя, ты далеко в просторах моря,/ Где волны грозные во тьме ночной шумят./ Тебя я вновь, любимый, в той аллее встречу,/ Где над обрывом вьется дикий виноград./ Я жду тебя и знаю, в тихий летний вечер/ Опять придешь, мой друг,/ Ты в этот сад».

«Я жду тебя» – так назывался самый популярный шлягер в исполнении Ружаны Сикоры. Чаще всего певица выступала в центральном столичном кинотеатре «Художественный», и юный Валентин Гафт не раз слушал ее исполнение. Помнит с тех далеких пор эту незамысловатую песенку военной поры и может, при случае, даже сам спеть «Я жду тебя» под настроение. На вечерние сеансы, правда, дети «до шестнадцати лет» не допускались, и Гафту приходилось прибегать к невинной хитрости: он одалживал у старших ребят комсомольский значок – а всякий его обладатель автоматически как бы считался взрослым, к тому же и выглядел Валентин старше своих лет. Отстоял очередь, купил билет и – милости просим на вечерний сеанс. Но в фойе начиналось испытание, преследовавшее его практически до десятого класса. Всякий раз он должен был решать дилемму: покупать мороженое или бутылку сладкой газированной воды. Прибрести то и другое удавалось нечасто, хотя мама не скупилась на развлечения сына. Выросшая в многодетной семье (двенадцать детей!), она была обделена детскими радостями, поэтому безоглядно баловала единственное чадо вплоть до его поступления в вуз. Впрочем, родители баловали его и потом. Признаться, я даже несколько дивлюсь тому сермяжному обстоятельству, что из Валентина Иосифовича в итоге не вырос ни маменькин сынок, ни мягкотелая податливая личность. Наоборот, вырос боец, человек со стержнем в характере, способный к настоящему поступку.

Двор и окрестности

Я школу прогулял на стадионах,

Идя в толпе чугунной на прорыв,

Я помню по воротам каждый промах,

Все остальные промахи забыв.

В. Гафт

Многие послевоенные воспоминания моего героя накрепко связаны с его домом, двором и окрестностями, наиболее значительными из которых считались студенческое общежитие на Стромынке и любимый парк «Сокольники». Туда он ходил кататься на коньках, не страшась никаких бандитов, которых в послевоенной Москве действительно наблюдалось с избытком. Собственно, и его двор на Матросской Тишине тоже считался бандитским. Валентин Иосифович до сих пор помнит клички некоторых наиболее известных блатных и воров: Свист, Аршин, Пигарь… Примечательно, что и все сверстники Гафта, москвичи, как правило, вспоминают про собственные бандитские дворы. Что и неудивительно. Послевоенная Москва бурно развивалась, притягивая к себе не только строителей-созидателей, но и различные противоправные элементы. Так что знаменитый фильм Говорухина «Место встречи изменить нельзя» возник не на пустом месте. Потому он так правдив и достоверен.

Все мальчишки любят подражать сорвиголовам, людям фартовым, а то и безбашенным. Валентин исключением не являлся и часто завязывал дружбу с представителями уличной шпаны, с теми ребятами, которые могли «держать мазу» за него – защищать, выгораживать, поддерживать. При этом всегда стремился доказать, что и сам не лыком шит. Поэтому регулярно шел на «стычки», участвовал в драках и всегда приходил домой, к ужасу сердобольной мамы, с синяками и фингалами. Не единожды терял в драках зубы. Последний раз ему выбили зуб аккурат накануне поступления в студию МАХ. Юноша приуныл не на шутку: кто же примет беззубого в артисты? И тогда отец повел его к знакомому стоматологу, который вставил золотую фиксу. К слову, в вой– ну и после нее именно золотая фикса считалась наиболее распространенным свидетельством того, что ее обладатель каким-то образом принадлежит к блатному миру. Как бы там ни было, но Гафт целых два курса «вышагивал» по студии, сверкая золотым зубом. Потом преподаватели заставили поменять его на белый.

…Однажды Валя шел в школу на пионерский сбор в беленькой рубашечке и в красном галстуке. Ему очень нравилась именно такая форма одежды и сочетание именно этих цветов. Ну, так вот, шел он, весь такой из себя нарядный, красивый. А навстречу – Володя Чистов по кличке Чистый, хулиган на велосипеде. Подъехал и, тыча пальцем в галстук, сказал язвительно: «Ну, ты, че селедку надел?» Валя, не задумываясь ни доли секунды, хуком, как заправский боксер, врезал наглецу по физиономии. У Чистого моментально под глазом, как воздушный шар, стал надуваться красный фингал. Шар был огромный, и оба пацана испугались. Плачущий Вовка заорал и убежал на другую сторону улицы, а Валя с гордым видом, пошел на свой пионерский слет, приговаривая про себя: «Знать, я не трус и не сопляк плаксивый, как Володька».

С некоторых пор пионер Гафт стал наблюдать за собой удивительную способность собирать свою волю в кулак, мобилизоваться в нужный момент. Напротив пустыря, где пацаны с Матросской Тишины часто играли в футбол, жила одна прелестная девушка, которая очень нравилась Валентину. Ее звали Дина Василенок. Пройдут годы, и она станет доктором физико-математических наук. И однажды признается, что зря в свое время не обращала внимания на Валика Гафта, который был младше ее всего на год. Тогда, надо честно признать, играл он в футбол не самым лучшим образом. Однако когда в окне появлялась Динка, Валя мгновенно преображался. У него даже менялась фигура, появлялась неожиданная скорость в ногах, и бил он с такой чудовищной силой, что ребята удивлялись. Мало того, он начинал кричать на своих товарищей, на которых обычно не смел даже повысить голоса, потому что они были старше и сильнее: «Мне давай, идиот! Неужели не видишь, в какой я забойной позиции?» Дина отходила от окна, и у Гафта тут же исчезало футбольное мастерство: он становился робким, неуклюжим и вялым. Но стоило девушке опять появиться в окне, как он снова каким-то не своим, весьма грубым и сиплым голосом орал на всю округу: «Мяч – мне! Ну вот я здесь!» И забивал голы. В виде ремарки хочу повторить, что он с детства умеет сосредотачиваться, концентрировать себя на выполнение какой-либо задачи. Хотя учился Валя плохо, но в экстремальных ситуациях, когда, скажем, на экзаменах брал билет, умел быстро собраться, вспомнить все обрывки и осколки своих хилых знаний и выдать «на гора» вполне приемлемый результат.

…Такие люди, как Гафт, редко, но встречаются. У меня в военном училище был приятель Володя В. Как-то он, сдавая экзамены по истории античной литературы, заметил преподавательнице (между прочим, кандидату наук по разным мифам), что, на самом деле, вся эта антика уже давно есть аппендикс человеческой культуры и никому не нужна. Возмущенная столь неслыханной дерзостью и пренебрежением к ее любимому предмету, кандидат пошла на курсанта в атаку, надеясь влепить наглецу двойку. Не на того напала! В течение часа он все-таки доказал ей свою правоту, и женщина согласилась, что да, античная литература, в самом деле, есть пусть и не аппендикс человеческой культуры, но вещь не самая нужная людям вообще и военным в частности. Выйдя из аудитории, потный, разгоряченный и усталый Володя показал всему собравшемуся курсу пятерку в зачетке. Вытерев лоб, заметил примирительно:

– Вообще-то я, конечно, спорол херню на постном масле. А с другой стороны – чего она залупилась?

Валентин Гафт тоже с самого детства обладает поразительной цепкостью ума, вместе с врожденным необыкновенным воображением. Это сочетание и дало ему спустя многие годы возможность блестяще играть в театре и кино, писать удивительные неподражаемые эпиграммы. Но мы, как говорится, сильно «забежали наперед»…

Предощущение театра

Душой задуманная мысль,

Стрелой умчавшаяся ввысь,

Мечта моя, лети!

Но не пустой ко мне вернись,

Я буду ждать, не торопись,

Счастливого пути!

В. Гафт

Валентин Гафт начал заниматься в школьной самодеятельности где-то в классе седьмом или восьмом. Именно в те времена у него однажды ночью возникла неожиданная и странная в силу полнейшей случайности мысль стать артистом. Потому как ни малейших предпосылок к подобному выбору ни в семье, ни в его окружении не наблюдалось. И тем не менее в его мозгу искрой сверкнуло: непременно стану артистом, ведь ничего на свете лучше и проще нет. Это было настолько потрясающее открытие, что Валя, по примеру Архимеда, чуть не заорал среди ночи: «Эврика!» Господи, да какое же это счастье обладать профессией, где ничего не надо знать, ни о чем не думать, не беспокоиться, а только выходить на сцену и торжественно произносить: «Кушать подано!» И ты – всегда при деле, к тебе все относятся с почтением, более того, тебе еще будут платить хорошие деньги. О том, что можно в артистической профессии достичь каких-то больших высот, стать знаменитым – такой мысли у Валентина никогда не наблюдалось, пожалуй, что до самой школы-студии. Его просто прельщала, как казалось, примитивная возможность получить высшее образование без элементарнейшего напряга, не сдавая экзаменов ни по математике, ни по физике. Тем более что учился Гафт в основном ни шатко ни валко. Но еще более удивительно то, что столичные театры он посещал крайне редко.

Один такой коллективный поход в гости к Мельпомене ему все же запомнился. Их всем четвертым или пятым классом повели в детский театр на спектакль Сергея Михалкова «Особое задание». Валя сразу поверил буквально всему, что происходило на сцене. Как только прозвучала первая реплика, театр для него прекратился, и началась увлекательная жизнь по ту сторону рампы, где плоские декорации, изображавшие зелень, казались настоящим лесом, а переодетые в мальчиков женщины, которых называют травести, были настоящими пацанами. Собственно, с чего начиналось сценическое действие и чем оно в итоге закончилось, не имело сколь-нибудь существенного значения. Он сделал для себя главное открытие, которое теперь, на дистанции огромного времени, видится судьбоносным, определившим дальнейший жизненный выбор, – Валентин понял, что ходить сюда будет всегда.

Второй раз подобное озарение случилось с ним, когда он уже снимался в кино. То была довольно нашумевшая картина «Убийство на улице Данте». Для съемок группа выехала «за границу» – в Ригу. Молодых артистов Михаила Козакова и Валентина Гафта уже маститые актеры Ростислав Плятт и Елена Козырева пригласили в ресторан. На сладкое подали нечто белое. Валентин подумал было, что это манная каша, но когда попробовал, сразу понял: отныне «это» он будет есть всегда и по возможности три раза в день. Как вы уже поняли, это были взбитые сливки…

Шахматы

Победу на доске одерживали слева,

Пробилась в Королевы пешкадева,

И Правый пал Король пред ней.

Но, цвет лишь изменив

И не убавив гнева,

Встает Король, с ним рядом Королева,

И снова рвутся жилы у коней

Опять трещат ладьи, и из слонов гора

Уже давно лежит у кромки поля,

Но пешки Левые на трон не рвутся боле

Им Правых поздравлять пора!

В. Гафт

В 1948 году шестым в истории шахмат и первым советским чемпионом мира стал Михаил Ботвинник, благодаря которому многие советские люди натурально «заболели» шахматами. Увлечение 64 клетками было повальным, едва ли не в каждом столичном дворе устраивались шахматные турниры, а шахматная доска под мышкой для москвича стала столь же обыденной, как зонтик над головой. Во дворе Гафта в шахматы играли все. Разумеется, и Валентин приобрел себе шахматную доску. Правда, стоящего шахматиста из него не получилось. И причиной тому – отдельная, почти невероятная история.

В том же подъезде, что и Гафт, на первом этаже жил Юра Крюков. В одной из драк он выбил Вале зуб, что было совершенно справедливо – Гафт сам напросился на «стычку». А по соседству с Крюком жил законченный блатняга по прозвищу Киса. Вечно хитро улыбающийся, он представлял из себя ходячую картинную выставку, поскольку просидел в тюрьме несколько лет, и там его буквально изуродовали татуировками. Валя часто ходил к Юрке слушать пластинки на патефоне. Мама дружка обожала эстрадную музыку и покупала пластинки пачками. Для сына она приобрела большой аккордеон, и Юрка очень быстро научился на нем весьма прилично играть. Другими словами, квартира Крюка стала со временем для Гафта миниатюрным концертным залом. Однажды он зашел в этот «зал» и застал там играющих на кухне в шахматы Юру и Кису.

– Пацаны, научите и меня играть

– Да о чем базар! – широко улыбнулся Киса. – Садись и мотай на ус.

Смышленый парнишка Гафт очень быстро овладел «шахматной премудростью». Тем более что дружки его наперебой хвалили и даже дивились его «соображалке».

– Ну все, – подытожил Киса, – ты уже наблатыкался в игре вполне достаточно. Так что иди давай в психбольницу. Там, как это тебе ни покажется странным, есть очень много хорошо играющих.

Валя и отправился со своей доской в больницу, которая находилась на той же улице, и сразу нашел себе партнера. Они устроились играть на небольшой скамеечке под гигантским деревом. Валя быстро поставил любителю мат. На место проигравшего сел другой выздоравливающий, потом пятый, десятый. И всем новоиспеченный мастер Валя ставил быстрые победные маты. Лишь одиннадцатый соперник вдруг приставил два пальца ко лбу и задумчиво произнес, почти как одноглазый шахматист из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова: «Позвольте, товарищи, но мне сдается, что в шахматы играют как-то по-иному». Если бы Гафт к тому времени прочитал знаменитый роман из великой дилогии, то, конечно бы, заметил сомневающемуся по примеру Остапа Бендера: «Сдавайтесь, сдавайтесь, что за кошки-мышки такие!» Но романа он не читал, поэтому лишь снисходительно улыбнулся – что взять с больного? А, между прочим, выздоравливающий-то оказался прав. Дружки научили Гафта конем играть как слоном, ладьей – как конем, ферзем – как пешкой, ну и так далее. Валя сразу же охладел к шахматам и снова (уже серьезно) взялся за них лишь в школе-студии МХАТа.

Люди, помогавшие мечте

Спасибо всем, кто нам мешает,

Кто нам намеренно вредит,

Кто наши планы разрушает,

И нас обидеть норовит!

О, если б только эти люди

Могли понять, какую роль

Они играют в наших судьбах,

Нам, причиняя эту боль!

Душа, не знавшая потери,

Душа, не знавшая обид,

Чем счастье в жизни будет мерить?

Прощенья радость с чем сравнит?

Ну, как мудреть и развиваться

Без этих добрых злых людей?

Из ими созданных препятствий

Возникнут тысячи идей,

Наполненных добром и светом!

И повторю я им сто раз:

Спасибо вам за все за это,

Ну, что б мы делали без вас!

В. Гафт

Театр оперетты

В школьной самодеятельности Валентин Гафт играл исключительно женские роли. Иных вариантов для него не существовало – школа-то была мужская, и потому мальчики работали словно в японском театре кабуки: за себя и за слабую часть рода человеческого – девочек. Сколько их сыграл, Гафт уже не помнит. Но роль невесты в чеховском «Предложении» до сих пор полагает своим лучшим достижением. Встречались, конечно, сложности при исполнении, как, например, волосы от пышного парика все время лезли в рот. Однако по факту невеста получилась что надо. Ребята, игравшие соседей-помещиков Ломова и Чубукова, явно потерялись на фоне гротескной игры Валентина. Довольные учителя и даже директор школы очень хвалили его и наперебой щедро сулили ему славное артистическое будущее. Но усердствовали они напрасно. Валя любил самодеятельность и по весьма шкурным соображениям. Благодаря ей можно было часто прогуливать школьные занятия по уважительной причине. Дело в том, что театральные костюмы для самодеятельных спектаклей школа шить не могла, на это не отпускались средства. Поэтому дирекция заключала шефские договора с определенными столичными театральными коллективами, которые выдавали реквизит, что называется, напрокат и бесплатно. Правда, таких щедрых театральных дирекций было мало, а самодеятельные коллективы в послевоенной Москве работали практически при каждой мужской и во многих женских школах, вот и приходилось за две-три недели до школьной постановки самодеятельным артистам-ученикам дежурить в «Эрмитаже», чтобы получить костюмы, порой даже ночью. В таких очередях Валентин впервые в своей жизни попробовал на вкус дешевый портвейн «777». Пил его с пацанами «для сугреву», так как костюмы обычно выдавались в самый последний момент. Ребята спешно возвращались в школу, на скоростях переодевались, гримировались и выходили на сцену.

Вкус и даже страсть к лицедейству входили в юношу Гафта не только через школьную самодеятельность. С некоторых пор он пристрастился посещать и московские театры. Любимым для него на долгие годы стал Театр оперетты. Не в последнюю очередь, наверное, еще и потому, что там в буфете торговала мороженым подруга его замечательной тети Фени – Аннушка. А Валя в то время любил мороженое, прости господи, не меньше, чем театр. Он знал и понимал в нем толк. И даже сейчас, глубоко въехав в девятый десяток лет жизни, может без труда перечислить наименование столичного мороженого первых послевоенных лет: мороженое фруктовое в картонном стаканчике, эскимо на палочке, молочное, крем-брюле, шоколадное, сливочное в брикетах на вафлях, рожок, сливочное в вафельном стаканчике с кремовой розочкой, пломбир в вафельном или картонном стаканчике, ленинградское, шоколадный батончик с жареными орехами, лакомка в шоколадной глазури. И, наконец, самое дорогое – за 4 рубля 80 копеек – пломбир в брикете, 250 граммов.

Стыдно признаться, но он еще с утра, на первом уроке уже зримо представлял себе, как вечером пойдет в театр и там, в начале второго действия, после антракта, перед его носом в темноте возникнет вафельный стаканчик. А сверху у него, почти вываливаясь, будет красоваться белый шарик изумительно вкусного, бархатного мороженого с разными оттенками: шоколадным, малиновым, сливочным. То уникальное послевоенное мороженое не сразу, а как-то удивительно медленно таяло во рту. Для Валентина это представлялось наслаждением несказанным. Особенно в сопровождении музыки Дунаевского или Милютина, а иногда Штрауса. Он видел себя тогда поочередно в образе того или иного опереточного героя. Неудивительно и то, что знал все оперетты наизусть, весь состав труппы, мог исполнить любую, даже самую сложную партию, скажем, того же Мистера Икса из «Принцессы цирка». Потом Валентин Гафт стал водить в театр своих многочисленных школьных и уличных друзей. Они поначалу, как правило, отнекивались: да ну ее, скукотища! И тогда он, как шулер из рукава достает джокер, выкладывал свой главный козырь: «Но ведь там великолепное, потрясающее мороженое!» Крыть дружкам было нечем. Они шли в оперетту, смотрели и слушали ее, ели мороженое и… влюблялись. Разумеется, сначала в мороженое, потом в сценическое действие. А друг Валентина Эдик Положий катастрофически влюбился в одну актрису и долгое время настойчиво преследовал ее на выходе из служебного входа. В школе из-за такого диковинного увлечения случился большой скандал, закончившийся, к счастью, вполне мирно.

Если быть откровенным до конца, то Валентин Иосифович временами ностальгически думает о том, что ему надо было все же стать артистом оперетты. До сих пор для него остаются образцами такие артисты, как Григорий Маркович Ярон, Серафим Михайлович Аникеев, Игнат Игнатович Гедройц. Хотя, если опять же честно, в школьные годы ему больше всего нравились комики. Когда Гафт сейчас встречается с работниками Театра оперетты, они удивляются, как хорошо, как досконально и в подробностях он знает его историю, помнит не только ведущих актеров, но средний и низший состав труппы. Верный своей ироничной парадоксальности, он «честно признается», что решающую роль тут сыграло замечательное столичное мороженое. А когда остается один на один со своими мыслями, то всегда думает об оперетте как о чем-то удивительно светлом, замечательном и радужном. Но – не сбывшемся. И, видит Бог, автор сих строк понимает Гафта, как редко кто может его понять…

В офицерской молодости я был делегирован на общественную работу во Всероссийское театральное общество. Там, в Доме актера имени А. А. Яблочкиной, впервые познакомился с Валентином Гафтом и Ольгой Остроумовой, о чем речь еще впереди. А пока же о своем, о не сбывшемся. Как-то мы устроили творческий вечер лучшего баса России, а пожалуй, что и лучшего баса в мире, народного артиста СССР, Героя Социалистического Труда Евгения Евгеньевича Нестеренко. Певец прибыл вместе с женой Екатериной Дмитриевной. Она как расторопная клуша бегала вокруг него, опекая каждый шаг своего «Женечки». Мы с девчатами из бригады Большого театра в это время готовили фуршетный стол в большой гримуборной. Дурачась, я пародировал вокальную разминку Нестеренко, которую удалось подслушать. То, что я изображал голосом, на письме передать невозможно. Девчата веселились вовсю. И вдруг их лица стали каменными. Оборачиваюсь – на пороге супруги: гневная Екатерина Дмитриевна и сконфуженно улыбающийся Евгений Евгеньевич. Описать то мое состояние тоже нельзя. Весь вечер я чувствовал себя каким-то побитым. Однако под занавес встречи Евгений Евгеньевич отвел меня в сторонку и поинтересовался:

– Скажите, Михаил, а вам никогда не приходило в голову серьезно заняться пением?

Второй раз за вечер я испытал состояние рыбы, выброшенной на сушу. Но, помнится, промямлил что-то относительно собственного возраста, моего капитанского звания, службы в «Красной звезде» и двоих детей. А главное – я ведь даже нотной грамоте не обучен!

– Между тем у вас есть определенные данные, и их можно было бы развить. Правда, пришлось бы много работать. Но я ведь тоже не транзитом после школы попал в консерваторию. И в военном училище учился, потом инженерно-строительный институт окончил и несколько лет прорабом поработал. Так что было бы у человека желание, а достичь можно всего.

Это святая правда, но не всегда получается, как у того же Гафта. Ведь у него тоже и великолепные певческие данные, и колоритный сценический типаж, и неизбывная любовь к оперетте. А вот не случилось…

Моргунов

В десятом классе Валентин Гафт стал уже вполне серьезно задумываться над тем, что для поступления в театральный институт надо как-то улучшить свою «профессиональную» подготовку и хотя бы вникнуть в азы артистического ремесла. К тому времени он уже избавился от примитивного взгляда на театр и кино. Во всяком случае, понял главное: стать артистом вовсе не так-то просто. Более того, не каждому это занятие по плечу. А уж ежели ты решился посвятить сцене жизнь, то надо пахать на ней, как Папа Карло.

В доме Гафта проживал Женя Моргунов. Его отец рано покинул семью, и матери пришлось воспитывать сына одной. Она много работала, чтобы свести концы с концами: на заводе, санитаром в роддоме Остроумовской больницы. Жене тоже пришлось с 14 лет трудиться. На заводе «Фрезер» он обтачивал болванки для артиллерийских снарядов. В войну и первые послевоенные годы Моргуновы сильно голодали. Однажды мать привезла пачку масла. Женька не удержался и съел ее целиком, без хлеба. «Скорая» еле откачала пацана. С тех пор у него нарушился обмен веществ, приведший к сахарному диабету. Щедрая семья Гафтов чем могла помогала Моргуновым. Обычно мама соберет пакет со съестным и отправляет Валю к соседям. А Женя откроет дверь, заберет пакет и тут же ее закроет.

Моргунов отличался неуживчивым, резким и даже дерзким характером. В 1943 году он написал письмо Сталину, в котором просил зачислить его в театральное училище. И его действительно зачислили в училище при театре Таирова. Однако он проучился там всего год и перевелся во ВГИК на актерский факультет к Сергею Герасимову. По окончании института Женю зачислили в Театр-студию киноактера. Через пару лет он перебрался в Малый театр, а затем снова вернулся в Театр киноактера. При всем этом вот как отзывался о Моргунове великий кинорежиссер Александр Довженко: «Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но если в экспедиции застрянет машина, Моргунов тут же ее вытащит. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но Моргунов прекрасно переносит жару и холод, и если надо – неприхотлив в еде. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но он прекрасно умеет доить корову и переносит на ногах грипп. Такой, как Моргунов, в экспедиции незаменим. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но вы-то знаете, талантлив ли Моргунов».

К тому времени как Валя Гафт решил обратиться к Жене Моргунову за поддержкой и помощью, слава последнего гремела уже не только в столице, но и далеко за ее пределами. Всесоюзную известность молодому артисту принесла роль вымышленного персонажа, предателя Евгения Стаховича в фильме «Молодая гвардия», который снял Сергей Герасимов. Стахович настолько запомнился публике, что Моргунова не единожды на улице преследовали мальчишки, полагающие, что выследили предателя.

К Моргунову в гости периодически наведывались Владимир Иванов – Кошевой, Инна Макарова – Шевцова, Сергей Гурзо – Тюленин, Нонна Мордюкова – Громова, Георгий Юматов – Попов, Вячеслав Тихонов – Осьмухин и другие молодые актеры, прославившиеся благодаря фильму «Молодая гвардия». Зашел однажды и Гафт, сбивчиво изложил цель своего посещения. Моргунов, к его чести, не высмеял дерзких намерений соседа. Но и сколь-нибудь существенной помощи тоже не оказал. В этом смысле куда более действенной оказалась поддержка Володи Круглова, о котором уже упоминалось.

Круглов

В книге А. Звягинцева и Ю. Орлова «От первого прокурора России до последнего прокурора Союза» находим: «Алексей Андреевич Круглов родился в деревне Семкино Калужской губернии. В 1931 году комсомольца Круглова мобилизовали на работу в милицию. Окончил Московские областные юридические курсы Наркомюста РСФСР. Его взяли в аппарат прокуратуры Московской области. К началу Великой Отечественной войны Алексей Андреевич окончил Всесоюзную правовую академию. Ему поручили руководить группой по делам несовершеннолетних. Работа по предупреждению детской безнадзорности и беспризорности была тогда чрезвычайно актуальной. Сотни тысяч обездоленных войной детей и подростков, потерявших своих родителей, скитались по стране, нередко совершая тяжкие преступления. А летом 1949 года его выдвигают на должность прокурора Московской области. Через пять лет он уже прокурор РСФСР.

В личных отношениях Алексей Андреевич был, по отзывам знавших его людей, общительным, простым и доступным. В то же время очень строго относился к своим подчиненным, требуя своевременного, точного и безупречного выполнения всех заданий и поручений. Его критические замечания были подчас резки и остры, но никто не мог пожаловаться на то, что они были несправедливы. Сам он работал всегда исключительно много – к этому привык за годы войны и трудные послевоенные годы, когда нельзя было ни на минуту расслабляться.

Работавший вместе с Алексеем Андреевичем Кругловым более 17 лет в Прокуратуре РСФСР и юридической комиссии И. Осипенко вспоминал: «Никогда он не допускал поверхностного, легкого подхода к решению вопросов. Глубокий анализ, законность, юридическая грамотность – главные условия, которые, по его мнению, должны были сопутствовать рассмотрению любого дела. Меня восхищало то, как хорошо он понимал людей. Алексей Андреевич очень ценил в сотрудниках честность и правдивость, но строго поступал с теми, кто проявлял двуличие и безнравственность. Скромный и требовательный к себе, он умел ценить и беречь добросовестных работников».

Вале Гафту отец Круглова запомнился тем, что часто приезжал домой обедать. Сначала в «эмке», а потом уже – в «Победе». Он входил в подъезд весь такой суровый, озабоченный, мощный, в белых бурках, шинели, очень похожий на артиста Абрикосова, когда тот играл в кино генералов. По внешности это был красивый человек, но когда он появлялся, становилось страшновато. От него словно веяло чем-то прокурорским. Зато с Володей Валя всегда чувствовал себя раскованно и свободно, несмотря на то что принадлежали ребята все же к различным слоям советского общества. Кругловы жили в отдельной большой трехкомнатной квартире. В их разговорах Валя часто слышал: «Поедем на дачу, приехали с дачи…» А что такое дача, он даже не представлял себе. Но наверняка что-то роскошное, привлекательное и недоступное простому люду. Володя Круглов и одевался не так, как остальные его сверстники. Он всегда носил модные пиджаки, роскошные брюки, желтые ботинки, белые носки и разноцветные галстуки. Но вот странное дело: ни у Вали, ни у других ребят «модные прикиды» Круглова совершенно не вызывали никакой зависти, а, наоборот, уважение, так как все считали это вполне естественным. Тем более что сын прокурора был очень даже неплохим парнем. Он умел смешить, шутить, проявлял завидное остроумие. Как-то ребята катались на катке в Сокольниках. Валя изрядно ухайдакался. Весь раскраснелся, шапка у него съехала в одну сторону, шарф – в другую. Круглов пристально наблюдал за товарищем, а потом заметил: «Валя, в тебе есть что-то необычное, артистическое». А еще спустя какое-то время вновь поднял «артистическую тему», но уже на новом ее витке: «Знаешь что, Валя, я долго думал над твоим желанием податься в артисты и решил к тебе присоединиться. Артистами мы с тобой обязательно станем. Но для начала позвоним Андроникову и возьмем у него устные рассказы. Отец очень высокого мнения об этом человеке. А он толк в людях понимает получше нас с тобой».

Андроников

Ираклий Луарсабович Андроников был на слуху и у Вали Гафта. Он часто посещал клуб студенческого общежития на Стромынке. Там обычно показывали хорошие кинофильмы, организовывали встречи с известными артистами. Попасть в студенческий клуб представлялось весьма затруднительным делом, но Валю обычно прихватывал с собой одноклассник Анри Бронштейн, отец которого был директором этого клуба. Когда ребята уже учились в девятом классе, на Стромынке должен был выступать Андроников. С билетами образовалась такая напряженка, что даже Анри оказался бессильным как-то помочь. Выручил опять же Круглов. Он предложил: «А давай мы с тобой, Валя, подождем его у черного хода и попросим, чтобы он нас провел».

Пацаны по такому случаю и оделись соответственно. Валя обулся в отцовские валенки и надел поношенный полушубок. Володя – старое отцовское габардиновое пальто. Служебный вход клуба представлял собой облезлую дверь с тыльной стороны помещения. А все подходы к нему завалило снегом, который никто не убирал. Круглов и Гафт заняли удобную позицию для наблюдения. Вскоре подъехал «ЗИМ». Из него вышел натуральный барин – как Шаляпин на картине Кустодиева, только с тростью – и быстро зашагал к служебному входу. Сомнений в том, что это именно Андроников, не оставалось. Ребята кинулись ему на перехват по глубокому снегу с глупейшей просьбой: «Дяденька, дяденька, возьмите нас с собой!» Выговорить его имя-отчество – Ираклий Луарсабович – они никак не могли. Хотя оба уже изредка тренировались в произношении скороговорок, типа: «Карл у Клары украл кораллы», но с испугу все позабыли. Широко шагающий «дяденька», не поворачивая головы, коротко кинул: «Следуйте за мной!» Открылась дверь, и оттуда, как из сельской бани, повалил густой пар – зал клуба не имел вытяжки. От большого количества распаренных студентов воздух в помещении, казалось, можно было потрогать. Только ребята всего этого не замечали. Они как завороженные следовали за «дяденькой». Разделись оба за кулисами, повесили свое барахло рядом с роскошной шубой Андроникова и спустились в зрительный зал. Сесть там можно было только на полу. И началось необыкновенное, фантастическое действо! Ничего даже близко напоминающего это феерическое зрелище Валя в своей жизни еще не переживал. Как Андроников рассказывал! Он витийствовал, нет – колдовал над публикой. Говорил вроде бы простые и даже незамысловатые слова, но как он их произносил!

Спустя примерно год Гафт и Круглов, уже точно определившись со своим артистическим призванием, сидели на квартире последнего и строили грандиозные планы по штурму театральных столичных вузов. Володя расхаживал по комнате, привычно поглаживая свою горбатенькую переносицу, и безапелляционно вещал: «Валя, я глубоко убежден, что, заполучив устные рассказы Андроникова, мы с тобой без труда сдадим экзамены в ту же Школу-студию МХАТ. Ты только представь себе: все читают «Стрекозу и Муравья», Пушкина или Маяковского, а мы с тобой выдаем рассказы Андроникова. Да ведь до такого никто в мире не додумается!» «Володька, ну ты, и мертвого уговоришь. Но тут, понимаешь, какая закавыка. Как мы с тобой выйдем на Андроникова?» – парировал Гафт. «Не переживай, батя раздобыл для нас телефон Ираклия Луарсабовича».

И ребята позвонили «дяденьке». На другом конце провода им коротко ответили: «Приезжайте». Гафт с Кругловым пулей помчались на улицу Беговую. С четной ее стороны пленные немцы возвели несколько десятков двухэтажных домов. В одном из тех желтых построек находилась квартира Андроникова. (Пройдут многие годы. Возведенные немцами домишки снесут подчистую. На их месте взметнутся многоэтажные дома. В одном из них, аккурат напротив метро «Беговая», Гафт сам получит квартиру. И каждый раз, выходя из подъезда, будет вспоминать Андроникова…)

Ребят усадили в коридоре и велели подождать: у Ираклия Луарсабовича был посетитель. Налили им киселя или компота – к общему знаменателю относительно сладкой жидкости они так и не пришли. Тут же в коридоре две девочки играли в куклы, совершенно не обращая внимания на «больших дядь». Когда дверь в кабинет писателя приоткрывалась, был виден профиль посетителя. Володька сразу признал в нем Вертинского. Конечно, это был никакой не Вертинский, но Валя согласился. Ведь он во всей этой сомнительной затее исполнял роль ведомого, а ведущим, как всегда, выступал Володька. Когда их запустили в кабинет, Круглов в своей гнусавой манере стал излагать суть визита…

Много лет спустя Гафт вспоминал: «Я никогда не видел такого количества книг и никогда не видел таких больших кожаных кресел. Письменный стол завален книгами, но было как-то красиво, уютно. Мне казалось, что я сижу в кресле и не достаю ногами пола. Володя сидел напротив и объяснял, зачем мы пришли. Андроников превратился в того Андроникова, которого мы видели тогда в студенческом клубе. Не бытовым, как обычно разговаривают, а таким актерским голосом он сказал, что артистами нам быть не следует. «Зачем? Кого вы будете играть, мальчики: рабочих, колхозников? Отелло вы не сыграете никогда», – и погладил меня по голове. А потом стал рассказывать что-то, чуть ли не проверяя на нас свои устные рассказы. Говорил о Шаляпине, о Сулержицком, жестикулировал, показывал. Это продолжалось, как мне показалось, до самого вечера. В конце концов, Андроников сказал: «Устных рассказов дать не могу по той простой причине, что они устные, но если вы так хотите и решили поступать, я могу вам посоветовать вот что: запомните, артисты – люди малообразованные, книг не читают. Чтобы было все органично и просто, вы выйдите, назовите какого-нибудь автора с потолка, допустим, Петров, «Как я пошел первый раз на свидание». И прямо от себя говорите любой текст, например: «Сегодня я вышел из дома рано, у меня должно было состояться свидание с девушкой, я надел свой самый лучший костюм, вышел из подъезда, но вдруг заметил, что моросит дождик…» и так далее. И все это будет органично и просто. Главное – рассказывать». Вот такой он дал совет, и на этом мы расстались. Это было в 1952 году.

Спустя несколько лет, будучи студентом второго курса, я поехал в Ленинград знакомиться с достопримечательностями города: Эрмитажем, Русским музеем. Проходя мимо гостиницы «Европейская» и филармонии, я увидел Андроникова, выходившего после своего концерта и окруженного огромной толпой. Он шел в распахнутом пальто и зимней шапке. Его поздравляли, он широко улыбался и был счастлив. Протиснувшись сквозь толпу, я встал перед ним и сказал: «Это я, здравствуйте! Я уже студент Школы-студии МХАТ». По-моему, он меня и не узнал, но ответил: «Да, очень хорошо, поздравляю, заходите в гостиницу, попьем чаю». Да, он действительно так сказал, но я, конечно, не пошел пить чай в гостиницу… Куда мне, здесь такие люди… И я, зажатый, бросился бежать со всех ног. После этого я видел Андроникова на эскалаторе в метро, в Москве. Мы двигались в разные стороны. Я хотел его окликнуть, но, как в школьные годы, не мог выговорить трудное отчество. Это была необыкновенная встреча, мы вздернули руки и долго махали друг другу, пока он поднимался вверх, а я спускался вниз.

Но самое интересное произошло потом, когда он был уже тяжело болен. Я его увидел в Доме актера, когда уже был артистом, кое-что сыграл, меня уже кое-кто знал. В ответ на мое приветствие он сказал: «Ой, я так рад вашим успехам, я все помню, я рад, я о вас слышал». Он никогда не видел меня в театре, и вообще с тех пор мы никогда с ним не разговаривали. Но вот спустя много лет, когда Андроникова уже не стало, Виталий Вульф поведал эту историю дочери Андроникова. Ее реакция была удивительной: «Господи! Эту историю о том, как пришли два мальчика с просьбой дать устные рассказы, папа очень часто рассказывал дома, он внимательно следил за ними и говорил, что один из них будет артистом».

Два года назад я пришел в дом к Андроникову. Это была другая квартира, но мебель осталась прежней. Я попросил, чтобы мне показали два кресла, в которых мы сидели с Володей Кругловым, – мне снова захотелось посидеть в них. Меня привели в кабинет, где стояли два маленьких, потертых, совершенно серых кресла, в одном из которых я с трудом поместился. Спустя много-много лет я снова сидел в этом кресле, вспоминал Ираклия Луарсабовича, а его дочь Катя Андроникашвили говорила мне, как иногда отец рассказывал о двух смешных мальчиках, которые просили у него устные рассказы и которым он не советовал идти в артисты, потому что им никогда не сыграть Отелло.

Кстати, к счастью или к несчастью, но однажды я все-таки сыграл Отелло. Когда Коля Волков ушел на время из Театра на Малой Бронной, Анатолий Васильевич Эфрос предложил мне заменить его в этой роли. У меня было всего несколько дней, чтобы выучить текст. Сыграл один раз – получилось вроде ничего. Но во второй раз был полнейший провал – никогда этого не забуду».

Столяров

Среди людей, так ли иначе помогших Валентину Гафту стать артистом, едва ли не самое значимое место занимает Сергей Дмитриевич Столяров – актер театра и кино, лауреат Сталинской премии первой степени, народный артист РСФСР. Он родился в селе Беззубово Тульской губернии. Отец погиб на фронте в начале Первой мировой войны. В семье росло пятеро детей. В тяжелые годы Гражданской войны Сергей отправился в «хлебный город Ташкент», но по дороге заболел тифом и после выздоровления попал в Курский детский дом. В нем воспитанники организовали драмкружок, в котором Сергей принимал активное участие. Тогда и «заболел» театром. Окончил актерский факультет Театральной школы Пролеткульта. В 1935 году Столяров сыграл первую заметную роль в кино – летчика Владимира в фильме А. П. Довженко «Аэроград». Увидев его в этой роли, режиссер Григорий Александров без проб пригласил Сергея на роль Ивана Мартынова в фильме «Цирк». После выхода картины Столяров стал не просто знаменитым, а идеалом советского молодого человека. Более того, образ этого артиста взят за основу при создании скульптуры рабочего в знаменитой композиции В. И. Мухиной «Рабочий и колхозница», получившей Гран-при на Парижской всемирной выставке в 1937 году. Благодаря фильму нашлись после 18 лет неизвестности его мать и брат Роман. Герой «Цирка» Иван Мартынов принес с экрана в жизнь песню «Широка страна моя родная», ставшую вторым гимном СССР. Независимый и принципиальный характер Столярова, его действенное участие в защите друзей и коллег, несправедливо обвиненных в тяжелую эпоху 1930-х годов, стоили ему многих наград и отчасти карьеры. За артистом закрепился ярлык не вполне благонадежного. Тем не менее Столяров продолжал сниматься в кино. Создал на экране ставший классическим образ русского былинного героя, снявшись в фильмах-сказках «Руслан и Людмила», «Василиса Прекрасная», «Кощей Бессмертный». В конце 1941 года, вернувшись из ополчения, Сергей Дмитриевич с семьей отправился в Алма-Ату. Там впервые проявил себя как режиссер, поставив пьесу К. М. Симонова «Русские люди». Спектакль имел огромный успех. Артисты собрали 13 069 рублей на постройку танка «Русские люди». В благодарность за этот поступок актера ему в Алма-Ату направил телеграмму лично Сталин. В конце сороковых – начале пятидесятых Столяров снялся в таких нашумевших фильмах, как «Старинный водевиль» и «Садко». Последний оказался прорывным в мировой кинематограф. На фестивале в Венеции ему присвоили приз «Серебряный лев».

Вот с таким воистину легендарным киноартистом Гафт совершенно случайно встретился осенью 1952 года в парке «Сокольники». Поначалу даже засомневался: он или не он? Да, конечно же он! Прекрасная голова: льняные волосы, как будто выкованное скульптурное лицо в веснушках, красиво очерченные скулы, нос. В правой руке он держал на поводках двух охотничьих сеттеров. Валентин помнил все картины, снятые с участием Столярова. Ну как можно было пройти мимо и не заговорить. Тем более что к тому времени он уже поступал в Школу-студию МХАТ и даже прошел первый тур. И Валя решился: «Простите, пожалуйста, но я поступаю в Школу-студию МХАТ. Прошел уже первый тур. И, понимаете, у меня к вам огромная просьба: не могли бы вы мне помочь? Вот что мне предпринять, чтобы пройти и второй тур?» От стеснения Валя забыл даже имя артиста, а его отчества вообще не знал. И жутко переживал оттого, что не понимал, как к нему обращаться. Ну, не дяденька же.

Сергей Дмитриевич какое-то время шагал молча. Вале даже показалось, что артист его не расслышал, и он уже было приготовился повторить свой неуклюжий вопрос, как Столяров спросил тихо и спокойно, словно они давно вели беседу:

– Кто набирает?

– Что набирает? – глупо переспросил Валя.

– Я вас спрашиваю, кто курс набирает?

– А, Топорков набирает…

– Василий Осипович. Замечательный педагог и актер прекрасный. Кстати, и мой учитель.

Вдохновленный таким поворотом событий, Гафт выпалил:

– Тогда я, с вашего разрешения, прочитаю басню Крылова «Любопытный».

– Ну хорошо, я послушаю.

Валя воробьем взлетел на ближайшую садовую скамейку и безо всякой раскачки начал: «Приятель дорогой, здорово! Где ты был?» – «В Кунсткамере, мой друг! Часа там три ходил».

– Ну зачем же здесь, «мой друг»? – снисходительно улыбнулся Столяров. – Вы приходите ко мне домой, и я с вами позанимаюсь.

Валя не верил своим ушам. А когда Столяров продиктовал адрес и телефон, он, счастливый, пулей помчался домой, повторяя то и другое про себя, чтобы случаем не забыть.

На следующий день Валентин без труда разыскал дом возле хлебокомбината имени Александра Цурюпы и позвонил в дверь квартиры Столярова. Ему открыл сын Кирилл:

– Заходите, папа вас ждет.

Из воспоминаний Валентина Гафта: «Выслушав меня, Столяров сказал: «Поймите, молодой человек, это ведь разговаривают два разных человека. Один идет по улице, такой мягкий, дородный, спокойный. А другой только что был в паноптикуме, видел что-то очень необыкновенное и хочет об этом всем рассказать. Человек иногда чем меньше знает, тем больше ему хочется говорить о том, чего не знает». Я те слова запомнил на всю жизнь, потому что часто и в себе замечал такое желание. Мало про что знаю, а вот все время стремлюсь что-то доказать.

А Столяров продолжал: «Первый человек идет по одной стороне улицы, а второй – по другой. Между ними есть расстояние, и первый должен второго окликнуть, потому что тот как сумасшедший бежит. Первый окликает его: «Приятель дорогой, здорово! – Тут пауза. – Где ты был?» Надо представить себе, как он увидел приятеля и что с ним происходит. Когда второй понимает, что есть кому рассказать, он бросается через дорогу и на очень высокой ноте кричит: «В Кунсткамере, мой друг». «В Кунсткамере» он произносит так высоко потому, что переполнен всем увиденным. «Часа там три ходил». Он хочет еще что-то этим сказать, ищет слова, не находит и сбивчиво рассказывает про всех этих козявок, про мошек. А первый спрашивает: «А видел ли слона?» Большая пауза, второй немножко приходит в себя и говорит: «Слона-то я и не приметил», то есть самого главного. Вот показать эту разницу – тогда уже будет смешно».

Этому он меня учил несколько дней, а потом позвал жену, симпатичную Ольгу Борисовну, которая, как я потом узнал, училась в студии Юрия Завадского, и уже они вдвоем меня слушали. Сам Сергей Дмитриевич полулежал на диване, подперев голову рукой, видимо, неважно себя чувствовал. Потом я узнал, что он как раз в то самое время был без работы, ролей ему никто не предлагал. Поэтому сам писал сценарии, сам хотел снимать кино, однако не получалось, не давали ему ходу. Теперь-то я все это очень хорошо понимаю. Тем более удивительно, что в такой непростой период жизни Столяров уделил мне, совершенно незнакомому мальчишке, столько внимания.

Сергея Дмитриевича Столярова я считаю первым своим учителем. Низкий ему поклон!»

Школа-студия МХАТ

«В жизни очень важно встретить учителя, который поймет и примет тебя. Если он найдет источник и сообразит, куда его вывести, это обернется удачей. Правда на сцене должна быть убедительной и исходить от темперамента актера. Моим лучшим учителем был Дмитрий Николаевич Журавлев. Никогда не забуду, как во время урока учительница литературы Клавдия Павловна вдруг, запрокинув головку, сказала с придыханием: «Ох, вчера была на Журавлеве, как он читает Пушкина!» Меня это поразило: что с ней такое случилось?! Почти обморок. И я после школы пошел искать афишу. Это было в десятом классе. Моя жизнь перевернулась». (В. Гафт.)

Школа-студия МХАТ – высшее государственное учебное заведение при Московском Художественном театре. Полное название: «Школа-студия имени Вл. И. Немировича-Данченко при МХАТе им. А. П. Чехова». Существует с 1943 года. Среди десятков родственных заведений – один из лучших отечественных театральных вузов. По крайней мере, всегда входил в первую пятерку. Подчеркиваю это специально, чтобы читатель знал: у моего героя – великолепное базовое высшее образование. Его учили такие прославленные актеры и педагоги, как Сергей Блинников – народный артист СССР, лауреат двух Сталинских премий; Алексей Грибов – народный артист СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат четырех Сталинских премий; Михаил Кедров – народный артист СССР, лауреат четырех Сталинских премий; Михаил Лифшиц – признанный теоретик культуры; Павел Массальский – народный артист СССР, лауреат Сталинской премии; Стефан Мокульский – доктор философских наук; Василий Орлов – народный артист СССР, лауреат Сталинской премии; Софья Пилявская – народная артистка СССР, лауреат Сталинской премии; Александр Рубинштейн – доктор философских наук; Андрей Синявский – писатель, диссидент; Виктор Станицын – народный артист СССР, лауреат четырех Сталинских и Государственной премии СССР; Ангелина Степанова – народная артистка СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат пяти Сталинских премий; Алла Тарасова – народная артистка СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат пяти Сталинских премий; Дмитрий Николаевич Журавлев – популярнейший артист эстрады, мастер художественного слова, режиссер, педагог, народный артист СССР, лауреат Сталинской премии. Наконец, руководил курсом Гафта один из самых маститых театральных педагогов и режиссеров народный артист СССР, лауреат двух Сталинских премий Василий Топорков.

Чрезвычайно важное значение имеет и то сермяжное обстоятельство, кто еще вместе с Гафтом штурмовал нелегкие театральные премудрости, кто вместе с ним, впереди него или после него грыз знаменитую систему Станиславского. Представляю вам, читатель, лишь некоторых однокашников Валентина Иосифовича. Галина Барышева после Школы-студии стала ведущим преподавателем Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии. Майя Менглет – дочь знаменитых Георгия Менглета и Валентины Королевой. Впрочем, и сама знаменитая не менее. Это она, первая красавица курса, сыграла Тоню из фильма «Дело было в Пенькове». Затем снялась еще в двух десятках отечественных фильмов, среди которых: «Исправленному верить», «Алло, Варшава!», «На углу, у Патриарших». Далее: Валентина Левенталь, долгое время игравшая в БДТ; Витя Рухманов – артист Театра сатиры; Игорь Задерей, работавший в Новосибирске; Валентина Кузнецова, руководившая культурным фронтом в Севастополе; Эмиль Лотяну, переведенный после второго курса во ВГИК и ставший затем известным режиссером; Анатолий Кириллов, работавший в Театре имени Ленсовета и в Театре комедии имени Акимова. Ну и, наконец, самый колоритный однокашник – Олег Табаков. Они сильно дружили, даже можно сказать, что были неразлейвода. На какое-то время, правда, здорово повздорили из-за красавицы Майи Менглет. Долго соперничали, но в конце концов решили уступить друг другу. И Майя в итоге досталась Леониду Сатановскому. Они прожили вместе почти 60 лет. Вырастили двух сыновей. И уехали к старшему в Австралию.

Признанным лидером курса был, конечно же, Женя Урбанский. Выходец из городка Инта, что на Крайнем Севере, он перед Школой-студией успел поучиться в Горном институте. Вместе с женой проживал в отдельно снимаемой квартире и являл собой поразительный пример джентльменства в отношениях с женским полом. Все знали, что его призвание, в определенном смысле и крест, – социальный положительный герой. К слову сказать, едва ли не самая сложная исполнительская стезя. Однако на многочисленных вечеринках Женя читал Маяковского: нежно, лирично и одновременно истово. А еще здорово играл на гитаре. Подпевали ему всегда Табаков и Гафт. Очень душевно получалось у ребят.

Еще вместе с Валентином Иосифовичем на курс Топоркова поступала Татьяна Самойлова. Да не сумела преодолеть экзаменационного решета. На каком-то этюде ей предложили сыграть испуг от пожара, и у нее не получилось. С ней была настоящая истерика. Ребята ее успокаивали, и кто-то посоветовал податься в Щукинское училище. Вот там Таню приняли. Гафт однажды заметил: «Непостижимы пути Господни, и как все обманчиво. Сколько людей на скольких экзаменах неистово кричали: «Пожар! Горим!» – но артистами не стали. А Таня Самойлова, не сумевшая изобразить ужас от пожара, в итоге стала знаменитой на весь мир киноактрисой».

О других студентах Школы-студии, учившихся вместе с Гафтом, придется писать исключительно в телеграфном стиле. Ибо плотность театральных и кинозвезд в их нынешней ипостаси просто зашкаливает. Судите сами, дорогой читатель. Среди соратников Гафта по ведущему театральному вузу страны такие известные нынче имена, как Михаил Зимин, Леонид Губанов, Лев Дуров, Леонид Броневой, Галина Волчек, Олег Басилашвили, Евгений Евстигнеев, Татьяна Доронина. Все они – народные артисты СССР. Народными артистами РСФСР и России стали Олег Анофриев, Светлана Мизери, Людмила Иванова, Ирина Скобцева, Виктор Сергачев, Игорь Кваша, Михаил Козаков.

Два последних натурально помогли Гафту достойно справиться с экзаменационными кознями. Кваша и Козаков уже учились на втором курсе и отличались особенной раскованностью, если не сказать, даже некоторой нагловатостью. Валя представлялся им кем-то наподобие Фроси Бурлаковой из знаменитого фильма «Приходите завтра». Только, в отличие от героев Александра Ширвиндта (Станиславский) и Юрия Белова (Немирович-Данченко), Кваша и Козаков искренне болели и сопереживали приличному абитуриенту. И, как оказалось, не зря. Спустя многие годы они будут вместе работать в одном театре и крепко дружить, как мушкетеры. Игорь и Миша станут первыми героями эпиграмм Гафта.

И. Кваше: «Артист великий, многогранный,/ Чего-то взгляд у Вас стеклянный./ Быть может это фотобрак?/ Но почему ж хорош пиджак?»

М. Козакову: «Неполноценность Мишу гложет,/ Он хочет то, чего не может,/ И только после грамм двухсот/ Он полноценный идиот.

Все знают Мишу Козакова,/ Всегда отца, всегда вдовца./ Начала много в нем мужского, / Но нет мужского в нем конца».

Мгновенья первых ролей

Но без волненья крови и без мук,

Загулов, боли, трудного похмелья,

Ты можешь не расслышать сердца стук,

Когда вдруг постучится вдохновенье.

В. Гафт

Ромм

Как уже говорилось, на творческом счету Валентина Иосифовича множество киноролей. К отдельным из них (обо всех даже упомянуть невозможно) мы еще вернемся. Но самая первая и самая для Гафта памятная – это «Убийство на улице Данте». Он, разумеется, мечтал сниматься. А ситуация складывалась какая-то странная. Как только в студию наведывались помощники режиссеров, так почти все студенты старательно делали вид, что их возможная процедура отбора кандидатов на роли совершенно не интересует. Зато втихаря от других каждый норовил попасться на глаза тому самому помощнику. Ровно такая «картина маслом» случилась и с картиной «Убийство на улице Данте». Слух о том, что на главную роль Шарля Тибо уже приглашен Михаил Козаков, быстро распространился по студии. Потом уже стало известно, что военную драму будет снимать мэтр советского кино Михаил Ромм, а играть в ней будут такие известные актеры, как Евгения Козырева, Николай Комиссаров, Максим Штраух, Ростислав Плятт, Георгий Вицин.

Ну, с Мишей Козаковым все было ясно сразу. Отец Гафта как-то случайно увидел его и заметил: «Вот этот парень – настоящий актер. А из тебя, Валя, ты уж меня извини, вряд ли получится что-то путное». Мишу действительно в молодости отличала настоящая «киношная» красота. Ликом своим и утонченными манерами он покорял не только прекрасную половину человечества, но сразу же расположил к себе и тертого калача Ромма. Михаил Ильич, как только увидел Козакова, так и определил его в сыновья главной героини. А кто такой Гафт, Ромм даже и не знал. Валентина отобрал на практически бессловесную роль Руже помощник режиссера. Но Гафт был по-настоящему счастлив.

Наступил первый съемочный день. Валентин, снимаясь, не произнес ни слова, его просто несколько раз отхлестали по щекам. Зато на следующей рабочей смене ему предстояло озвучить аж две длинные фразы: «Марсель Руже, сотрудник газеты «Свободный Сибур». Простите за вторжение, мадам». И не просто произнести слова, а одновременно достать из бокового кармана записную книжку и карандаш. Причем, главное, сделать это так, чтобы ни у кого не возникло ни капельки сомнения в том, что Руже – известный журналист.

Если кому-то из читателей кажется, что проделать это все, должно быть, очень легко и просто, то я вас уверяю, дорогие друзья, вы не правы. Не зря же во всех творческих вузах страны существует такой базовый предмет, как сценическая речь. И это – основополагающее профессиональное средство выразительности актера. Оно входит в основной курс обучения актерскому мастерству. Комплекс обучения предусматривает переход от бытовой, упрощенной речи, свойственной большинству людей, к выразительному яркому сценическому звучанию голоса актера. В предмет «Сценическая речь» входит постановка голоса, дикции, освоение норм орфоэпии и логико-интонационных закономерностей устной речи. Обучение сценической речи также неразрывно связано с формированием пластической свободы, развитием эластичности и подвижности дыхательной и голосовой аппаратуры, совершенствованием речевого слуха и тому подобное. Главной целью занятий сценической речью является овладение студентом мастерством слова в процессе исполнения роли. Работа над речью будущего актера требует индивидуального подхода и часто ведется отдельно с каждым учеником. Отработка верных речевых навыков проходит на базе литературно-художественного материала «от себя», а не «от образа» драматургического произведения, то есть когда перед студентом нет задачи перевоплощения. Теоретической основой данной дисциплины является учение К. С. Станиславского о сценической речи. Ведущий принцип, лежащий в основе процесса обучения, – комплексность преподавания всех разделов сценической речи в тесном взаимодействии с дисциплиной «Актерское мастерство». Вот так, не больше, но и не меньше. Теперь читателю должно быть ясно, какая разница между актерами, массово производимыми КВНом, и теми, кто оканчивает драматические вузы.

Есть еще один момент, о котором следует сказать в канве нашего разговора. Если читатель помнит, у известных эстрадных артистов «Кроликов» (Владимиры Данилец и Моисеенко) несколько интермедий построены на том, как человек мгновенно «деревенеет» перед микрофоном или перед камерой. Нечто подобное в молодости пришлось переживать и автору сих строк. Тогда я внештатно сотрудничал в популярной телепрограмме «Служу Советскому Союзу!» До сих пор помню, как пересыхало во рту и язык переставал слушаться, когда зажигался красный «глазок» на телекамере. Вот нечто подобное случилось и с Гафтом, когда перед его носом треснула хлопушка и включилась кинокамера. Он начал говорить свои две фразы совершенно женским дискантом. Изумление присутствующих на съемочной площадке корифеев Максима Штрауха, Елены Козыревой и Ростислава Плятта лишь усилило зажатость начинающего киноартиста. В довершение всего второй режиссер сказал Ромму: «Да, видать, мы ошиблись в этом парне».

В какой-то момент Гафту показалось, что он – полное ничтожество, наглец, взобравшийся в чужие сани, и отец был совершенно прав в своих сомнениях. Надо бежать отсюда, с этой съемочной площадки, куда глаза глядят, чтобы не позориться перед известными всей стране артистами. «Тупица, бездарь, кретин!» – люто корил себя Валентин и уже собрался было на самом деле покинуть киногруппу, но вдруг почувствовал на своем плече чью-то руку. Он обернулся. Перед ним стоял Михаил Ильич: «Не волнуйтесь, ничего страшного. Играйте так и дальше. Вы у нас будете таким себе застенчивым убийцей».

Эти слова привели Гафта в определенное равновесие. Наверное, еще и потому, что не только его тогда преследовала неудача. Спустя полчаса на той же площадке раздался почти истерический крик утвержденного на главную роль Миши Козакова: «Я не могу столько ждать этого тихоню! Замените его!» Рядом с Мишей стоял и виновато хлопал длинными ресницами… Иннокентий Михайлович Смоктуновский. «Убийство на улице Данте» тоже была его первая в жизни кинокартина. И тоже его «первый блин» смахивал на пресловутый ком…

Барнет и Алейников

В 1956 году уже очень известный советский режиссер Борис Барнет приступил на киностудии «Мосфильм» к съемкам фильма «Поэт» по сценарию Валентина Катаева. В портовом городе во время Гражданской войны устраиваются поэтические вечера, на которых блистают два местных поэта-лирика: Тарасов (Сергей Дворецкий) и Орловский (Всеволод Ларионов). Позже Орловский станет участником Белого движения, а Тарасов окажется на стороне красных. Борис Васильевич в те годы испытывал определенный творческий кризис и, чтобы выйти из него, решил сам заняться подбором актеров для новой картины. На главные роли он сразу пригласил уже известных исполнителей: Николая Крючкова, Изольду Извицкую, Зою Федорову, Петра Алейникова, Рину Зеленую, Георгия Вицина. А на роли второстепенные искал типажи неожиданные, непривычные для советского зрителя. И однажды случайно столкнулся в коридоре «Мосфильма» с Гафтом: «Молодой человек, вы хотели бы сняться в кино?» «О чем речь, разумеется, – радостно согласился Валентин. – Я ведь уже на третьем курсе МХАТа». «В таком разе я вам предлагаю в моей картине роль французского солдата. Роль хоть и эпизодическая, но в канве действия очень для меня важная. Вы уже, должно быть, наслышаны о том, что такое сверхзадача. Так вот в случае с французским солдатом она как бы очерчена. Он ведет на расстрел человека и отпускает его. А вот как это сыграть на коротком метраже так, чтобы и зритель почувствовал невероятную трагичность момента, – это нам с вами и предстоит воплотить».

Съемки проходили в Одессе. Гафт взял в деканате официальный отпуск и отправился в «жемчужину на море». Его поселили в отдельном номере гостиницы «Красная». А потом нагрянули поляки из варшавского ансамбля «Голубой джаз», и всех актеров из съемочной группы «Поэта» уплотнили. Валентина подселили к самому Петру Мартыновичу Алейникову! Нынешнему моему читателю даже трудно себе представить, какой невероятной, просто-таки бешеной популярностью у советского народа пользовался этот артист. Его знали все, от мала до велика. Фильмы с его участием люди пересматривали по многу раз. Правда, к середине пятидесятых Алейников находился далеко не в лучшей рабочей форме, страдая едва ли не самой распространенной болезнью русского человека: пристрастием к «зеленому змию». Молодого артиста он использовал в качестве гонца за спиртным. Приняв для «разогреву», Петр Мартынович принимался за воспоминания. Рассказывал о своих ролях, о партнерах, передразнивая каждого. А то вдруг произносил длинные монологи или читал лирику. Недоброжелатели твердили, что из-за регулярных запоев актер позабыл все свои номера, за исключением стихотворения Твардовского «Ленин и печник». Гафт воочию убеждался: Алейников, ежели он в ударе, способен демонстрировать поистине декламаторские чудеса. Знал хорошо русскую классическую поэзию, особенно Пушкина. Мог ни с того ни с сего процитировать целую главу из «Евгения Онегина». Но когда «перебирал» – сразу становился вялым, неинтересным.

Однажды Гафт предложил мэтру сходить на море искупаться. Тот недовольно ответил: «Какие купания, мальчик? Купаты, купаты надобно покупать!» Вечером того же дня Алейников сидел в ресторане гостиницы с артистом Олегом Жаковым. Они о чем-то оживленно препирались. Стол был завален теми самыми купатами и спиртным. Валентину хотелось, конечно, подсесть к знаменитостям, чтобы тоже поучаствовать в разговоре. Постеснялся. Как это ни покажется странным, но стеснительностью Валентин Иосифович страдал долгие годы, как и сценической зажатостью, о которой уже говорено. Наверное, при всей своей кажущейся брутальности, он в душе как был, так и остается стеснительным парнишкой с улицы Матросская Тишина…

Мне вдруг вспомнился рассказ Марины Нееловой, который, как говорится, весь в строку. В театре «Современник» очень долго и с огромным успехом шел спектакль «Три сестры» по Чехову в постановке Галины Волчек. «И у нас там, – вспоминает Марина Мстиславовна, – была горячая любовная сцена. А Валя всегда не любит ситуаций, когда ему нужно играть любовь. Элементарно стесняется. В спектакле моя Маша сидит на рояле, вся в слезах. В этот момент Валя – Вершинин должен меня схватить, положить на рояль и поцеловать. «Не-е-е, Галюнь, – говорит он режиссеру Волчек, – я не буду ее целовать. Представь себе, я не знаю, как это делается». Тут один молодой артист с нагловатым видом обращается к нему: «Я могу вам показать». И мы с ним целуемся. А Валя Гафт уже между нами как бы третьим втискивается: «Мне нравится. Я тебя тоже поцелую по-настоящему – на премьере». Жду с ужасом. Вот и премьера. И вот я – на рояле. Гафт подходит ко мне, хватает, наклоняется – и мое лицо уходит в него. Я вижу все – Валины гланды, желудок… Потом он, как вантуз, чмокает и вытирает губы. «Вот так вот», – говорит Валя, будто после этого поцелуя я должна срочно уйти в декрет. Дальше он взялся импровизировать с тем поцелуем. То кашлянет прицельно в меня как раз на пороге поцелуя, то говорит, что волос у него в горле застрял… В конце концов, я ему соврала: «Валя, я, кажется, заболела». «Тогда я не буду тебя целовать», – сказал мнительный Валя. Только так я от его поцелуев и отделалась!»

Часть 2

Комедии и драмы Валентина Гафта

Зачем в святое мы играем,

На душу принимая грех,

Зачем мы сердце разрываем

За деньги, радость, за успех?

Зачем кричим, зачем мы плачем,

Устраивая карнавал,

Кому-то говорим – удача,

Кому-то говорим – провал.

Что за профессия такая?

Уйдя со сцены, бывший маг,

Домой едва приковыляя,

Живет совсем, совсем не так.

Не стыдно ль жизнь, судьбу чужую

Нам представлять в своем лице!

Я мертв, но видно, что дышу я,

Убит, и кланяюсь в конце.

Но вымысел нас погружает

Туда, где прячутся мечты,

Иллюзия опережает

Все то, во что не веришь ты.

Жизнь коротка, как пьесы читка,

Но если веришь, будешь жить.

Театр – сладкая попытка

Вернуться, что-то изменить.

Остановить на миг мгновенье,

Потом увянуть, как цветок,

И возродиться вдохновеньем.

Играем! Разрешает Бог!

В. Гафт

В 1957 году Валентин Гафт окончил Школу-студию МХАТ. Автор сих строк пошел во второй класс. При этом оба мы великолепно помним главную примету 57-го года – 40-летие Великой Октябрьской социалистической революции. Страна, без преувеличения, жила этой датой и задолго до наступления начала отмечать ее. А 7 ноября в Кремле собрался всенародный хурал, где с главной речью выступил первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев, отдавший к тому времени Крым Украине и заклеймивший на ХХ съезде Сталина: «Празднуя сегодня сороковую годовщину Великого Октября, все советские люди с глубокой признательностью вспоминают тех, кто своей героической борьбой, самоотверженным трудом завоевывал победы социалистической революции, боролся за установление и упрочение советской власти, за укрепление могущества и процветание социалистической Родины. Народы Советского Союза навсегда сохранят светлую память о всех товарищах, отдавших свою жизнь за дело революции, защите ее завоеваний, борьбе за торжество социализма в нашей стране. Советский народ в этот знаменательный день обращается со словами сердечной благодарности и привета к рабочему классу, трудящимся всех стран, всегда оказывавшим братскую поддержку рабочему классу, трудящимся нашей страны в борьбе за дело социализма, за дело мира. (Аплодисменты.) На нашем сегодняшнем торжественном заседании присутствуют партийно-правительственные делегации всех социалистических стран, представители братских коммунистических и рабочих партий из 61 страны. Здесь присутствуют представители многих стран мира». (Продолжительные аплодисменты.)

В честь знаменательной даты назвали несколько колхозов, и Башкирский государственный университет стал носить имя «40-летия Октября». До сих пор, кстати, носит. А Валентин Иосифович в год 40-летия Октября не только успешно окончил театральный вуз, но и получил распределение на работу в Театр имени М. Н. Ермоловой. Пришел туда, а ему говорят: «Не до вас, молодой человек. У нас тут меняются главные режиссеры. Уходит Андрей Лобанов, приходит Леонид Варпаховский. А ему актеры не нужны». Гафт сильно расстроился. Слонялся, места себе не находя, а потом ноги сами привели его к Журавлеву. Тот сразу поинтересовался: «Валя, ты чего грустный такой, как в воду тебя опустили?» «Да вот, еще не поступив в Театр имени Ермоловой, уже стал там никому не нужен». – «Это дело поправимое, – заметил Журавлев. – Могу устроить тебе протекцию в Театр имени Моссовета. У меня хорошие отношения с Юрой Завадским». Услышав эту прославленную фамилию, Гафт рассмеялся и в порыве чувств обнял своего учителя: «Дмитрий Николаевич, вы мне не поверите, но именно об этом я собирался вас просить». «Ты что имеешь в виду?» И Валентин рассказал учителю свою почти фантасмагорическую историю.

В его доме проживал странноватый парень Борис Годунцов. Невесть почему, он возомнил себя артистом. Регулярно наведываясь к Вале, просил того послушать его исполнение различных отрывков из пьес, стихов, прозаических кусков. Надрывая голосовые связки, Боря то кричал, то плакал, то смеялся. И все у него получалось как-то натужно, надрывно, словно специально задавался целью копировать распространенные актерские штампы. Валя делал вежливые замечания, чтобы парня не обидеть. И еще потому, что его покоряла неистовость приятеля относительно всего, что касалось театра. Потом вдруг узнал, что Годунцов поступил-таки в школу при Театре имени Моссовета. Наверное, тоже покорил педагогов своим темпераментом и напором, потому как артистическими задатками, увы, не обладал вовсе. На какое-то время они расстались. А когда Гафта не приняли в Театр имени Ермоловой, Борис возник, словно по мановению волшебной палочки, и с ходу предложил: «Приходи завтра в Театр имени Моссовета – не пожалеешь». Валя пошел, ни на что особенно не надеясь. Они без лифта поднялись на последний этаж, и Борис, не говоря ни слова, впихнул Валентина в какую-то дверь. И он оказался – о боже! – в кабинете Завадского. Прославленный режиссер, еще, правда, не Герой Социалистического Труда, но уже дважды лауреат Сталинских премий, народный артист СССР, кавалер четырех высших орденов Советского Союза сидел в глубине длинной, похожей на большой пенал комнаты и что-то старательно вычерчивал. Юрий Александрович был настолько увлечен, что даже не заметил вошедшего. Валентин кашлянул. Мэтр поднял свою желтую лысину и молча указал на стул. Потом заговорил с такой интонацией, словно продолжил прерванную беседу: «Ну, так вот, молодой человек, мне срочно нужен ввод на роль Звездича в нашем спектакле «Маскарад». Мне надо, чтобы князь делал то-то и то-то». Кратко, но достаточно полно и обстоятельно, Завадский очертил образ, разумеется, далеко не центральный в лермонтовской драме, но чрезвычайно важный для общей концепции действия. И подытожил: «Сумеете с ним справиться?» «Не знаю, – честно ответил Гафт, – но стараться буду».

Выслушав рассказ своего ученика, Журавлев заметил: «Ну, считай, что дело в шляпе. Но Юре я все же позвоню. Такой случай, когда кашу маслом не испортить».

Завадский

Дело, как говорится, прошлое и далекое. И теперь уже можно вспоминать о нем без обиняков, но Валентин Иосифович очень слабо подготовился к встрече с маститым театральным режиссером. Читал ему стихи, да не те, что самому нравились, а те, что у них на курсе блестяще исполнял Женя Урбанский. А любая копия, как известно, всегда хуже оригинала. Юрий Александрович, конечно, принял Гафта в труппу. Он просто не мог отказать другу юности Журавлеву.

Самой первой самостоятельной театральной ролью молодого актера в Театре имени Моссовета стал второй сыщик из спектакля «Лиззи Мак Кей» Ж.-П. Сартра режиссера Ирины Анисимовой-Вульф. Как Гафт с ней справился, убей бог, не помнит. И о втором спектакле того же режиссера «Король Лир» тоже ничего вразумительного вспомнить не может. Тем более что в том и другом случае был ввод. А вот сын из «Корнелии» М. Чорчолини остался в памяти. Прежде всего потому, что ставил спектакль сам Завадский. Маму играла Вера Марецкая, а дядю – Ростислав Плятт.

У Гафта роль явно не пошла. Помощник режиссера заметил Юрию Александровичу, что не худо бы молодого как следует «подрихтовать», а то уж очень вяло у него получается действо. На что Завадский бесстрастно среагировал: «Не надо. Будет еще хуже». Этот диалог Валентину передал художник Стенберг, для которого тот спектакль был первой театральной работой.

Теперь, с высоты прожитых лет, Валентин Иосифович отчетливо видит, что Юрий Александрович испытывал к нему какие-то особые чувства. Чем именно они были продиктованы, сказать трудно. Но вот, например, режиссер имел страсть рисовать цветными карандашами. Он всегда носил их в боковом кармане роскошного желтого пиджака. А когда выходил на поклоны, отыскивал взглядом именно Гафта и вручал ему коробку с карандашами. И это был знак особого доверия.

Уже на втором году службы в труппе имени Моссовета Валентин Иосифович получил роль Зайчика в спектакле «Выгодный жених» братьев Тур. Режиссировал спектакль Александр Шапс. Он прославился тем, что ставил практически все массовые мероприятия в Москве, начиная от Кремлевской елки и заканчивая мероприятиями Всемирного фестиваля молодежи и студентов. И в «Выгодном женихе» тоже все планировал с размахом, как на стадионе. Гафт, скорее интуитивно, чем осознанно, воспротивился такой театральной профанации. Но посоветоваться с Завадским не мог, поскольку театр находился на гастролях, поэтому просто взял и за пару дней до премьеры улетел в Москву. Зайчиком в итоге стал актер Михаил Львов, а Валентина Гафта уволили из театра. Некоторое время он перекантовался в Театре на Малой Бронной, а потом снова пришел к Завадскому. Говорил что-то сбивчиво, не очень понятно, но режиссер его и тогда принял. А тут как раз сбор труппы. Сидя в актовом зале, Гафт услышал за спиной: «Странный молодой человек. Поливал нас всех грязью, поливал, а теперь – здрасте, снова вернулся. И что ему у нас нужно?» Валентин Иосифович тут же отнес в дирекцию заявление об увольнении. Потом зашел к Завадскому и кратко, но эмоционально изложил суть своего решения. По поведению режиссера, по его интонации чувствовалось, что он сильно расстроен. По всей вероятности, этот великий творец и серьезный педагог вынашивал определенные виды на типаж Гафта. Обхватив голову руками, он грустно произнес: «Господи, до чего же я могу быть доверчивым! И этим пользуются…»

За долгую свою творческую жизнь Валентин Иосифович поработал с десятками разных режиссеров. С одними – недолго, с другими – продолжительно. То есть какими могут быть сложными, порой и непредсказуемыми творческие отношения «актер – режиссер», он знает прекрасно. Именно поэтому всегда считал и до сих пор полагает, что Судьба обделила его по-настоящему тесным сотрудничеством с великим режиссером Завадским. Это тем более обидно, что с Юрием Александровичем у Гафта связано еще одно совершенно потрясающее и незабываемое воспоминание. Работая в театре с Анатолием Эфросом, уже поднаторев в различного рода театральных баталиях и даже снискав определенный успех у требовательного столичного зрителя, Валентин Иосифович принимал участие в творческом вечере Сергея Львовича Штейна. Сменный режиссер Театра имени Ленинского комсомола прославился тем, что организовал любительский театр при заводе имени Лихачева. Его спектакль «Аттестат зрелости» Лии Гераскиной получил первую премию на Всесоюзном смотре самодеятельного творчества. Впоследствии по нему был поставлен одноименный художественный фильм, где впервые снялся Василий Лановой. На том творческом вечере Гафт с партнерами играл отрывок из пьесы Б. Брехта «Страх и отчаяние третьей империи», которую как раз и ставил Штейн. Сергей Львович был в прекрасных отношениях с Галиной Сергеевной Улановой, которая в то время состояла в браке с Завадским. Супруги сидели в первом ряду партера. Гафт их приметил сразу и, что называется, собрал в кулак всю отпущенную ему Богом сценическую энергетику. После спектакля Юрий Александрович, бережно поддерживая за локоток жену, прославленную балерину, подошел за кулисами к Валентину Иосифовичу и сказал: «От души поздравляю! Вы определенно сделали большие успехи. Поверьте, это не дежурная похвала. Вы очень хорошо играли. Я рад, что в вас не ошибся».

Никогда Гафту не забыть этих слов великого режиссера, как и всегда он будет помнить то, что рядом с ним стояла гениальная балерина и кивала головой в знак согласия с мужем…

По волнам столичных театров

«Не думал, что буду играть что-то большее, чем «кушать подано». Того, что приняли в актеры, мне уже казалось достаточно. Зарплату выдавали, и на том спасибо. В своей профессии я поздно начал что-либо понимать. Если бы в юности знал то, что мне известно сейчас… Учился благодаря режиссерам, которые у меня были, – Анатолию Васильевичу Эфросу, Андрею Александровичу Гончарову. Они разбирались в сути вещей. К Галине Борисовне Волчек я пришел уже подготовленным». Театр, особенно репертуарный, – это целая страна. Там можно что-то исправить и после премьеры – спектакль растет, меняется. Вот я уже несколько десятилетий работаю в «Современнике» с Галиной Волчек, и мне до сих пор с ней интересно». (В. Гафт.)

Зимой 1978 года 43-летнему Валентину Гафту присвоили звание заслуженного артиста РСФСР. По такому поводу в Доме актера имени А. А. Яблочкиной состоялся небольшой, почти семейный сабантуйчик, на котором артисты театра «Современник» чествовали своего уже ведущего коллегу. Автор сих строк попал на «закрытое от чужих глаз мероприятие» исключительно благодаря протекции Олега Табакова. К тому времени он уже перестал быть директором театра, трудился в основном «на вольных хлебах», но продолжал пользоваться уважением в «Современнике» и ко мне благоволил. Он, кстати, выступил с небольшим юморным спичем, в котором отметил, что «Валентин Иосифович давно уже носит звание заслуженного артиста многих московских театров». Самодеятельный хор из «современниковцев» подхватил и развил тему «Гафта-летуна»: «Менял театры он, тирь-тирьям, как перчатки./ Носил всегда он, тири-тирьям, шапокляк./ Давал он людям на чай одни, тирьям, тройчатки,/ И пил три звездочки, тирьям-тирьям, коньяк». Две первые строчки этой песни, как известно, принадлежат конторщику Дымбе в исполнении М. Жарова (трилогия о Максиме «Выборгская сторона»). В дни Октябрьского переворота Дымба из конторщика становится анархистом. То есть намеки и параллели, как говорится, те еще. Между прочим, многие люди полагали, а некоторые и до сих пор считают, что за Гафтом социалистическое определение «летун» закрепилось исключительно благодаря его тяжелому и неуживчивому характеру. Это чушь полная – прошу извинить мою терминологию. Во-первых, ни один уход из театра никогда у Валентина Иосифовича не сопровождался не то чтобы скандалом, а хоть бы малейшей перебранкой с руководством, коллегами. Он покидал тот или иной драматический коллектив всегда по-хорошему, безо всяких неприятностей. А во-вторых, и это, на мой взгляд, самое главное, Гафт не единожды, как уже говорилось, возвращался в прежние коллективы, и его всегда принимали, что называется, с распростертыми объятиями. Так было в Театре имени Моссовета, в Театре сатиры, в Театре на Малой Бронной, в Театре имени Ермоловой. Происходило это во многом потому, что Валентин Иосифович все-таки умеет ладить с людьми. Даже среди героев его эпиграмм, сдается мне, нет таких, кто бы на всю жизнь обиделся на автора. Впрочем, об эпиграммах Гафта, равно как и о всем его поэтическом творчестве, мы еще поговорим. Пока что вспомним те творческие коллективы и тех творцов, с которыми его сводила причудливая и всегда непредсказуемая Судьба. Трудно, да и невозможно оценить их влияние на творческое становление моего героя, хотя оно в любом случае бесспорное.

Вот вам, читатель, самый простенький пример. В Театре имени Моссовета Валентину Иосифовичу повезло или посчастливилось, это уж как вам будет угодно, играть небольшую роль в спектакле Шекспира «Король Лир» вместе с великим Мордвиновым. Народный артист СССР, лауреат трех Сталинских и Ленинской премий, он, как и подобает ему по статусу, исполнял главную роль. Первая читка пьесы. Это, я вам доложу, такое скучное и рутинное мероприятие, что некоторые артисты на нем даже засыпают от монотонности происходящего. Оживляются, как правило, лишь те, у кого приличные куски ролей или же длинные монологи, и их необходимо озвучить. Остальные всегда откровенно скучают, потому как нет еще никакого на них режиссерского воздействия. Подошла твоя очередь – отбарабанил положенный текст и снова занимайся своим делом. И таким макаром поступали почти все. За исключением Мордвинова. Николай Семенович не просто проговаривал текст, он уже жил им. Он произносил все именно так, как будто идет генеральная репетиция, а не первая читка. Когда пошло время знаменитой реплики: «О, шут мой, я схожу с ума!» – Мордвинов резко поднялся и во всю мощь своего голосища буквально проревел: «О, шут мой, я схожу с ума!» Гафту даже показалось, что задребезжали стекла в оконных проемах. С тех пор он взял себе за правило: знать пьесу досконально, быть во всеоружии относительно своей роли буквально с первой читки произведения.

Где-то в самом начале шестидесятых Гафт непродолжительное время трудился в Театре на Малой Бронной. Режиссер Владимир Храмов ставил там другую пьесу величайшего английского драматурга «Бесплодные усилия любви». Вещь сама по себе не сильно могучая как в сюжетном, так и содержательном отношении, и, скорее всего, поэтому мимо нее прошли такие отечественные корифеи и знатоки Шекспира, как Лозинский, Пастернак и Маршак. Одним из переводчиков пьесы на русский язык был автор «Тараканища», «Мойдодыра», «Мухи-Цокотухи», «Айболита» – Корней Иванович Чуковский. И Храмов решил для более, так сказать, углубленного изучения пьесы познакомить своих подопечных актеров с автором перевода. Поехали всем коллективом в Переделкино. Их встретил чистенький благообразный старичок с хорошо знакомым голосом. (Корней Иванович тогда очень часто выступал по Всесоюзному радио с чтением своих детских стихов, типа: «Одеяло убежало, улетела простыня… Ехали медведи на велосипеде».) Он сразу стал натурально приставать к молоденьким актрисам, да так сноровисто и активно, что в какой-то момент наступила даже неловкая пауза. Чуковский ею воспользовался: куда-то метнулся и через пару минут вернулся в роскошной красной мантии и шапочке-конфедератке. «Приглашали тут недавно меня в Лондон. Удостоили степени доктора литературы Оксфордского университета», – сказал важно, но тут же вновь принялся обихаживать молоденьких лицедеек. По очереди подсаживался к каждой, поглаживал их. Храмов решил наконец напомнить старику о цели их посещения. А тот все не унимался, продолжая ухаживания. Потом враз погрустнел, присел на стул, вытер рукавом мантии слегка вспотевший лоб и, как-то вяло улыбнувшись, заметил: «Да что мне вам про эту пьесу рассказывать. Вы и сами небось видели, что из себя представляют те самые шекспировские «бесплодные усилия любви». Хотите, называйте их «пустыми хлопотами любви», «напрасным трудом любви» – все едино. И все понятно».

Таким образом Гафт извлек для себя урок Чуковского, заключавшийся в том, что и самый сложный спектакль, и самый простой должны содержать в себе некую ясную и понятную идею, которую можно увидеть или даже потрогать.

Несколько лет Валентин Иосифович трудился в самом маленьком столичном театре на улице Спартаковской невдалеке от трех вокзалов. Потом это помещение отдали под Театр кукол. Оно было настолько крохотным, что, казалось, встань на край сцены и можешь за руку поздороваться со зрителями на балконе. А запомнился спартаковский коллектив Гафту тем, что его возглавлял уже достаточно известный режиссер и еще более популярный столичный театральный деятель Андрей Александрович Гончаров. Это была действительно легендарная личность в отечественной культуре. С началом войны добровольцем ушел на фронт. Сражался красноармейцем взвода разведки 407-го полка 103-й дивизии 16-й армии сначала на Истринском, потом на Ельнинском направлениях, на которых решалась судьба Москвы. В 1942 году получил в бою одновременно тяжелое ранение и обширную контузию. Несколько месяцев провалялся в госпиталях, а потом его демобилизовали по инвалидности. Медаль «За боевые заслуги» нашла Гончарова уже после Великой Отечественной войны. С 1942 по 1944 год он руководил 1-м Фронтовым театром ВТО. За год до Победы перешел в Московский театр сатиры, где поставил «Женитьбу Белугина» А. Н. Островского. Потом возглавлял попеременно несколько столичных театров, пока прочно не остановился на Театре имени В. Маяковского.

В театре на Спартаковской Гончаров поставил такие популярные спектакли, как «Вид с моста», «Закон зимовки» и другие. Столичная привередливая публика восторгалась этими работами потому, что Андрей Александрович умел подбирать необычный репертуар, но еще больше он славился умением находить нужных актеров на нужные роли. Конкретно Гафта он пригласил в спектакль Марселя Эмэ «Третья голова». Главные герои действия – два прокурора и их жены, двое наемных убийц и молодой обаятельный джазовый музыкант Валорэн. Вот в таком «многограннике» Валентину Иосифовичу была предложена именно роль Валорэна, при этом режиссер заметил, что если сыграть ее с душой, с умом и с определенным напором в нужных местах, то можно достичь успеха невероятного. И Гончаров в итоге оказался прав. Джазмен Валорэн стал первым сценическим образом Гафта, после которого о нем заговорили как об очень серьезном и многообещающем актере.

Периоды, когда Валентин Иосифович уходил из одного театрального коллектива и устраивался в другой, могли растягиваться во времени. Иной раз молодой артист подолгу «зависал» без театрального занятия, и тогда, как говорится, для хлеба насущного, снимался в малозаметных ролях различных фильмов. Вообще-то тема «Кино и Гафт» у нас еще впереди. Но здесь мы вспомним картину «Русский сувенир», которую ставил Григорий Александров, только лишь потому, что там наш герой, игравший роль французского певца, впервые встретился на съемках и близко сошелся с выдающимся актером, учеником Вс. Мейерхольда Эрастом Гариным. Во время очередного съемочного дня Эраст Павлович отозвал Гафта в сторону, обнял его за плечи и произнес своим удивительным надтреснувшим голосом: «Молодой человек, у меня к вам вот какое дело. Не могли бы вы сыграть у меня роль ученого в пьесе «Тень». Понимаете, артист, ее исполняющий, ушел в запой. А вы, мне сдается, вполне могли бы его заменить. Что-то у вас такое есть, понимаете ли, задиристое, заковыристое, непонятное…» Валентин Иосифович пьесы не читал, вообще понятия не имел об особой сказочно-философской драматургии Евгения Шварца, но ответил, как юный пионер: «Конечно сыграю, о чем речь». Гарин предложил: «Тогда давайте встретимся с вами, поговорим. Приходите ко мне завтра домой». Ну а дальше слово Валентину Иосифовичу: «Надо же, сам Гарин приглашал меня домой! Я, конечно же, явился к нему. Помню, что мы шли к нему в кабинет через какие-то комнатки, комнатки, комнатки. И вот, проходя одну из них, я увидел слева какую-то полудетскую кровать, чуть ли не с сеткой, и там – о боже! – под простынкой, как мне показалось, лежал мертвый человек! Простынка накрывала худющее-худющее тело, и безжизненная головка усопшей свисала с кровати. Абсолютный морг. Я прошел в кабинет, не понимая, как Эраст Павлович не обратил на это внимания. Это была его жена Хеся, знаменитая его помощница, мастер дубляжа. Мы сели, он стал рассказывать о Мейерхольде, о «Тени», о роли, но мне все время хотелось сказать: «Знаете, Эраст Павлович, по-моему, у вас там, в соседней комнате, случилось несчастье». Он мне показывал какие-то скульптурки и спрашивал: «Знаете ли вы, кто это?» Я говорил: «Это вы». «Нет, это Мейерхольд». Так, показав штук шесть слепков, он понял, что я ни черта про Мейерхольда не знаю. Короче говоря, были назначены первые репетиции, и я ушел. Впоследствии выяснилось, что Хеся всегда так выглядела, и все было нормально, она просто крепко спала. Она, кстати, пережила Эраста Павловича на много лет. Естественно, Гарин не явился ни на одну репетицию, а репетировала со мной Хеся, которой я очень не понравился. И вот настал час моей премьеры в «Тени». Евгения Шварца. На первых же секундах я чуть не упал в оркестр с балкончика, который отвалился на авансцене. Потом перепутал партнерш и стал вести диалог с Аросевой, а надо было с Зелинской, и, глядя не в ту сторону, получил, естественно, не тот ответ. Боже, что со мной было! И, конечно, меня не приняли в Театр сатиры, вернее, не оставили в нем. В то время театр уезжал на гастроли в Ленинград, а я был совсем без работы, мне нужно было где-то хоть что-то зарабатывать, и я попросил директора зачислить меня хотя бы рабочим сцены, хотя бы осветителем, но меня не взяли. Единственное, что меня согревало в этой обреченной истории, так это то, что после спектакля ко мне подошла Татьяна Ивановна Пельтцер, с которой впоследствии у нас были очень хорошие отношения, и сказала: «Не волнуйтесь, вас не взяли не потому, что вы плохой артист, а потому, что здесь своя политика, свои интриги. Вы – артист стоящий. Это вам не комплимент – констатация факта».

Через десять лет я поступил в этот театр, сговорившись с Андрюшей Мироновым играть в «Женитьбе Фигаро» графа Альмавиву, и это была одна из моих лучших ролей (во всяком случае, так говорят знающие люди). Спектакль получился замечательный. Мы с Андрюшей приходили на час раньше, репетировали. Как меня терпел главный режиссер Плучек, удивляюсь до сих пор. Много на себя не беру, но из-за меня там сняли чуть не полсостава и, главное, заменили Сюзанну. Когда мы еще только начали репетировать, меня страшно удивляло, что Миронов часто бегает в Бахрушинский театральный музей записывать монолог Фигаро, еще не успев его сыграть. «Ничего себе, – думал я, – ну и заявочки». Через двадцать лет Андрюша умер на сцене во время спектакля, не договорив этого самого монолога. Он его договорил, лежа на носилках в машине, когда его привезли еле живого в больницу. Прошептал механически, не приходя в сознание. Загадка!»

Театр имени Ленинского комсомола – страница особая в биографии Гафта. Там он встретился с режиссером Анатолием Васильевичем Эфросом. Когда он в 1963 году возглавил творческий коллектив, для театра начались позитивные перемены. За короткие три года своей работы на посту худрука Эфрос сумел каким-то невероятным образом обогатить творческую жизнь труппы, придать ей фантастическую динамику. Он вдохнул в нее столько свежих идей, что билеты на спектакли вновь стали раскупаться мгновенно и опять, как и во времена худрука Ивана Берсенева появилась проблема «лишнего билетика». Некоторые специалисты (и автор их мнение разделяет) вообще полагают период Эфроса «золотым» в истории Ленкома. Один за другим он поставил спектакли: «Чайка» (Чехов), «104 страницы про любовь» (Радзинский), «Мой бедный Марат» (Арбузов), «В день свадьбы» (Розов). Почти камерные, но глубоко психологичные постановки буквально «взорвали» театральную общественность Москвы. В них остро затрагивались никогда не теряющие актуальность вопросы нравственного выбора, места интеллигента в обществе. Именно при Эфросе коллектив театра пополнился рядом блистательных актеров: В. Гафт, М. Державин, О. Яковлева, Л. Дуров, А. Ширвиндт. Они творили в тесном сотрудничестве с признанными звездами берсеневской эпохи. За короткий период коллективу удалось создать на сцене неповторимую атмосферу и запоминающиеся образы. Среди них – Марат (Збруев), Треплев (Гафт), Наташа в «104 страницы про любовь» (Яковлева). Ленком «зазвучал» по-новому – интересно, талантливо, современно. Однако вызывающая восторг у зрителей виртуозная режиссура Эфроса на тогдашнее партийное руководство столицы, на Министерство культуры СССР производила впечатление прямо противоположное. Анатолия Васильевича жестко обвинили в том, что он «не обеспечивал правильного направления» в развитии театра. Ему бы, конечно, повиниться или хотя бы «сбавить обороты», но, увы, этого не случилось. И худрука сняли с должности.

Гафту посчастливилось поработать под началом Эфроса чуть больше года. И, если говорить кратко, та встреча во многом перевернула практически все его как бы устоявшиеся базовые театральные принципы. К середине шестидесятых Валентин Иосифович уже прочно закрепился в профессии. О нем положительно, а в некоторых случаях даже почти восторженно, заговорила критика, и зритель ему безоговорочно поверил, зная наверняка, если играет Гафт, то это всегда будет работа мастера. В активе Валентина Иосифовича уже насчитывалось двенадцать заметных ролей театральных и семь кинематографических. И в это время неожиданно поступило приглашение от Эфроса. Да не простое, а сразу на ввод в спектакль «104 страницы про любовь» Э. Радзинского. Причем на главную роль Евдокимова.

К сожалению, мне того спектакля с участием Гафта-Евдокимова видеть не удалось по причине малозначащей, хоть и уважительной: учился я в Винницком железнодорожном техникуме и понятия не имел, что из себя представляла театральная жизнь Москвы на излете так называемой «оттепели». А люди знающие, являющиеся нынче для меня авторитетами во всех сферах культуры, с поразительным единодушием утверждают: творческий тандем Эфроса и Гафта вообще, а в рассматриваемом спектакле в частности, – едва ли не самое заметное явление того периода на столичных театральных подмостках.

Сам Валентин Иосифович так вспоминает о тех светлых временах: «Театр имени Ленинского комсомола – особая и едва ли не самая важная страница в моей жизни потому, что театр Эфроса – это театр, о котором я вспоминаю и по сей день. Мне кажется, лучшие образцы того театра навсегда останутся в моей памяти, и такого я больше никогда не увижу. Эфрос обладал особым умением освобождать, раскрепощать актера. И когда я, следуя его мудрым наставлениям, максимально проникался состоянием своего персонажа, погружался в то, что с ним происходит, то уже как бы и не изображал его вовсе, а буквально становился им, жил им. Так мне, во всяком случае, казалось.

У Анатолия Васильевича я проработал сравнительно недолго и сыграл не так уж много ролей. Это прежде всего Евдокимов («104 страницы про любовь», Э. Радзинского); маркиз д'Орсиньи («Мольер», М. Булгакова); Соленый Василий Васильевич, штабс-капитан («Три сестры» А. Чехова); Отелло – ввод на роль Николая Волкова-младшего («Отелло», У. Шекспира); Колобашкин («Обольститель Колобашкин», Э. Радзинского). Тем не менее мне почему-то кажется, что именно тот эфрософский режиссерский слой лег на меня таким замечательным грузом, что до сих пор я чувствую все то, что получил от этого великого творца. Хотя, конечно, время ушло вперед, и очень многое изменилось. Верно и то, что у Эфроса в те времена тоже случались иногда не очень удачные спектакли. Однако, если говорить в целом, его работа всегда отличалась высоким классом. Эфрос был гонимым, полузапрещенным режиссером, и тем не менее он уже тогда был первым. Он потрясающе чувствовал свое время и ставил спектакли про реальную жизнь, а не про какую-то форму жизни, навязанную идеологией. Его творческое «я» наполняло текст и фабулу пьесы новым содержанием. Он не только разгадывал то, что хотел написать автор, а усиливал это многократно. Его театральные постановки резко отличались от прочих, поэтому на него накидывались, его не любили. Кроме того, он не соответствовал представлению о том, каким должен быть главный режиссер, начиная от анкетных данных и кончая ярчайшим талантом.

Как талантливый скульптор отсекает от глыбы камня все лишнее, так и Эфрос умел в актере поднять все лучшее и превратить его игру в высокое произведение искусства. Точно так же было и с пьесами. На его спектаклях люди не узнавали привычных сюжетов. Он находил заложенный в пьесе конфликт, что-то укрупнял, что-то уводил в тень – и в результате прояснялось то, чего раньше никто не видел. «Женитьба», «Месяц в деревне», «Брат Алеша» (по «Братьям Карамазовым») – Эфрос выискивал в классике живые, современно звучащие вещи. При этом никогда не ставил текст с ног на голову, что стало бичом современного искусства. Он не заменял чувства персонажей формальными режиссерскими построениями – эпатаж ему был не нужен. Тем не менее каждый его спектакль становился событием. Эмоциональным ударом, запоминавшимся на всю жизнь. Рассказать про это невозможно – такое надо видеть.

К сожалению, но в лучших спектаклях Анатолия Васильевича, таких как «Женитьба», «Дон Жуан», я не участвовал. Не играл я и в «Трех сестрах», хотя репетировал там Соленого вплоть до генеральной репетиции. Удачей могу назвать заглавную роль в пьесе Радзинского «Обольститель Колобашкин». Правда, ее очень быстро закрыли, как всегда, по идеологическим соображениям. На «Колобашкине» я очень много получил не только как артист, но и как человек. Я с особой отчетливостью понял, что такое справедливость, что такое донос, что такое ложь. Анатолий Васильевич вытаскивал из актеров какие-то человеческие, порядочные вещи, которые не очень-то часто можно наблюдать в жизни. А для того чтобы выявить их на сцене, надо немножечко стать таким человеком. И кажется, мне это удалось. Мой герой был «донкихотом от пивной», который хотел перевернуть мир в лучшую сторону. Мне кажется, что таких людей очень много, а я, может быть, остался таким до сих пор, только энергия уже не та. Мы начинали репетировать эту пьесу еще в Ленкоме, но театр разогнали, а Эфроса перевели очередным режиссером на Малую Бронную. Там-то мы и выпускали этот спектакль.

Эфрос был человеком довольно жестким. Но это не являлось чертой его характера, а определялось исключительно профессией. Здесь он был непоколебим. Профессиональный и человеческий союз Эфроса с его любимой актрисой Ольгой Яковлевой не все воспринимали терпимо, тем более благосклонно. Ольга Михайловна – актриса чрезвычайного лирического темперамента. Ее игре свойственен и тонкий психологизм, и изящество, и порывистость, и импульсивность. В героинях Яковлевой женская хрупкость, ранимость сочетались с душевной стойкостью и внутренней силой. Чем она и подкупала Эфроса. Но, как бы это выразиться поделикатнее, она занимала слишком много места в театре, не оставляя его другим. Отчасти из-за нее ушли Даль, Ширвиндт, Петренко, Державин. Я пытался поговорить с Эфросом: «Анатолий Васильевич, эта женщина погубит и вас, и театр. Я только что готов был убить ее на сцене – только ради вас не тронул». «Валечка, – ответил Эфрос, – ну что вы, она вас всех так любит». Но на следующий день он уже старательно избегал смотреть в мою сторону. А ведь когда-то, когда Эфроса изгоняли из Ленкома, мы с Ширвиндтом, Державиным и другими артистами ходили защищать его к Фурцевой. Она при нас куда-то звонила, изображала, что хочет помочь, но видно было, что все это вранье: «Ах, если бы раньше, ох, уже ничего нельзя сделать». И мы решили добиваться встречи с Демичевым – главным человеком по культуре в политбюро. Ответственным за встречу был я. В день, когда мы собрались прорываться к Демичеву, мне неожиданно очень рано позвонили из его приемной: «Петр Нилович хочет сам с вами поговорить». Сам, представляете? Слышу в трубку, как одна секретарша переключает звонок на другую. Наконец его голос: «Валентин Иосифович? Это Петр Нилович!» «Петр Нилович, это такое счастье, – говорю, – что вы мне позвонили! Нам необходимо встретиться! Когда к вам можно прийти?» – «Я сам приеду к вам в театр. Там помойка есть у входа – вот у помоечки давайте и встретимся». – «У помойки?!» – «Ну да, там самое место!» Оказалось, что это Ширвиндт с Державиным меня разыгрывают. Они так ловко все провернули, особенно по звуку: пока «Демичев» не заговорил, трижды менялись телефонистки, переключавшие друг друга. Ну а в действительности из нашей затеи пробиться к настоящему Демичеву ничего не вышло: он нас, конечно же, не принял. Но я сейчас думаю о том, что мы все же пытались заступиться за Эфроса в то время, когда многие от него отступились!

Так получилось, что Анатолий Васильевич постоянно жил и творил в атмосфере психологического, эмоционального и творческого напряжения. Наверное, поэтому он и ушел безвременно. Жаль бесконечно. Мне кажется, что появившиеся очень талантливые режиссеры – и Толя Васильев, и Роман Виктюк, и другие – это все-таки в какой-то степени отросточки того мощного ствола, которым является Анатолий Васильевич Эфрос».

Счастливая гавань по имени «Современник»

Всем известно, Жизнь – Театр.

Этот – раб, тот – император,

Кто – мудрец, кто – идиот,

Тот молчун, а тот – оратор,

Честный или провокатор,

Людям роли Бог дает.

Для него мы все – игрушки,

Расставляет нас с небес…

Александр Сергеич Пушкин,

А напротив – Жорж Дантес!

В. Гафт

После ухода из Театра на Малой Бронной, решил Валентин Иосифович развеяться от грустной действительности и полетел налегке в Ялту. Встретился там с Андреем Мироновым. Выпили они по чуть-чуть «сухенького» и отправились на пляж. Лежат, загорают. Задремали. Сквозь дрему слышит Гафт, как Андрюша в своей лениво-растянутой манере интересуется: «Старик, а хочешь графа в «Фигаро» сыграть?» Дрема у Валентина вмиг слетела, ушки напряглись, но он столь же «лениво» ответствовал: «А чего же не сыграть». Возвратившись в Москву, Миронов тут же уладил все формальности, и Гафт вторично оказался в труппе Театра сатиры. И – сразу в главной роли, что уже само по себе говорит о многом.

Тут что следует подчеркнуть особенно. Большинству моих читателей тот спектакль Театра сатиры «Безумный день, или Женитьба Фигаро» известен в телевизионной версии, премьера которой состоялась весной 1974 года. Там графа играет Александр Ширвиндт, Марселину – Татьяна Пельтцер, Керубино – Александр Воеводин, Антонио – Роман Ткачук, судебного пристава – Владимир Кулик, а Педрильо – Борис Кумаритов. Но театральная версия под тем же названием случилась ровно за пять лет до телевизионной. И вот в ней графа впервые исполнил как раз Валентин Гафт. Марселину играла Ольга Аросева, Керубино – Борис Галкин, Антонио – Борис Новиков, судебного пристава – Алексей Левинский, а Педрильо – Анатолий Васильев. В том и другом спектаклях играли также Вера Васильева – графиня Розина, Андрей Миронов – Фигаро, Сюзанна – Нина Корниенко, Бартоло, доктор – Зиновий Высоковский, Дон Гусман – Георгий Менглет, 2-й судебный пристав – Георгий Тусузов.

Примерно года два «Фигаро» в Сатире котировался как первый и самый популярный столичный спектакль. На него, как это принято говорить, валом валила вся Москва. Пришел однажды и Олег Ефремов. С Гафтом он был шапочно знаком давно. Более того, пару раз между ними возникал разговор о возможном переходе Валентина Иосифовича в «Современник». Только Олег Николаевич всякий раз спускал тот разговор на тормозах, как-то вяло реагировал. Знающие люди подсказали Гафту, в чем дело. В театре на площади Маяковского (тогда именно там находился «Современник») демократия, что называется, зашкаливает. Там есть художественно-консультативный совет, состоящий из таких театральных корифеев, как А. Солодовников, В. Станицын, В. Радомысленский, Н. Сапетов, И. Васильев, В. Розов, С. Северин. Они в основном следят за текущим репертуаром. Но есть еще один демократический самодеятельный орган, типа «местного политбюро», куда входят так называемые фундаторы-основатели: О. Ефремов, И. Кваша, О. Табаков, Е. Евстигнеев, Л. Толмачева и Г. Волчек. Вот они коллегиально решают, кого в труппу брать, а кого не следует. И принцип там как в Совете Безопасности ООН: один член против – пиши пропало, не возьмут. А против тебя, Валя, дескать, всегда выступает Волчек. Уж чем ты ей не по нраву приходишься, черт его знает, но именно она тебя всякий раз торпедирует.

…После спектакля «Безумный день, или Женитьба Фигаро» Ефремов и Гафт присели в уголочке за ширмой. Олег Николаевич, против обыкновенного, был весьма возбужден. Отпустил даже пару комплиментов Валентину Иосифовичу. В том плане, что давно не испытывал такого веселого удовлетворения. «Работать вы можете, – привычно потирая руки, говорил он воодушевленно, – а нам именно такой штык, как вы, нужен сейчас позарез. Так что милости прошу в наш славный коллектив». Гафт робко продемонстрировал худруку свою осведомленность особыми демократическими порядками в «Современнике»: «Но ведь меня же на дух не переносит ваша Галина Волчок». «Наша Галина Волчек, – поправил мимоходом Ефремов. – Но с Галей мы этот вопрос, как говорится, утрясем. А вас ждем».

При Ефремове и несколько лет после него в «Современник» брали обычно одного актера в год, плюс заменяли тех, кто уходил по каким-то эксклюзивным причинам. В 1969 году традицию нарушили и пригласили сразу трех актеров: Александра Калягина, Георгия Буркова и Валентина Гафта. Георгий Иванович ушел из жизни 29 лет назад. Александр Александрович нынче руководит собственным театром «Et Getera» и возглавляет «Союз театральных деятелей России». И только Валентин Иосифович продолжает свою службу в «Современнике». Полвека. Целая человеческая жизнь. С Галиной Борисовной у них наладились отношения спустя годик-полтора, после того как Гафт сыграл небольшую роль Саши Гусева в спектакле Михаила Рощина «Валентин и Валентина». Волчек сказала тогда: «Ты уж извини меня, Валя, за мою прямоту, но я, грешным делом, все время думала, что мы сильно ошиблись и зря тебя в труппу зачислили. Особенно когда ты так невнятно играл Адуева в «Обыкновенной истории». Теперь вижу, что ошиблась только я, а ты – мировой артист. Дай я тебя обниму». С тех пор они друг для друга как пожилые герои из фильма «Любовь и голуби»: «Я ей говорю: Санюшка», а она мне – Митюнюшка!» Только в их случае: Галюня и Валя.

А со злополучным Адуевым-старшим действительно у Гафта получился форменный затык. Роль эта, к слову, самая первая в новом коллективе, перешла к нему от Михаила Козакова. И Валентин Иосифович поначалу попробовал под друга и работать. Казалось, что тот нашел верный ключик к роли. У Гафта воспользоваться тем ключиком не вышло, однако. На одном из спектаклей он услышал из зала разочарованное: «Да-а, это, конечно, не Козаков». И тут как раз случились гастроли «Современника» в Ташкенте. В первый свободный день почти все актеры поехали на экскурсию в Бухару, а Гафт остался в гостинице. Ему был интересен именно хлебный город Ташкент и его знаменитый в те времена рынок. Вышел на улицу и нос к носу столкнулся с Евгением Евстигнеевым. «Жалко, Жень, что мы не поехали в Бухару, да? – обратился он к нему. – Все скажут, что мы с тобой ничем не интересуемся, да?» «Чего ты заладил: «да-да»? Вон киосочек стоит, видишь? Сейчас пойдем, купим несколько открыточек и будем знать больше, чем они увидят. Давай лучше делом займемся». Зашли в ближайшее кафе и договорились с продавцом насчет коньяка. Он принес его в чайнике (тогда в стране впервые попробовали бороться «с пьянством и алкоголизмом). Выпили по рюмашке. А когда два мужика употребляют, о чем они говорят? Правильно, о работе. И Гафт пожаловался: «Понимаешь, Женя, ну никак у меня не получается этот Адуев. Как его играть, ума не приложу!» «Репризно», – уронил Евстигнеев своим неповторимым голосом. И Валентин Иосифович мгновенно услышал тот звук, вернее, ту самую единственную тональность, с которой и следует ему играть Адуева. От себя хочу добавить, что нам всем несказанно повезло из-за того, что есть у нас такой театр «Современник», а в нем трудились и трудятся такие замечательные актеры, как Гафт. Сам он говорит: «Мне сдается, что Ефремов в свое время так «заварил» наш театр, что он в итоге оказался гораздо сильнее, чем его создатель. И эта особая аура «Современника» как-то передается из поколения в поколение. Надо сказать, что Галина Борисовна Волчек с честью держит театр в наше непростое время. Очень многие мои театральные роли связаны с ней. Даже на спектакли, ею не поставленные, Галина Борисовна приходила, смотрела и делала замечания, которые имели для меня большое значение. Да и ее доброе, почти любовное отношение значило очень многое. Доброе слово и кошке приятно, а артиста надо хвалить. Даже такого толстокожего, как я. В этом театре я сыграл много ролей. Что-то – удачно, что-то – менее. Но с ним у меня связана почти вся моя жизнь. Я могу сказать только одно: «Современник», к которому я привык и где меня любят, – это мой дом, моя надежная гавань».

Гафт за рампой «Современника»

«Теперь я уже ощущаю внутреннюю свободу: с годами она появилась. Но раньше, в детстве, я был очень зажатым человечком. Даже трусливым. Сначала маскировал свои страхи под бравадой, а потом и в самом деле стал смелее. В юности дрался на опережение, чтобы заглушить собственный страх, доказать самому себе, что я – сильный. Однажды разошелся до такой степени, что мне выбили все зубы. Так и ходил. Только потом, когда захотел стать артистом, сделал себе фиксы. Острота, темперамент, уверенность в себе – все это рождается в детстве. Я сыграл много ролей, в которых проявилось именно то, что было заложено давным-давно. Сожалею, что много интересных ролей отклонил, порой даже сам не отдавая себе отчета почему. Что поделаешь, такой характер! Олег Табаков несколько раз звал меня в МХАТ. Должен был играть в «13» у Володи Машкова, но отказался, роль досталась Авангарду Леонтьеву. Прекрасный спектакль! Пожалел, что отказался, еще до того, как увидел его. Зачем же отказался? Испугался, что сил не хватит. Машков приезжал ко мне домой из Голливуда. Все вроде бы обговорили, но в последний момент я сказал: «Знаешь, мне сил не хватит. Не буду».

Раньше вообще бездарно транжирил время, упускал верные шансы сделать что-нибудь стоящее. Однажды покойный Гриша Горин принес в «Современник» пьесу «Кин IV», которую, как он сам говорил, писал для меня, поставив мою фотографию на стол. Начали репетировать, я попросил заменить нескольких партнеров, посчитав, что так будет лучше. Игорь Кваша, сначала взявшийся ставить пьесу, потом наотрез отказался. В итоге репетиции прекратились, и мы потеряли «Кина». Горин отдал пьесу в Театр имени Маяковского, где спектакль с успехом идет до сих пор. Или другой пример. Римаса Туминаса мы несколько лет уговаривали сделать что-нибудь в «Современнике» после «Играем Шиллера». Наконец режиссер согласился поставить «Пляску смерти» Стриндберга. На распределении мне дали главную роль. Партнеры – Неелова и Гармаш. Я подумал и… отказался. Почему? Пьеса не понравилась. Не все поверят, но я отказался у Марка Захарова в «Мюнхгаузене» от роли бургомистра, которую играет Игорь Кваша. Почему-то мне в голову ударило, что я не хочу, не должен играть в этом фильме. Показалось, что Захаров больше станет заниматься Олегом Янковским, у которого потрясающая роль Мюнхгаузена, а я буду от ревности страдать. Кваша, наоборот, очень хотел сыграть колоритную роль бургомистра. Ну и отлично ее сыграл. Еще я отказался играть в картине «Кин-дза-дза» у Данелия роль инопланетянина БИ, которую сыграл Юрий Яковлев. Меня утвердили, сшили костюм. Пришел я на репетицию уже перед самыми съемками. Режиссер Георгий Данелия все время занимался Леоновым, а на меня не обращал никакого внимания, поэтому я и сказал, что не хочу здесь сниматься, и ушел из картины. Видимо, причина в моем характере. Бывает такое. Также я отказался сниматься в очень хорошей картине в Киеве у потрясающего режиссера… В итоге там снялся Кваша». (В. Гафт.)

В своем родном театре Валентин Гафт принял посильное участие более чем в трех десятках спектаклей, сыграв в каждом либо заметную, либо главную роль. В этом смысле среди известных «современниковцев» он безусловный лидер. Обо всех его сценических образах рассказать невозможно – получилась бы отдельная книга, поэтому остановлюсь на некоторых работах, имеющих, на мой взгляд, определяющее значение в его творческой судьбе.

Итак, в 1973 году руководство «Современника» договорилось с ленинградским режиссером Георгием Товстоноговым о постановке спектакля «Балалайкин и К°» по роману М. Е. Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия». Казалось бы, рядовое событие: в театр приглашается для разовой работы режиссер из другого театра, даже из другого города. Ан, нет – не совсем так. Поставить в самом начале семидесятых, когда так называемый «застой» в обществе стал приобретать почти зримые очертания, одну из самых острых вещей главного русского писателя-сатирика Салтыкова-Щедрина – да на такое в те годы не рискнул бы ни один театральный коллектив страны. А вот Олег Ефремов со своими соратниками рискнули? Ну, во-первых, им удалось уговорить Георгия Александровича проявить определенную дерзость. К тому времени он еще не получил высокого звания Героя Социалистического Труда, но звание лучшего художественного руководителя Советского Союза носил уже давно. Загруженный под самую завязку работой в собственном Большом драматическом театре, Товстоногов принципиально никогда не трудился на стороне. Последний раз, когда он позволил себе изменить такому принципу, случился у него аж в 1955 году. Тогда он поставил в Академическом театре имени А. С. Пушкина «Оптимистическую трагедию» Вс. В. Вишневского.

Во-вторых, то самое «политбюро» «Современника» в лице О. Ефремова, И. Кваши, О. Табакова, Л. Толмачевой, Е. Евстигнеева и Г. Волчек решило, что инсценировать петербургские сцены из «Современной идиллии» будет не кто иной, как автор гимна, признанный драматург и «выдающийся конформист эпохи социализма» С. В. Михалков. Просто потому, что никому другому не под силу было преодолеть высокие частоколы и густые сита советской цензуры. Лишь Сергей Владимирович на подобное был способен. И старый мастер не подвел. Работая с романом о пореформенной России, создававшимся на протяжении 1877–1983 годов, где в сатирическом преломлении охвачена пестрая картина российской жизни после отмены крепостного права в 1861 году и убийства императора Александра II («Освободителя») в 1881 году, Михалков, не изменил ни единой реплики великого писателя Салтыкова-Щедрина. Зато так сконструировал сюжет и драматургию, что едва ли не в каждой мизансцене просматривались и звучали недвусмысленные аллюзии и намеки на современную действительность. Однако ни один критик не посмел за это упрекнуть Сергея Владимировича. А как упрекнешь, если сам Владимир Ильич Ленин обильно цитировал Щедрина. И потом, писатель-драматург-баснописец сочинил великолепную фразу-индульгенцию и для себя, и для творческого коллектива «Современник»: «Никогда еще царизм не получал такой пощечины».

…Здесь почему-то вспомнилось, как однажды кинорежиссер Александр Митта стал возмущаться нелепыми социалистическими порядками в сфере того же кинематографа. На что Михалков снисходительно прореагировал: «Саша, с недостатками советской власти бороться не надо. Их следует правильно использовать в наших целях». Гениальный, неподражаемый конформизм! В инсценировке «Современной идиллии» писатель проявил его во всей обезоруживающей красе.

Товстоногов тоже построил спектакль в обычной своей манере: просто, лаконично, без малейшего псевдоноваторства. Он вообще не признавал всякого заигрывания с входившим тогда в моду инсталляционным театральным андеграундом. Зато предложил актерам играть подлинного Щедрина с максимально серьезным гротеском. «Даже если вам кажется в репликах что-то натянутым и нереальным, – наставлял он актеров, – все равно действуйте без ужимок и экивоков – строго реалистично. Поверьте: у автора все нужное нам уже заложено. Ваша задача – максимально достоверно донести зрителю суть щедринской «идиллии». И в результате получилась объемная, полифоническая сценическая метафора на современную советскую жизнь эпохи «расцвета застоя». Кроме всего прочего, еще и потому получилась, что главные действующие лица – И. Кваша, П. Щербаков, О. Табаков, В. Никулин – играли с вдохновением и почти что с восторгом. Им нравилась, с одной стороны, жесткость великого режиссера, а с другой – возможность действовать в отведенных им рамках свободно, даже с некоторым театральным куражом. Тут они вообще были в своей «современниковской» стихии. Что же касается Гафта – Глумова, то он, безусловно, вел первую партию. И в содержательном смысле, но куда важнее, что и в эмоциональном. Валентину Иосифовичу совершенно не требовалось настраивать, «рихтовать» себя под театрального персонажа с такой «многоговорящей» фамилией Глумов. Ирония, скепсис, временами и форменное глумление – это как бы врожденные качества характера самого Гафта, и потому его реплики звучали, что называется, не в бровь, а в глаз. А зал всегда на них реагировал с восторгом.

В «Современной идиллии» Рассказчик и Глумов – главные герои произведения. В инсценировке последний очерчен Михалковым все же более выпукло. Гафт его так и сыграл. Как и Рассказчик, он – обычный русский интеллигент. В молодости активничал по части либеральных взглядов. В некотором смысле даже фрондировал к власть предержащим. Но потом «укатали Сивку крутые горки». Молодечество улетучилось, пришли взгляды умеренные, появилось неизбывное желание выглядеть кругом добропорядочным гражданином, полностью лояльным к «установленным порядкам». И вот ради того, чтобы избавиться от «сомнительного» прошлого, оба героя готовы пойти на многое. Чтобы не быть заподозренными в минувших политических демаршах, они не сразу, под давлением разных обстоятельств, но готовы даже на преступления. Медленно, шаг за шагом, оба скатываются не просто в воинствующее ретроградство – становятся гонителями всего прогрессивного и даже шпионами царской охранки. Но в какой-то момент останавливаются, оглядываются на собственное прошлое и с горечью понимают всю низость своего падения. Им становится стыдно за себя. А стыд, оказывается, может быть очищающим. В исполнении Гафта это прозвучало очень сильно и сразу нашло живой отклик у зрителя. Спектакль шел долго и с неизменным успехом. Рискну даже утверждать, что в определенном смысле «Балалайкин и К°» взорвал столицу. О нем на разные лады говорили не только изумленные критики, но и восторженные зрители, ибо едва ли не каждая произнесенная на сцене фраза вызывала дружную реакцию зала. Оно и понятно: на сцене люди жили в страхе перед громко сказанным словом, резким движением, пуще огня боялись квартального надзирателя и, сидя в четырех стенах собственного дома, предпочитали угождать начальству, власти. Ну, чем не та наша прошлая советская жизнь и ее регулярное обсуждение «на малогабаритных кухнях».

…Говорят, что на премьерном спектакле к Товстоногову подошел очень крупный партийный функционер, который был на дружеской ноге с Генеральным секретарем ЦК КПСС, Председателем Президиума Верховного Совета СССР Леонидом Ильичом Брежневым. Он с ехидной улыбкой обратился к режиссеру: «И вы хотите мне сказать, Георгий Александрович, что играли «эпоху отмены крепостного права?» «Что вы, что вы, – замахал руками Товстоногов, – мы играли именно про жизнь современную. В настоящем театре, а я вас уверяю, что «Современник» не зря носит такое название, – всегда играет современность». «Но в таком разе что же это получается?» – искренне изумился партфункционер, не зная, как дальше формулировать свое неподдельное возмущение. Режиссер милостиво пришел ему на помощь: «Все дело в том, что мы своими театральными средствами помогаем партии бороться с отдельными недостатками в нашем обществе».

Даже если это одна из тысяч столичных театральных баек, она весьма примечательна по самой своей сути, поскольку точно характеризует необычность спектакля. Он стал не просто событийным успехом коллектива, но и во многом программным, оправдывающим гордое название «Современник». Безусловная актуальность и особая публицистичность пьесы, помноженные на мастерство Георгия Товстоногова и на дерзость актеров Валентина Гафта, Игоря Кваши, Олега Табакова, Андрея Мягкова, сделали этот спектакль одним из лучших в отечественной драматургии.

Ну и последнее в связи с рассматриваемым произведением. В 2001 году на сцене «Современника» состоялся режиссерский дебют В. Гафта. Вместе с И. Квашой и А. Назаровым он возобновил спектакль С. Михалкова «Балалайкин и К°» по роману М. Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия». Это пока что единственная режиссерская работа Валентина Иосифовича. В данном случае надо так полагать, что постановщики не преследовали обличительных целей, но сатирический заряд произведения они продемонстрировали великолепно. Таким образом, и зрители, и исполнители сумели насладиться блеском сатирических образов, неповторимым щедринским гротеском, бесподобным, на удивление злободневно звучащим языком произведения. Сюжет по петербургской части романа, драматически выстроенный Михалковым, знакомит нас с живописными типами, которые как бы не исчезают, никуда не деваются из нашей нынешней жизни. Это и адвокат-пустозвон Балалайкин (Валерий Шальных), и бездарный полководец Редеди (Сергей Газаров), и опустившийся «журналист» Очищенный (Сергей Гармаш), и полицейский шпик Кшепшицюльский (Александр Олешко). В возобновленный ансамбль «Современника» хорошо вписался Валентин Смирнитский, сыгравший полицейского чина. Словом, Салтыков-Щедрин еще раз предстал перед нами со сцены не только как беспощадный искоренитель социальных пороков, но и как блестящий литератор, мастер слова, художник. Но даже не это мне представляется в данной ситуации главным, а то, что, как и четверть века назад, Гафт выступил в роли Глумова. Сколь ни силюсь, не могу вспомнить подобных примеров в отечественной драматургии. Знать, по особому дорогим оказался актеру и сам спектакль, и этот персонаж, и утверждаемые им идеи.

Далее в творческой биографии Гафта было много разнообразных ролей, но хочу остановиться на одной, можно сказать, этапной работе – это фронтовой журналист Лопатин «Из записок Лопатина» К. Симонова. Выбрал его на главную роль Иосиф Райхельгауз. По имеющимся у автора данным, и Константин Михайлович одобрил выбор режиссера.

…Обучаясь в Военно-политической академии имени В. И. Ленина, я принимал активное участие в организации встречи с выдающимся писателем социалистической эпохи Константином Симоновым. Вместе с преподавателем полковником Тимофеем Ужеговым я подготовил несколько десятков вопросов писателю, затем выступил сам, а к концу мероприятия предъявил Константину Михайловичу 33 страницы отчета о встрече. Симонов назвал мою журналистскую прыть «сверхоперативностью», подивившись тому, как и когда я сумел записать и отпечатать текст на машинке, если все время сидел в зале. Однако извинился: «Ей-богу, сил уже нет читать – устал. Но если у вас завтра найдется пара часов свободного времени, то мы могли бы встретиться в первой половине дня у меня дома».

На следующий день я помчался на квартиру писателя, расположенную в доме по улице Черняховского. Встретил меня секретарь Л. Лазарев. Сказал, что Константин Михайлович остался доволен общением с военными журналистами, и мой материал уже прочитан, выправлен. Тут, закончив телефонный разговор, из соседней комнаты вышел одетый в теплый темный свитер Симонов. Крепко пожал руку. Потом очень подробно рассказал о сути своих замечаний и правок. Несколько раз возвращался к прошедшей встрече, затрагивал сопредельные с ней темы, похвалил мое выступление и выступление моего коллеги Сергея Левицкого… В продолжение всего нашего долгого, около двух часов, разговора я ни на минуту не почувствовал, что передо мной – живой классик. Причем я заранее обдумал те вопросы, которые постараюсь задать ему, разбив их на четыре группы: проза писателя, его поэзия, его драматургия и его общественная работа. Так вот в разговоре о пьесах (их у Константина Михайловича двенадцать) и возникла фамилия Гафта. Писатель исключительно положительно отозвался об игре этого актера в своей пьесе. Подытожил буквально следующими словами: «Мне сдается, что Валентину Иосифовичу удалось главное: показать, как рождается мысль. В данном случае я имею в виду не себя как автора, а того персонажа, которого играл актер. Другими словами, в Гафте я увидел думающего актера. И Неелова сыграла ему под стать. А на сцене это ведь самое сложное – играть мысль».

Высказался тогда Симонов и об одноименном фильме: «Сейчас есть очень серьезные стремления в молодой литературе и кино. Меня, скажем, радует целый ряд вещей. Ну, взять фильм «Белорусский вокзал». Его поставили люди, которые не видели войны. Или, скажем, режиссер Герман поставил по моей повести фильм «Двадцать дней без войны». Может, он кому-то больше нравится или меньше, но подход к тому, чтобы рассказать правду, по-моему, очень честный. Я молодой, дескать, но я вам покажу, как нужно по-настоящему изучать войну и по-настоящему представлять ее реальности. Такой запал мне нравится. Хорошо, когда нам втыкают молодые. А то мы, старики, тоже легковесно, легковато иногда изображаем войну – бывает с нами такой грех. А должно быть как? Уж если взялся за изучение прошлого, хочешь восстановить эту картину, так восстанови ее с такой точностью, чтобы комар носа не подточил! Чтобы тебя не могли упрекнуть: ты же там не был, не видел, подметок сам не топтал на войне. Не топтал, а вот написал или сделал такой фильм, такую пьесу поставил, что те, кто видел, кто был на войне, говорят: все правильно. Это очень дорого. Я очень ценю это в наших молодых художниках, писателях, журналистах».

Как ни странно, говоря о фильме, Константин Михайлович не упомянул актеров, сыгравших главные роли – Юрия Никулина и Людмилу Гурченко, – как сделал это применительно к пьесе. Бытует мнение, что писатель вообще не одобрял этой картины. Не знаю.

Но дело в том, что щедрая жизнь даровала мне почти два десятилетия по-настоящему дружеских отношений с Юрием Владимировичем Никулиным. И однажды я от него услышал: «…Я тебе так скажу: проходными ролями в кино никогда не пробавлялся – не было необходимости. Всецело поглощенный работой в цирке, я отвлекался на съемки лишь в тех случаях, когда мне нравился материал. Конечно, не обходилось без издержек, но в большинстве случаев своей работой в кино я доволен. А снимался у многих режиссеров – Гайдай, Кулиджанов, Бондарчук, Ролан Быков, Тарковский, Герман. И у меня нет чувства неудовлетворенности тем, что в каких-то ролях не удалось сняться. А вот что касается роли Лопатина, мне кажется, что не следовало бы соглашаться…»

Изумлению моему не было предела. Ведь фильм «Двадцать дней без войны» по К. Симонову тогда с оглушительным успехом прошел по экранам страны. Игру Никулина и Гурченко критика почти единодушно называла великолепной. И вдруг такое необычное признание главного героя…

«Понимаешь, в чем тут дело, – продолжал Никулин, – Герман работает «под хронику», его картины предельно проникнуты духом того времени, о котором идет речь, и это достойно всяческих похвал. Но нас-то с Люсей Гурченко, с нашей элементарной узнаваемостью, люди никак не соотносят с той порой. Это просто невозможно. Тут хоть наизнанку вывернись, но все равно у зрителя останется хоть крохотное, но недоверие. Надо было Герману найти на главные роли артистов с периферии, и тогда бы его «документализм» сработал по полной программе. Он, конечно, человек хороший и профессионал сильный. И со временем он сам поймет, что допустил ошибку. А я, поскольку все же соблазнился выгодной ролью, не имею права задним числом казаться умнее, чем есть на самом деле. И вообще, может быть, я ошибаюсь…»

Как и всякий мудрый человек, Никулин почти всегда сомневался, не рубил с плеча, был терпеливым и снисходительным. Фронтовика Симонова отличали те же самые качества. Тем более дорого для меня то, что великий писатель так замечательно отозвался о Валентине Иосифовиче. Гафт действительно сыграл в симоновском спектакле, возможно, одну из лучших своих ролей. Сам он на сей счет говорит следующее: «Я впервые играл «Двадцать дней без войны», где человек высказывает довольно разумные вещи. Это была первая моя роль, где я сошел за умного. Я пытался думать на глазах у камеры, надоело быть идиотом. Увы, но я слишком поздно стал показывать, играя, что я думаю».

…Спектакль «Из записок Лопатина» по повести «Двадцать дней без войны» «Современник» поставил к 30-летию Победы в Великой Отечественной войне. Свою пьесу автор назвал «повестью для театра» и писал ее сам, хотя и привлекал для консультаций Иосифа Рейхельгауза, Олега Ефремова и Лилию Толмачеву. Заглавие тоже принадлежит Симонову. Оно явно не театральное и, по существу, даже не заглавие. Но Константину Михайловичу уж очень хотелось получить от театра не столько игры актеров, сколько особой формы повествовательности – разговора на животрепещущую тематику великой войны. Режиссер как нельзя лучше понял авторский замысел и поставил именно то, что хотел Симонов: спектакль-монолог, спектакль-дневник, спектакль-раздумье. В нем всего-то три персонажа: Лопатин, Редактор и Машинистка. Остальные действующие лица появляются на сцене и исчезают по мере того, как Лопатин, углубляясь в свои записи, воскрешает в памяти эпизоды прошлого. Причем эти воспоминания для него не самоцель. Он настойчиво ищет связь между минувшим и настоящим, поверяет несколько своих дней без войны своей жизнью, прожитой на войне.

Сюжета как такового спектакль тоже лишен. Перед нами – напряженное и горячее время первой половины 1943 года. Уже стало ясно, что мы победим. Вот только когда – никому не известно. Военный журналист Лопатин приезжает на несколько дней в Ташкент. На местной киностудии снимается фильм по его фронтовым очеркам. И это главная цель его кратковременной, не очень-то и желательной командировки, ибо все его мысли там, на передовой, где куется желаемая победа. Меж тем обстоятельства складываются так, что между случайными встречами, разговорами и делами на журналиста внезапно нахлынула – нет, даже обрушилась короткая, как озарение молнии, любовь. Потом, естественно, расставание, отъезд на фронт. Ну, какой здесь сюжет. Так, выхваченные из течения жизни некоторые эпизоды. За ними нет драматургического масштаба, и практически отсутствует столь нужная для сцены динамика. Все просто, почти камерно. Предельно сдержанна и режиссерская постановка. Действие проходит без такого важного сценического атрибута, как занавес. Сценографическое оформление – спартанское. В этом смысле художник Давид Боровский не имеет себе равных. Мы видим только стол с печатной машинкой на нем, кровать. Еще всюду листы рукописи. Персонажи на сцене появляются и уходят на подвижных платформах. Другими словами, режиссер и художник всеми доступными им средствами и формами добивались особой камерности и исповедальности спектакля. По– иному было трудно, если вообще возможно, оправдать перманентные внутренние монологи Лопатина.

В этом смысле перед Гафтом стояла задача бесконечной сложности: в основном самому держать зал в продолжении более чем двух часов. По единодушному мнению критики, коллег, а главное, зрителей, Валентин Иосифович блестяще справился со своей многотрудной ролью. Не так-то просто было со сцены показать сомнения и размышления военного журналиста, над которым дамокловым мечом всегда висит смерть. Гафт по-настоящему вжился в роль Лопатина. Актеру удалось соединить в себе крайности личности персонажа, которые, сплетаясь, образовывают ее особую цельность. Герой Гафта – одновременно военный и штатский, мягкий и непреклонный, много повидавший, но сохранивший примечательную, почти юношескую непосредственность в восприятии действительности.

Отдадим должное и коллегам Валентина Иосифовича. Прежде всего Андрею Мягкову, который отлично сыграл коллегу драматического героя. Веденеева, в отличие от Лопатина, война, увы, сломила. Этого человека захлестнули нравственные пороки. Ожесточили его, унизили морально и физически. Он неопрятен – первейший признак внутреннего разлада личности. В разговорах постоянно сам себя уничижает. Но в отдельных моментах дает Лопатину все же почувствовать, что он не падший окончательно.

Ника, героиня Марины Нееловой, – полная противоположность Веденееву. Именно благодаря таким людям будет добыта полная и окончательная победа над ненавистным врагом. Ника, хрупкая и нежная женщина, демонстрирует не только волю и цельность характера, но и всесокрушающую любовь, не важно, что она случилась с первого взгляда. Ее чуткое сердце понимает, что любовь Лопатина тоже настоящая, ради которой и стоит жить, сражаться, верить, преодолевая любые тяготы и невзгоды.

…За годы советской власти в театрах страны было поставлено великое множество спектаклей, так или иначе связанных с самой страшной в истории человечества войной. А накануне 30-летия Великой Победы военная тематика в отечественной драматургии стала вообще превалирующей. Спектакль «Современника» «Из записок Лопатина», где главную роль сыграл Гафт, не только не потерялся в этом тематическом полноводном потоке, но стал одним из лучших. Потому что своим пронзительным звучанием удивительно отзывался в тогдашних людских надеждах и чаяниях…

Конец семидесятых – начало восьмидесятых выдались в родном театре для Гафта достаточно плодотворными. Он сыграл Кухаренко в «Обратной связи» А. Гельмана (режиссеры Г. Волчек и М. Али-Хусейн); Генриха IV – «Генрих IV» Л. Пиранделло (режиссер Л. Толмачева); Горелова в «Спешите делать добро» М. Рощина (режиссер Г. Волчек); Людовик ХIV в «Кабале святош» М. Булгакова (режиссер И. Кваша); Вершинина в «Трех сестрах» А. Чехова (режиссер Г. Волчек).

В этот период он если еще и не достиг пика своих творческих возможностей, то уж, во всяком случае, давно преодолел его подножие. Ежегодно у него случались премьеры. Тогда же стал заслуженным артистом РСФСР. И тогда же Галина Борисовна Волчек дала ему весьма скромную роль пожилого лакея Фирса в «Вишневом саде» А. Чехова.

Премьера одной из самых сложных и даже загадочных пьес Антона Павловича «Вишневый сад» состоялась в январе 1904 года. А первой актрисой, исполнившей роль Раневской, была жена Чехова, Ольга Леонардовна Книппер. Весьма впечатлительный драматург в болезненном состоянии примчался из Ялты в Москву, присутствовал на репетициях и в расстроенных чувствах заявил, что Станиславский «загубил» одно из лучших его детищ. Следовало бы особо подчеркнуть, что с тех далеких пор «Вишневый сад» пользуется необыкновенной популярностью как у отечественных, так и у зарубежных режиссеров. Все они, что, в общем-то, понятно и оправданно, всегда главную ставку делали и продолжают делать на роль Раневской. Именно поэтому создать такой образ почитали за честь Алла Тарасова, Алла Демидова, Татьяна Лаврова, Алиса Фрейндлих, Александра Захарова, многие другие известные и не очень актрисы.

Насколько важна роль Раневской в «Вишневом саде», можно увидеть еще из такого примера. Изначально ее в «Современнике» исполняла Татьяна Лаврова. А когда она ушла из театра, Галина Волчек пригласила в спектакль Алису Фрейндлих, и та три года ездила из Питера в Москву. И это при том, что она исполняла роль Раневской на сцене Ленсовета, где пьесу специально для нее поставил муж – режиссер И. П. Владимиров. Потом Галина Волчек дала Раневскую Марине Нееловой. Конечно, эта талантливая актриса существенно пополнила палитру спектакля собственными красками и полутонами. Но актерский-то ансамбль остался прежним, из пятнадцати артистов. В нем брата Раневской хорошо сыграл Владислав Ветров. Дочери, родная Аня и приемная Варя, тоже неплохо получились у Татьяны Лялиной и Марии Аниковой. Александр Хованский профессионально справился с персонажем студента Петра. Наконец, и главного героя этой драмы-комедии Лопахина просто-таки замечательно исполнил Сергей Гармаш.

А что же Гафт и его Фирс? Об этой роли есть совершенно блестящие воспоминания Валентины Алексеевны Логиновой, работавшей гримером в «Современнике: «В фойе театра идет читка пьесы, после которой объявляют распределение ролей. По коридору, что около сцены, проходят возбужденные актеры, бурно обсуждая распределение. На загорелом, посвежевшем после отпуска лице Валентина Гафта было написано изумление, в котором читалось не то счастье, не то возмущение – ему дали роль… «столетнего» Фирса! Актеры были потрясены этим, и все – кто со смехом, кто с опаской – ведь может послать, и как! (или того хуже – написать эпиграмму) – поздравляли актера. Судя по его реакции на поздравления, он и сам был ошеломлен. Еще бы – молодому, красивому, стройному, с бицепсами Шварценеггера Гафту, который годился на роли суперменов, суперлюбовников, и вдруг… глухой, умирающий Фирс! Я думала, он откажется от этой роли. Но на одном из ближайших спектаклей он подошел ко мне и сказал: «Сделай мне Фирса», что означало – грим. Значит, он сказал себе «да» и уже включился в процесс кристаллизации образа. А вскоре после нашей беседы о Фирсе заявил, что визуально видит его из сплава Марлона Брандо из «Крестного отца», Корнея Чуковского в последние годы и немного от Хемингуэя. Вот это заявочка от эпиграммиста!

Для поиска образа мы читали Мандевиля. Такой творческий коктейль мог предложить только Гафт! Я понимала: ему нужно преодолеть стереотип этого образа, созданный великими мастерами МХАТа и их последователями. И мы оба включились в поиск – он анализировал и синтезировал внутреннюю сущность образа, мне предстояло помочь выстроить внешнюю. Я нашла материал о Марлоне Брандо периода «Крестного отца». Кстати, на ту острохарактерную и возрастную роль еще молодой секс-символ Марлон Брандо решил пробовать свои силы и принял участие в конкурсе. Вместе со своим художником-гримером он тайно сделал грим «крестного отца» и отправился на студию инкогнито (таково было условие конкурса). Его утвердили, не узнав Марлона Брандо. Мистификация и мистика одновременно! Гафт принес книгу с изображением Корнея Чуковского и портрет Хемингуэя, а я Марлона Брандо из «Крестного отца» и открытку с бюстом Вольтера (Гудон, Эрмитаж). В ней я обнаружила поразительное сходство с актером – тот же пронзительный взгляд, тот же сарказм в улыбке. Да и весь облик Вольтера – это почти Гафт в почтенном возрасте. Кстати, образ Вольтера и послужил мне эскизом для возрастных штрихов в гриме Фирса. И еще я принесла ему книгу английского писателя-философа Мандевиля «Басня о пчелах». Мне показалось, что и там он найдет что-либо для образа своего героя.

Как происходит перевоплощение? Актер – это сердце театра, и все должно помогать ему: и декорации, и свет, и грим, и костюм. Правильно найденный внешний облик позволяет актеру отключить свою сущность и отдаться другой. По моим многолетним наблюдениям, самый сильный эффект происходит тогда, когда актер в костюме и гриме впервые видит в зеркале свое отражение – голограмму. В эти минуты и происходит таинство перевоплощения, медитация на тему образа. Пока Валентин Иосифович репетировал, я работала над эскизом грима, суммируя замысел автора, режиссера, актера и свое видение образа. Переплелись и частые разговоры на тему Фирса, и мое бегание в зрительный зал, где я оценивала образ уже как зритель. И однажды Гафт сказал: «Старуха, ты мне сделала роль!»

Мне посчастливилось видеть «Вишневый сад» в «Современнике». Честное слово, и тогда, и спустя десятилетия, теперь, когда пишутся эти строки, я ни на миг не сомневаюсь в том, что в ансамблевом исполнении артистами спектакля его кодом была и остается великолепная, неподражаемая игра Валентина Иосифовича Гафта. Когда все герои с обреченной надломленностью прощаются с домом, и каждый грустно, печально смотрит на обветшавшие стены, старый лакей Фирс произносит свою даже не речь, а нечто, отдаленно смахивающее на реквием: «Про меня забыли… Ничего… я тут посижу… А Леонид Андреич небось шубы не надел, в пальто поехал… (Озабоченно вздыхает.) Я-то не доглядел… Эх, молодо-зелено! (Бормочет про себя что-то невнятное.) Эх, жизнь-то прошла, словно и не жил… (Ложится.) Я полежу… Силушки-то у тебя нету, ничего не осталось, ничего… Эх ты… недотепа!»

И ведь никто не вспомнил, что лакей этот – ровесник и дома, и вишневого сада.

Маленькая, повторюсь, почти крошечная роль, а как пронзительно звучала. Тот, кто спектакль видел, согласится со мной. Потому что исполнена она была талантливым, великим мастером русской сцены.

Следующая роль Гафта – Городничий в комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» ни по каким параметрам не сравнима с предыдущей, ни в простом житейском измерении, ни в категориях высокого искусства. И если в «Вишневом саде» Раневская – вожделенная мечта каждой актрисы, то, вне всяких сомнений, любой уважающий себя актер хотел бы хоть раз в своей жизни сыграть Городничего. От Хлестакова тоже многие бы не отказались. Но здесь по касательной нельзя не заметить: «хлестаковых» в каждом отечественном театре можно строить в очередь. Да, эта роль чрезвычайно характерная, экспрессивная, многоплановая, представляющая для исполнителя весьма широкие возможности, но не она главная в сложной архитектонике «Ревизора». Тому театру, который не найдет стоящей кандидатуры на Антона Антоновича Сквозник-Дмухановского, бесполезно обращаться к «Ревизору». Ибо только он – центральный персонаж, столп и столб, вокруг которого вьется ветвистый зеленый хмель гоголевского фантастического и в то же самое время такого реалистического сюжета. И все потому, что Городничий олицетворяет собой некое сакральное понятие власти, как таковой и русского ее наполнения в частности.

Именно таким виделся режиссеру-постановщику Валерию Фокину главный герой «Ревизора». Гафт-Городничий у него, с одной стороны, по-настоящему театрален, играющий и в классических театральных декорациях. С другой – гиперболичен как раз в той степени, когда прибегает к парадоксальным интонациям. С третьей – он очень прагматичный и деловой человек, чрезвычайно далекий от каких бы то ни было «клоунских замашек». То есть соблюдены все авторские «замечания для господ актеров»: «Городничий, уже постаревший на службе и очень неглупый по-своему человек. Хотя и взяточник, но ведет себя очень солидно; довольно сурьезен; несколько даже резонер; говорит ни громко, ни тихо, ни много, ни мало. Его каждое слово значительно. Черты лица его грубы и жестки, как у всякого, начавшего службу с низших чинов. Переход от страха к радости, от грубости к высокомерию довольно быстр, как у человека с грубо развитыми склонностями души. Он одет, по обыкновению, в своем мундире с петлицами и в ботфортах со шпорами. Волоса на нем стриженые, с проседью». (Подчеркнуто. – М.З.)

Гафт-Городничий ни разу за все время спектакля не выглядит смешно в полном смысле слова. Он не пресмыкается и не унижается перед Хлестаковым. Даже когда наигрывает подобострастность и лесть, мы это видим и понимаем. Видим ту «грубость исполнения» заискивания, так характерную для людей уверенных в себе, самодостаточных. Он единственный не сразу поверил проходимцу. А когда и поверил, не растерялся перед бредовым напором Хлестакова в той тотальной степени, как другие уездные чиновники. И вообще он на голову их всех выше. После спешного отъезда Хлестакова, Городничий позволяет себе «излить душу»: кричит, пафосно возмущается. И в то же самое время глумится, забавляется над безмолвной темной массой своих подчиненных. Чрезвычайно важно и то, как Городничий с человеческим достоинством переносит собственное курьезное поражение. Львиная доля других сценических городничих, как правило, в той ситуации ведет себя истерически. Не таков Гафт-Городничий. Да, он переполнен досадой, горечью, обидой, а рук не опускает. Когда приходит весть о настоящем ревизоре, он ведет себя в высшей степени достойно: аккуратно застегивает мундир, оправляется как настоящий военный человек, кличет Добчинского и спокойно направляется к прибывшему проверяющему – в те времена ревизору.

Всем своим поведением Гафт-Городничий как бы посылает нам месседж: ничего чрезвычайного не произошло, жизнь продолжается. Ну да, случился глупый, досадный курьез. Только вышестоящие начальники, конечно же, не дураки. Они не дадут в обиду его, честного и беспорочного в его и их представлении служаку. А значит, Бог не выдаст, свинья не съест. Жена и дочь его тоже пришли в себя. Чиновники приободрились и зашевелились. Привычной немой гоголевской сцены, традиционной по множеству других постановок, здесь нет. Как нет и точки в спектакле – многоточие. Наш отечественный абсурд продолжается…

Самым первым исполнителем Городничего был Иван Иванович Сосницкий (Александринский театр, 1836 год). Автор остался им доволен. Потом Городничего сыграл величайший русский актер Михаил Семенович Щепкин в Малом театре (1836 год). В. Г. Белинский тогда написал: «Какое одушевление, какая простота, естественность, изящество! Все так верно, глубоко-истинно… Актер понял поэта: оба они не хотят делать ни карикатуры, ни сатиры, ни даже эпиграммы, но хотят показать явление действительной жизни, явление характеристическое, типическое. Одним словом, всю роль свою Щепкин вел с таким совершенством, какого можно только ожидать от актера. Кажется, что Гоголь с него списывал своего городничего, а не он выполнял роль, написанную Гоголем».

Не все слова Виссариона Григорьевича, но большинство из них относятся и к этапной работе Гафта. Он сыграл гоголевского персонажа крупно, масштабно, исповедально. Показал боль человека, которого обманул, объегорил человек мелкий, незначительный, что более всего обидно для человека большого. Кроме двух уже упомянутых актеров, сыгравших на русской сцене этот великий персонаж, его так же исполняли Иван Михайлович Москвин, Игорь Владимирович Ильинский, Кирилл Юрьевич Лавров, Анатолий Дмитриевич Папанов. Валентин Иосифович Гафт – в их прекрасной шеренге. Отныне и навечно.

Из воспоминаний актрисы «Современника» Людмилы Ивановны Ивановой: «Галина Борисовна еще раз обратилась к классике, пригласив режиссера Валерия Фокина поставить «Ревизора» Гоголя. Была очень интересная задумка – начать этот спектакль с гоголевского «Театрального разъезда». Я играла даму, которая была прообразом Анны Андреевны, но потом «разъезд» убрали – спектакль получался слишком громоздким, и я, к сожалению, осталась без роли.

Огромной удачей была роль Городничего – его играл Валентин Гафт. У Фокина, да и у самого Гафта сложилось трагическое видение этого образа. Городничий-Гафт с ужасом наблюдал, как чиновники растаскивают Россию, все рушится, и эту разрушительную машину нельзя остановить – и с трудом пытался связать концы с концами, хотя бы на момент приезда ревизора. Он осознавал происходящее вокруг, и это был новый, весьма современный взгляд на этот образ».

В 1986 году театр «Современник» праздновал свое 30-летие. Более двух десятков лет к тому времени (если точно – 23 года) Валентин Гафт трудился в его творческом коллективе. Но собственного творчески значимого подарка к юбилею ставшей уже родной труппы он, увы, не припас. Последней крупной работой актера стала роль Джора из спектакля «Кто боится Вирджинии Вульф?» Э. Олби, режиссер Валерий Фокин, премьера которого состоялась в 1984 году. Если в двух словах, пьеса представляет собой напряженное драматическое повествование о том, как муж и жена (Марта – Галина Волчек, и Джордж – Валентин Гафт) ведут друг с другом нескончаемую и жестокую психологическую войну, чем успешно занимаются многие супружеские пары. Для своих изнурительных, изматывающих домашних сражений им нужны зрители, а заодно и участники. Таковыми становятся, сами того не ведая, Хани (Марина Неелова) и Ник (Александр Кахун). Удачная игра Гафта в этом спектакле была как бы запланирована, так как он выступал в своем привычном и давно для всех известном амплуа – европейского героя. Памятуя об этом, Волчек, как мне представляется, временами сознательно уступала партнеру лидерство в некоторых сценических баталиях. Что и определило конечный успех спектакля. Потому что и Гафт временами подыгрывал Волчек. И публика, и пресса очень тепло приняли эту работу мастера.

Перевел с английского «Вирджинию Вульф» видный советский и российский искусствовед, театровед, киновед и литературовед, переводчик, критик, публицист Виталий Вульф, известный еще и как автор и ведущий телевизионной программы «Мой серебряный шар». То есть сошлись три «волка»: в названии пьесы, в ее переводчике, в ее главном действующем лице. Странно, однако, что Валентин Иосифович, с его зорким орлиным взглядом на подобные совпадения, прошел мимо «трех волков». Хотя, с другой стороны, Виталий Яковлевич вспоминал: «Валя Гафт поливал мой «Шар» последними словами. Я так и не понял причину». Причина, на самом деле, лежит на поверхности. С дикцией Вульфа можно было выступать только на отечественном телевидении. Нигде более в мире подобные вербальные «шероховатости» невозможны. А Гафт в своем творчестве всегда придерживается принципа: «Эпиграмма должна быть острой, честной, но с сильным преувеличением какой-то черты человека. Причем она пишется только на талантливого человека, неудачника грех высмеивать».

В том же 1986 году Валентин Иосифович участвовал в юбилейном спектакле «Дилетанты», целиком посвященном 30-летнему юбилею театра. За четыре года – одна стоящая репертуарная работа и игра в капустнике, – согласимся, не самая плодотворная пора для уже ведущего актера «Современника». Недоброжелатели стали поговаривать, что «Гафт иссяк», что у него затяжной кризис, из которого актеру уже не выбраться. То, что на киноэкране за означенный период Валентин Иосифович сыграл более десятка ролей, никого не интересовало. Злопыхатели потирали руки, злорадствуя над невостребованностью актера именно в театре. И когда злоречивые пересуды достигли некоего апогея, Гафт нанес недругам и маловерам некрасовский «удар искросыпительный, удар зубодробительный, удар скуловорот». Он блестяще сыграл Бостона Уркунчиева – одного из ключевых персонажей романа Чингиза Айтматова «Плаха» в постановке Галины Волчек.

Валентин Иосифович создал пронзительный образ честного колхозника, лучшего чабана в ауле. Передовик производства, он вырос в жутких лишениях. Рано лишился матери, будучи самым младшим в семье. Однако трудности и невзгоды не сломили этого мужественного человека. Всегда полагаясь на здравый смысл, он искренне верил, что правда – на стороне справедливости. Но это оказалось не так. У Бостона был друг и сослуживец Эрназар. Когда они вместе перегоняли скот за перевал, друг попал в ледниковую трещину. Все попытки Бостона спасти товарища оказались безуспешными: тот вмерз в толщу льда. Через полгода, уже на смертном одре, жена Бостона просила его не оставлять Гулюмкан – жену Эрназара, свояченицу. Он выполнил просьбу жены. Дети от первых браков выросли, а в новом судьба подарила Бостону и Гулюмкан сына Кенджеша. И кто мог предположить, что жестокая судьба поднесет второе потрясение, трагичнее предыдущего.

Полный антипод Уркунчиева – скандалист, тунеядец и пьяница Базарбай. Он стал виновником пропажи маленьких волчат, родители которых то и дело возвращались в подворье Бостона в надежде отыскать свое потомство. Подлый Базарбай продал волчат и пропивал шальные деньги, а волки терзали Бостона. Ничего не оставалось, как их уничтожить. Тем более что среди людей пошел слух: волчья пара – Акбара и Ташчайнар – нападает на людей. Самца Бостон убил. Акбара сбежала и через некоторое время похитила сына Уркунчиева. В итоге погибают и волчица, и ребенок. С помутневшим от горя рассудком, Бостон убивает Базарбая. А придя в себя, сдается властям. Спектакль заканчивается полифоничной и емкой фразой, определяющей нравственную позицию человека и его основополагающие жизненные устремления: «Мы в ответе за все, что натворили на этой земле». В этой по-своему этапной работе Гафт продемонстрировал всем, включая самого себя, не просто расхожую истину о собственном порохе, не отсыревшем в его пороховнице, а практически безграничные творческие возможности. Ему оказались подвластны не только рафинированные персонажи из зарубежных традиционных спектаклей, но и обыкновенный чабан из далекого киргизского аула.

Уже в следующем году Валентин Иосифович феерически закрепил собственный успех в «Плахе», сыграв главную роль Рахлина в спектакле «Кот домашний средней пушистости» В. Войновича и Г. Горина, режиссер Игорь Кваша. Великолепная получилась комедия, где Гафт попросту роскошествовал, купался в предложенном материале, изобиловавшем изречениями, типа: «Еврей в умеренном количестве – полезный элемент общества». Хотя, кто читал саму повесть, «Шапка» Войновича, согласится, что это не самое могучее сатирическое произведение «пламенного диссидента» и «неутомимого борца с советской властью». Авторскую инсценировку «Шапки» художественный совет отверг самым решительным образом. Там и близко не наблюдалось коллизий для сцены. А вещь уже была заявлена в репертуарных планах как «остросюжетная и на злобу дня». Так называемые «перестройка и гласность» набирали обороты. Подвергать осмеянию все советское, а уж тем более советских писателей, считалось «трендовым шиком». Словом, войновическую «Шапку» надо было для сцены спасать, и это с блеском проделал Григорий Израилевич Горин. Из вялой, почти плакатной повести он соорудил динамичную и увлекательную пьесу. За ее постановку взялся Игорь Кваша, который всю жизнь выполнял в «Современнике» роль силы быстрого реагирования или палочки-выручалочки.

Если говорить серьезно, перед нами почти классический пример того, как творческий театральный коллектив, получив изначально только наметки на пьесу, мобилизует все свои усилия и добивается успеха. «Кота домашнего средней пушистости» публика многие годы смотрела с неподдельным удовольствием. Возможно, и потому, что борьба маленького человека за шапку превращалась на сцене в борьбу против унижения человеческой личности, за ее достоинство. Но и не в последнюю очередь потому, что Валентин Иосифович Гафт, что называется, выложился в спектакле по полной.

В портовом городе Англии проживает, мягко говоря, странноватая женщина Рахель. Она – старая дева и живет с братом, тоже холостяком. Не сказать, чтобы они между собой враждовали, но спорят до хрипоты часто. А вообще-то живут всяк по-своему. Рахель любит копаться в домашних предметах, Саймон всегда ищет приключений на свою… Короче, он жуткий непоседа. Но однажды в доме брата и сестры появляется нежданный гость из далекого Иерусалима – соломенный вдовец Элизер, а проще – Лейзер. И вся их размеренная жизнь, пусть и скучная, но такая привычная, летит вверх тормашками. Этот мрачный, даже печальный, зато всегда жестко ироничный человек взрывает их быт, их понимание жизненных реалий. Они вдруг, каждый по отдельности и все вместе, задумываются о том, что их время уже ушло. Ушло безвозвратно, а значит, ни на какое счастье уже рассчитывать нельзя…

Разумеется, я грубо и весьма схематично пересказал, пьесу еврейского драматурга Йосефа Бар-Йосефа «Трудные люди» (перевод с иврита – Светлана Шенбрунн). Поставила этот предельно камерный спектакль Галина Волчек. Ассистировал ей Александр Савостьянов. Художественное оформление – Мария Рыбасова, композитор – Моисей Вайнберг. В ролях: Рахель – Лея Голд, или просто Рахель – Лия Ахеджакова, Меер – Шимон Голд, или Саймон – Игорь Кваша, Элиэзер Вайнгартен, или Лейзер – Валентин Гафт, Бени Альтер – Александр Олешко. Собственно, я и выбрал из огромной театральной творческой наработки Валентина Гафта эту работу по причине ее удивительной малоформатности. Вы только представьте себе комедию в двух действиях, где играют, по существу, лишь три актера. Четвертый – Бени Альтер – Гафт – появляется исключительно спорадически, но, когда он выходил на сцену, восторг публики как бы зашкаливал. Таков этот театральный мастер. Все жанры ему по плечу.

В связи с этим невозможно пройти мимо еще одной его работы: роль профессора Хиггинса из спектакля «Пигмалион» Б. Шоу (режиссер Галина Волчек). Прежде всего потому, что история об Элизе Дулиттл, превратившейся из цветочницы в леди, едва ли не самая знаковая и знаменитая в истории мировой литературы и театра. За сто шесть лет, прошедших с момента написания пьесы, ее поставили тысячи и тысячи раз в Италии, Австрии, Англии, Германии, Дании, Швеции, США, Индии и даже в Японии. В России эта цифра приближается к двум сотням. Екатерина Максимова и Марис Лиепа даже станцевали «Пигмалиона». Разумеется, Хиггинс не Гамлет, тут и спорить не о чем. Но в своем жанре «Пигмалион», безусловно, спектакль шедевральный, если не сказать, эталонный. Именно поэтому его стремятся сыграть почти все актеры-мужчины. Да не всем выпадает такое счастье. Гафту оно, можно сказать, привалило, благодаря все той же Галине Волчек.

Вот что писали в свое время мои коллеги-журналисты из различных отечественных изданий.

«Гафт и Яковлева все время в центре, при почти неизменных фронтальных мизансценах – все время на глазах, на людях. За их игрой наблюдать – удовольствие. Как он трогателен, Хиггинс-Гафт, как беспечен, как мыслит об уюте, как хочет остановить усвоившую его уроки и с тем теперь покидающую его мисс Дулиттл, но не останавливает, любит ее и не хочет признаться». («Независимая газета».)

«Герои спектакля одеты в густо-лиловые с зеленым костюмы. Быть может, это некая параллель с эпохой Бакста. Так из перемещения на сцене героев в ярких одеждах сплетается визуальный ряд спектакля. Ему помогает и музыка, присутствие которой в постановке органично. Даже высвистывание Гафтом мелодии не воспринимается чужеродно-натянутым. И еще Галина Волчек не была бы сама собой, если б не показала в спектакле характер Англии времен Бернарда Шоу – мужской страны, страны закоренелых холостяков, но все же бесконечно нуждающихся в женщинах. Будь то экономка, мать, королева». («Век».)

«Галина Волчек поставила очень изысканный, если можно так говорить о произведении искусства спектакль. В общем, все как в мечтах: красиво, изящно, трогательно». («Вести».)

«Кажется, что Галина Волчек, постановщик сегодняшнего, русского «Пигмалиона», держит в руках большую белую ромашку и задумчиво гадает: «Любят? Не любят?» Театр склоняет зрителей к тому, что, скорее, любят, если можно назвать любовью те очень сложные противоречивые чувства. Тем более что есть в спектакле «современниковцев» и поцелуй. Вернее, он вынесен за рамки действия пьесы. Хиггинс целует Элизу, когда актеры уже выходят на поклон, загадывая при этом еще одну загадку. Поди разберись, чей это поцелуй, и что он значит! То ли Хиггинс – «укротитель» – выбрал момент, чтобы чмокнуть наскоро в щеку, в губы – куда придется строптивую Элизу. То ли это Валентин Гафт поблагодарил партнершу за совместный труд на протяжении целого вечера. Примем на веру второй вариант и оценим галантность актера». («Культура».)

«Великолепный, неувядающий и всегда сногсшибательно элегантный Валентин Гафт играет профессора фонетики Генри Хиггинса, человека одаренного, увлеченного и весьма своеобразного в общении с людьми. В спектакле два визуальных ряда, два пространства, два мира. Один – лондонские серые улицы и грязные подворотни, где обитает Элиза (несколько колонн из железнодорожных конструкций с тусклым светом старого фонаря). И рядом другой мир – яркого теплого света, уютных светских гостиных, легких разговоров и изящных нарядов. Это дом профессора Хиггинса и комната для приема гостей в доме миссис Хиггинс. Там, среди мраморных колонн, грациозных кушеток и мягких пуфиков, течет непринужденная беседа о причудах погоды и сверкают драгоценные камни. С первых минут спектакля со сцены как будто веет легким фиалковым ароматом, а лиловая гамма костюмов превращает всех персонажей в прекрасные цветы, выросшие на искусной клумбе в городском парке (художник – Павел Каплевич). Случайная встреча Элизы и Хиггинса на улице под проливным дождем оборачивается для бедной цветочницы ключом к прекрасному будущему». («Подмосковье».)

После Хиггинса Валентин Гафт снова «выпал» из обоймы премьерных актеров «Современника». На целых четыре года. Примечательно, что и кино в этот период его тоже не сильно баловало ролями. Только никто даже и помыслить не мог о том, что «этот артист иссяк». В «лихие ельцинские годы» имя Гафта уже набатно гремело по стране. И как раз в кризисный 1998 год на подмостках театра «Современник» появляется весьма необычный спектакль «Аккомпаниатор» Александра Галина, который поставил режиссер… Александр Галин.

В этой пьесе как бы четыре главных героя, и каждый интересен по-своему. Но режиссер и драматург все же выделяет для нас персонаж Изольда Тимофеевича Кукина. Причина тому не столько нелепый вид персонажа в сочетании с, прямо скажем, претенциозным именем, но и своеобразная манера его общения с людьми. С одной стороны, он – «заслуженный ловелас». При каждом удобном случае демонстрирует из собственного альбома фотографии покоренных им подруг. С другой – остер на язык: «Мужчины – штучный товар, это вы, бабы, идете оптом». С третьей, этот чудак-старикашка с дамским именем неустанно бьется за жизнь способами, достойными только подражания. Гафт «лепил» этого своего персонажа резкими сценическими мазками, словно наотмашь, совершенно не боясь показаться старым. Более того, он играл своего Кукина безо всякого грима, что лишь выгодно подчеркивало маскулинную мужественность его натуры.

Сказать по правде, «Аккомпаниатор» не относился раньше, теперь и подавно не относится к так называемым кассовым спектаклям. Это действие для людей думающих. История одиночества, положенная в его основу, многими своим деталями, конечно же, давно устарела. Но по своей сверхзадаче она остается животрепещущей и поныне. Ибо автор, а за ним и все актеры «Современника» в печали сумеречного существования своих героев разглядели их благородную стойкость и всячески ее укрепляли. И, может быть, больше других в этом благороднейшем стремлении преуспел Валентин Гафт. Что очень точно подметил рецензент из газеты «Московская правда»: «Новая пьеса Александра Галина «Аккомпаниатор» в его же постановке появилась на афише «Современника». Грустная пьеса, разворачивающаяся в почти пустом пространстве комнаты, из которой вынесена вся мебель, и только огромная хрустальная люстра, приспущенная с потолка, свидетельствует о бывшем достатке здешних обитателей (сценография Давида Боровского). Поначалу зрители часто смеются над «репризами» героя Гафта, наделенного автором смешным именем Изольд Тимофеевич Кукин. Веселятся и за счет сверхактивности нелепой старушки Сверчковой, сыгранной Л. Ивановой в присущей ей острохарактерной манере. Но чем дальше развиваются события, тем меньше дают они повода для веселья. Вроде бы никакой «чернухи», а жить, оказывается, страшно. И в финале в зале повисает пауза, прежде чем кто-то из зрителей первым отваживается на аплодисменты».

В год Миллениума театр «Современник» как бы повторил свой удачный опыт. В том смысле, что вновь доверил режиссеру Николаю Коляде поставить спектакль «Уйди-уйди» автора… Николая Коляды. А поскольку этого спектакля мне не довелось видеть на сцене театра, я прибегну к повторному приему: рассказам моих коллег.

Итак, Елена Ямпольская: «Типичная российская семья – избыток женщин (четыре поколения) и острый дефицит мужиков. Скандалы, даже драки. Пьянство, фобии, совковые предрассудки в головах. Из-под колосников падают крупные капли, вся сцена заставлена пошлыми трехлитровыми банками. Благодаря вечной сырости – комары. Невзирая на перманентный потоп – мыши. В дальнем верхнем углу – индифферентные, слепые, потрескавшиеся образа. Место действия – разглубинная глубинка, Тмутаракань, Гнилые Выселки рядом с энным военным городком. И попадает в это бабье царство то ли аферист, то ли авантюрист, то ли алиментщик. Неприкаянный, слегка чокнутый тип, поначалу сильно вешающий лапшу на женские уши относительно своей прикаянности. Мол, семь комнат в Краснодарском крае, веранда, увитая виноградом, служба в «отделе по развитию», частые командировки… Далее Краснодарский край фигурирует в общей беседе, примерно как райские кущи, недаром главная героиня – Людмила Ромашкина (Елена Яковлева), чтобы определить рубеж новой жизни, пользуется выражением «отойти в мир иной». Ради соответствия и вероятного выезда на ПМЖ в Краснодарский край Валентину (Валентин Гафт) предлагается встречный набор семейных легенд – о домашних традициях, муже-герое и примерной дочке. С обеих сторон мифы настолько липовые, что развенчивать их не стоит труда – сами рассыпаются ко второму акту. Тогда же облетают золоченые нейлоновые рюши с Яковлевой, и теряет свой хипповый прикид (бандана, черные очки, серьга в ухе) молодящийся скиталец – Гафт. Оба теперь в домашнем затрапезе.

Первый акт и написан, и поставлен, и сыгран сумбурно. Слишком много фонограммных шлягеров и солдатских песен-плясок. Говор Яковлевой чересчур утрирован под Рину Зеленую в «Весне» или «Подкидыше». Гафт в длиннокосматом парике отпугивающе экстравагантен, пухлая дочка (Ульяна Лаптева) груба, толста, и только, ее дружок-дембель (Олег Феоктистов) старательно «косит» под идиота… Зато второй (в смысле – акт) сделан, как статуэтка работы большого мастера, – изящно, мощно, одним движением. Ни убавить, ни прибавить. Убавить, впрочем, можно было бы голые солдатские зады: во-первых, после додинского «Чевенгура» прием смотрится явным эпигонством, во-вторых, не на эту ли красоту сбежались в зал «Современника» видные представители «голубой» театральной общественности?»

Майя Одина: «Характеры для своих персонажей Коляда насочинял непростые, с превращением. Сначала вроде упыри-упырями, а приглядишься – несчастные люди, милые даже, когда спят или жалуются. Герой Валентина Гафта (Валентин) – поначалу самоуверенный тип с банданкой на голове, крестом на шее и серьгой в ухе – оказывается к финалу беспомощным и несчастным нытиком. То ли солдат, то ли юродивый Евгений (Олег Феоктистов) – наивным деревенским парнем, затвердившим, как заклятье, «сделаем ремонт, и все у нас будет четко». Людмила и вовсе ангел, хоть и разодета как шлюха. Елена Яковлева играет тот тип затюканных бедностью и одиночеством женщин, которые коня на скаку, конечно, остановят, только зрелище это будет совсем не таким антично-героическим, как у Некрасова, а надрывным и мучительным. Но, слава богу, и на нее, несчастную, нашелся свой Некрасов. Пожалел. Воспел. И в большом столичном театре показал, как им на Руси жить нехорошо».

Эдуард Саркисов: «Спектакль «Уйди-уйди» по пьесе Николая Коляды поставил сам Коляда. Сюжет очень прост: в провинции, в глуши, недалеко от военного городка, живет женщина средних лет. Живет не одна: мама, бабушка и дочь. Появляется мужчина: откликнулся на объявление, которое дала женщина в газету, – познакомиться и выйти замуж. Приезжает, начинает строить из себя героя. Потом – скандал, пьянка, похмелье, прозрение. «Мои герои хотят счастья, но счастья не обретают. Нет шансов», – утверждает Коляда. И продолжает: «Поставить любую мою пьесу мне предложила Галина Борисовна Волчек. Она была первой, кто поставил мою пьесу в Москве. Эта пьеса – «Мурлин Мурло», она уже 10 лет идет в «Современнике». Волчек была первой, кто поставил мою пьесу за границей – в Эссене, и снова «Мурлин Мурло». Оттуда все мои контакты с Германией. А после в «Современнике» была поставлена еще одна моя пьеса – «Мы едем, едем, едем…». В случае с «Уйди-уйди» я вообще не думал о «Современнике». Когда получил предложение от Галины Борисовны, то сразу же поставил ее в известность о том, что волнуюсь – никогда не ставил в столице: «Можно я сначала проэкспериментирую на своих?» Она дала «добро». Поставил ее в Екатеринбургском театре драмы на малой сцене. Спектакль получился хорошим. Да и здесь он хорош. Репетировал полгода. Все эти полгода жил в гостинице «Москва», устал катастрофически: приходилось наезжать в Екатеринбург – у меня там студенты. Кроме того, я еще и главный редактор журнала «Урал», вот уже полтора года. И там работа. Тяжелое было время. Но на предпремьерном спектакле я вдруг обомлел: вышел Валентин Гафт на сцену и такое выдал – просто отпад!»

Роман Должанский: «В семье главной героини, кассирши местной автостанции, ни одного мужчины, зато четыре женщины четырех поколений. Устав от отсутствия личной жизни и присутствия бабушки, мамы и дочки, кассирша написала объявление в газету – и вот откликнулся мужчина с лицом Валентина Гафта, приехал в гости не то с Кавказа, не то из Краснодарского края, в ярко-красной майке под пиджаком, с серьгой в ухе и длинными седыми патлами вокруг лысины. Все первое действие замотанная жизнью женщина, мечтающая о переезде в теплые края, пытается произвести на потенциального жениха выгодное впечатление. Она, с перепугу залезшая в немыслимый розово-золотистый наряд, вопит и трепыхается так, как будто к ней подвели двести двадцать вольт, а в ответ ей пожилой хипарь голосом Гафта обаятельно мурлычет что-то уклончивое. Не то куражится, не то просто застенчивый.

Что думает про это премьерная аудитория, светящаяся лицами господ Ястржембского, Степашина, Игнатенко да госпожи Пугачевой? Хлопает громко, но формально, не от души. Душой зритель, будь он хоть сама Пугачева, ждет чего-нибудь другого, истинно жалобного, по-настоящему бесстыдного, на разум и вкус не оглядывающегося. И дожидается, когда не на шутку осмелевший персонаж Гафта адресует свои претензии уже не окружающим, не зажравшейся буржуазной Москве, а непосредственно небесам. «Почему мы все должны умереть? Я не хочу умирать!» – кричит он. Брачному аферисту зрители хлопают недружно, но зато искренне: видимо, тоже не хотят».

Вера Максимова: «Первое впечатление от спектакля «Современника»: очень громко и очень пестро. Военные марши гремят. Солдаты ходят строем. Бабка со второго яруса койки басом поет советские песни. Два куска прозрачного пластика громыхают под ударами солдатских кулаков и с треском поворачиваются на горизонтальной оси. Ветродуй с воем гонит бумажный снег на первые ряды зрителей. Сверкают медные трубы оркестра и золотая («елочная») бахрома розового, со стеклянными «глазками», платья героини. Желтым и белым светятся хорошо видимые за искусственным стеклом голые мужские тела. Там, в глубине и темноте, – солдатская баня. В спектакле Николая Коляды всего много. В том числе – и «театрального сора» (вот когда вспоминаешь, что екатеринбургский драматург, журналист и главный редактор журнала «Урал» как режиссер – лишь «полупрофи», а самоограничение и отбор есть удел и истинная свобода профессионалов).

Как чувствуют себя в этом перенасыщении актеры «Современника», прежде всего – главные исполнители, Елена Яковлева и Валентин Гафт? Как обходятся с откровениями и грубостями, «обнажениями» (в прямом и переносном смысле), с разговорами о шприцах, спринцовках, марганцовках в холостяцком «жениховском» саквояже героя; с «наползаниями» дембеля-деревенщины на дочку-«кесаренка» – Анжелочку, чтобы «поиграть» с нею в койке, с рассказами героини о бабках, старшая из которых все тащит под себя и ходит под себя?

Актеры «Современника» – вот первое, о чем следует говорить.

В шумном, застольном акте «смотрин» на Гнилых Выселках Гафт – пожилой искатель невест и домашнего очага по газетным объявлениям, в клетчатом «пиратском» платке до бровей, с серьгой в ухе, – улыбчив, немногословен и чуть театрален, следуя придуманной им самим маске – краснодарского домовладельца и завидного жениха. Всю первую половину спектакля Гафт загадочен, потому что играет не враля и не проходимца (о чем настырно предупреждает практичный солдат-дембель). А играет фантаста, фантазера. Такого же загнанного и обделенного, как женщины в «Уйди-уйди», еще и с больничкой-«дуркой», где уже успел побывать, – но фантаста, отогревшегося, разомлевшего, расположившегося вальяжно в чужом тепле и вообразившего, что и краснодарский «рай», и шестикомнатный дом с крытой террасой, и сад с виноградником и экзотическими плодами фейхоа – все у него есть, и выбирать жен он имеет право – лысоватый, но вполне достойный, видный мужчина. Лишь мимолетная гримаса боли, наплывающая на загорелое лицо, и горькая (как у самого Гафта) складка губ тревожат и смущают.

Но первый акт – не его. Здесь он – великолепный партнер Елены Яковлевой, внимающий ее невероятным словесным каскадам и фиоритурам.

Во втором акте – цельном и лучшем в спектакле – мелькание, сверкание и шум почти исчезают. Наступает пора признаний и прощания. Ясно, что Валентину, герою Гафта, до отчаяния не хочется уходить из этого убогого дома. Ясно, что его, больного, полубезумного, боящегося одиночества и пустоты, – не может оставить у себя Люда-Яковлева, но столько жалости, горечи, ласки, почти любви вкладывает она в простой житейский совет – «опохмелиться» перед дорогой.

«Я не проходимец!» – говорит герой Гафта. Он – человек. И доказывает это, скрутив и бросив наземь юного солдата, хама и труса.

«Мы – как люди, не как собаки», – с укором неведомо кому тихо говорит Яковлева. «Не хочу умирать!!!» – с отчаянием и мукой кричит Гафт. В словах и поверх слов, через подтекст, в котором природно сильны актеры – психологи «Современника», слышен ход неостановимого времени. Оно истекает, близится к финалу для этих людей, так и не узнавших счастья».

Инна Вишневская: «Ничто не обещало мне удовольствия от премьеры театра «Современник» – «Уйди-уйди» Н. Коляды.

И вдруг – ах, это волшебно-«станиславское» вдруг! – на премьере театра «Современник» я раздумывала над жизнью, радовалась, что увидела спектакль о чем-то очень главном, болезненно отдающемся в сердце. Все наносно-модное отступило перед тем новым, что рассказал в этот вечер «Современник» о современности. А рассказал он о том, что существует сейчас особая «горьковская» модель нашей жизни – «На дне», которую театр талантливо и горько срастил с моделью «пушкинской» – «Пир во время чумы». И, конечно, пальма первенства в этом спектакле – актерам: Е. Яковлевой и В. Гафту, играющим ту самую глобально одинокую русскую женщину Людмилу и того самого духовного бомжа. Теперь они окончательно стали нарицательными типами, она – где-то «при хлебе», он – где-то при ней, и оба одинаково несчастны. А что, если восхищаться не только великими актерами минувших эпох, но и нашими великолепными мастерами?! Чудесная, право, актриса – Е. Яковлева, не знающая четкого амплуа, но знающая боль сегодняшнего человека, не знающая холода техники, но знающая, как разместить жар эмоций в точных рецептах ремесла. А что уж говорить о В. Гафте, вроде бы все сказано и благодарными зрителями, и благодарными критиками, даже и самими «недоучками». Но после этого спектакля надо бы сказать – труднейшее это дело: быть не просто первоклассным актером, но еще и актером современным, когда истинная интеллигентность должна прятаться за социальным, политическим, нравственным цинизмом, когда преступники и праведники выглядят одинаково, когда стреляют в спину, а все еще смотрят живые глаза.

Но наступает мгновение – и дуэт Яковлевой и Гафта вступает в свою кульминацию. Скинувши маскарадные одежды нынешнего быта, она – соблазнительный оранжево-лохматый парик, он – косынку то ли «афганца», то ли «боевика», присаживаются на продавленную кровать и рассказывают друг другу всю правду о своей жизни – тихо стонут, как бы «подытоживают»: «Ой, Люда, Люда, Люда…» – «Ой, Валя, Валя, Валя…». И все, а дальше – молчание. Молчание на сцене, и буря в зрительских сердцах, плакал весь столь разнородный «современниковский» зал. Быть может, именно в такие минуты новым смыслом вспыхивает название театра – «Современник». Ведь современна не только прекрасная современность, но и трудная. И все равно прекрасная».

«Гафт-актер и Гафт-человек – это две большие разницы. Наделенный огромным талантом, он мог сыграть гораздо больше, чем получилось. К сожалению, в его актерской копилке не так уж много великих ролей, тем не менее все они войдут в историю русского театра. Я был потрясен его мудрым Фирсом в «Вишневом саде», вызывающе острым и смешным Городничим в «Ревизоре», он прекрасно сыграл рефлексирующего самоеда и зануду в спектакле «Кто боится Вирджинии Вульф». А если взять фильмы Эльдара Рязанова «О бедном гусаре замолвите слово», «Старые клячи», то его герои существуют на пределе возможного. Рыцарство, благородство постоянно спорят с раздражительностью лишнего человека, давно понявшего, что «плетью обуха не перешибешь», и все-таки не сдающегося. Скорее всего, эти образы являются продолжением его характера, поскольку и в жизни Валентин Гафт разный. Он может быть теплым, нежным, трепетным, а может быть злым, колючим, непримиримым. Мне кажется, это большое счастье, что во второй половине своей жизни он встретился с Ольгой Остроумовой и теперь наконец обрел долгожданное семейное счастье».

Виталий Вульф, писатель, драматург, театровед, ведущий телепрограммы «Серебряный шар».

Часть 3

Гафт на экранах отечественного кино

«У меня по линии театра всем руководил случай, а по линии кино никакого счастья не было. Там все получалось как-то посредственно. Но на кино я никогда особо и не рассчитывал. Мне в последнее время предлагают мало ролей. Ну, может быть, это и к лучшему: у меня и без того много «плевков в вечность», как однажды выразилась Фаина Георгиевна, в виде плохих картин и ролей. Я вообще в кино не очень умею сниматься. «На всю оставшуюся жизнь», «Таня», рязановские картины – вот и все приличные работы». И это не кокетство, а требовательность Мастера к себе. «Чужую жизнь играю, как свою. И, стало быть, свою играю, как чужую». (В. Гафт.)

Провести заочные дебаты с моим героем, типа того, что, «Мастер, вы не правы», наверное, было бы с моей стороны несколько опрометчиво, к тому же слишком бы отдавало дешевым подобострастием. Поэтому я вооружаюсь цифрами, которые завсегда весомее любых словесных аргументов. Итак, возьмем для примера всех основателей «Современника»: Олега Ефремова, Галину Волчек, Олега Табакова, Лилию Толмачеву, Евгения Евстигнеева, Игоря Квашу, Петра Щербакова – и посмотрим, во скольких фильмах снялись эти, без преувеличения, выдающиеся «современниковцы». Меньше всего картин на счету Толмачевой – 5. Далее: у Волчек – 26, у Кваши – 73, у Щербакова – 89, у Ефремова – 92, у Табакова – 96, у Евстигнеева – 114.

В каком же месте этой моей доморощенной таблицы должна стоять фамилия Гафта? Правильно, он на первом месте. У Валентина Иосифовича 200 работ в 197 кинопроектах. Сюда входят 26 фильмов-спектаклей, 7 короткометражных, документальные и мультипликационные фильмы, участие в совместных киносъемках: СССР – Югославия, СССР – Франция, СССР – Болгария, СССР – Швеция, СССР – Венгрия – Чехословакия, Франция, Беларусь, Украина (4 проекта), Казахстан. Словом, примерно так выглядит весь Гафт на отечественном экране.

Вообще я должен заметить, что российских актеров, преодолевших сотенный рубеж фильмов, в которых они снимались, так же мало, как и футболистов, забивших в чемпионате страны 100 голов. Сравнение, может быть, и не слишком корректное, но верное по основному критерию: у бездарных артистов практически нет шансов перемахнуть сотенный барьер. Гафт взял его дважды. Так что, как тут ни крути и как ни скромничай, но даже сугубо по формальному признаку Гафт – один из самых востребованных отечественным кинематографом актеров.

Иной вопрос о качестве этих кинематографических работ, об их, так сказать, творческом содержании, эстетическом и нравственном наполнении. И тут с творческой самокритичностью моего героя согласиться можно. Ну, об «Убийстве на улице Данте» уже говорено. Но ни в каких справочниках не указано, что это – вторая роль в кино Гафта. Первой был персонаж по имени Андре из фильма «Поэт». Картину ставил Борис Барнет, сценарий написал Валентин Катаев.

Пройдемся по списку персонажей, сыгранных Валентином Иосифовичем с того далекого 1956 года, когда он, освещенный мощными советскими юпитерами, впервые ступил на киносъемочную площадку. В 1958 году режиссер Леонид Луков снимает картину «Олеко Дундич». Гафту достается роль простого сербского солдата без имени и с парой реплик. Правда, Михаил Пуговкин тоже играл в этой ленте безымянного солдата, только русского. А Николай Сличенко – просто цыгана. Идем дальше. В 1960 году великий советский режиссер Григорий Александров, подрастерявший к тому времени свою сумасшедшую славу, решает ее восстановить и снимает, как ему представляется, совершенно потрясающий фильм «Русский сувенир». Собирается огромная творческая группа, где блещут такие имена, как Любовь Орлова, Андрей Попов, Павел Кадочников, Эраст Гарин, Элина Быстрицкая, Анастасия Зуева, Ролан Быков, Клара Румянова, Борис Новиков. Музыку пишет Кирилл Молчанов, тексты песен – Евгений Долматовский. А на выходе, увы, – пшик. Не самая острозубая советская критика назвала «Русский сувенир» бессюжетным, идейно слабым, поверхностным. Разгромную и едкую рецензию на эту неуклюжую ленту напечатал сатирический журнал «Крокодил», прибегавший к подобным акциям крайне редко. Ну что вы хотите, если даже Любовь Орлова, которая никогда раньше не отзывалась неодобрительно о работах своего мужа, с грустью заметила: «Что ни кадр, то пустота. А у меня перепевы и перепевы самой себя. Словно я тем только и занимаюсь, что пытаюсь повторять когда-то найденные приемы, но у меня уже ничего не получается». Элина Быстрицкая добавляет: «Я никогда не забуду, как Любовь Орлова, которой тогда было под 60, снималась в фильме «Русский сувенир», где играла девушку лет двадцати пяти. Это было тяжкое зрелище, и фильм справедливо провалился». Валентин Иосифович сыграл в том фильме французского композитора Клода Жерара. Собственно, играть там ему было нечего, но в памяти актера фильм все равно останется тем, что ему впервые в жизни пришлось сниматься в окружении столь огромного скопления выдающихся советских кинозвезд. Он, конечно же, среди них потерялся. Но, как говорится, рук не опускал…

1960 год. Снимается совместный советско-французский фильм «Нормандия-Неман» о боевой деятельности французских летчиков в составе Вооруженных сил Советской армии. Режиссер Жан Древиль. В главных ролях: Виталий Доронин, Николай Лебедев (II), Владимир Бамдасов, Владимир Гусев, Николай Рыбников, Юрий Медведев, Марк Кассо, Жан-Клод Мишель, Жорж Ривьер, Ролан Менар, Пьер Трабо, Жани Эспозито, Жак Ришар, Жан Убе, Жерар Даррье, Жерар Бюр, Андре Умански, Жак Бернар, Ролан Шалос, Николя Батай, Ришар Винклер, Клеман Тьерри, Мишель де Серевилль, Даниель Дарес, Роже Монто, Ганс Вернер, Геннадий Юхтин. Но вы, читатель, не ищите Геннадия Гавриловича в титрах. Его фамилии там нет. Как нет и Юрия Афанасьева, Елены Вольской, Валентина Кулика, Яна Янакиева, Олега Мокшанцева, Владимира Соловьева, Елены Кураковой, Нины Гребешковой, Антонины Богдановой, Владимира Ферапонтова, Валентины Березуцкой, Юрия Веригина, Юрия Кротенко, Юлианы Бугаевой, Натальи Крачковской, Вячеслава Щепетильникова, Владимира Селезнева (III), Александра Мыльникова. Нет и Валентина Гафта, сыгравшего французского летчика Милле.

…Говорят, в каком-то голливудском фильме постановщики забыли указать в своих бесконечных титрах фамилию водителя третьего помощника главного режиссера. Тот подал в суд и отсудил себе миллион долларов. За «моральный ущерб». Американская Фемида вообще-то с большим приветом, но я сейчас о ней вспомнил только лишь потому, что сам взял на себя смелость тоже в каком-то смысле слова восстановить историческую справедливость. Ну, согласитесь, дорогой читатель, нехорошо это, когда в титрах довольно знакового отечественного фильма мы не видим фамилии очень известного актера Юхтина, сыгравшего полноценную роль старшего техника самолета. Или не указан в тех же титрах Олег Мокшанцев. Меж тем его роль – советский майор, который первым встретил французских летчиков на территории Советского Союза. А смеющаяся Нина Гребешкова, вдова Леонида Иовича Гайдая, во весь экран приветствует французов. Антонина Богданова – Бабушка – привечает их в русской избе. Валентина Березуцкая вручает «камрадам» «штурманки», а Юлиана Бугаева раздает им шапки. Наталия Крачковская просто изображает ядреную русскую девушку в военной форме. Что же касается Гафта, сыгравшего французского летчика Милле, то он появляется в нескольких эпизодах. И я полагаю великой несправедливостью то, что об этих актерах в титрах забыли. Но таким «неласковым» было то время…

В следующем 1961 году Валентин Иосифович сыграл небольшую роль матроса Джими Темпла в короткометражном фильме «Подводная лодка». Американская субмарина спешит к цели, откуда пристрелены ее баллистические ракеты. Поход длится три месяца. Всем осточертела такая напряженная жизнь. Капитан нервничает – скорость на пределе возможностей машины. Лишь старший помощник, единственный на лодке человек, который без колебания нажмет роковую кнопку, чувствует себя уверенно. Когда до цели остаются считаные минуты и напряжение в экипаже достигает своего пика, радист поднимает тревогу: московское радио известило о том, что скоро будет объявлено важное правительственное сообщение. Что это за сообщение, база не отвечает. Капитан предполагает, что началась война, и объявляет боевую готовность, но в это время московское радио сообщает о запуске первого в мире космонавта. Все – отбой.

Даже из вышеупомянутых фильмов невооруженным глазом видно, что кинорежиссеры использовали Гафта в начальный период его творческой деятельности исключительно как устойчивый и привычный типаж, олицетворяющий собой нечто «забугорное, зарубежное». Поэтому он был обречен воплощать на экране такие персонажи, как штандартенфюрер Граузе из батальона «Нахтигаль» («Два года над пропастью»), неунывающего одессита Боера («Мы, русский народ»), жандармского офицера («Первый курьер»), французского солдата Длинного («Интервенция»), волшебника («Калиф-аист»), клоуна («Жди мена, Анна»). И так далее, и тому подобное…

Режиссеры Александр Прошкин и Лидия Ишимбаева бесстрашно ломанули надоевшее Гафту амплуа и пригласили его на главную роль Мити (Дмитрия Ивановича Мартынова) в фильм-спектакль по одноименному произведению Геннадия Никитина «Митя». Главный инженер строительства завода в Перми – Дмитрий Иванович – приезжает в Москву по служебной надобности. Здесь живет его бывшая жена, художница Кира. У каждого из них своя жизнь, но все равно они остаются близкими друг другу людьми…

В советские времена такие ленты назывались «производственными драмами», и именно через то, что производство в них почти всегда превалировало, зритель оставался глух к тем драмам. С «Митей» произошло счастливое исключение. Фильм нашел благодарный отклик у людей. Вот характерное мнение на этот счет. «На днях впервые посмотрел фильм «Митя». Такое непритязательное название. Какая-то камерная атмосфера – судя по всему, все сцены сняты в павильоне. Но это не умаляет достоинства фильма, а может, и подчеркивает их, как и черно-белый цвет картины. Очень хорош Гафт. По-моему, это одна из лучших его ролей. И сюжет интересен, и игра остальных актеров. Получил от просмотра массу удовольствия. Сейчас в телефильмах не хватает именно такого накала страстей». (Леонид, москвич.)

Роль Мити у Гафта действительно получилась и содержательной, и запоминающейся. Можно сказать, что именно этим фильмом-спектаклем Валентин Иосифович положил начало длинному списку своих главных ролей в отечественном кино.

Главные роли Валентина Гафта в кино

1970 – «Соло» – Шарков; 1971 – «Ночь на 14-й параллели» – Эд Стюарт, американский летчик; 1974 – «Бесприданница» (фильм-спектакль) – Сергей Сергеевич Паратов; 1974 – «Домби и сын» (фильм-спектакль) мистер Домби; 1974 – «Жребий» – Иннокентий Жильцов, бывший хоккеист, инженер-испытатель; 1974 – «Таня» – Герман Николаевич Балашов, молодой инженер; 1975 – «Из записок Лопатина» (фильм-спектакль) – Лопатин; 1975 – «Ольга Сергеевна» – Троянкин; 1976 – «Дневной поезд» – Игорь; 1978 – «Короли и капуста» – Фрэнк Гудвин, Малыш; 1979 – «Гараж» – Сидорин, председатель гаражного кооператива, ветеринарный врач; 1980 – «О бедном гусаре замолвите слово» – Иван Антонович Покровский, полковник; 1982 – «Гонки по вертикали» – Алексей Дедушкин (Батон), вор-рецидивист; 1983 – «Вознаграждение – 1000 франков» (фильм-спектакль) – Глапье; 1984 – «Восемь дней надежды» – Игорь Артемьевич Белоконь, директор шахты; 1984 – «Перегон» – Яков Борисович Левин, капитан; 1985 – «Про кота…» – Людоед; 1986 – «Путешествие мсье Перришона» – майор Мартье; 1988 – «Воры в законе» – Артур, благородный «крестный отец»; 1989 – «Визит дамы» – Альфред Илл; 1990 – «Футболист» – Олег Александрович Норов, футбольный тренер; 1991 – «Небеса обетованные» – Дмитрий Логинов, «Президент», бывший коммунист, демонстративно порвавший с марксистской догмой и отсидевший за это в лагере; 1991 – «Ночные забавы» – Михаил Федорович Езепов, любовник Анны, начальник Силина; 1991 – «Террористка» – Виктор; 1992 – «Анкор, еще анкор!» – Федор Васильевич Виноградов, полковник; 1992 – «Трудные люди» (фильм-спектакль) – Элиэзер Вайнгартен или Лейзер, соломенный вдовец из Иерусалима; 1994 – «Мастер и Маргарита» – Воланд; 1994 – «Я свободен, я ничей» – Леонид Дмитриевич Чесноков; 1999 – «Небо в алмазах» – заместитель министра; 2000 – «Дом для богатых» – Роман Петрович Румянов, сатирик; 2002 – «По ту сторону волков» – Голощеков, доктор; 2003 – «Дни ангела» – Виктор Зуев; 2005 – «Девять неизвестных» – Виктор Евгеньевич Севидов, британский миллионер русского происхождения; 2007 – «12» – 4-й присяжный Паша, пожилой еврей; 2008 – «Операция «Че Гевара» (Украина) – Василий Петрович; 2008 – «Притяжение» (Украина) – Александр Николаевич, художник; 2009 – «Заяц. Love story» (фильм-спектакль) – Он Миша, «Минтай», «папа Заяц», бывший муж, он же «Израиль Борисович Пилюлькин»; 2009 – «Осенние цветы» (Украина) – Альфред Викторович; 2010 – «Семейный дом» – Василий Петрович Швец, чудак-селекционер; 2010 – «Сон Гафта, пересказанный Виктюком» (фильм-спектакль); 2013 – «Елки-3» – Николай Петрович; 2016 – «Четвертый» – Fourth, The.

Остановиться на каждом из более чем сорока фильмов, в которых Гафт играет «первую скрипку», невозможно в принципе. Кроме того, у этого замечательного актера есть и чрезвычайно интересные роли второго плана, и хотя бы на пару-тройку из них стоит обратить внимание.

Итак, 1971 год. На киностудии «Ленфильм» режиссер Владимир Шредель ставит полнометражный черно-белый художественный фильм «Ночь на 14-й параллели» по совместному с Юлианом Семеновым сценарию, в основу которого положена повесть последнего «Он убил меня под Луанг-Прабангом». Действие происходит в одной из стран Индокитая, народы которой уже много лет ведут борьбу с американской агрессией. Советский журналист Дмитрий Степанов (артист Всеволод Платов) возвращается с поля сражения, торопясь передать репортаж в свою газету. Его машину преследует американский вертолет, пилотируемый Эдом Стюартом (Валентин Гафт), с которым Степанов дружил когда-то.

Картину эту мне в свое время увидеть не удалось, поэтому я стал разыскивать ее на просторах интернета и столкнулся с весьма заинтересованными мнениями людей относительно ценностного содержания фильма.

Ира Саввина (Анапа): «Я тоже не видела этот фильм, но очень хочу его посмотреть! Говорят, что в нем снимались великолепные актеры и красавицы актрисы! Такие фильмы – наша гордость и достояние! Почему этот фильм не найти нигде!? Помогите найти этот фильм!»

A713 (Торонто): «Случайно увидел информацию о фильме, в котором мне довелось «сниматься». Поставил в кавычки, так как эпизод был короткий и, судя по всему, мы участвовали в нем с Евгением Лосевым. Только он сидел за столиком, а мне выпала доля «встречать» В. Гафта при входе в ресторан. Первоначально, я должен был сидеть за столиком и «быть» американским летчиком. Но Юлиан Семенов, как я заметил, доминировал на площадке и делал все так, как он себе представлял действие. Поэтому он захотел сделать приход главного героя (В. Гафт) в ресторан, где ему предстояла встреча с невестой или женой (не помню), более естественным. Тогда он придумал, чтобы его при входе встречал летчик-приятель. Вот этим летчиком Семенов «назначил» меня. Скорее всего, из-за моих габаритов (189 см). Поскольку это был крупный план, то меня должны были одеть «по-американски». Форму для меня не нашли. Тогда упрямый Семенов, вместо того чтобы взять другого «американца», отдал мне свою кожаную куртку. Семенов был в два раза полнее меня и в полтора раза ниже. Как куртка выглядела на мне – можно только представить.

Руслан Горштейн (Москва): «Очень хочу посмотреть фильм «Ночь на 14-й параллели». Но, к сожалению, нигде пока не могу его найти».

Айко (Москва): «И я очень хочу найти и посмотреть этот фильм. Дело в том, что мой папа снимался в нем».

Лосев Евгений (Нарва): «Фильм «Ночь на 14-й параллели» мне памятен тем, что, будучи студентом ЛИКИ, я снимался в эпизодической роли. Это был 1969 год. «Ленфильм». Сцена. Сайгон. Ресторан. Я в форме американского летчика. Столик. Аринбасарова сидит на моих коленях. За столиком сидят мои «друзья по небу». Запомнилось, как Валентин Гафт отказался пить морс из своего фужера, пока не принесли настоящего вина. Сейчас я на пенсии. Жаль, что этого фильма не показывают. А так хотелось бы посмотреть на всех нас молодых».

1974 год. Режиссеры Галина Волчек и Валерий Фокин ставят телевизионный трехсерийный спектакль «Домби и сын» по одноименному роману Чарлза Диккенса. («Поль и Флоренс» – 1-я серия, «Мистер Домби и мистер Каркер» – 2-я серия, «Эдит» – 3-я серия.) Перечислю имена тех актеров, которые помогли главному герою мистеру Домби (Гафт) великолепно справиться с труднейшей задачей экранизации великого романа.

Итак. Евгений Митта – Поль, сын мистера Домби; Марина Неелова – Флоренс, дочь мистера Домби; Анастасия Вертинская – Эдит Грейнджер, новая жена мистера Домби; Олег Даль – Каркер, заведующий в фирме мистера Домби; Галина Соколова – Луиза Чик, сестра мистера Домби; Татьяна Васильева – Лукреция Токс (в титрах Т. Ицыкович); Тамара Дегтярева – Сьюзен; Авангард Леонтьев – Тутс; Константин Райкин – Уолтер Гей; Михаил Козаков – Соль Джилс, дядя Уолтера, лавочник; Петр Щербаков – Катль, однорукий капитан, друг Джилса; Александр Вокач – Бегсток; Галина Волчек – Скьютон; Людмила Иванова – Пипчин, воспитательница; Валентин Никулин – Блимбер, доктор, отец Корнелии; Всеволод Давыдов – Броли, кредитор; Денис Евстигнеев – Джонни. От автора – Олег Табаков. И кто мне возразит, что это не актерское созвездие?

В том же 1974 году режиссер Анатолий Эфрос снял художественный телефильм «Таня» по одноименной пьесе Алексея Арбузова. Премьера состоялась в ноябре на первой программе Центрального телевидения. В ролях: Ольга Яковлева – Таня, Валентин Гафт – Герман, Николай Волков – Игнатов, Наталья Архангельская – Шаманова, Лия Ахеджакова – Дуся, Леонид Броневой – Васин, Юрий Богатырев – Андрей Тарасович Грищенко, молодой инженер, Маргарита Лифанова – хозяйка зимовья.

У сугубо театрального режиссера Эфроса всего-то на счету шесть фильмов. Дебютировал он на экране картиной «Шумный день» с Олегом Табаковым в главной роли. Далее была лента «В четверг и больше никогда» с Олегом Далем. И вот третья – «Таня», с двумя любимыми актерами – Ольгой Яковлевой и Валентином Гафтом. Анатолий Васильевич любил работать с актерами, которым доверял и которых… любил.

Начало картины производит на зрителя тяжелое, почти гнетущее впечатление. Все потому, что на первом плане женщина бальзаковского возраста ведет себя крайне неестественно, если не сказать, вызывающе. Таня то и дело прыгает, скачет, кривляется. Одевается Снегурочкой и в таком облачении разгуливает по своему двору. Ее поведение понять, а уж тем более оправдать невозможно, потому что ведет она себя неадекватно по простой житейской логике. У нее есть супруг. Видный, крепкий, сильный и уверенный в себе мужчина. У него вполне оправданные профессиональные амбиции, которые Таня в меру своих скромных сил и возможностей поддерживает всячески, по крайней мере, рисует ему производственные чертежи. И тут в эту размеренную, тягучую жизнь главных героев в какой-то момент врывается нечто неожиданное: муж Герман начинает, как бы выразились герои старых водевилей, «делать куры» – ухаживает за своей коллегой по работе. Таня случайно узнает об этом и, собравшись с духом, тихо, спокойно уходит от мужа и начинает совершенно новую жизнь. Напомню, что сюжетные события разворачиваются в первые послевоенные годы. Восстанавливается израненная, искромсанная страшной войной страна. И на этом вселенском фоне восстановления нормальной жизни возрождается одна женская судьба. Самыми простыми кинематографическими средствами режиссер и два главных персонажа создают как бы метареальность – реальность многих реальностей. Великолепная, тончайшая актерская игра. Усиливает ее совершенно потрясающая музыка, специально написанная к этому фильму Альфредом Шнитке. Много лет спустя Валентин Иосифович назовет свою игру в фильме «Таня» очень удачной.

Но первой в числе удачных работ Гафт назвал ленту «На всю оставшуюся жизнь», где он сыграл классически эпизодическую роль Крамина, парализованного младшего лейтенанта. У этого персонажа нет экранного развития. Правда, актер ошибся в последовательности фильмов со своим участием. Что, в общем-то, немудрено. За два года (1974–1975) он выступил в семи отечественных кинокартинах, создав Германа Николаевича Балашова в уже упоминаемой ленте «Таня»; Иннокентия Жильцова – «Жребий»; казначея – «Иван да Марья»; балетмейстера – «Москва, любовь моя»; Троянкина – «Ольга Сергеевна»; дворецкого Брассета – «Здравствуйте, я ваша тетя!»; Крамина – «На всю оставшуюся жизнь».

Последний фильм снят по повести Веры Пановой «Спутники». В декабре 1944 года по заданию редакции газеты «Правда» Вера Федоровна совершила за 2 месяца четыре рейса в «образцовом» военно-санитарном поезде № 312 к местам боев за ранеными. После чего опубликовала повесть «Спутники», принесшую ей Сталинскую премию. В 1964 году режиссер Искандер Хамраев поставил фильм «Поезд милосердия» по сценарию Пановой. Там снялись такие известные актеры, как Жанна Прохоренко, Евгений Лебедев, Павел Луспекаев. Однако та черно-белая картина прошла по экранам страны практически не замеченной. «На всю оставшуюся жизнь…» – телевизионный художественный фильм 1975 года, вторая экранизация повести Веры Пановой «Спутники».

К 30-летней годовщине Победы режиссер Петр Фоменко вместе с сыном к тому времени уже покойной писательницы Борисом Вахтиным сделали сценарий, представлявший, по существу, ремейк картины «Поезд милосердия». Только это уже был черно-белый четырехсерийный фильм о фронтовом санитарном поезде, который называют «поездом милосердия». Безупречная, если не сказать, филигранно-тонкая режиссерская работа, помноженная на блестящую игру таких актеров, как Алексей Эйбоженко, Эрнст Романов, Глеб Стриженов, Майя Булгакова, Валерий Золотухин, Маргарита Терехова, Валентин Гафт, Нина Ургант, воссоздают перед нами все тягостно-страшные ощущения кровавой войны, которая стараниями врачей и медсестер стала милосердной для солдат.

Первая серия знакомит нас с комиссаром Даниловым, который проводит осмотр поезда, заглядывая практически в каждое купе. Зрительным рядом идут его воспоминания, воспоминания молодой и очаровательной Леночки Огородниковой (Таисия Калиниченко), доктора Белова (Эрнст Романов) о минувшей мирной жизни.

Вторая серия. Санитарный поезд заполняется тяжелоранеными бойцами. Большинство из них уже прошли через фронтовые санбаты, где им сделали различные операции в боевых условиях. Большинство солдат, офицеров не впадают в отчаяние, и только один безногий капитан-лейтенант (Михаил Жигалов) категорически не мыслит собственного будущего жалким калекой. На его фоне ранение лейтенанта Крамина (Валентин Гафт) еще более тяжкое. Скорее всего, он на всю жизнь останется парализованным. Однако молодой офицер не теряет оптимизма. Он не выпускает книги из рук. Его словечко-паразит «прелестно», то и дело произносимое из гипсовой чаши, в которой покоится почти недвижимая голова, врезается зрителям в память напрочь. А чрезвычайно трогательная, пронзительно трепетная встреча Крамина с женой (Татьяна Щуко), вне всякого сомнения, одна из самых ярких и запоминающихся сцен этой многосерийной картины, заслуженно ставшей лучшей среди произведений о Великой Отечественной войне. И как великолепный рефрен во всех четырех сериях вот эта чудная песня:

– Сестра, ты помнишь, как из боя

Меня ты вынесла в санбат?

– Остались живы мы с тобою

В тот раз, товарищ мой и брат.

На всю оставшуюся жизнь

Нам хватит подвигов и славы,

Победы над врагом кровавым

На всю оставшуюся жизнь.

На всю оставшуюся жизнь…

Остается лишь добавить, что слова этой задушевной песни – гимна милосердию – на музыку Вениамина Баснера принадлежат Фоменко и Бахтину. Исполнили ее Петр Фоменко и Таисия Калиниченко. «Мы шли к любви и милосердью в немилосердной той войне».

И уж так, по касательной, вспомнилось. В том же юбилейном 1975 году состоялся VI Всесоюзный фестиваль телевизионных фильмов в Тбилиси. «На всю оставшуюся жизнь» получил приз. Но не главный. Один из членов жюри так высказался по этому поводу: «Слов нет, фильм получился хороший. Но уж слишком много в нем страданий. Для главного приза нужно бы побольше оптимизма».

Напомню, что действие сатирического трагикомедийного фильма «Гараж» по сценарию Эмиля Брагинского и Эльдара Рязанова происходит в конце семидесятых, так называемых застойных советских времен. Сотрудники вымышленного НИИ «Охраны животных от окружающей среды» организовали гаражный кооператив «Фауна». Строительство его идет полным ходом, даже близится к завершению, но неожиданно возникает форс-мажорная закавыка. Как раз по территории гаражного кооператива пройдет скоростное шоссе. Площадь объекта, естественно, уменьшится, поэтому нужно сократить число гаражей на четыре бокса. Правление кооператива в лице замдиректора института Аникеевой (Ия Саввина) и ветеринара института Сидорина (Валентин Гафт) уже «подработало» список кандидатов на сокращение. Общее собрание должно его утвердить. Лучше было бы, конечно, голосовать тоже списком. Только обиженные – лаборант Хвостов (Андрей Мягков), потерявший голос в результате простуды, техник Фетисов (Георгий Бурков), заслуженный пенсионер и ветеран войны Якубов (Глеб Стриженов), многие годы отработавший в институте, жена научного сотрудника Гуськова (Светлана Немоляева), отсутствующего на собрании по уважительной причине, – выступают решительно против такой несправедливости. Их поддерживает пайщица кооператива – младший научный сотрудник института Елена Павловна Малаева (Лия Ахеджакова). Она считает, что собрание должно обсудить каждую кандидатуру и решить, кто достоин исключения за наименьший вклад в строительство. Большинству членов кооператива до лампочки вся эта игра в демократию. Они все как один хотят побыстрее «закрыть говорильню» и разойтись по домам. Да не тут-то было. Малаева говорит, что спрятала ключ и вернет его лишь после того, как собрание ее выслушает.

В процессе начавшихся разборок выясняются крайне неприглядные вещи. Оказывается, что возведение гаражного кооператива изначально велось с нарушением не только норм действующего законодательства, но и с попранием многих норм «социалистической нравственности». В состав кооператива, по решению все тех же пайщиков, были приняты «в виде исключения»: тромбонист оркестра Гостелерадио (Семен Фарада), полковник (Дмитрий Орловский), дипломат (за него родственница Наталья Санько), директор рынка Кушакова (Анастасия Вознесенская), сын крупного чиновника Милосердова (Игорь Костолевский).

Начинаются нешуточные перепалки, в ходе которых спорящие скатываются до жутких оскорблений и хамских заявлений. «Пример» тут подают Аникеева, Сидорин, Кушакова и примкнувший к ним младший научный сотрудник Карпухин (Вячеслав Невинный) – «представитель большинства». Вот лишь некоторые образцы «дипломатических» прений: «Идти законным путем можно, дойти трудно». «В соответствии с нашими демократическими советскими принципами». «Что это значит? Что вы нам покажете? – Да он вам… все покажет. – Мы вам ничего не позволим показывать. Мы вам сами все покажем». «А как помешиваются? Раз и навсегда? Может, это постепенно и происходит от стрессов. Мне жалко Гуськову… Стоит ли так уж из-за гаража. Хотя и ее понять можно – ну, почему Гуськов, то, что он тихий, исполнительный человек?»

Мне всегда казалось, что «Гараж» – лучшее из того, что создано творческим тандемом Брагинский – Рязанов. За вычетом, конечно же, «Иронии судьбы…» Может быть, оттого лучшее, что творцы отталкивались от жизненных реалий, а не фантазировали на тему социалистических неурядиц. (В основу данного сюжета положено всамделишнее собрание гаражно-строительного кооператива «Мосфильма».) Не исключено, что существенную роль тут сыграла особая камерность действия. Если так можно выразиться, форма вынужденно структурировала содержание, придавая ему динамику и стройность. Не будем забывать, что сто минут фильма проходит в одном павильоне. Но, наверное, главный секрет успеха этой ленты заключается все же в том, что авторы заботливо и обстоятельно прописали практически каждый действующий персонаж. Возьмем, к примеру, четырехугольник: доктор биологических наук, профессор, членкорр. АН СССР Павел Константинович Смирновский, вдовец, отец взрослой дочери (Леонид Марков), Марина, его дочь, филолог, не сотрудник института, но член кооператива по ходатайству отца (Ольга Остроумова), Наташа, аспирантка и любимая женщина Смирновского, одноклассница его дочери Марины (Наталья Гурзо), сын товарища Милосердова, «блатной» (Игорь Костолевский). Согласитесь, читатель, ведь это же отдельный, почти завершенный сюжет в уже очерченном сюжете. И, главное, нам ведь все предельно становится ясным в этом четырехугольнике. Или же взять Аллу Алексеевну Кушакову, директора рынка, «блатную», так замечательно сыгранную Анастасией Вознесенской. Вполне законченный персонаж – ни прибавить к нему, ни убавить.

У главного героя Валентина Михайловича Сидорина, которого ну просто-таки блестяще сыграл Валентин Гафт, экранная биография никак авторами не прописана. Но и в его лице мы имеем вполне завершенный образ очень даже не глупого советского трудяги, которого обстоятельства вынуждают быть прохиндеем. Пройдет пять лет, и коллега, друг Валентина Иосифовича – Александр Калягин – сыграет Сан Саныча Любомудрова в киноленте Виктора Трегубовича «Прохиндиада, или Бег на месте». Там означенный образ будет воплощен полноформатно. Но и в «Гараже» он предельно объемен, колоритен, а потому чрезвычайно запоминающийся. Благодаря прежде всего вербальной наполненности роли. Вот лишь некоторые высказывания Валентина Сидорина в исполнении Валентина Гафта и других артистов:

– Возникли непредвиденные расходы в виде угощения. Сами понимаете, их осметить нельзя.

– Жильцы соседнего дома ночью засадили строительный участок саженцами быстрорастущих деревьев, а сами тем временем накатали «телегу» в исполком, что мы уничтожаем зеленую зону. Но мы были соответственно подготовлены, и три дерева, которые пустили побеги, предварительно обработали мазутом.

– Еще один маленький, но довольно-таки большой вопрос.

– Ну что ж, четыре это лучше, чем пять. Но хуже, чем три.

– Полусонные вы мои!

– Что же вы две руки-то тянете, ласковая моя!

– Давайте спать. Спать. Ах, подстилка коротковата. Жаль.

– Итак, зачитываю список… с болью в сердце.

– А вы что – предпочитаете спать стоя, как боевая лошадь?

– Как ветеринар, я обещаю вам, прожорливый мой, заворот кишок.

– Пожалуйста, родные мои, признайтесь, кто совершил этот разбой, будет хуже, мои серебряные.

– Где ключ? Ключ где, паршивая моя?

– Не дудите, музыкальный вы мой!

– Прежде, чем вы заснете, извольте дать мне справку, тряпка.

– Какую еще справку, рыночная моя?

– Справка дана гражданке Кушаковой А. А. в том, что она провела ночь в зоологическом музее на общем собрании гаражно-строительного кооператива «Фауна»… В присутствии 29 свидетелей.

– Свидетелей чего? Завидую. Как вы с мужем-то живете? Не жизнь, а именины сердца! Печать у нее. Верная моя.

– Насколько я понимаю, полусонные мои, собрание стихийно продолжается.

– Галантерейный мой, правление дискредитировало себя.

– Неутомимая моя, перестаньте нас разыгрывать, хватит, в конце-то концов.

– Разумная моя… Кроме тебя одной, у меня никого нет.

– Хорошо, но мы это сделаем без вас, ладно, многоликий вы наш.

– Какая прелесть. Продаете, миленький мой, да?

– Неподкупная моя, вовремя предать – это не предать, это предвидеть!

– Вытащите бумажку, счастливый вы наш.

…От судьбы, говорят, не спрячешься. На роль Сидорина изначально планировался Александр Ширвиндт, потом ее предложили сыграть Геннадию Хазанову, затем – Анатолию Кузнецову, Олегу Басилашвили. Наконец постановщики выбрали Валентина Гафта. Стоит заметить, что на съемках фильма «Гараж» впервые познакомились друг с другом Гафт и Остроумова.

В олимпийский 1980 год был снят художественный, цветной, телевизионный, трагикомедийный фильм «О бедном гусаре замолвите слово». Премьера на Центральном телевидении СССР состоялась 1 января следующего года. По мнению режиссера Эльдара Рязанова, работа над этой картиной стала тяжелейшим испытанием как для него лично, так и для всей съемочной группы. Сценарий фильма был написан Григорием Гориным (с участием Рязанова) еще летом 1978 года. Однако в Комитете по кинематографии СССР заявку не приняли. Сказали: «По тематическим причинам нам этот сценарий не нужен. У нас уже много картин на историческом материале».

Тогда Рязанов предложил его творческому объединению «Экран» на Центральном телевидении. Осенью 1979 года картину запустили в производство на базе студии «Мосфильм», а в декабре того же года советские войска вступили в Афганистан. Сие обстоятельство, по утверждению Эльдара Александровича, сказалось на содержании фильма самым неожиданным образом. В сценарии Мерзляев был жандармским офицером – ротмистром, однако телевизионное руководство якобы потребовало исключить из сценария всякое упоминание о силовом ведомстве. Где царская жандармерия, где советские силовые ведомства и какая их связь с вводом войск в Афганистан, Рязанов не объяснял. Зато утверждал, что по требованию цензуры сделал Мерзляева чиновником по особым поручениям – действительным тайным советником. По царским временам это величина для гусарского полка просто-таки немыслимая. Генерал-лейтенант никогда бы не стал заниматься тем мелочным конфликтом, который положен в основу сюжета. Здесь явная нестыковка, которую тоже никак не прояснил режиссер-постановщик.

Обласканный и зацелованный советской властью, снимавший все, что душе его было угодно, он, при падении этой власти, стал самым ярым ее хулителем. Что особенно наглядно видно из его воспоминаний: «Работа над фильмом «О бедном гусаре…» была не только проверкой профессионализма, она была экзаменом на честность, порядочность и благородство. Содержание картины перекликалось с нашей жизнью, с нашей работой. Провокации, интриги, гнусности, о которых рассказывалось в нашем сценарии, мы испытывали на себе, снимая картину. Каждая сцена, которую предстояло снимать завтра, как правило, накануне переделывалась, уточнялась, дописывалась, что тоже усиливало хаос и неразбериху на съемочной площадке. Пожалуй, «О бедном гусаре…» была моя самая непосильная работа. Удары сыпались со всех сторон, извне и изнутри. «Заведение мадам Жозефины» превратилось в «Салон мод мадам Жозефины», и гусары заходят в гости к белошвейкам и модисткам. Зрителям приходилось самим догадываться, что за эвфемизмом скрывался публичный дом. В результате этих на первый взгляд небольших изменений пришлось полностью переписывать весь сценарий, но смысловые нестыковки все равно остались».

Да, нечего сказать, «крутое» вмешательство цензуры – и «заведение» стало «салоном». Но, как бы там ни было, в конечном итоге мы, зрители, фильм увидели и, откровенно говоря, испытали сложные чувства. С одной стороны – блестящий авторский состав. В главных ролях: Евгений Леонов – Афанасий Петрович Бубенцов, отец Насти, провинциальный актер; Ирина Мазуркевич – Настенька Бубенцова (в замужестве Плетнева), дочь Афанасия Петровича; Станислав Садальский – корнет Алексей Васильевич Плетнев; Олег Басилашвили – граф Мерзляев (впоследствии Мерзяев), действительный тайный советник из Санкт-Петербурга, ухажер Насти; Валентин Гафт – полковник Иван Антонович Покровский, командир гусарского полка; Георгий Бурков – Артюхов (он же Егорыч), камердинер Мерзляева. В ролях второго плана и даже в эпизодах: Наталья Гундарева – Зина по прозвищу Жужу, модистка из салона мадам Жозефины; Светлана Немоляева – Зизи, модистка из салона мадам Жозефины; Лия Ахеджакова – Лулу, модистка из салона мадам Жозефины; Зиновий Гердт – Лев Борисович Перцовский, продавец попугаев; Виктор Павлов – тюремщик Степан; Борислав Брондуков – 2-й тюремщик; Валентина Талызина – Анна Петровна Спешнева, провинциальная актриса; Готлиб Ронинсон – Марк Юльевич Мовзон, провинциальный актер; Александр Белявский – губернатор. Текст от автора читает Андрей Миронов. Он же исполняет песенки про трубачей, «Большая дорога», «Друзьям». Вообще, музыкальный ряд фильма просто потрясающий. Композитор Андрей Петров здесь выложился так, как ни в одном другом рязановском фильме. Он написал двенадцать совершенно забойных мелодий: песни на слова поэтов пушкинских времен, вальс, польку-галоп, романс, марш.

С другой стороны, согласимся, что фильм получился откровенно слабым, каким-то водевильным, что ли. Ну ведь на самом деле в картине откровенная буффонада с чрезвычайно простецкой мотивировкой вдруг сменяется некими натужными философскими рассуждениями. Актеры в глуповатых мизансценах со слабыми шутками почему-то напяливают на себя маски тонкой иронии и мудрой сатиры. Ей-богу, винегрет какой-то получился. Скажу даже так: если бы в этой картине снимались никому не известные актеры, то по высоким советским стандартам она вряд ли бы увидела экраны. А коли бы и попала на них, то только по третьей категории – в сельские клубы.

Гафт в этом не самом лучшем фильме Рязанова сыграл, возможно, одну из лучших своих киноролей. Его полковник Покровский – воистину образец русского командира и начальника, привыкшего стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы, защищать честь мундира, а также честь своих подчиненных. Хотя у Валентина Иосифовича, как всегда, свое собственное мнение. «Пробы на эту роль прошли замечательно. Я не знал, что фильм пытались закрывать, а Эльдар Александрович не сказал об этом и очень здорово репетировал, подбадривал. У меня до этого не было больших ролей в кино, да еще такого плана. У Рязанова я всегда кого-то заменял, а здесь роль написана вроде как для меня. В рязановских картинах есть про что играть, а темы такие злободневные, будто сняты сегодня. Его фильмы отстаиваются, как дорогие вина. Картина была трудная, но интересная. Свободомыслие в стране подавлялось до такой степени, что я удивлен, как картина все же дошла к зрителям. На площадку нельзя было приходить пустым, нужно было играть с юмором и жестко. Рад, что коня мне выделили послушного. Когда-то я специально учился верховой езде, но здесь конь был великолепный и умный. Я даже хотел забрать его после съемок»…

В 1982 году режиссер Александр Муратов снял трехсерийный детективный фильм по одноименной повести братьев Вайнеров «Гонки по вертикали». Гафту в нем досталась главная роль Лехи (Алексея Николаевича) Дедушкина, вора-рецидивиста по кличке Батон. Спустя шесть лет режиссер Юрий Кара поставил криминальную драму «Воры в законе», где Гафт опять воплотил на экране криминального авторитета Артура.

В основе сюжета первого фильма противостояние инспектора МУРа Станислава Тихонова (Андрей Мягков) и вора-рецидивиста Батона. Сотрудники МУРа задерживают его с чемоданом, набитым заграничными вещами. Среди них находится и особая, раритетная ценность – орден Андрея Первозванного. По тем советским законам Батону грозит как минимум «десятка». Однако сотрудникам правоохранительных органов приходится отпустить вора – никто не подал заявления о краже. На свободе Леха, вместо того чтобы взяться за ум, пускается во все тяжкие. Ворует все направо и налево: шкурки и меховые шапки из магазинов, в квартире генерала берет сберкнижку и «наган» с патронами. Так неожиданно действует на человека пьянящая свобода. Даже чувствуя, что петля вокруг него стягивается, Батон продолжает действовать нагло и нахраписто. Для следователя Тихонова поимка такого преступника становится уже делом принципа.

«Воры в законе» – в определенном смысле картина новаторская для советского кинематографа. В ней впервые и достаточно подробно показан мир организованной преступности и особенно «воров в законе» – криминальной верхушки преступной среды. О таких супербандитах раньше было не принято не то чтобы писать или снимать фильм – даже просто упоминать. Считалось, что в советском социалистическом обществе нет и не может быть столь тяжких болячек общества капиталистического.

Время действия в «Ворах в законе» все то же, что и в «Гонках по вертикали» – восьмидесятые годы прошлого столетия. Дочь крестьянина из отдаленного абхазского селения Рита (Анна Самохина) сбегает из дома и прибивается к преступной группировке, которая контролирует небольшой приморский городок. Там она становится любовницей главы местной мафии Артура (Валентин Гафт). По некоторым данным, этот образ списан с реально существовавшего вора-законника по кличке Хаджарат (Лакоба). Он на самом деле подмял под себя не только всех местных подпольных предпринимателей, но и органы советской власти. Банда Хаджарата попадает под разработку органов КГБ. Артур вынужден расстаться с Ритой. И как раз в это время в городок приезжает молодой археолог Андрей (Борис Щербаков). Он влюбляется в Риту, хочет на ней жениться, но счастью молодых не суждено сбыться.

Если говорить о разнице между этими двумя лентами, то ее ровно столько, насколько разнятся литературные дарования братьев Аркадия и Георгия Вайнеров, написавших сценарий по собственной одноименной повести, со сценарными способностями Юрия Кары, соорудившего свой фильм по мотивам рассказов Фазиля Искандера «Чегемская Кармен» и «Бармен Адгур». Причем собственно Фазиля Искандера в картине самый минимум. Зато – избыток режиссерских фантазий. Юрий Викторович использовал в своей работе музыку из «Кармен-сюиты» Жоржа Бизе – Родиона Щедрина. Дирижировал Владимир Спиваков. В ленте также звучат песни рок-группы «Машина времени»: «Кафе Лира», «Три окна», «Наш дом». Так что в результате «Воры в законе» получили оглушительный успех в прокате. Разумеется, прежде всего потому, что в те достославные времена мы понятия не имели про настоящую классику гангстерского кино – «Крестного отца», «Однажды в Америке» или «Лицо со шрамом». Поэтому откровенное или же завуалированное цитирование из этих лент мы воспринимали как откровения самого режиссера. Помимо всего прочего, Юрий Викторович весьма профессионально – надо отдать ему должное – соединил в своей работе жанр «жестокого романса» с вполне реалистичным изображением «расцвета эпохи застоя». Да, Юрий Кара снимал кино для массового зрителя и добился чего хотел. Вот прошло более двадцати лет с момента выхода на экраны «Воров в законе». Нынче многие отечественные режиссеры головы ломают над тем, как заманить в кинотеатры людей. Получается у них слабо. А Кара сумел блестяще справиться с такой задачей. Правда, на одесском кинофестивале «Золотой Дюк» его картине присвоили «Премию трех К» (конъюнктура, коммерция, китч). Но год спустя премию «Ника» в категории «Лучшая роль второго плана» получил Зиновий Гердт.

Ну а теперь о главном. Чем полюбился зрителю трехсерийный фильм «Гонка по вертикали», снятый на не самой популярной советской киностудии имени А. Довженко? Своей особой, в некотором смысле даже эксклюзивной атмосферой. Спокойное и неторопливое действие. Никаких вам матюков, никакого клипового мелькания, никакого экшена. Зрителю все просто и понятно: вор должен сидеть в тюрьме, и он будет там сидеть во что бы то ни стало. Постарается умнейший следователь Тихонов, отлично исполненный Мягковым. Рискну утверждать, что это одна из лучших работ Андрея Васильевича. Что же касается Гафта, то он сыграл просто великолепно. Братья Вайнеры прописали его роль как вора-интеллигента (по книге он, кстати, совсем иной). И Валентин Иосифович блестяще ее воплотил. Фильм в конечном итоге и «цепляет» нас тем, что мы наблюдаем негласную дуэль умных, интеллигентных соперников.

Что же касается «Воров в законе», этот фильм целиком и полностью держится на мощно сыгранной линии «вора в законе» Артура, некоронованного властителя целого курортного города, жестоко расправляющегося с конкурентами и почти нежно, прямо в духе Вито Корлеоне, опекающего тех, кто ему лично предан (герой Владимира Стеклова «блатной» бармен Володя). Валентин Гафт продемонстрировал своей работой колоссальные собственные творческие возможности. В актерской среде бытует, прямо скажем, спорное мнение о том, что играть отрицательные персонажи много проще и легче, чем положительных героев. Возможно, когда речь идет о нелюдях, это и так, но ведь даже в самых отъявленных грешниках всегда есть что-то человеческое. Вот это человеческое проявить в негодяе не каждому актеру под силу. Гафт владеет такой в высшей степени профессиональной способностью в совершенстве. Помните, возможно, центральную сцену, где нанятый Артуром хитроумный московский адвокат (Зиновий Гердт), используя откровенную демагогию, открыто спекулируя на зияющих прорехах советской идеологии, «отмазывает» своего подзащитного от тюрьмы. Получив из рук «вора в законе» крупный гонорар, служитель Фемиды советует своему клиенту все же «остановиться». Артур с каменным лицом отрицательно мотает головой. Процесс, в котором он интегрирован всеми фибрами души, остановить уже невозможно. И нам, зрителям, становится искренне жаль этого крепкого, но пропащего человека. Вот в таких моментах и проявляется настоящее актерское исполнительское искусство.

Наверное, не всем известен тот факт, что профессиональный в прошлом кинооператор, затем актер, режиссер и сценарист Петр Ефимович Тодоровский не имел никакого музыкального образования. Нотную грамоту изучил, далеко пройдя собственную жизнь за половину. Однако музыка, которой увлекался с детства, в его жизни и творчестве всегда занимала очень важное, временами определяющее место. Он написал музыкальные темы и песни ко всем своим фильмам после «Военно-полевого романа». «Во время написания сценария я всегда параллельно к нему сочиняю и мелодии. И при этом испытываю истинное наслаждение. Гитара в моей жизни играет огромную роль. Я отдыхаю душой, когда мне очень грустно, печально, я сажусь и начинаю перебирать струны. Иногда это мне помогает придумать сцену, сюжетный поворот. Так было и с фильмом «По главной улице с оркестром», сценарий которого мы писали вместе с Александром Буравским».

Сюжет этой картины как раз и не изобилует крутыми и замысловатыми поворотами. Скорее – наоборот. Пятидесятилетний преподаватель сопромата столичного вуза, фронтовик Василий Муравин (Олег Борисов) переживает кризис. Место заведующего кафедрой, по праву ему принадлежащее, занимает более прагматичный, но творчески ограниченный коллега Валентин Романовский (Александр Лазарев). Нелады у Муравина и на семейном фронте. Зарабатывающая больше супруга Лида (Лидия Федосеева-Шукшина) вечно корит своего вялого, безвольного супруга. А самое главное, она презирает его задушевное увлечение – игру на гитаре и сочинение песен. Весь этот тотальный общественный и семейный дискомфорт приводит к тому, что однажды Муравин бросает семью, работу и начинает играть для публики на Речном вокзале. Там его случайно видит дочь Ксения (Марина Зудина). Их общение в непривычной, почти экстремальной обстановке заставляет понять друг о друге то, чего не удавалось раньше. Василий Павлович помогает Ксении разобраться в ситуации с женатым врачом Игорем (Игорь Костолевский), от которого у нее должен быть ребенок. (Позже, правда, выясняется, что это была хитроумная выдумка Ксении для того, чтобы удержать Игоря возле себя.) Дочь тоже принимает живое участие в творческой судьбе отца, всячески пытаясь научить его той практичности, которой, по ее мнению, сама обладает. Она нахраписто выясняет творческие отношения отца и популярного аранжировщика Константина Михайловича Виноградова (Валентин Гафт). Ксении не дано понять того, что отца вполне устраивает его зависимость от ушлого музыканта.

Петр Тодоровский всегда очень тщательно подбирал актеров для своих фильмов. Он вообще испытывал к ним нечасто встречающийся среди его коллег пиетет. Говорил: «Актер – единственный, через которого режиссер может с вами поговорить. И чем талантливее этот актер, тем вам интереснее смотреть кино. А если попадается бездарный, то это – катастрофа. Это уже начинаешь работать с ним, чтобы он хотя бы не врал, чтобы не переигрывал. Хороший актер тратится, не думайте, что так просто. И театральный актер тем более, особенно на премьерных спектаклях – они тратятся очень серьезно. Плохой актер иллюстрирует свои чувства, хороший же актер – живет, переживает, мучается, плачет по-настоящему. А плохому актеру капают глицерин в глаза».

Тодоровскому очень хотелось снять в своем фильме, безо всякого преувеличения, выдающегося отечественного актера, каким был Олег Иванович Борисов. Собственно, под него и писался сценарий. Но понимал Петр Ефимович и то, что Борисов обладал чрезвычайно мощной энергетикой, прямо ураганной артистической харизмой. Поэтому сыграть ему неудачника, этакого жизненного простофилю представлялось весьма проблематичным. Необходимо было найти ему стоящий противовес – актера с не меньшим набором твердых личностных черт и творческих возможностей. Гафт подошел как нельзя лучше. Его композитор получился с мудрой иронией и так нужным по жизни творческим прагматизмом. Каждую камерную мелодию своего незадачливого приятеля он всегда разворачивал в блестящую оркестровую композицию. И она звучала энергично, масштабно. Но всякий раз при этом теряла муравинскую особую интимную и доверительную интонацию. Чего, собственно, режиссер и добивался.

К фильму «По главной улице с оркестром» и зрители, и критика всегда относились (и относятся до сих пор) по-разному. Одним он нравится, другие полагают его излишне претенциозным. Никто только не отрицает того факта, что игра Борисова и Гафта – украшение этой картины. И песни, в ней звучащие, достойны творения Петра Тодоровского и Георгия Поженяна. Вот лишь одна из них:

А было вначале, солгать не могу,

Буксиры молчали на том берегу.

На том берегу, на том берегу

На том берегу, где мы были…

А мы покидали свои города,

И в них оставалась душа навсегда…

И все-таки, и все-таки,

И все-таки мы победили.

И все-таки, и все-таки,

И все-таки мы победили!

Ушанки чернели на алом снегу,

И губы немели на том берегу.

На том берегу, на том берегу,

На том берегу, где мы были…

За каждой спиною был свой Сталинград.

И в мерзлых траншеях – ни шагу назад.

И все-таки, и все-таки,

И все-таки мы победили,

И все-таки, и все-таки,

И все-таки мы победили!

И выцвела соль у солдатских рубах.

Та соль возвращенья, как мед на губах.

На том берегу, на том берегу,

На том берегу, где мы были…

И сколько бы нас ни осталось в живых,

Жив голос погибших друзей боевых!

И все-таки, и все-таки,

И все-таки мы победили.

И все-таки, и все-таки,

И все-таки мы победили!

«Восемь дней надежды» – фильм, снятый на киностудии «Ленфильм» в далеком 1984 году режиссером Александром Муратовым. Действие картины происходит в одном из шахтерских городков Донбасса. В забое шахты происходит обвал. Двое шахтеров не успели выбраться на поверхность вместе с остальными членами бригады. Время на то, чтобы их спасти, – восемь дней. Как поведет себя руководство шахты в столь экстремальной ситуации? Найдут ли виновных в происшествии – эти вопросы, конечно, важны, но не к ним приковывает режиссер внимание зрителей. Куда важнее проследить за поведением действующих лиц. Кто-то не пожелает запятнать свою репутацию. Другим она безразлична, но важны соображения совести. Казалось бы, сугубо производственный фильм, которых в те годы на экранах страны наблюдалось с переизбытком, но именно эти «Восемь дней надежды» пробудили у советского зрителя искренний и неподдельный интерес, что видно из следующих откликов.

«Только что впервые посмотрел фильм про восемь надежд. Случайно натолкнулся и не смог переключиться на другой канал. Зацепило. Мощная картина. Сам даже в шахте, в забое, не бывал, но вырос в шахтерской среде (сын шахтера, внук почетного шахтера СССР). Почему «даже в шахте, в забое, не бывал»? Потому что были обязательные школьные экскурсии туда, вниз. А так, конечно же, бывал на шахте – в «комбинате», в «ламповой» и в прочих вспомогательных помещениях. Впервые увидел живого артиста из «телевизора» также на шахте – это был К. Бельды. Помнится, как мы, пацаны, остро переживали гибель шахтеров, мужиков, которые проживали в соседних домах. Обязательно ходили на похороны. Мой отец (царствие небесное) горел в шахте и, получив какую-то денежную компенсацию за ожоги, купил мне велосипед «Урал». Дедок (Томск).

«Никакого отношения к шахтам не имею, но фильм понравился. Лучшего Гафта припомнить не могу». Сибиряк.

«Сегодня, в День шахтера, впервые посмотрел этот замечательный фильм. Огромное спасибо Александру Александровичу Муратову и всей творческой группе. Картина очень хорошо показывает то, какие люди работают в наших краях. Впредь картину буду пересматривать». Александр Суслов (Молодогвардейск).

«Фильм на 5+ по пятибалльной системе. Не то что анемичный «Шахта. Взорванная любовь». Виктор (Енакиево).

«Фильм действительно смотрится по прошествии многих лет с большим интересом. Мне, как шахтеру, это близко. Игра актеров убедительна». Иван Нечипорук (Горловка).

«Очень оригинальный и глубокий фильм. Гафт играет просто замечательно». Н. Тимофеев.

«Странно, как меняется время! В те годы фильм смотрелся как агитка. Я еще удивлялась, как такие актеры, как Гафт, Караченцов, могли в таком кино сниматься. А сейчас кино смотрится прекрасно и выглядит очень убедительно!» Юлиана.

«Крепкий, производственный фильм. Смотришь не отрываясь. Тем более что сами шахтеры его одобрили. Это высший комплимент всем, кто в нем принимал участие». Бетти.

«Много раз смотрела этот фильм. Особенно хочется отметить роль директора шахты, которую отлично исполнил Валентин Гафт. Да, шахтеры герои, но и руководители того времени были истинными профессионалами, заслуживающими глубокого уважения». Добровольская Татьяна (Донецк).

«Фильм потрясающий! Вчера увидела его впервые. Честно признаться, заинтересовалась им по той причине, что узнала в нем свой родной город. Город, в котором родилась, выросла и живу, город Горловка. Оторваться не смогла! Выяснилось, что на шахте, в которой проходили съемки, работал мой отец. И вот точно так же, как и этих ребят, незадолго до моего рождения, его засыпало углем. И точно так же, рискуя своими жизнями, вся бригада спасала его от гибели. Что пережил он в те часы, мало кто знает. Но, просмотрев фильм, можно понять, какие чувства посещали и его. Фильм очень хорошо передает эмоции шахтеров, их родных и близких. Во время просмотра складывалось такое впечатление, будто ты была там (в шахте) вместе со спасателями. Хорошо переданы чувства риска, страха, усталости, разочарования и победы. В конце просмотра я не просто плакала, я рыдала. Очень хороший фильм! Очень рекомендую!» Евгения К. (Горловка).

«Сам бывший шахтер из Караганды. Фильм классный, смотрел не отрываясь. Вспоминал свое, и щемило сердце по своей прошлой работе, о людях, с которыми работал, свою родную шахту. Многих моих коллег после развала страны разбросало по бывшим союзным и заграничным государствам, многих уже нет. Но шахта никогда не забудется, и то светлое, что было в прошлой жизни, буду помнить. Слава советским шахтерам! Слава шахтерскому труду!» Виктор Криворучко.

«Просто обалденный фильм. Побольше бы таких. Очень жизненный. Сам я шахтер. Смотрел с удовольствием». Виха (Горловка).

«Когда Валентин Гафт рисует в блокноте крутозалегающую лаву и объясняет, что для спасения шахтеров надо пройти восстающую печь, – это вызывает небольшой диссонанс в голове. Но шахтерам ясно, про что речь. С отбойным молотком в забое Гафт хорош. Вообще, подбор актеров для обычного производственного фильма той эпохи (тогда героями, чей труд необходимо популяризировать, были не только бандиты и менты) интересен: Гафт – директор шахты, Караченцов – парторг (имеется в виду лидер организации коммунистов на шахте, поясню для тех, кто уже не застал ту систему), Булдаков – забойщик, Харатьян – сын директора. Ни разу на враках и обидных для профессионалов неточностях создатели фильма не попались. В названиях выработок не путались: «штольня», «подземный тоннель» не говорили, и уборщиц в АБК из кадра режиссер, наверное, не смог выгнать – так и снимались в каждом эпизоде на дальнем плане. Очень стоящий фильм». Снетков Иван, бывший шахтер.

Фильм «Восемь дней надежды» действительно снимался в городе Горловка на передовой шахте «Кочегарка». В съемках задействованы рабочие той шахты. Общий городской фон снимался с железнодорожного моста станции «Горловка» (ДК им. Ленина и территория шахты «Кочегарка»). Кабинет директора и некоторые подземные эпизоды снимались в Донецке на шахте им. Калинина. В массовке принимали участие шахтеры участка № 8 этой шахты. Достоверность поэтому достигнута потрясающая. Презентация фильма проходила в Донецке в кинотеатре «Донецк».

Как уже неоднократно здесь подчеркивалось, картина эта целиком на производственную тематику. Но вот я, сколь ни силюсь, не могу вспомнить другой подобной, которая вызывала бы столь единодушное зрительское одобрение и против которой даже критика не выступала. В линзе такого успеха, словно в солнечном луче краски радуги, сошлись многие составляющие. Здесь и крепкая рука режиссера Александра Муратова, и динамичный, захватывающий сценарий Эдуарда Володарского, к слову, существенно переработанный режиссером (из 150 страниц сценария переписаны 100), и точная музыка композитора Александра Михайлова, и реалистические решения художника Бориса Бурмистрова, и отличная игра артистов: Вадима Яковлева, Николая Караченцова, Дмитрия Харатьяна, Николая Федорцова, Николая Сектименко, Петра Юрченкова (ст.), Алексея Булдакова, Игоря Добрякова, Виктора Терехова, Валентина Букина, Федора Панасенко, Владимира Баранова, Ивана Краско, Наталии Аитовой, Игоря Ясуловича. Наконец, в этой картине случилась одна из лучших современных ролей Валентина Гафта. Хотя как раз он так не считает…

Обычная малогабаритная советская кухня. Неумолчно говорит радио. Завтракают мать с сыном. Она интересуется: «Что такое перегон?» Тот отвечает: мол, это переход каравана судов из одного пункта в другой. Ему как раз и предстоит такое многосуточное плавание. Мать недовольна предстоящим походом сына. Ибо точно таким же утром однажды ушел в порт ее муж и не вернулся. А сын, как может, успокаивает ее: все будет нормально. Дальше перед нами разворачивается шумная и колготная жизнь большого северного порта. На одном из многочисленных судов полным ходом идет подготовка к рейсу. Капитан Вольнов узнает, что одновременно с ним отправляется в этот же рейс капитан Левин. Еще накануне оба они развлекались в тире. Потом зашли в ресторан. Там Левин познакомил Вольнова со своей приятельницей Агнией. Между ними вспыхнула любовь с первого взгляда. Так полагает Вольнов. И вот уже утром он с мостика пристально наблюдает, как караван судов бороздит ледовую кашу. Переход начался. Спустя некоторое время корабли становятся на рейд во льдах. Ждут ледокола. Ненадолго моряки сходят на землю, где случайно натыкаются на могилу водолаза Львова. В это время на ледоколе идет собрание, где решается вопрос: зимовать или идти дальше. Вольнов за то, чтобы продолжать перегон. И вскоре его судно зажимают льды. На всякий случай он отправляет матери телеграмму, дескать, у него все нормально. Но это не так не только из-за ухудшившейся ледяной обстановки. Левин, в частности, интересуется, почему это Вольнов развил такую прыть на собрании за перегон. Ведь целесообразнее было переждать. Но Вольнову побыстрее хочется вернуться в Архангельск. Он не перестает думать об Агнии. Меж тем в бухте Северной Вольнова ждет письмо, в котором девушка пишет, что главное – любить самой, а у нее такой любви нет. Вольнов от досады решает напиться вместе со своей командой. И в самый разгар застолья появляется капитан каравана, объявляющий о предстоящем шторме. В это время на судне Вольнова умирает механик, вахтенного валит с ног морская болезнь, да и сам он с неимоверным трудом еле удерживает судно. Ему на помощь приходит Левин. Спустя какое-то время он навещает мать Вольнова. Старушка в отчаянии: с ее сыном что-то случилось. Ведь точно так же ей когда-то сообщили о смерти мужа. Левин пытается ее успокоить. Это у него получается не очень. И тогда капитан поет песню Окуджавы. Мать слушает и плачет. А за окном на улице строем проходят моряки…

Вот вам, дорогой читатель, краткий пересказ фильма «Перегон», снятого в 1984 году режиссером Олегом Рябоконем по повести Виктора Конецкого «Завтрашние заботы». Поначалу кажется, что сюжет – проще пареной репы. Однако это далеко не так, хотя бы потому, что повесть, опубликованная в журнале «Знамя», в 1963 году уже экранизировалась режиссерами Григорием Ароновым и Будмиром Метальниковым с одноименным названием. Более того, в 2006 году появился четырехсерийный телефильм «Завтрашние заботы». Согласитесь, так случайно не бывает, чтобы к одному и тому же источнику столь настойчиво обращались кинематографисты. И их понять можно. Все, что написал Конецкий, а это более пятидесяти литературных произведений, так или иначе связано с морской тематикой, которая как бы изначально кинематографична. Но даже и не это главное. Виктор Викторович очень нестандартный писатель. Он умел интересно и точно воспроизводить мысли человека, с частыми отступлениями в прошлое. Причем мысли те – не отвлеченное словоблудие обо всем на свете и ни о чем конкретном. Высококлассный профессионал – поработал на 15 судах, на теплоход «Идига» возвращался дважды, 14 раз прошел Северным морским путем, – капитан Конецкий умел показывать людей в сложнейших жизненных ситуациях, всегда больше заботясь постановкой вопросов, чем их назидательным решением.

Может, далеко не все знакомы с творчеством Конецкого. Но вряд ли найдется в нашей стране человек, не смотревший фильмов: «Полосатый рейс», «Путь к причалу», «Тридцать три». Все это его сценарии, созданные в соавторстве с А. Каплером и Г. Данелией. Так что далеко не случайно и Олег Рябоконь взялся за экранизацию прозы Конецкого. И ему это удалось. Картина сделана очень профессионально. Показанные в ней события происходили в 1955 году. Отечественные суденышки тогда были в большинстве своем утлыми. Скажем, двигатели рыболовных сейнеров имели мощности в 80—100 лошадиных сил. Представляете себе кораблик с движком нынешней «Лады», ползущий по ледяной шуге следом за ледоколом более десяти тысяч километров. А советские моряки массово преодолевали это немыслимое даже по нынешним меркам расстояние. Вот они-то и показаны в «Перегоне» во всем своем величии силы и духа.

В фильме три главных персонажа: Глеб Вольнов (Александр Михайличенко), Яков Левин (Валентин Гафт) и Агния (Марина Старых). Они мощной своей игрой уверенно держат весь сюжет картины. Любовная линия в ней хоть и пунктирная, но все равно интересная, местами даже захватывающая. Есть в ней тончайшая «химия взаимоотношений». Хотя прошло тридцать пять лет после ее выхода на экраны, она и сегодня смотрится с интересом. Потому как в ней все как в жизни.

Возможно, в «Перегоне» Гафт сыграл не самую лучшую свою роль. Но, безусловно, очень значимую и запоминающуюся.

В 1989 году режиссер Михаил Козаков снял по заказу Гостелерадио СССР телевизионный фильм «Визит дамы» по Ф. Дюрренматту. Сам швейцарский автор так характеризовал свое сочинение: «Гибель Илла бессмысленна и в то же время осмысленна. Если показывать ее только осмысленной, то в ней появится нечто легендарное, и играть ее надо будет в некоем античном городе, а не в Гюллене в наши дни. Что касается остальных гюлленцев, они такие же люди, как мы все. Их не следует изображать злодеями. Ни в коем случае. Вначале они полны решимости отвергнуть предложение миллиардерши. Правда, они влезают в долги, но отнюдь не потому, что решили умертвить Илла, – они просто люди легкомысленные. И они искренне верят, что в конце концов «все перемелется». Так надо трактовать второе действие и даже сцену на вокзале. Один лишь Илл в этой сцене объят страхом, ибо он понимает, чем все должно кончиться. Но гюлленцы еще не сказали ни одного непоправимого слова. Только во время сцены в Петеровом сарае происходит роковой перелом. От судьбы не уйдешь! С этой минуты гюлленцы постепенно начинают готовиться к убийству, возмущаться виной Илла и так далее. Семья Илла по-прежнему уговаривает себя, что все образуется, но и эти люди тоже не злодеи, они просто слабохарактерны, как и все остальные. Весь город, что видно на примере учителя, медленно поддается искушению, ибо искушение велико, а нищета беспредельна. «Визит старой дамы» – злая пьеса, именно поэтому трактовать ее следует как можно более гуманистически. И персонажи должны проявлять не гнев, а печаль. И еще: эта комедия с трагическим концом должна быть смешной. Ничто не может так сильно повредить ей, как убийственная серьезность».

Возьму на себя смелость заявить, что Михаил Козаков, а за ним и все актеры, снявшиеся в этой картине, с точностью до запятой выполнили авторскую установку выдающегося швейцарца. В результате мы имеем очень сильный фильм с большим творческим потенциалом, который, если говорить откровенно, до конца нами еще не раскрыт. Вообще мне сдается, что «Визит дамы» – едва ли не самый глубокий в философском плане фильм Михаила Козакова именно как режиссера. Он подступал к этой глубине в «Безымянной звезде», отчасти в «Покровских воротах», но в этой работе как бы превзошел сам себя. И сказалось это прежде всего в подборе актерского состава: Екатерина Васильева – Клара Цаханассьян, миллиардерша; Валентин Гафт – Альфред Илл, разорившийся лавочник; Игорь Кашинцев – бургомистр; Валентин Никулин – священник; Григорий Лямпе – учитель; Виктор Борцов – вахмистр; Валентин Смирнитский – доктор; Светлана Немоляева – Матильда, жена Илла. Роли второго плана исполнили: Владимир Дружников, Александр Домогаров, Василий Долбитиков, Юрий Рогунов, Валерий Носик, Иван Уфимцев, Валерий Копченов, Михаил Данилов, Павел Винник, Дмитрий Дыховичный, Светлана Огарко, Александр Пятков, Александр Вигдоров, Ян Янакиев, Владимир Ферапонтов, Михаил Чигарев.

Гафт и Васильева – главные носители режиссерских идей и установок. Их дуэт, а в конце и сражение, словно стальной блестящий стержень всей двухсерийной захватывающей киноконструкции.

В периферийный европейский городишко Гюллен приезжает миллиардерша, местная уроженка. И с ходу говорит торжественно встречающему ее бургомистру: дам вам миллиард долларов. Половину перечислю городу, другую – всем его жителям. Но только при одном условии: если вы убьете коварного соблазнителя, который 30 лет назад меня обрюхатил. Мало того, он отрекся от ребенка. Для чего подкупил двух лжесвидетелей. После чего я стала проституткой, мой ребенок умер, а мой соблазнитель все это время тихо-мирно поживал в Гюллене. Женился, родил двух детей и обо всем на свете забыл. А я вот не забыла. И сейчас желаю восстановить справедливость. Имею к тому все основания.

И она отмстила своему обидчику по полной. Нам же остается теперь мучиться над вопросом: а права ли она была?..

В 1989 году режиссер Петр Тодоровский снял фильм «Интердевочка». Картина эта наряду с «Маленькой Верой» стала одной из первых в СССР, где были затронуты ранее прочно «табуированные» темы. По нынешним временам лента получилась достаточно целомудренной. Однако в конце восьмидесятых она прозвучала вызовом существующей социалистической системе. Чего авторы сценария – Тодоровский и Владимир Кунин – скорее всего, и не добивались. Оно получилось как бы само собой, на «перестроечной волне безудержной гласности». К слову, может быть, и поэтому творческого единения у авторов не наблюдалось. Больше того, поссорившись с режиссером, автор одноименной повести, годом раньше опубликованной в журнале «Аврора», покинул съемки картины. Тем не менее фильм «Интердевочка» пользовался неслыханным успехом у советских зрителей. Его посмотрело свыше 40 млн зрителей только в год выхода картины. Продан он для проката и за рубеж. Отмечен на советских и международных кинофестивалях.

Критика же почти тотально не приняла «Интердевочку». Петра Тодоровского упрекали в том, что он, глубокий и серьезный режиссер, вдруг нелепо «купился» на поверхностный, конъюнктурный сценарий В. Кунина, где доступным для «широких масс» языком рассказывалось, что и шлюхи любить умеют. Только все это отдает пошлостью и претенциозностью. Конечно, мол, на экране благодаря профессионализму режиссуры прямолинейный и сырой сценарий во многих эпизодах стал выглядеть вполне пристойно, кое-где даже психологически убедительно, но в целом все это «из другой оперы». Из огромного массива негативной критики мне удалось найти только один более-менее пристойный отзыв об «Интердевочке»: «Этот несовершенный фильм, фильм со множеством изъянов, провалов, слабостей, натяжек и т. п. – я тем не менее оцениваю как явление очень серьезное и симптоматичное. И мне кажется необходимым разглядеть то лучшее, что в данной картине есть. Не только потому, что успех этого фильма во многом определяется убеждающей работой прекрасной актрисы, но главным образом потому, что в этом фильме есть большой внутренний заряд элементарного, глубоко прочувствованного человеческого отношения к предмету изображения – к человеку на экране – и к человеку в зрительном зале». («Киноведческие записки». Леонид Козлов.)

Надо отдать Петру Ефимовичу должное. Он всесторонне и обстоятельно проанализировал собственную действительно творческую неудачу. После таких качественных работ, как «Верность», «Фокусник», «Городской романс», «Последняя жертва», «Любимая женщина механика Гаврилова», «Военно-полевой роман», «По главной улице с оркестром», мы вправе были ожидать от этого творца нечто более стоящее, чем страдания на тему попсового шлягера: «Путана, путана, путана, ночная девочка, но кто же виноват?» И уже спустя три года Тодоровский одарил нас замечательным фильмом «Анкор, еще анкор!». Причем сам написал сценарий о жизни советского военного городка в первый год после Победы, сам сочинил к фильму музыку. Название картины Петру Ефимовичу подсказал шедевр художника Павла Андреевича Федотова. Это одноименное, неоконченное и последнее творение художника. На картине – офицер, служащий в каком-то отдаленном гарнизоне Российской империи. За окном идет снег и виден угол ветхого дома. Герой находится в бревенчатом срубе. Одиночество его, по всей видимости, долгое. Коротая время, изнывая от безделья, офицер заставляет свою собаку прыгать через палку – еще и еще раз (encore – франц. – еще, вдобавок, снова).

Действие фильма происходит в маленьком заснеженном провинциальном гарнизоне. Командир полка, полковник Виноградов (Валентин Гафт) живет с врачом Любой (Ирина Розанова), не разведясь с законной женой Тамарой (Лариса Малеванная). Люба влюбляется в молодого лейтенанта Володю Полетаева (Евгений Миронов) и встречается с ним на квартире капитана Крюкова (Сергей Никоненко), договорившись с его женой Аней (Елена Яковлева). Юный необстрелянный лейтенант Володя Полетаев безоглядно влюбляется в красавицу-медика. Вскоре об этом узнает полковник. По-иному и быть не могло, в маленьком военном городке все знают друг о друге даже больше, чем о себе. Здесь каждому известно, что полковник Виноградов сожительствует со старшим лейтенантом медслужбы Антиповой. Только законная жена и двое детей полковника об этом не догадываются. Все быстро узнают, что молодая «жена» командира полка безоглядно влюбилась в веселого лейтенанта. Только для Виноградова это секрет Полишинеля. И все понимают: после приезда в гарнизон законной жены Виноградова неотвратимо должен разразиться скандал…

Словом, перед нами – настоящая военная драма. И хоть снята она в стиле «ретро», с мельчайшим и достоверным соблюдением послевоенного антуража, жизнь и нравы военного городка волнуют нас по-настоящему. Мы видим и сопереживаем семейным дрязгам, любви, смерти, измене, человеческой подлости и трусости. Этот фильм о людях, только что выигравших войну, кое-кто посчитал «очернением советской действительности». А никакого «очернения» там и близко нет. Доверив роли второго плана замечательным актерам, Тодоровский расширил и углубил жизненное пространство своего в высшей степени реалистического фильма. Персонажи Сергея Никоненко, Владимира Ильина, Елены Яковлевой, Людмилы Гниловой, Ларисы Малеванной, Андрея Ильина живо и достоверно передают на экране в лицах все многообразие поколения победителей. Живая ткань жизни всегда многолика, многожанрова и нестандартна. Но особенная удача фильма – командир полка, Герой Советского Союза Федор Васильевич Виноградов. Валентин Гафт создал здесь мощный, убедительный и запоминающийся образ одинокого человека, разрывающегося между любовью и совестью. Одна из лучших, если не самая лучшая роль этого великого актера. Есть какая-то пронзительная и почти мистическая закономерность в том, что именно Валентин Иосифович в одном фильме («О бедном гусаре замолвите слово») сыграл русского полковника, командира полка, а в другом («Анкор, еще анкор!») советского полковника и тоже командира полка.

Сам Петр Тодоровский так отозвался о своей картине: «Я снимал фильм о любви. О лейтенанте, который влюбился в молодую, красивую жену полковника. Полковник живет между молотом и наковальней, у него две жены – старая, с довоенных лет, и молодая, которую он встретил на фронте и в которую влюбился без памяти. И угрызения совести, и мучительные сомнения, и косые взгляды окружающих. Разрубить этот узел может только выстрел в висок. Меня упрекали в том, что очерняю Советскую армию. (Премьера фильма должна была состояться 23 февраля на Российском канале. Против этого выступил Комитет ветеранов войны. Руководство телеканала стояло на своем. Однако, по требованию тогдашнего министра обороны Павла Грачева, премьеру перенесли на день позже.) А я считаю, что Советская армия у меня показана очень хорошо. Я прожил в этих военных городках после войны, я рассказал только маленькую часть этой замкнутой жизни в военных городках, в тайге. И я думал, когда начинал картину, где же я теперь найду глинобитные одноэтажные дома, где жили жены офицеров с детьми. Оказалось, запросто. Я легко нашел такой городок под Москвой. Там нет школы, детей возят в школу за 15 километров, в маленький магазинчик продукты привозят два раза в неделю, вода в колонке во дворе, клуб не работает. Мои герои – замечательные люди, просто они попали в такую ситуацию, где деваться некуда. Поэтому не будем скрывать, что и выпивки, и, конечно же, страсти-мордасти. Без этого просто не бывает. Мы привыкли в советское время, простите меня, что жена ни в коем случае не изменяет, офицер ни в коем случае не пьет, все застегнуты на последнюю пуговичку. Картина получила главный приз на Всероссийском фестивале, на Всемирном фестивале в Токио, актриса Яковлева получила «Нику» за лучшую женскую роль. Так что картина нашла и своего зрителя, и своих почитателей, хотя, конечно, военные встали дыбом. Вы знаете, женщины, жены этих офицеров, где мы снимали, жаловались на эту жизнь и проклинали ту минуту, когда они вышли замуж за офицеров. Если уж говорить серьезно, проблем в армии много, и об этом сейчас громко говорят».

Из воспоминаний жителя поселка Черемисиново Курской области Андрея Кабанова: «В 1992 году я проходил военную службу в Щелкове. В начале года нам сообщили, что приезжает съемочная группа с «Мосфильма». Кто именно и что за фильм будут снимать, мы узнали, когда появились артисты и режиссер. Фильм получился очень жизненный. Все, что там показано, происходило и у нас в части. Офицеры, надолго уходящие в запой, драки, любовные треугольники – все было. Петр Тодоровский очень много времени проводил с нами, рассказывал о картине, о процессе съемок. Объяснил, почему фильм решил назвать именно так. Если для съемок нужны были пушки, он таскал их вместе с нами. Все время, что группа «Мосфильма» была в нашей части, невысокий Петр Ефимович ходил в валенках в половину его роста. Ярким пятном остался в памяти день приезда на съемки Ирины Розановой. Она тогда была уже знаменитой актрисой. Подъезжает черный джип, оттуда выходит Розанова – высокая, красивая. Тодоровский бежит ее встречать и вдруг падает перед нею на колени, начинает целовать руки. Она его со снега поднимает, смеется. В самом начале фильма мы идем строем. Нами командует Евгений Майоров. И я – на первом плане! Снимали несколько дублей, но оставили тот, в котором я сбиваюсь с шага, даже подпрыгиваю, чтобы попасть в «ритм». Так что меня легко заметить.

Нашу службу съемки очень разнообразили. Каждое утро нас сажали в кузов тентованного «КамАЗа» и везли на «работу». В клубе стояли вешалки с шинелями старого образца, нас одевали, выдавали автоматы «ППШ». Потом за массовку брались гримеры. Из-за мороза и ветра лица наши постоянно краснели, так что без дела они не сидели. В те годы Миронов был начинающим актером. Молоденький, худой. Было видно, что на съемках волнуется. Чтобы успокоиться, курил. Причем очень много.

В одной сцене идут занятия на плацу. По сценарию – холод, вьюга. Но, как назло, началась оттепель. Солнце светит, сосульки тают. Тогда, чтобы не останавливать работу, привезли половину «кукурузника» без хвоста и крыльев. Мы маршируем на плацу, а солдаты, не занятые на съемках, лопатами бросают мокрый снег на винт. Лопасти разбивают глыбы, и ледяная крошка на огромной скорости летит в нашу сторону, бьет по лицам. Ощущения не из приятных.

У меня сохранилась единственная фотография, на которой среди солдат стоят Елена Яковлева и Валентин Гафт. Остальные снимки растащили ребята, мои сослуживцы. А на этом – что самое обидное – меня нет! Отправили в Белгород учиться на водителя. Знали бы мы тогда, с какими звездами довелось пообщаться, больше бы фотографировались. Ведь какая память!

Под занавес моей службы в нашу часть привозили «Анкор, еще Анкор!». Узнав об этом, мы все сильно обрадовались – увидеть себя на экране, еще раз пережить моменты съемок! В общем, несколько дней только и говорили, что о предстоящем показе. И тут как гром среди ясного неба: сеанс для офицеров и их жен. Срочников в клуб не пустили. Картину я посмотрел уже дома с родными. Все родные меня узнали».

Работоспособности Никиты Михалкова не позавидует разве что только очень ленивый человек. Нормальных людей не может не восхищать потрясающее, временами фантастическое трудолюбие этого, прямо скажем, «везунчика Судьбы». За свои не полные 75 лет Никита Сергеевич так много сделал для отечественной культуры, что давно уже, и по праву, мог бы почивать на заслуженных лаврах. Только этого никогда не случится. Но даже с учетом всего сказанного, нельзя не подивиться той фантастической творческой урожайности, которая случилась у мэтра Михалкова в 2007 году. Тогда он снялся в фильме Алексея Балабанова «Мне не больно», сыграв ловеласа Сергея Сергеевича. Следующая роль – Славы Росса в фильме «Тупой жирный заяц», роль творца-мэтра, приходящего в сон главного героя, чтобы наставлять последнего на путь истинный. Фильм Владимира Хотиненко о событиях русской Смуты Михалков продюсировал. В том же, 2007 году Никита Сергеевич снял документальный фильм «55» о президенте Путине, которому исполнилось 55 лет. А еще выпустил полнометражный художественный фильм «12» (рабочее название: «12 разгневанных мужчин») – ремейк классической юридической драмы американского режиссера Сидни Люмета «Двенадцать разгневанных мужчин». Впрочем, не совсем даже ремейк. Той работой Никита Сергеевич отметил 40-летие собственной режиссерской карьеры. Ровно четыре десятилетия назад в Высшем театральном училище имени Б. В. Щукина он поставил дипломный спектакль по одноименной пьесе американского драматурга Реджинальда Роуза. И вот снял фильм с кратким, как выстрел, названием «12», с многозначащим слоганом «Для всех и про каждого…»

Сюжет картины предельно прост, как и ее название. Двенадцать присяжных заседателей обсуждают уголовное дело об убийстве чеченским юношей своего приемного отца – офицера Российской армии, воевавшего в Чечне. Мужики, собравшиеся в спортивном зале одной из местных школ, поначалу рассматривают дело формально и равнодушно, потому как для них все как бы и ясно. Поэтому за виновность голосуют все, кроме одного. И это обстоятельство всех настораживает, особенно после того, как голосовавший против – ученый-электронщик (Сергей Маковецкий) рассказывает собранию свою историю о том, как его самого, в прошлом погибавшего от пьянства, спасла жалость случайной попутчицы, в дальнейшем его жены. Он просит показать присяжным нож, которым убили офицера. При осмотре ножа выясняется, что это – боевой американский нож, предназначенный для подразделений спецназа. Неожиданно для всех, присяжный (присвоим ему номер 1) показывает такой же нож, который он законно купил на рынке. Ситуация осложняется. При повторном голосовании «против» голосует еще один присяжный: пожилой еврей (Валентин Гафт), который вспоминает кошмары холокоста и акцентирует внимание присяжных на безразличном и бездушном поведении адвоката. Тут уж дискуссия приобретает неподдельную напряженность. Затем присяжный русский таксист, придерживающийся националистических убеждений (Сергей Гармаш), впечатляюще воссоздает ужасную сцену убийства. Однако армянин-хирург (Сергей Газаров) предметно доказывает таксисту, что кавказцы традиционно владеют искусством боя холодным оружием, и мальчик вряд ли бы нанес непрофессиональный удар ножом сверху вниз. После чего легко возбудимые и часто меняющие мнение присяжные пытаются вынести окончательный вердикт. И тут в бурную дискуссию вступает задумчивый и молчаливый старшина присяжных (Никита Михалков). Он давно понял, что юноша невиновен. Но ему важно, чтобы эта трудная истина дошла до остальных: того же таксиста, пенсионера, ветерана труда, бывшего работника «Метростроя» (Алексей Петренко), крупного бизнесмена, генерального директора телеканала «ЛТВ», выпускника Гарвардского университета (Юрий Стоянов), «тифлисского армянина», вспоминающего «авлабарское детство», хирурга, владельца частной клиники, потерявшего брата из-за пристрастия того к наркотикам (Сергей Газаров), артиста-певца, юмориста, опоздавшего на гастроли (Михаил Ефремов), директора кладбища (Алексей Горбунов), демократа-правозащитника (Сергей Арцибашев), инженера-строителя (Виктор Вержбицкий), преподавателя университета, декана (Роман Мадянов).

Все они под занавес голосуют: не виновен!

По воспоминаниям Никиты Михалкова, он изначально планировал снять в роли 1-го присяжного, ученого, Олега Меньшикова, к которому давно «не ровно дышит» и доверяет, как самому себе. Однако строптивый Олег Евгеньевич отказался, мотивируя свой отказ несогласием с трактовкой образа. Это непредвиденное обстоятельство оказалось сложнее, чем предполагалось. Дело в том, что Михалков-сценарист и его помощники Александр Новотоцкий-Власов и Владимир Моисеенко все двенадцать персонажей своего необычного фильма расписывали строго под конкретных актеров. Именно поэтому никто из них не проходил положенных кинопроб. Так что для Маковецкого пришлось роль «перекраивать». Единственное условие, которое режиссер ставил всем кандидатам на роли: полный отказ от любых параллельных проектов. Исключение Никита Сергеевич сделал лишь для Гафта, позволив тому продолжать играть в «Современнике». За этот благородный жест Валентин Иосифович так самоотверженно отработал на съемках, что поразил даже видавшего виды Михалкова. «Валя, – сказал он после съемок, – твой «еврей» – лучший из тех, что мне доводилось видеть в кино». Гафт полагал, что это всего лишь изысканный комплимент. Оказалось, нет. Снимая в 2010 году «Утомленные солнцем-2: Предстояние», Михалков пригласил Валентина Иосифовича сыграть почти крошечную роль еврея, заключенного Пимена. И если вы, дорогой читатель, видели этот фильм, без труда вспомните старого заключенного еврея, который, отвечая на вопрос другого зэка, мысленно перелистывает книгу Уголовного кодекса и, шевеля губами, ищет воображаемую нужную статью. На нем – ермолка, очки-колеса, в руках – книга. Он пару десятков секунд пребывает на экране, а остается в памяти навсегда. Потому как во всем его облике зримо отображена тысячелетняя скорбь еврейского народа. Это и есть мастерство высочайшей пробы. Ради него Михалков и пригласил Гафта.

Вообще, Валентин Иосифович играл евреев в своей жизни многажды. На мой взгляд, одна из лучших в этом смысле его работ – Мендель Герш из многосерийного телефильма Сергея Гинсбурга «Жизнь и приключения Мишки Япончика». Но тут она как бы обусловлена исторически и ситуационно. Все-таки дореволюционная Одесса, неповторимый черноморский колорит. В картине «12» Гафт работал, что называется, на современном материале, и его пожилой еврей, пожалуй, самый запоминающийся персонаж фильма. Очень классного, очень высокопрофессионального фильма, посмотрев который в Ново-Огареве, президент Путин сказал: «Мне кажется, у нас не много таких картин, которые говорят именно о морально-нравственных ценностях. У нас становится все больше и больше развлекательных фильмов, мы видим на экране так называемый «экшн», а вот глубоких, волнующих вещей очень мало. И очень важно, что в фильме затронуты проблемы межнациональных отношений, особенно отношений на Кавказе, причем сделано это не в уже привычном жанре боевика, а с уважением и желанием понять проблему. А что касается того, КАК этот фильм сделан, то мне кажется, что я прослушал замечательную симфонию в исполнении первоклассного оркестра, состоящего из солистов первой величины».

Фильм сняли в рекордные сроки – за пять недель. Помимо прокатной версии картины длительностью в 2,5 часа, существует режиссерская (3,5 часа) и расширенная режиссерская (телевизионная) версия (4 серии по 50 минут). В ней, среди прочего, присутствует полностью вырезанный из обычной версии финальный эпизод на улице, где присяжные разъезжаются по домам, и большая сцена с диалогом демократа-правозащитника (Арцибашев) и художника (Михалков) в туалете. В этой сцене зрителю становятся ясны причины недомолвок художника о своей профессии – оказывается, он офицер ГРУ в отставке, по-видимому, участвовавший в разработке операций в Чечне по уничтожению боевиков.

Картина «12» предваряется фразой некоего философа Б. Тосья: «Не следует искать здесь правду быта, попытайтесь ощутить истину бытия». Заканчивается его же изречением: «Закон превыше всего, но как быть, когда милосердие оказывается выше закона?» Не ищите этого философа ни в Яндексе, ни в Гугле – его там нет. Скорее всего – это авторская мистификация, эсхатологически укрупнившая и без того супермасштабный психологический триллер и юридический детектив.

Осенью 2007 года фильм «12» демонстрировался на 64-м Венецианском международном кинофестивале. Никита Михалков получил приз «Специальный Золотой лев», с формулировкой «за творчество в целом и за подтвержденные в новом фильме выдающиеся способности к исследованию бытия во всей его сложности с великим чувством и гуманизмом». На следующий год картина стала лауреатом национальной кинопремии «Золотой орел» «Академии кинематографических искусств и наук России» в пяти номинациях: «Лучший игровой фильм», «Лучшая режиссерская работа», «Лучшая мужская роль в кино» (актеры – Сергей Маковецкий, Никита Михалков, Сергей Гармаш, Валентин Гафт, Алексей Петренко, Юрий Стоянов, Сергей Газаров, Михаил Ефремов, Алексей Горбунов, Сергей Арцибашев, Виктор Вержбицкий, Роман Мадянов), «Лучшая музыка к фильму» (композитор – Эдуард Артемьев), «Лучший монтаж фильма» (Андрей Зайцев, Энцо Меникони). В том же году фильм номинировался на премию «Оскар» в категории «Лучший фильм на иностранном языке».

Отечественные и зарубежные кинематографисты неоднократно предпринимали попытки экранизировать выдающийся роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Эльдар Рязанов утверждает, что еще в 1985 году обращался в ЦК КПСС за разрешением, но получил отказ. В первые годы перестройки Элем Климов приступил к работе над сценарием картины. Но не смог реализовать свой проект из-за отсутствия должного финансирования. Хотел снимать «Мастера и Маргариту» и Владимир Наумов. Его желание «пресекла»… Елена Сергеевна Булгакова. Она явилась в сон режиссера и предупредила его: не смейте приступать к работе, это принесет вам несчастье…

Первую киноверсию, созданную по мотивам романа, сделал в 1971 году Анджей Вайда, выпустив фильм «Пилат и другие». Уже по названию видно, что режиссер использовал лишь одно сюжетное ответвление романа – затронуть его полномасштабно не хватило духу. Через год вышла совместная югославо-итальянская картина Александра Пе́тровича под одноименным названием. Ее отметили специальным призом на Международном кинофестивале в Венеции. В 1989 году польский режиссер Мацей Войтышко выпустил четырехсерийный телевизионный фильм по булгаковскому роману. Его отличительной особенностью явилось то, что авторы очень бережно отнеслись к тексту, максимально воплотив его в сценарий. Сериал получил восторженные отклики специалистов и зрителей. Спустя пять лет «Мастера и Маргариту» снял Юрий Кара. Картина семнадцать лет пролежала на полке из-за разногласий постановщика и продюсеров. В 2005 году свою версию выдающегося романа на зрительский суд представил Владимир Бортко.

Сравнивая две российские экранизации, публицист Валерий Бондаренко отмечает, что «беспокойного булгаковского духа в картине Кары куда больше, чем в сериале Бортко». По мнению рецензента, «обстановка в фильме 1994 года воспринимается правдоподобной из-за отсутствия спецэффектов».

Другой известный киновед Валерий Кичин, сопоставляя обе экранизации, был более обстоятелен: «Это был вечер дьявольских рокировок и магических перевоплощений. Валентин Гафт, бывший в фильме Бортко Каифой и Человеком во френче, у Кары стал Воландом. Кирилла Лаврова на посту прокуратора Иудеи сменил властный Михаил Ульянов. Александр Филиппенко, уступив роль Азазелло Владимиру Стеклову, оказался дьявольски элегантным Коровьевым. Мастера сыграл Виктор Раков, Маргариту – Анастасия Вертинская, Геллу – Александра Захарова, Степу Лиходеева – Сергей Никоненко. Роль Иешуа поручили Николаю Бурляеву. Левием Матвеем выступил Лев Дуров, Иудой – Игорь Верник. Все актерские работы очень сильные. Москва снималась в Москве, Иудея – в Израиле, Арбат – на Арбате. Это во многом решило успех предприятия: в нем есть то, чего нет в телесериале, – подлинность натуры и связанной с ней чувственной атмосферы.

Первое и определяющее впечатление: кажется, что пленку, которая по ТВ шла с томительным торможением, пустили на нормальной скорости. Персонажи задвигались, диалоги обрели динамику, время, как и положено в кино, спрессовалось. То, что на телеэкране заняло всю первую серию, теперь прошло за пятнадцать минут. Потерь от этого я не ощутил. Зато очень ощутил, что за 13 лет изменилась манера актерского пребывания на экране. Актер в наши дни стал меньше играть и больше – существовать, он менее «литературен», менее «сценичен» и более натурален. Поэтому фильм Кары ближе к стремительной эксцентриаде Гайдая, чем к подробному психологизму Бортко. Все смешное стало смешным, в актерах чувствуется кураж, в фильме – внутренняя пружина. Вопрос, как изобразить кота Бегемота, перед Карой, судя по всему, не стоял. Он просто поручил Виктору Павлову его сыграть. И тот это сделал, помня о том, что в человеке всегда есть нечто от животного. Иногда ему помогал натуральный черно-белый котяра. Особого восторга изобретательность этого артиста у меня не вызвала, но путь намечен верный – так пришел успех к Холстомеру Евгения Лебедева.

Воланд Олега Басилашвили мне нравился чрезвычайно – в нем была усталая мудрость все на свете перевидавшего дьявола. У Гафта дьявол моложавей и энергичней, он сибарит, искрится иронией и получает от игры с людьми в кошки-мышки детское удовольствие. Фигура несколько потеряла в крупности и мощи, но приобрела в эффектности. То, что у Басилашвили – приговор, у Гафта – блестящий парадокс. У Басилашвили Воланд – явление литературы, у Гафта он плоть от плоти кинематографа.

В принципе, фильм Кары для меня совершенней картины Бортко. Не только потому, что там больше великолепных актерских работ и нет самодеятельной интонации, которой у Бортко грешат второстепенные персонажи. Главное – Кара не такой буквалист. Он понимает, что роман существует независимо от кинопроектов, и снимает свое кино, а не иллюстрации к чужой книжке. Не тщится перевести на язык другого искусства то, что непереводимо. И не боится следовать одному из слоев романа, не слишком углубляясь в его подкорку. Зритель улавливает эти правила игры и перестает подсчитывать литературные потери – смотрит кино как кино. Что и требовалось».

…В этом месте я позволю себе небольшое отступление в трепетной надежде на читательскую снисходительность и понимание. Так вот в одном из своих очерков об актере, товарище и коллеге по увлечению бильярдом Борисе Хмельницком я привожу воспоминания его родной сестры Луизы: «Театр на Таганке Боря покинул в год рождения сына – в восемьдесят втором. Решение было осознанным и окончательным. Роль Воланда в легендарном спектакле «Мастер и Маргарита» Хмельницкий играл в очередь со Смеховым. В тот вечер на сцену должен был выйти Веня. И вдруг Любимов отдает распоряжение:

– Будет играть Бемби. Придут очень важные люди. Боря, переодевайся!

– Юрий Петрович, но так же нельзя, – возразил брат. – Это нехорошо по отношению к Вене.

– Значит, ты не будешь играть?

– Сегодня – нет.

– Ну ладно, – не предвещавшим ничего хорошего тоном завершил разговор худрук.

Спектакль играл Смехов, а вскоре Любимов Борю с роли Воланда вообще снял. Безо всяких объяснений. За три дня брат стал совершенно седым. Какое-то время он еще оставался в театре, а потом написал заявление об уходе. И Юрий Петрович, прежде так ценивший и любивший Хмельницкого, легко это заявление подмахнул.

Помню, мы с братом, Филатовым и Смеховым поехали в Омск с концертом. Сидим все за ужином, разговариваем, и я решаю узнать у Вени, что же произошло за кулисами, когда Боря отказался выходить на сцену. Сам-то Бобик никогда бы об этом не спросил. Смехов начинает излагать – спокойным, элегическим тоном:

– Петрович подошел к нам и, пожав плечами, сказал: «Значит, Бемби все равно. А такие роли артист должен зубами выгрызать, по трупам идти!»

Борис вскакивает из-за стола и набрасывается на Смехова как разъяренный тигр:

– Это неправда! Любимов не мог так сказать!

Мне и Лене едва удалось их разнять. Проходит год, и Театр на Таганке приглашают на гастроли в Белград. С одним условием: Воланда должен играть Хмельницкий, которого в Югославии очень любят. Когда позвонили из театра, брат согласился. Предать зрителя ради своих амбиций – нет, это не про Борю. Спектакли имели огромный успех, белградская пресса восторженно писала о его Воланде, поклонники заваливали его цветами. В Москву труппа возвращалась поездом. Любимов позвал Борю к себе в купе:

– Бемби, зайди, поговорим.

Выпили по рюмке коньяку.

– Значит, так: приедем домой, будешь играть Воланда, – заявил Юрий Петрович.

– Никогда! – ответил Боря и спросил: – То, что я услышал от Смехова, – правда? Вы действительно сказали, что ради таких ролей, как Воланд, актер должен идти по трупам?

Любимов подтвердил.

Мне брат потом сказал: «Я не имею права ни обижаться, ни осуждать Юрия Петровича. У него такая позиция. Но нет таких ролей, которые я стал бы выгрызать зубами. И по трупам тоже никогда ходить не буду. Выполни я тогда распоряжение Любимова – унизил бы Веню: смотри, какой я гениальный, а ты – ничто. Что бы ни случилось, на родителей и учителей не обижаются!» Любимова брат считал своим главным учителем в профессии и уважал до конца дней. А Смехов, мне кажется, поступок Бори даже не оценил».

Все это я привожу к тому, что в искусстве театральном, равно как и в кинематографическом, действительно есть такие произведения, играть или сниматься в которых мечтают все актеры. «Мастер и Маргарита» – в их числе. Гафту в этом смысле очень повезло. Он один из немногих, кому посчастливилось играть сразу в двух отечественных кинофильмах по роману «Мастер и Маргарита». И в том, и в другом случае он продемонстрировал потрясающее актерское мастерство. Особенно – в картине Юрия Кары. Сам так оценил свою работу: «У меня нет ощущения того, что Булгаков писал мистический роман. И я всегда сильно переживаю, когда современная молодежь называет «Мастера и Маргариту» мистикой. Это очень принижает литературные достоинства этой книги, низводит ее до низкого жанра. «Мастер и Маргарита» – самый что ни на есть реализм. Он, может быть, где-то и публицистичен, но в целом подробно объясняет, кто мы и почему мы живем сейчас именно так. И фильм Юрия Кары тоже об этом. В нем нет упоения мистикой, акцента на ней. И именно из-за этого мне понравился конечный результат. Понятно, что все актеры, так или иначе, делали самостоятельную работу над своими образами. Вот я сыграл Воланда, и меня до сих пор мучают вопросами: «И каково вам было побывать в шкуре дьявола? Не страшно?» Для меня сама постановка вопроса бессмысленна. Потому что и у Булгакова, и в фильме Кары Воланд – не дьявол. Напротив, он посланник светлых сил, и именно Воланд – едва ли не самый положительный герой романа. В этом, конечно, есть своя ирония, но именно такая трактовка персонажа кажется мне наиболее верной. Так что про Воланда я ничего и никогда плохого говорить не буду. Для меня он совсем не дьявол. Он – сила справедливости. Есть то, что мы знаем, и есть то, чего не знаем. И никогда не узнаем. Воланд послан оттуда, свыше, из «не знаем». Получил задание опуститься на землю именно в эту страну. Потому что… Вот жил бы сейчас Булгаков, он бы сказал: видите, что происходит, когда горит воздух. Потому что люди безобразно себя ведут. Потому что веру потеряли. Человеку, который ни во что не верит, можно спокойно отрезать голову трамваем. Воланд живет среди нас. Он в романе сделал много хороших вещей: соединил Мастера с Маргаритой. Он издевается над идиотами, но очень доброжелательно. А если кого-то уничтожает, стреляет, то – нелюдей. Вот я думаю: с чего начиналось Советское государство? С безверия. А от него многие беды. Я не знаю, называть ли проявлением справедливости пожары, которые были этим летом… На Земле очень многое зависит от человека. А если он нарушает какие-то важные законы, следует наказание. Сегодня совести у многих нет. Нужно все делать для того, чтобы человек снова чувствовал себя человеком».

Благодарные зрители о любимом актере ГАФТЕ

«Артист, имеющий успех и идущий в толпу общаться, где его могут пощупать и потрогать, запросто похлопать по плечу, рискует очень многое потерять, а главное, потерять тайну своего воздействия на зрителя. Ведь в обычной повседневно-бытовой жизни он совсем другой.

У лживой тайны нет секрета,

Нельзя искусственно страдать.

Нет, просто так не стать поэтом.

Нет, просто так никем не стать…»

Валентин Гафт

«Дорогой Валентин Иосифович! Дай Вам Бог здоровья, творческих удач и долгих, долгих лет жизни! Мы Вас любим и за роли, и за эпиграммы уже много лет! Живите легко, радостно и счастливо! Успехов Вам и радостного, весеннего настроения!» Глафира Киселева (Москва).

«Он человек от Бога. И большинство любит его далеко не только за бесспорно хорошие роли. Он остроумен и точен. И честен». Сонина Елена.

«Есть такое понятие – переполненный зал. Так вот в конце 70-х «Современник» был на гастролях в Свердловске. А творческая встреча с Гафтом состоялась в ДК Дзержинского. Люди сидели на всех стульях, что нашлись во дворце, на всех лестницах в зале и стояли во всех проходах. Вот что такое Народный артист и зрительская любовь. А он им тогда и не был де-юре. Не было еще «Гаража» и «О бедном гусаре», но уже тогда зритель чувствовал, что встречается с Великим актером, и ломился в зал, больше никогда и нигде я не видел такого». Alexander.

«Сегодня купила книгу Валентина Иосифовича, села читать и поняла, что должна написать. Мне очень хочется, чтобы Валентин Иосифович услышал меня. Мы так часто опаздываем сказать спасибо, выразить свою благодарность. Мой любимый актер и поэт, потрясающий Валентин Гафт! Спасибо Вам за ваших героев, за Ваши стихи. За то, что Вы есть. Для меня выделяются люди, благодаря которым не так страшно жить, на которых как будто оглядываешься. Умные, интересные. Очень мне нравится ваш казначей из «Иван да Марья», председатель в «Гараже» (пересматривала фильм даже не знаю сколько раз!), полковник из «О бедном гусаре…» Это, конечно, не все. Но зачем повторять фильмографию? Вы потрясающий и разный! Спасибо Вам!» julia.khadanionak (Минск).

«Валентин Иосифович, Вы – один из плеяды последнего поколения советских актеров первой величины. И это и прекрасно, и грустно одновременно. Но Ваш талант еще долго будет служить людям!» Роман Норман (Москва).

К актерам я неравнодушен

И пил с одним на брудершафт,

А он мне после плюнул в душу,

Иначе был бы он не Гафт.

Валерий Краснопольский

«С таких людей, как Валентин Гафт, нужно брать пример не только в профессиональном, но и общечеловеческом плане. О профессии, думаю, распространяться излишне – вся его актерская и творческая жизнь в целом говорит сама за себя и может быть воплощена в такое определение: Гафт-великолепный! Подкупают и его человеческие качества – сила воли, стойкость, порядочность, патриотизм, принципиальность. Тремя словами – достойный человек и гражданин. Пусть еще как можно дольше Валентин Гафт радует нас всех своим уникальным талантом». Натений.

«С 1993 года живет он с третьей женой актрисой Ольгой Остроумовой, вполне гармоничный брак: «Я радуюсь ее успехам, она радуется моим, если они есть». (Цитата из биографии.) А это написано мной еще в 90-е годы:

Держитесь крепче господа

Он что-то новое придумал

Ведь он теперь не просто Гафт

Теперь еще он остроУмов.

Alexander

* * *

«В фильме «Мастер и Маргарита» хорошо сыграл. В «Гараже» классно сыграл. В «Семнадцати мгновениях весны» отлично сыграл. И так во всех фильмах. Одно слово – Мастер. С большой буквы». Вадим Дегтярев.

«Драгоценнейший Валентин Иосифович! С юбилеем! Вы бесподобный и гениальный Артист с Огромной буквы! Вы редкий, необыкновенно чуткий, мудрый и проницательный Человек! Вас любят, уважают и ценят миллионы людей, от младших до постарше, от провинции до столицы и даже далеко за пределами границ нашей необъятной Родины. Вас обожают простые люди – иначе наш Народ. Пишу это вполне осознанно и обоснованно, так как в относительно небольшие годы жить и бывать приходилось много где. И Вы, безусловно, заслуживаете народное почтение, и в первую очередь своей взаимностью! Своей отдачей и стремлением показать нам удивительный и настоящий мир искусства! Пожалуйста, продолжайте нас радовать своим творчеством! Здоровья и сил Вам!» Сергей Мих Тим (Москва).

«Из свежих ролей почему-то больше всего запомнился старик Швец из «Семейного дома» с гармошкой и четвероногим другом». Jack-vorobei.

Поэты ветрены, как дамы,

Я лично знаю их, скотин,

Но даже среди жадных самых

За коньяка полкилограмма

Писать на Гафта эпиграммы

Не согласился ни один.

Михаил Ефремов

«Вы – наша гордость и достояние. Это счастье – жить с Вами в одно время, иметь возможность посещать спектакли, читать мудрые изречения и ироничные стихи. Здоровья Вам, уважаемый Валентин Иосифович, жизненных сил и творческого потенциала. Спасибо Вам за все. С Днем рождения!

…А вчера в «Современнике» отменили спектакль, где Вы должны были играть с Филиппенко. Причина – Ваша болезнь. Валентин Иосифович, пожалуйста, выполняйте все распоряжения врачей, берегите себя. Не надо так трудиться, возраст уже не мальчика. Мы все Вас любим, уважаем, выздоравливайте, пожалуйста!» Робертс Грегори Дэвид.

«Особенно ярко Гафт сыграл роль эдакого «Крестного отца» в «Ворах в законе» и вора в «Гонках по вертикали». Ну а крылатая фраза: «Рыночная Вы моя» – вообще классика. Он – наша глыба. Просто невероятное дарование, к которому приложены удивительная человечность и внутреннее благородство». Ицхак Петинов.

Гафт изумителен на сцене.

В кино блистает с давних пор.

Скажу без лести – это гений!

Он сногсшибательный актер!

Михаил Панферов (Москва)

«Помню, как в 1977 году в МГУ проходил творческий вечер Гафта. Выйдя на сцену, он представился так: «Здравствуйте! Я – Валентин Гафт, актер московских театров». Мономах.

«Валентин Гафт – Артист с Большой Буквы, это артист из той плеяды актеров, которых можно перечислить по пальцам одной руки. Таких не может быть много. Постановки с ним всегда доставляют удовольствие». Изольда Снегова (Сызрань).

«Дорогой Валентин Иосифович, я – тот самый нахал, попросивший у Вас автограф в гостинице «Интурист» и сраженный Вашими снисходительностью и добротой, которые еще более укрепили меня в мысли, что Гафт – это не только великий актер и автор, но и великий человек! Мы так надеемся на Ваше скорейшее выздоровление и на то, что спектакль, запланированный на 15 апреля в Ростове, обязательно состоится, пусть и с небольшой отсрочкой. А еще – с Днем театра Вас! Вдохновения! Аншлагов! Добра и здоровья!» Ваш обожатель из Ростова-на-Дону.

«Спасибо за Каифу. Благодаря Вашей гениальности, он оправдан». Елена (Мир, Беларусь).

Быть знаменитым некрасиво —

Аншлаг, овации, цветы,

Давать автографы лениво.

Вот Гафтом стать – предел мечты.

Как Гафт, я выйду на подмостки,

Сломав дверные косяки,

И Куснирович орден Боско

Мне вручит у Москвы-реки.

Пусть продуман распорядок действий,

Восемьдесят – не конец пути.

Я скажу без доли фарисейства:

Гафтом стать – не поле перейти.

Геннадий Хазанов

«С днем рождения, Валентин Иосифович! Народный Вы наш! Талантливый Вы наш! Любимый Вы наш! На Вашем 60-летнем юбилее (давненько это было, но я запомнила этот эпизод) выступала Татьяна Шмыга. Она рассказывала, как находилась в актерском доме отдыха. В один из дней по пляжу разнесся слушок – Гафт на пляже. Все женщины сразу распрямили спины, подтянули животы, у всех загорелись глаза. На пляже появился мускулистый Аполлон. Может, не дословно, но смысл таков. Счастья Вам и долголетия». Adriadna (New York).

«Замечательный актер. Даже в эпизодах выделяется («Утомленные солнцем-2»). Из последних работ запомнился в «Семейном доме». Понравился и «Сон Гафта» (смотрела, к сожалению, по ТВ). Татьяна.

«Уважаемый Валентин Иосифович! В 1979 году по телевидению была показана Ваша авторская передача о приезде к нам замечательной французской певицы Мирей Матье. Я тогда был за 2 тысячи километров от дома, и давал телеграмму, чтобы эту передачу записали на магнитофон. У меня она была очень долго. Слушал ее с огромным удовольствием. Потом она испортилась. Вы не подскажете, где сегодня можно ее купить? Я знаю, что ее ищут очень многие Ваши поклонники. Увы, пока безрезультатно». С уважением, Александр.

Мой нежный Гафт, мой нервный гений,

Храни тебя Господь от тех,

Кто спровоцировал успех

Твоих незрелых сочинений.

Ролан Быков

«Я открыла для себя комедийные черты Гафта в фильме «Дни ангела». Валентин Иосифович с Остроумовой прекрасно сыграли в этом фильме. Смеялась и смотрела с удовольствием. Конечно, фильм отнюдь не комедия, но кто же тогда знал, что Андрея Новикова не станет». Ирина К. (Москва).

«Всегда относилась к Валентину Иосифовичу ровно, но влюбилась в него лет 20 назад, когда попала на его концерт. У него такая обезоруживающая детская улыбка! Я вдруг увидела совсем другого человека. С тех пор слежу за его творчеством, переживаю все события, связанные с ним. Очень рада их союзу с Ольгой Остроумовой. Они друг для друга как подарок судьбы. Берегите друг друга, живите долго и счастливо! Радуйте себя и нас, Ваших поклонников». Наталья (Нижний Новгород).

«Валентин Иосифович! Более 50 лет слежу за твоей судьбой! Как ты взрослеешь, как ты мудреешь! Ты уникальный артист! Слава тебя преследует десятилетия! Гениальный! Выдающийся! – справедливо оценивают твой талант! Зная тебя с 1955 года, считаю, что не БОГ тебе дал талант, а ты своим трудом, преданностью актерской профессии добился всенародной славы и любви миллионов зрителей!

Впервые я познакомился с тобой в 1955 году, на фильме «Убийство на улице Данте», где я работал реквизитором в группе Михаила Ромма. Многие тогда меня обзывали «Чижиком». Это придумал Миша Козаков. Потом я с тобой работал на картине «Русский сувенир» режиссера Григория Александрова. Там я тебя познакомил с Леной. Ты влюбился с первого взгляда и женился! Нечего уже этого скрывать – об этом знали все зрители Советского Союза. В своих воспоминаниях я описываю это подробно! На Мосфильме регулярно встречались. Последний раз мы встретились с тобой на фильме «О бедном гусаре…» Я у Эльдара Рязанова был вторым режиссером. Тогда от группы Рязанов посетил твой юбилей – 50 лет! Через него я подарил тебе свою книгу о Максиме Мунзуке, который сыграл Дерсу Узала в фильме Акиры Куросавы. Я с Куросавой работал 3 года!

Пришли в гости японцы. Поздравляю! Потом добавлю!» Режиссер Владимир Васильев, ветеран «Мосфильма».

За чудные природы данные

Ждут Гафта небеса обетованные.

Александр Тихановский

«Вспомнилась фраза героя Гафта из комедийного фильма, примерно тридцатилетней давности: «Вот почему есть техпомощь, но нету помощи этих?» Действие происходило в те же годы, и он там играл какого-то чудаковатого ворчуна. В фильмографии здесь вроде ничего похожего нет. Может, и ошибаюсь, но, помнится, именно Гафт говорил. Подскажите, пожалуйста, что за фильм, если кто помнит». Андрей Константинович (Москва).

«Здравствуйте, Валентин Иосифович! Вам пишут Татьяна Иосифовна Гафт и ее дочь Светлана. Поздравляем Вас с Новым годом! Примите искренние пожелания счастья и здоровья. Восхищаемся Вашим актерским талантом! Но пишем Вам совсем по другому поводу. Наш дедушка, Гафт Иосиф Залманович (родился в Трубчевске, затем семья переехала в Ленинград), говорил, что наша фамилия очень редкая, и если у кого-то фамилия Гафт, то, скорее всего, это наш родственник. У наших предков были большие семьи, и есть родственники в Санкт-Петербурге, Москве, Самаре, Ханты-Мансийске и других городах и странах, в том числе Дина Гафт вышла замуж за двоюродного брата писателей Вайнеров и сейчас живет в Америке. Есть родственники в Израиле. Сейчас мы ищем подтверждение итальянского происхождения нашего прапрадеда. Есть история о том, что он приехал в Россию из Италии. Может, Вы что-то об этом знаете? Информация об этом скрывалась, и мы узнали эту историю совсем недавно. Бабушка рассказала, что в Италии есть горы с названием Гафт и в этой местности жил наш прапрадед. Информацию о горах с таким названием мы, к сожалению, пока не нашли. Возможно, это какая-то гористая местность, и Гафт – название одной из небольших гор, которые даже не указываются на картах». С уважением, Гафт Татьяна и Светлана.

Он гением назвал меня,

Но это было днем,

А вечером того же дня

Назвал меня говном.

Но говорить о нем шутя

Я не имею прав,

Ведь он и вечером, и днем

Был, в общем, где-то прав.

Зиновий Гердт

«Уважаемый Валентин Иосифович! Играя роль Герша, надо бы ей соответствовать! Помните: «Такого старика не убить, так ему износу бы не было!» Вы же САМ Гафт! О каком сердце может идти речь? Ваше сердце принадлежит нам, и оно должно биться «ад меа вээсрим» (до 120 лет – на всякий случай напишу на иврите, чтобы Ваше сердце поняло). В роли Герша Вы бесподобны, а красных больше нет, и стрелять никто не будет. Поэтому ждем Гафта здесь, на форуме, а точнее, ждем его остроумие. И еще в Израиль нужно приехать: показать, что Гафт готов к новым эпиграммам». Михаэль Арест (Хайфа).

«Дорогой Валентин Иосифович! Позвольте Вас так называть: «Дорогой». Я очень Вас люблю. Имею тоже больное сердце, и оно болит еще больше за Вас. Будьте здоровы, не сдавайтесь! Как врач, я точно знаю, что оптимисты выздоравливают быстрее, хотя точного научного обоснования этой гипотезы нет. Тем не менее она верна, поверьте! Вашей замечательной жене – сил, сил! Еще раз – здоровья!» motorchik21 (Москва).

«Всевышний! Береги его сердце! Потому что прекрасная душа у Актера! Валентин Иосифович, преклоняюсь пред Вашим талантом. Так много сделано, и многое еще предстоит. Живите долго! Какая радость у зрителя? Видеть, видеть, видеть прекрасных Актеров. А уж Вас и подавно». Виктор Задворнов (Київ).

Жил в Древнем Риме поэт Плавт,

Но Плавт не знал, что будет Гафт,

Поэтому у Плавта

Нет ничего про Гафта.

Александр Бовин

«Недавно прочитала высказывание Гафта, что он не совсем доволен своей игрой в «12». А я и фильм, и игру актера считаю гениальной. Какая строгость к себе! Вот бы многим поучиться!» Бетти.

«Мы, студенты Киевского театрального института далеких времен, никогда не забудем Вашей, Валентин Иосифович, открытости и щедрости, благодаря которым мы познакомились не только с будущей звездой советского театра и кино, то есть с Вами, но и с творчеством неповторимого Эфроса, на спектакли которого Вы проводили нас тогда, в 1966 году, во время гастролей в Киеве Московского театра имени Ленинского комсомола. Не забудем и общения с Вами во время прогулок по Крещатику. Здоровья Вам и новых творческих свершений!» Актер Евгений Бочаров.

Умен, красив, все это правда.

Других достоинств – целый лист,

А сколь ценна улыбка Гафта,

Ответить может лишь дантист.

Георгий Фрумкер.

Зачем нам спрашивать дантиста?

Улыбке Гафта нет цены.

От Бога в нем талант Артиста

И обаянье Сатаны.

N

«Дорогой мой Гафт! С первой встречи с Вашими героями на экране кинотеатров, в течение десятилетий я покорена талантом гения. Каждая встреча с Вами – это потрясение, намного сильнее, чем восторг. Сегодня впервые посмотрела «Визит старой дамы» – никто не смог бы так многогранно сыграть образ человека, к которому не знаешь, как относиться. Даже главная героиня ненавидит его, уничтожает и любит. Когда я начала учиться в первом классе, Вы окончили Школу-студию МХАТ, чтобы на протяжении всей моей жизни дарить мне роли в кино и в театре, стихи и эпиграммы, встречи в передачах, посвященных Вам. Представляю, как нелегко Вам пришлось в личной жизни, и люблю Вас за то, что рядом с Вами самая любимая моя актриса Ольга Остроумова – человеком, который сумел завоевать сердце такой женщины, мог быть только мой Гафт! «Остров смятения» – так называется моя книга стихов и рассказов. Всегда, когда я вижу то, что вы создаете на экране, оказываюсь на своем «Острове смятения» – тот, кто один раз побывал там, способен страдать, чувствовать, понимать. Всегда молюсь о Вашем здоровье! Настраивайтесь на долголетие! Всех Вам благ!» Татьяна Гринфельд с Острова смятения (Израиль).

«Дорогой, уважаемый Валентин Иосифович, посмотрела передачу, посвященную Олегу Табакову «Юбилей в кругу друзей». В восхищении от Вашего посвящения этому замечательному артисту и человеку! Ваши стихи принимались на УРА! Так здорово написали, как всегда! Очень была рада встрече с ВАМИ!» Римма Марковна (Алма-Ата).

«В списках жителей Новгород-Северска Черниговской области за 1908 год житель города ГАФТ Месей Лейбович. Возможно, он Ваш дальний родственник. Напишите, я вышлю фото из архива». Ирина Гусак (Новгород-Северский Черниговский).

Я знаю, Валя, Вы рифмач,

И Ваш слуга покорный тоже.

Достигнут Вами Пик Удач,

А я торчу все у подножья.

Как странны прихоти Судьбы:

Под Вас она сама ложится,

А мне без яростной борьбы

Ее улыбки не добиться.

То в важном чине Вы гусар,

А то и вовсе – вор в законе!

Искрится дар Ваш, как пожар,

Вас мчат на небо Феба кони.

Мне зацепится бы за Вас,

Сказать верней – за ваши фалды.

Но Росинант мой не Пегас —

Не стронешь с места и кувалдой.

При жизни стали Вы звездой,

Скажу вам: альфою Дракона.

А я смотрю на Вас с балкона,

Увы, с Земли не выездной:

Я раб Ньютонова закона,

Не то что Вы, мой небожитель,

Всех муз прекрасных повелитель.

Мне ж сложно справиться с одной.

Зиннур Хуснутдинов (Стерлитамак)

«А меня умиляют эпиграммы Гафта – это слог не графомана, но настоящего поэта. И какой-то грустный взгляд артиста, тем более подчеркивает его поэтическую натуру. Я видел выдающегося актера в антрепризе «Коллекция Пинтера», где также показали высший класс Маковецкий, Шанина и Суханов». Серж Труманян (Москва).

«Я пережил и многое и многих…» – так может сказать человек, познавший мудрость из опыта собственной жизни. Бог дарует особое видение тем, кто может так про себя сказать. Хотя по фильму эти строки из песни старого полковника, но за любой ролью Валентину Гафту всегда удавалось показать многогранность своего человеческого таланта – настоящий полковник». Алекс Титаев (Харьков).

О, времени порок!

Его не заготовить впрок,

Не повторить его урок,

Как прокурор, оно подпишет срок.

О, время! Гафт уже не дарит нам

Своих роскошных эпиграмм.

Vi P

«Очень часто, практически раз в три года, В. Гафт – у нас в Сан-Франциско. Как-то раз со сцены он вскользь (в шутку, конечно) сказал, что даже российский зритель видит его реже. Актер он, безусловно, с большой буквы, и я горжусь тем, что видел его «вживую» и взял автограф. Никто сейчас и не вспомнит его роль (главную, кстати) в фильме начала 70-х «Ночь на 17-й параллели», где он играл американского офицера-летчика во Вьетнаме. А для меня именно с этой роли и начался Валентин Гафт. Желаю замечательному Артисту здоровья и дальнейших творческих успехов и семейного счастья с такой красавицей-женой, как Ольга Остроумова». Gregory Rurik (San Francisco).

На Гафта? Эпиграмму? Ну уж нет!

Ведь от него же никуда не скроешься.

А Гафт, хоть он актер, а не поэт,

Так припечатает, что не отмоешься.

Александр Иванов

«Любите ли Вы Гафта так, как люблю его я? Думаю, что Валентин Иосифович – это редкое явление. Такой тонкий ум, актерский и поэтический талант (это, в принципе, следствие ума), им нельзя не восхищаться. В конце прошлого года они были у нас в городе с Ольгой Михайловной. Его не хотели отпускать со сцены, а я поймала себя на мысли: несмотря на то что годы уже видны, слушая его, забываешь об этом и влюбляешься в него, как и раньше. Милый Вы наш, берегите себя, мы Вас ценим. Таких больше нет!». Светлана (Курск).

«В первый раз увидела актера Гафта в детстве по телевизору в каком-то спектакле, где он играл кого-то очень мрачного и безнадежно влюбленного. По малости лет ничего не поняла, но ведь запомнила! Причем из всех персонажей только его. Сейчас мне 42 года, и чем старше становлюсь, тем больше восхищаюсь им как актером и понимаю из его интервью и, пожалуй, «шестым чувством», какой неординарный и одаренный человек живет среди нас. Храни Вас Бог, Валентин Иосифович!» Садовая Елена (Вологда).

В Крыму гуляли две собаки,

Все это правда, а не враки.

Гафт это точно написал

И все размеры указал.

Но, милый Валя, Вы, однако,

Все лаете, да на других,

А кто же третья та собака,

Облаявшая тех двоих?

Неизвестный

«Уважаемый Валентин Иосифович! Возможно, Вы владеете информацией о судьбе спектакля «Записки Пиквикского клуба»? Я смотрела его в 70-х годах. Не хочу обидеть других актеров, но когда я искала диск с этим спектаклем, то спрашивала: есть ли там Гафт? Так меня потрясла Ваша игра». Крюкова Елена (Балашиха).

«А меня Валентин Иосифович в «Анкоре» поразил. Такое чувство, что и жизнь его собственная прошла и закончилась в таком вот замшелом военном городишке, среди повальной пошлости, тупости и подлости, а не его персонажа. Талантище огромного масштаба, восхищают буквально все его работы». Ирина (Мытищи).

«Давайте вспомним роль Гафта в телефильме «На всю оставшуюся жизнь». Его Крамин – интеллигент, парализованный инвалид. Когда его с вызовом спрашивают, зачем он пошел на войну, Крамин отвечает: «Я состоятельный человек. Я ходил защищать свое богатство». Как спокойно это было сказано. А ведь нас всегда убеждает именно спокойный голос, а не крик и битье в грудь. Еще мне очень нравится Гафт в «О бедном гусаре». Благородный, русский офицер. А уж в «Гараже» актер купается в роли. Этакий красавец в шикарном свитере. Гибкий и беспринципный. Таким всегда хорошо. И я по-прежнему считаю игру Гафта в «12» «гениальной». Элла.

Гафт очень многих изметелил

И в эпиграммах съел живьем.

Набил он руку в этом деле,

А остальное мы набьем.

Сергей Дитятев

«Что касается «Мастера и Маргариты» Юрия Кары (1994), то Вы, Валентин Иосифович, и Михаил Ульянов (Пилат) были самыми лучшими! Олег Басилашвили добился несколько меньшего успеха в той же роли. А вообще, я Ваш давний фанат! Я обожаю Ваши фильмы, спектакли и книги! Еще мне очень понравился Ваш творческий вечер в Театре оперетты, у нас в Киеве». Дэн (Киев).

«Среди множества великолепных работ Валентина Гафта я хотел бы отметить фильм «12». Персонаж Гафта – это единственный действительно живой человек. А все остальные в этом фильме показались мне лишь масками, не так уж и гениально, и не в первом десятке фильмов, разыгранными примелькавшимися лицами». Илья (Новосибирск).

У Гафта нет ума ни грамма —

Весь ум ушел на эпиграммы.

Михаил Рощин

«Я обожаю Гафта. Ему присущи чувство собственного достоинства, вкус и так любимая мною способность к ироничному восприятию жизни. Даже сейчас смотрю на фотографию в мудрые, немного ироничные глаза, и мне начинает казаться, что он смеется надо мною и моим настоящим времяпрепровождением. Я люблю его равно в образах людей справедливости, чести и долга и в ролях плутов, бандитов, с их неизменным, однако, кодексом чести». Лена (Киров).

«Какой огромный, великий актер! Внукам буду рассказывать, как видел САМОГО Гафта живьем на сцене. Какая умница! Какой титанище! Браво, Валентин Иосифович!» Андрей (Санкт-Петербург).

Часть 4

Любовь и Гафт

Роман – любовь, но очень редко

Читать не скучно до конца.

Любовь – короткая заметка,

Но все зависит от чтеца.

«Если нет любви, человек умирает».

В. Гафт

Предыдущая глава, хочется верить, убедила заинтересованного читателя в потрясающей зрительской любви к моему герою. Хотя я выборочно привел лишь малую толику из того множества восторженных откликов, которыми располагаю. Их, на самом деле, тысячи и тысячи. И в том вроде бы как и ничего удивительного нет. Многие люди обожают многих актеров с неподдельной любовью. Это – краеугольный камень искусства. Однако в примере с Гафтом она, любовь, все же особая. Как минимум нестандартная, необычная, в чем-то даже и загадочная. Потому как, если исходить из обыденной линейной житейской логики, то, казалось бы, за что нам любить этого всегда ироничного, если не сказать, едкого, а временами, сдается, и вовсе циничного человека, который на многих своих коллег и знакомцев сочинил, мягко говоря, не самые безобидные эпиграммы? Мне посчастливилось в свое время близко знать и радостно общаться с великим советским и русским поэтом, писателем, драматургом, баснописцем, трижды автором нашего гимна Сергеем Михалковым. Однажды я поинтересовался его отношением к Гафту. Ведь Михалков – единственный персонаж сразу пяти очень известных гафтовских эпиграмм (по числу Государственных премий писателя). Сергей Владимирович долго думал, а потом заметил: «Валя очень талантливый человек. Никто лучше его эпиграмм нынче не пишет. Ну а то, что они излишне, может быть, язвительны, даже токсичны, то это, увы, таков его талант. Думается, что я ему достойно ответил: «Валя, когда пишешь эпиграмму, то не рой другому яму». Прислушается он к моему совету или нет – его дело. Но я на него не обижаюсь. На талантливого человека грех обижаться».

И поэтому прежде всего Гафт снискал столь потрясающую зрительскую любовь – за талант. Многогранный и уникальный. Многие актеры тоже писали и пишут эпиграммы. Но кто их знает, кому они интересны? А три-четыре строки, сочиненные Гафтом, неизменно облетали всю нашу огромную страну, становясь народным фольклором. Равно как неизменным культурным достоянием нашего общества всегда становились и подавляющее большинство сыгранных им ролей в театре и в кино. Ведь ГАФТ как ГОСТ. А ныне это, известно, – межгосударственный стандарт качества для стран СНГ.

Наверное, не в последнюю очередь Гафта любят и потому, что, как писал Шекспир, «любовь всегда слепа и лишает нас глаз». Впрочем, задолго до него китайцы заметили: «Когда любишь, и обезьяна кажется красавицей, а если нет, то и лотос гадкий». У нас, правда, утверждают круче: «Любовь зла, полюбишь и козла». Если другими словами, то зрительскую любовь к моему герою и не надо препарировать – все равно без толку. Его люди любят просто потому, что… любят.

В этом месте мне почему-то вспомнился старый анекдот. В середине 70-х годов на сельском клубе появляется объявление: «Лекция «Виды любви». Показ слайдов». В клуб привалила вся деревня. На трибуну взбирается лектор из общества «Знание» и начинает: «Существуют несколько видов любви. Первый вид – это любовь мужчины и женщины». Народ зашумел: «Ты нам слайды, слайды показывай!» Лектор примирительно: «Слайды будут позже. Второй вид любви – это любовь мужчины и мужчины». Народ еще более решительно: «Слайды! Слайды!» Лектор: «Не волнуйтесь, слайды будут позже. Третий вид любви – это любовь женщины к женщине». Публика уже с ревом: «Не тяни кота за хвост, слайды давай!» Лектор, вытирая лысину: «Наконец четвертый вид любви – это любовь советского народа к родной Коммунистической партии. И вот теперь я вам покажу долгожданные слайды!»

Анекдот сей, кроме всего прочего, характерен еще и тем, что подтверждает старую истину: все «виды любви», на самом деле, состоят из одинаковых молекул и атомов, из одинаковых процессов комбинации аминокислот в организме любящего. И не важно, кого он любит. Помните в фильме «Доживем до понедельника» диалог Генки Шестопалова с красавицей Ритой Черкасовой: «Хочешь правду?» – «Ну?» – «Умом я понимаю, что ты человек так себе. Не луч света в темном царстве». – «Скажите пожалуйста!» – «Я это знаю. Только стараюсь это не учитывать». – «Что-что?» – «Не поймешь ты, к сожалению. Я и сам только позавчера это понял».

Валя Гафт примерно в том же возрасте, что и семиклассник Генка Шестопалов, понял: любовь, во-первых, действительно существует – это не выдумки поэтов. А во-вторых, он вдруг с изумлением открыл для себя, что любовь – необъяснимое, но очень мощное чувство, способное преображать труса в храбреца, неумеху в ловкача, а стеснительного в наглеца. Школьная любовь Вали к Динке Василенок, о которой уже упоминалось, его уж точно долгое время окрыляла. Когда девушка из окна своей квартиры наблюдала за дворовыми футбольными баталиями, Гафт играл лучше юного Пеле. Но стоило Динке закрыть окно, как он становился вялым, и у него даже появлялась одышка. Но если Динка почему-то опять абрисно прорисовывалась в оконном проеме, крик Гафта: «Мне пас, мне пас!» – наверняка слышали все заключенные «Матросской Тишины». Старшеклассница Василенок, скорее всего, подозревала, что младшеклассник Гафт в нее влюблен, но виду не подавала и интереса к нему не проявляла. Тем более что у нее уже был воздыхатель. Однажды Валя мельком заметил все в том же Динкином окошке, как она обнималась с каким-то юношей. Еле сдержал слезы и до крови искусал губы.

…Пройдут годы. Дина Васильевна Василенок станет доктором физико-математических наук, а Валентин Иосифович Гафт – народным артистом Российской Федерации. Они встретятся. О многом переговорят. А потом актер каким-то образом потеряет телефон своей школьной любви. И на запись одной из телепередач согласится только лишь для того, чтобы сказать в прямом эфире: «Дина Васильевна, позвони мне, а то я куда-то задевал твой телефон». Так что, наверное, было бы сильным преувеличением утверждение о том, что неразделенная любовь Вали Гафта к Динке Василенок как-то морально травмировала юношу, что-то в нем столь уж сильно перевернула. Финской песенной истины: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло» – он, конечно, еще не знал («Рулла» появится лишь в шестидесятых годах), но здоровым нутром почувствовал, что жизнь на очень красивой, хотя и курносой Динке не кончается. То есть женоненавистником или дамофобом, слава богу, не стал. Скорее всего, потому, что сам был в юности не просто привлекательным – очень красивым. Причем его отличала красота как бы не здешняя, а заграничная, «забугорная». Первой сие сермяжное обстоятельство заметила и оценила Алена Изоргина – манекенщица Дома моделей на Кузнецком Мосту. Ее саму отличала не просто красота, а шарм невиданной силы. Если бы в те времена проходили конкурсы московских красавиц, Изоргина не имела бы конкурентов в продолжение многих лет. Поэтому девушку регулярно отправляли в зарубежные командировки. Из каждого вояжа она возвращалась еще более красивой. Какое-то время Гафту казалось, что он встретил эталон женской красоты, и молодые поженились. Валентин переехал к Алене на квартиру, в комнату, где жила еще теща, интеллигентнейшая женщина. Жилье досками разделили на три части. Оно располагалось на первом этаже, и каждые пять минут мимо окон с вечно мутными стеклами, почти их касаясь, проезжал троллейбус. Гафт сильно любил Алену. Любила ли она его – неизвестно. Зато очень любила животных и каждый божий день приносила домой или котенка, который писал на батарею, или безногих голубей, которые летали по квартире, взвихривая грязь на полу, очень редко убираемую. Запах в помещении стоял такой густой, что от него слегка подташнивало. Пес, подобранный Аленой в подворотне, обосновался в «красном углу» комнаты, и воздух в ней тоже не озонировал. Кроме всего прочего, он еще взял себе за привычку сидеть со всеми за столом и… пить кофе. Тараканы и клопы очень так естественно вписывались в общую картину, довершая ее схожесть с Ноевым ковчегом. Гафт поэтому ходил на службу в театр весь в укусах, в шерсти и перьях. Проблема крушения утлого семейного челна о жалкий семейный быт заключалась лишь во времени. Ускорил наметившийся процесс распада семейных уз известный киновед Даль Орлов. Изоргина ответила ему пылкой взаимностью, и они расстались с Гафтом навсегда.

Следующей его официальной избранницей, со всеми вытекающими отсюда последствиями, стала Инна Елисеева, дочь лауреата Сталинской премии. Она отличалась яркой и броской внешностью, а вот характер имела, прямо скажем, скверный. Какое-то время за Инной ухлестывал Эдвард Радзинский. Не зная этого, Гафт однажды поинтересовался у известного писателя и драматурга, что собой представляет эта девушка. Эдвард выдал ей великолепную характеристику. Как оказалось, чтобы побыстрее отделаться от надоевшей пассии. Инна нигде не работала и с утра до вечера гоняла по Москве на собственных «Жигулях». Еще Елисеевы имели дачу за городом. Валентина, чего уж там изобретать всякие уклончивые фигуры, поначалу весьма привлекала зажиточность новых родственников. «Надо же, какая богатая баба, – думал он, – вот поживу-то при ней хорошо!» Мечтал, как после очередного тяжелого спектакля завалится на дачную мансарду и будет там писать за маленьким столиком старинной работы свои нетленные произведения. Очень скоро, говоря нынешним молодежным сленгом, губу насчет шикарной жизни пришлось «закатать обратно». С молодой женой еще так-сяк жить можно было. У них даже родилась дочь Оля. Теща тоже по-своему ценила зятя, поскольку была недурственной столичной театралкой. А вот знаменитый тесть его на дух не переносил. Однажды Валентин, сидя за обеденным столом, поинтересовался: можно ли ему еще отрезать цыпленочка? Сталинский лауреат, не дрогнув ни единым мускулом лица, проскрипел в ответ: «Вот когда будете, молодой человек, зарабатывать прилично, тогда и цыпленка получите». Гафт молча поднялся из-за стола и ушел из того дома навсегда. С дочерью, правда, отношения не прекращал никогда. Тем тяжелее Валентину Иосифовичу пришлось пережить добровольный уход Оли из жизни. Впрочем, я несколько забежал вперед.

Во многих публикациях о жизни и творчестве моего героя говорится о том, что вторая его жена была балериной. Ничего подобного. Балетом в школьные годы занималась как раз его дочь. Потом она решила стать драматической актрисой. Валентин Иосифович много занимался с Олей. Еще больше педагогического внимания ей уделяла другая Оля – Остроумова. К тому времени она была уже замужем за Гафтом. Дочь его решила поступать в ГИТИС на курс Евгения Лазарева. Валентин Иосифович спросил старого друга: «Ну, как тебе моя Оля?» «Знаешь, старик, не очень. Но если ты хочешь, я ее возьму. Определенные задатки у девушки есть. А дальше, как говорится, дело техники». Гафт был бы не Гафтом, если бы «дал слабину» в отношении даже собственного ребенка. Поэтому ответил твердо: «Ни в коем случае! Если «не очень», а я тебе верю, то зачем же тогда калечить судьбу Оле?» Меж тем сама девушка уже твердо уверовала в то, что пойдет по отцовским стопам и со временем даже обойдет его в популярности, поэтому неудачу переживала очень тяжело. В это же время, как назло, у нее случился разрыв с любимым человеком. А в довершение всего мать доняла дочь своими упреками. И Оля перед смертью написала:

«Ну вот и все! Я решилась. Ничего меня на путь истины не вернет, а жить в аду я больше не выдерживаю (не выдержала уже). Ты знаешь, самое больное то, что не увижу больше тебя. Тебя, мое очарование, обожание, мое счастье! Но это ложка дегтя, вырванный здоровый зуб, который можно было исправить, и он простоял бы всю жизнь. Мне не дает (слово неразборчиво) жить с тобой и любить тебя. Сейчас сижу у тебя на кухне, и у меня текут слезы. Никогда больше не будет у меня этих чашек, этих стульев, никогда больше не войду в эту квартиру, никогда не поглажу тебе рубашку. Но Бог этого хочет. Я счастлива, что люблю, люблю, люблю! И невозможность благодарить Бога за каждую прожитую с тобой секунду и привела меня к этому поступку.

Все, конец мне пришел. Это плохие слова. Ты знаешь, я ведь могла бы что-то сделать в жизни. Но нечего говорить о том, что не сделано и уже не будет. Завещаю тебе жить хорошо, вспоминать обо мне иногда. Я не могу больше. Так не хочется с тобой расставаться. Я умираю от одной этой мысли. Я измучаю всех окружающих, если останусь жить. Никто не поймет, как мучаюсь и я сама. Прости, прости меня за все! Но я уже не жилец. Я пустой тюфяк… Душа погибла, а как без нее? Только лай и скрежет зубов – это есть в Библии. Если человек отходит от Бога, он гибнет в лапах дьявола.

Я мучаюсь уже 6,5 года. Ты же, как ясное солнышко, которое засияло в жизни и осветило все. Я мучаю тебя и боюсь, что ты бросишь меня. Ты – счастье, ты – истина. Знай это. Пусть у тебя все будет хорошо. Все будет хорошо. Ты проживешь долго и будешь такой же пушистый и обаятельный. Боже мой, я этого никогда не увижу!

Прощай, мое сокровище! Сейчас доглажу твою серую кофточку, дождусь приезда Лешки, дойду к себе и там это сделаю. Наверное, выброшусь из окна.

Я прожила 29 лет. Из них 20 – счастливо, а последние 6,5 – в аду. Если бы ты меня встретил тогда.

Я не могу больше писать, меня трясет очень. Я все еще на что-то надеюсь. Не сделай я этого, тогда…

Все, заканчиваю. Мне очень плохо, холодно и страшно. Я хочу вырваться, хочу жить, но кто-то прицепился к моему левому плечу и не дает покоя! Только подумаю, сколько счастья я пропустила и, значит, пропущу остальное. Знать, что есть счастье, и не получать его – это ад и мучения. И поделать ничего невозможно.

Напоследок я съем мороженое. Но это ложка счастья. Человек может без пищи, без воды, но без Бога не может. Бог есть любовь. Всякое дыхание должно прославлять его. Может быть, теперь ты поймешь.

Зашла в ванную, там твои штанцы висят. Целовала их. Я обожаю все, связанное с тобой. Любовь во мне есть, но ей не дает проснуться дьявол. Как же я хочу, чтобы этого не было, то есть такого поступка. А все остальное было.

Мне нечего больше сказать. Прощай, целую тебя. Не грусти. Ты и не будешь. Ты веселись. Что ж, видимо, это и есть моя судьба. Кто знает, кому как умирать. Оставайся с квартирой, деньгами, всем, но без меня.

P. S. Передайте ему мое письмо. Оно в журнале «Здоровье».

Смерть дочери оказалась для Гафта едва ли не самой страшной трагедией в его долгой жизни. Она серьезно подкосила актера. Почти три года он тяжело болел, год практически ни с кем не разговаривал, кроме самых близких людей. Во всем случившемся, как совестливый и порядочный человек, винил прежде всего себя, хотя все, кто был хоть сколь-нибудь причастен к этой драме, знали и понимали: в суициде дочери больше всех повинна ее мать. Однако Валентин Иосифович и по сию пору твердо убежден, если бы он уделял дочери больше внимания, если бы позаботился о том, чтобы она жила отдельно от матери, если бы знал, что у нее все так плохо, – если б знал все это, то горя можно было избежать. На смерть дочери написал:

Ах, если бы она была жива,

Я все бы отдал за нее, все бросил,

Слова, слова, слова, слова…

Мы все их после смерти произносим.

И пишутся в раскаянье стихи,

Но в глубине души навечно будут с нами

Грехи, грехи, грехи, грехи, грехи…

Которые не искупить словами.

И добавил прозой: «Что тут можно сказать? Оправдания нет, вину мою исправить нельзя…»

Но, как бы там ни было, одно обстоятельство остается фактом непреложным. В самую трудную годину жизни Гафта рядом оказалась посланная ему Судьбой и Небом Ольга Михайловна Остроумова. Благодаря прежде всего ей он выжил, сдюжил великое горе и вновь ожил…

Освещена лучом святым

Это уже по ту сторону жизни,

Это уже не земная любовь.

Это не то, что кипит, потом брызнет

Чем-то горячим, волнующим кровь.

Чьи же мой сон выполняет приказы?

Кто открывает другую главу?

Только не так, только не сразу,

Только в полете, во сне, наяву.

Чудо-постель мы разложим по небу.

Номер. Отель. Это ты, это я.

Кажется мне, что счастливей я не был.

Сядь, посиди. Не смотри на меня.

Вечер не вечность. Промчится, как миг новогодний,

Снег, поискрившись, сойдет, не оставив следа.

Знаю, что очень люблю, что люблю тебя очень – сегодня,

Завтра, быть может, не будет уже никогда.

Я и ты, нас только двое?

О, какой самообман.

С нами стены, бра, обои,

Ночь, шампанское, диван.

С нами тишина в квартире

И за окнами капель,

С нами все, что в этом мире

Опустилось на постель.

Мы – лишь точки мирозданья,

Чья-то тонкая резьба,

Наш расцвет и угасанье

Называется – судьба.

Мы в лицо друг другу дышим,

Бьют часы в полночный час,

А над нами кто-то свыше

Все давно решил за нас.

Оле

Когда стихи Ахматовой

Читала ты на солнце,

Загар темнел агатово

От красоты и стронция.

За шоферскою спиною

Познакомились пока

С твоей правою рукою

Моя левая рука.

В ночь уходят вечера, —

Недосказанная ласка.

Каждый божий день с утра

Продлеваю эту сказку.

Я люблю теперь терпенье.

На руке остался след —

Твоего прикосновенья

Неразгаданный секрет.

Я храню твой след, целую.

Я прижму его к себе,

Каждый вечер пеленаю

Эту память о тебе.

Освещена лучом святым,

На землю духом бестелесным

Со взглядом светлым и простым

Сошла ты с высоты небесной.

Сказать словами не могу,

Что в ощущеньях берегу.

Тебя я чувствую в пути,

Хоть стал ленивей и капризней.

Но Дух твой все же во плоти

Ко мне явился в этой жизни.

И все это про Ольгу Михайловну Остроумову…

Благодаря судьбе и родному издательству, я пишу уже не первую книгу о великих актерах России. Даст Бог – не последнюю. Но сейчас перед вами, читатель, моя первая работа о человеке, которого знаю исключительно шапочно. Если бы мы, предположим, сейчас встретились на улице, то Валентин Иосифович наверняка бы меня и не признал. А познакомиться, что называется, поближе, не представилось возможностей. Когда я приступал к работе, агентство Интерфакс со ссылкой на супругу Ольгу Остроумову сообщило, что актер попал в одну из столичных больниц с инсультом. У меня есть его мобильный телефон, но звонить пока не решаюсь.

И совсем другая история с Олей Остроумовой…

17 февраля 1980 года, в воскресенье, Секция зрителей Центрального дома актера ВТО имени А. А. Яблочкиной и Московский драматический театр на Малой Бронной провели творческий вечер из цикла «Содружество искусства и труда» с актрисой Ольгой Остроумовой для членов комсомольско-молодежных бригад московских предприятий. В мероприятии приняли участие народные артисты СССР Евгений Матвеев и Станислав Ростоцкий, народный артист РСФСР Эльдар Рязанов, заслуженные артисты РСФСР Анна Антоненко, Анатолий Грачев, артисты Анна Каменкова, Сергей Жиринов, Андрей Мартынов и Григорий Мартынюк. Вел вечер член бюро ВТО, слушатель военно-политической академии Михаил Захарчук. Боже мой, как давно это было. Ныне известные всей стране деятели отечественного театра не имели в те поры даже первичных артистических званий. А автор сих строк носил звание капитанское…

Вообще-то в табели о рангах мероприятий моего любимого Всероссийского театрального общества, для которого я трудился на общественных началах без малого четверть века, подобная встреча котировалась событием как бы второго плана. В первом эшелоне у нас всегда выступали особо заслуженные деятели искусства, народные артисты СССР, Герои Социалистического Труда. Разумеется, и встречались они со «взрослыми» ударниками коммунистического труда. А тут молодая актриса будет общаться с молодыми рабочими. Эка невидаль. И поначалу члены бюро ВТО вели речь даже о выделении малого зала. Дескать, ну кто там знает какую-то Остроумову. И сам я практически ее не знал, а раздобыть хоть какие– то сведения представлялось делом очень не простым. Тогда Гугла и Яндекса не существовало. Нет, конечно же, мне помнились ее глуповатая Рита Черкасова в фильме «Доживем до понедельника», любвеобильная Маня Поливанова («Любовь земная», «Судьба») и неотразимая Комелькова («А зори здесь тихие»). Но поскольку в последней картине, по замыслу сценариста Бориса Васильева и режиссера Станислава Ростоцкого, за каждой девушкой-героиней стояла выписанная и выпестованная авторами идея, то как раз идея «свободной любви» Жени Комельковой меня не сильно волновала. Адюльтер женатого офицера с генеральской дочкой – даже пусть и на фоне страшной военной трагедии – виделся всего лишь тривиальным кинематографическим приемом. Гораздо ближе были мне и грели душу темы Гурвич – возвышенная поэтическая душа на войне, и Бричкиной – всегдашние смиренность, вера в будущее девушки из народа. Одним словом, Ольга Остроумова ни с какой стороны не являлась героиней моего романа, несмотря даже на то, что практически в каждой кинороли она подчеркнуто олицетворяла собой прежде всего непреходящую женскую красоту, к чему я никогда с безразличием не относился. Но даже сам тип этой красоты был не совсем в моем вкусе.

Догадываться о своем заблуждении я начал уже на самом творческом вечере Остроумовой, куда народу прибыло – яблоку негде было упасть. О ней тепло, сердечно и очень проникновенно, значимо говорили все вышеперечисленные актеры и режиссеры. Однако меня в буквальном смысле ошеломило то, что сама актриса не произнесла за весь трехчасовой вечер ни слова. Как мне показалось, через свою… застенчивость. Столь нестандартное поведение в артистическом мире, откровенно говоря, было более чем необычное. Уже одно это вызывало повышенный профессиональный интерес, и я начал актрису по-журналистски прицельно и активно «окучивать».

Поначалу Ольга Михайловна вообще отказывалась со мной встречаться. Мотивировала это тем, что никаких серьезных работ в последнее время у нее не наблюдается, а о прошлых ролях уже все говорено-переговорено – «чего воду в ступе зря толочь». Ее не прельщали ни моя внушительная галерея деятелей искусства, творческие портреты, которых к тому времени я уже написал, ни возможность выступить в главной военной газете страны «Красной звезде». И лишь спустя года полтора или два после ее памятного творческого вечера в Доме актера ВТО имени А. А. Яблочкиной мои осадные действия возымели успех – мы все-таки встретились. И, признаюсь, я душевно порадовался тогда собственной настойчивости, поскольку впервые пообщался с очень умной, а пожалуй, что и мудрой женщиной, актрисой, особенно с учетом того обстоятельства, что оба мы были молоды, как говорится, в «капитанском возрасте» (разница в рождении между нами – пара месяцев). Из ответов актрисы, но еще больше из ситуационно-поведенческой ее ауры чувствовалась мощь личности, которую обычно скуповатая и расчетливая природа на сей раз упаковала еще и в такую замечательную оболочку (да простится мне сия вербальная неуклюжесть!). Но, в самом деле, нельзя было не подивиться тому, что столь эффектная, простите, даже сексапильная женщина вдобавок еще и такая простая, рассудительная, без малейшего намека на дамское кокетство. Обычно же умным актрисам Бог дарует лики Фаины Раневской или Цецилии Мансуровой. А тут – красавица из красавиц, и так умна. Мы общались почти три часа. Вот лишь некоторые ответы на мои вопросы, из которых читатель, не сомневаюсь, поймет: автор как минимум не фантазирует и не приукрашивает достоинства своей героини.

«Нет, я себя и в детстве красивой не считала (у нас в школе первой красавицей слыла Наташа Гордиевская). Да и сейчас не обольщаюсь насчет своих каких-то особых внешних данных, хотя не вы первый мне о них говорите. Но ко всему этому у меня совершенно нормальное отношение, дай бог, чтобы оно сохранилось и с годами. Скажу без ложной скромности, у меня вообще очень сильная натура, личностная закваска сильная. Это даже не характер, который человек может ведь при желании и изменить, в смысле улучшить. А во мне работают гены. И работают на мой собственный закон самосохранения в профессии, в обществе, в быту. Они – от Бога и от папы с мамой, от бабушек с дедушками.

Дедушка по отцу был священником, и потому в нашей огромной семье никогда не культивировалось насилие. Толпа внуков друг за дружкой вступали в пионеры и временами посмеивались примерно так: «Дедушка, а вчера гром гремел – это что, Илья-пророк опять по небу на колеснице проехал?» Добрейший и мудрейший дедушка, даже не пытаясь обращать нас в веру, объяснял все с позиций физики, но тут же и легенду про Илью-пророка рассказывал.

Наша большая семья сначала жила в Бугуруслане (где я и родилась), а затем мы переехали в Куйбышев. Артистов в роду не наблюдалось, но элементами творческого начала природа наделила всех. Старшая, Рая, инженер водного транспорта, умеет лихо плясать. Дать бы ей артистическое образование, возможно бы, и меня переплюнула. Средняя, Люся, с детства сочиняла стихи, даже в Союз журналистов вступила. Эта «гуманитарность» у нас от папы, Михаила Алексеевича, учителя… физики. Помню, он усаживал нас с меньшим братиком Герой рядом с собой на диван и читал «Остров сокровищ» Стивенсона. А потом взял и сам смастерил настоящую лодку, куда уместились он с мамой и мы с Геркой. И плавали мы по речке Кинели, по Самаре и по Волге. Он никогда ни в чем не понукал нас. В жизни не сказал бы: «Посмотрите, дети, какой закат красивый!» А просто стоял и сам долго на него смотрел, и мы это поневоле замечали. Как же мне всегда было важно услышать от него любое одобрительное слово!

Однажды он мне уже в Москву письмо написал, где говорилось, что я всегда восторженно отзываюсь только о нем, а это кругом несправедливо. «Потому что без мамы у нас ничего бы не было – ни нашей прекрасной библиотеки, ни нашей лодки, ни наших регулярных путешествий. Нам всегда было трудно, дочка, жить вшестером только на одну учительскую зарплату, но мама наша, Наталья Ивановна, умудрялась так выкручиваться, что никто из вас не ощущал в семье недостатка. Это – уникальное умение. Мне, к примеру, оно не под силу. Помнишь, как мы с тобой радостно покупали пианино? А ведь маме пришлось ради этого продать свою мало ношенную котиковую шубу…»

Так что с родителями мне откровенно повезло. После школы я сумела их убедить, что вот возьму и поеду в Москву. Там мне дадут общежитие, и я поступлю в ГИТИС – не могу не поступить, ведь я же не зря занималась в Народном театре клуба железнодорожников. Вот такая жила святая уверенность во мне. И родители отнеслись к ней с полным пониманием. Возможно, подспудно в меня верили, не знаю.

При собеседовании мне посоветовали даже не соваться на первый тур. У вас, говорили, голос травести, а фактура героини (я читала что-то из Рождественского). Нелепое у вас, совсем не театральное сочетание данных. Вышла я с собеседования и разрыдалась под лестничной клеткой. Ко мне подошел парень, наверное, старшекурсник, и говорит: «Ты попусту не убивайся, милая, а лучше срочно смени репертуар. Тебе действительно надо читать что-то плавное, а не патетическое. И смело иди на первый тур. Ты что, полагаешь, тебя запомнили? Не обольщайся, дурочка!»

Вот не знаю, помнит ли меня тот человек, стал ли он сам артистом, но я случайного своего волшебника-спасителя никогда не забуду, поскольку в точности выполнила его установку, и это принесло успех. На первом туре читала пушкинское «Мороз и солнце, день чудесный…». Из прозы вспомнила «Лист» Михаила Пришвина, который нам любил читать отец. На втором туре плясала что-то русское, и у меня получилось неплохо. Но перед этим пошла в деканат и попросила общежитие. Не потребовала, а смиренно попросила. Мне и выделили койку на Трифоновке.

…Я бываю временами и, к сожалению, искренна до глупости. Податлива и уступчива. Приглашают на спектакль – иду. После спрашивают, ну как? Нет, чтобы отделаться общими фразами или актерским набором: «Великолепно, поздравляю!» А я говорю, что мне не понравилось. Ну, не могу кривить душой. Обижаются. Не люблю я также темнить вокруг себя и своей профессии, напускать на себя этакий флер таинственности. С удовольствием… не играю. Да, с удовольствием, и вовсе не из-за лени, или потому, что у меня двое детей, вечно времени не хватает. Просто в паузы работает мое сердце, душа трудится, накапливается что-то такое, что потом искрой вспыхнет в очередной роли.

Часто думаю о том, что вот известный профессор Герасимов восстанавливал облик людей прошлого по черепам. Так для этого же он придумал целую систему, которая во всем мире получила одобрение. А какой же системой, кроме, конечно, системы Станиславского, должна пользоваться я, чтобы мне зритель поверил? А если он мне все-таки поверил в театре, в кино, то какой груз ответственности в таком случае я взваливаю каждый раз на свои плечи? Вот здесь самая большая сложность профессии, а все остальное – легко. Хотя нет, не легко. Иногда думаешь: вот хорошо получилась у тебя сцена, надо закрепить это мгновение в памяти, в теле. А еще глубже подумаешь – нельзя так поступать! Правильную тропку в роли, ее общий абрис находить надо, и пользоваться ими можно, но нюансы, но интонации всегда должны видоизменяться. Это же театр, а не кино! Поэтому самое мое большое наслаждение в работе на сцене (я все-таки актриса театральная, что бы вы по этому поводу ни твердили), – это когда импровизирую, а партнер меня поддерживает.

Всякая новая работа начинается для меня с неуверенности. Говорят, что от отсутствия большого опыта. Возможно. Но что такое опыт? Всего лишь то, что получаешь вместо того, что хотелось. Как по мне, так с прежними сценическими наработками нельзя подходить к новому человеку (не люблю говорить «новому образу»). Бывает, увы, так, что в работе я теряюсь порой от какого-то пустяка, мелкой неприятности. Но в серьезной ситуации знаю, что не спасую. Умею соображать. Умею искать и находить пути к тому, чтобы исправить положение. Говорю же, во мне генетика работает. Если кого-то невзначай обижу – переживаю и стремлюсь поскорее объясниться. Не хочу «рвать страсти» ни на сцене, ни в жизни. Всегда стараюсь играть то, что не противоречит моей природе. Не всегда, правда, удается. Так ведь кому не известно, что наш брат, актер, в крепостной зависимости от режиссера.

…В кино, вы, наверное, правы, я снимаюсь мало. Здесь пока что моя лучшая работа – Женя Комелькова. По-моему, неплохо я сыграла и Василису (фильм Ирины Поплавской «Василий и Василиса» по рассказу Валентина Распутина. – М.З.). О «Любви земной» и «Судьбе» говорить не хочу и прошу об этом ничего не писать. Тут все очень сложно. В двух-трех вопросах и ответах ситуацию мы с вами все равно не проясним, а обсуждать такие вещи походя не люблю и рассчитываю на ваше понимание. Хотя о режиссере Евгении Матвееве могу сказать: прекрасный, просто замечательный человек. У нас были, скажем так, непростые отношения. Мы много спорили на съемочной площадке, но они для меня гораздо дороже, чем любовные и дружеские. Ну, что вы хотите, если он мне предложил: «Скажи, что хочешь сыграть, – все для тебя сниму». Могу добавить, что Матвеев – мужчина. Широкий, щедрый, надежный. В экспедиции мог всю труппу свести в ресторан. Вообще, тему личных отношений актрисы и режиссера мне бы тоже не хотелось углублять. Это, кстати, и Станислава Ростоцкого касается. А вас прошу написать, что у меня хороший муж, Михаил Захарович Левитин, театральный режиссер. И все».

Так, первый раз о творчестве Ольги Остроумовой я написал где-то в конце 1981 года. Отправил публикацию актрисе. Тогда она еще работала в Театре на Малой Бронной. Никаких «рекламаций» от Оли не поступило. Лет семь или того больше мы не виделись, не общались. А потом встретились по весьма нестандартному поводу. В тот раз передо мной стояла задача, сформулированная очень большим моим другом, редактором газеты Тихоокеанского флота «Боевая вахта» Юрием Отекиным, который, между нами говоря, к Остроумовой «сильно не ровно дышал». Так вот он просил: «Сделай мне большое полотно о самой красивой и самой обаятельной актрисе советского кино, но чтобы при этом было видно, что она не чурается человека в погонах. А для этого поставь в центр повествования ее лучшую, с моей точки зрения, роль Жени Комельковой. Я сколько раз смотрю ее и всегда затрудняюсь сказать, чего больше в этой красивейшей девушке, которой одинаково к лицу и белое бальное платье, и солдатская гимнастерка, – удали или женского обаяния, ненависти к врагу или доброты сердечной, душевной красоты или духовной силы. Знаю лишь, что с этой ролью наш советский кинематограф приобрел одну из самых колоритных фигур, полно раскрывающих подвиг народа в войне. Ну и заодно передай Ольге Михайловне, что во Владике есть такой лысый капитан первого ранга, ее преданный воздыхатель».

Все это я Остроумовой передал в юмористическом тоне, но вопрос поставил серьезный и ответ получил такой же:

– Оля, вот вы родом из исконно патриархальной семьи, где об армии и флоте, наверное, и слыхом не слыхивали. Как же вам удалось столь достоверно сыграть дочь кадрового военного – генерала?

– Сдается мне, что таких семей, которых бы не коснулось военное лихолетье, на Руси не было и нет в принципе. Все мы родом из революции и все – наследники победителей в минувшей самой страшной войне. Это не громкие слова, сказанные «по случаю». Это, по-моему разумению, очень крепкий и надежный фундамент подо всей Россией, которого не имеет больше ни одна другая страна в мире. Оттого они все и бесятся, глядя на нас и завидуя нам. Многие мои родственники, даже не могу сказать сколько их, воевали и погибли на той войне. А дядя, Сергей Алексеевич Остроумов, царствие ему небесное, был полковником Советской армии, кавалером шести боевых орденов. Как полагаете, легко ли было ему, сыну священника, стать офицером? Вот то-то и оно…

Очередная встреча с Ольгой Остроумовой случилась у меня в 1992 году на ставшей уже легендарной презентации женского номера журнала «Вестник противовоздушной обороны», который я редактировал. Это мероприятие было самым масштабным и самым звездным в моей биографии. Мои усилия и тщания по возврату доброго имени Войскам ПВО добровольно и безвозмездно поддержали: Герой Социалистического Труда, народный артист СССР Юрий Никулин с женой Татьяной Николаевной, народные артисты СССР Евгений Матвеев, Иосиф Кобзон, Михаил Глузский, митрополит Волоколамский и Юрьевский Питирим, народные артисты СССР Нонна Мордюкова, Лидия Смирнова, Татьяна Шмыга, народная артистка РСФСР Наталья Гундарева и Ольга Остроумова. К тому времени она была уже заслуженной артисткой РСФСР, лауреатом Государственной премии. Помнится, позвонил я Оле, попросил ее принять участие в нашем торжестве. И, сколь мог деликатно, объяснил при этом, что оплата будет, откровенно говоря, очень скудной. Все, что могу, так это вручить ей французские духи «Шанель» и «Пуазон», закупленные спонсорами. И получил от Остроумовой увесистый нагоняй. Типа того, как вы могли подумать, что я возьму деньги с людей военных. Пришла. Очень интересно, содержательно выступила. И я лишний раз убедился в том, что Оля не просто замечательная, умная актриса, но еще и очень хороший, душевный, надежный человек.

…Ольга Михайловна первый раз вышла замуж за молодого актера, своего сокурсника Бориса Аннабердыева. Прожили вместе они недолго. В начале семидесятых актриса влюбилась в Михаила Левитина, ставившего спектакль в ТЮЗе, где она тогда работала.

«Левитин был магнетическим человеком. Стоило ему посмотреть на меня, и я тут же уехала с ним в Ленинград, даже не предупредив мужа. Когда мы возвратились обратно, то на эскалаторе метро «Комсомольская», держась за руки, поклялись друг другу: приходим домой и говорим своим половинкам всю правду. Потому что, как мне и тогда, и теперь кажется, любовь и ложь – вещи несовместимые. Я как приехала, так сразу с порога все Боре и объявила. А вот Михаил Захарович сделал это значительно позже, проявив удивительную для него нерешительность».

Второй брак Остроумовой длился 23 года. За это время она родила дочь Ольгу и сына Михаила.

«Я надеялась, что сумею все со всем совместить. Думала, что сдюжу, что семижильная. Но когда появился Миша, поняла, что придется чем-то пожертвовать. Чем? Для меня не было альтернативы: если уж жертвовать, то, конечно, только работой. Но вот Левитин не хотел жертвовать ничем. Моя любовь не прошла – разбилась. У меня было жуткое отчаяние. Спасли дети. Ради них я должна была держаться во что бы то ни стало, делать вид, что все нормально, хотя осталась с ними, маленькими, на одну нищенскую зарплату. И в какой-то момент меня охватила паника: «Как смогу их вытянуть?» Но во лжи я просто умирала. Поняла: либо останусь человеком и личностью, либо буду растоптана».

К чести Левитина, он тоже проявил определенное благородство. Во всяком случае, не юлил при расставании: «У нас была совместная жизнь почти в 23 года длиной. В которой, мне кажется, я сознательно разрушал то, что Оля для нас строила. Она предложила мне уйти из дома, я ответил, что надо подать в суд и все разрушить. На суде она была истицей, и мы раздумывали, какой повод указать в заявлении. Я предложил написать: «За безответственное отношение к семье». А Ольга, подумав, сформулировала по-своему: «За безудержную любовь к свободе».

В фильме, посвященном юбилею экс-супруга, Ольга Михайловна заявила: «Я желаю ему больше ничего не терять!»

А потом Оля встретила Гафта. Случилось это на съемках фильма «Гараж» Эльдара Рязанова. По сюжету он говорит ей всего одну реплику: «Рациональная вы моя». Но за кадром они друг другу даже «здрасте» не сказали. Хотя Валентин Иосифович «положил глаз» на красивую актрису, и она ему очень понравилась. Навел минимальные справки и только укрепился в бесполезности «наведения мостов». Объект вожделения оказалась замужем, любит своего супруга и, судя по всему, человек очень верный и серьезный, далекий от интрижек и фривольностей. А сам Гафт уже был в том возрасте, когда «воздушные замки» не возводятся принципиально. Чтобы гнать прочь всякие сладкие мысли об Остроумовой, стал отыскивать в ней разные недостатки – наивернейший способ избавиться от любовных наваждений. Недостатки почему-то просматривались слабо, и он их присочинял. Так шли годы. Гафт уже продолжительное время холостяковал. (Гражданский брак с виолончелисткой Аллой К. длился недолго.) И однажды случайно увидел Остроумову по телевизору в какой-то передаче о женском счастье и несчастье. Между фраз и слов понял, что Оля тоже уже одинока. Не мешкая, стал искать с ней встречи. Проблему решил за пару дней. Его как раз пригласили выступить на одной корпоративной вечеринке в кафе парка «Сокольников». Согласился при условии, если устроители пригласят и Остроумову. На самом мероприятии Валентин Иосифович, вспоминая молодые годы, «распускал павлиний хвост» – проще говоря, хвастался: «Посмотрите мои мускулы, – предложил сдуру. – Чтобы нарастить их, пришлось изрядно помучить железо в спортзале». Оля на какой-то миг растерялась, а потом действительно пощупала каменный бугор на правой руке. Гафт в тот же миг мысленно наградил себя высоким званием: «Идиот! Кретин! Не нашел ничего умнее придумать!»

Потом успокоился, пришел в себя и предложил Оле проводить ее домой. Шли пешочком долго. Погода стояла холодная, и он, сняв пиджак набросил его ей на плечи. Им было хорошо. Оба прекрасно понимали: торопить события ни к чему, все обязательно образуется, как и должно быть. Гафт галантно ухаживал за Остроумовой долго. Официально они оформили свои отношения лишь через несколько лет. Случилось это, когда Валентин Иосифович лежал в больнице после очень серьезной операции. Его, кстати, привезла туда Ольга Михайловна, когда он плохо себя почувствовал. Слегка оклемавшись, Гафт попросил главврача, с которым подружился, пригласить в больницу работницу загса. Договорился со свидетелями, а уже они принесли цветы в больничную палату. Открыли шампанское. Вот такой необычной получилась их свадьба. Но все же лучше, чем в загсе. Да и сколько можно – ведь по третьему разу обоим пришлось бы обивать его пороги. Гафт тогда быстро пошел на выздоровление. Никогда еще любимая женщина столь благотворно на него не воздействовала.

Гафт об Остроумовой: «Человек жив, пока ему нравится жизнь. Надо уметь видеть собственную жену как в первый раз. Но это зависит от обоих. Жизнь – непростая штука, и все гладко в ней быть не может. У нас в доме присутствие Ольги является фактором самым главным, спасительным и решающим. Я понимаю, что уже надоел своей семье – разными болячками, стонами, какими-то дурацкими требованиями. Но моя супруга мудрая, очень мне помогает, и, если бы я к ней всегда чутко прислушивался, никаких бы неприятностей в жизни у меня не случалось. Оля – умница и красавица. Даже мысли не допускаю ее потерять. Я искренне обожаю своих некровных детей и внуков. У дочки моей супруги Ольги – потрясающий трехлетний ребенок Захар. У сына, будущего кинорежиссера, – двухгодовалая девочка Полина. Если к нам приходят малыши, я никогда с ними не сюсюкаю, но полностью расслабляюсь и молча получаю удовольствие – от того, как они говорят, смотрят, бегают, руку подают…

Сейчас я уже не сочиняю эпиграммы – только стихи. И никогда не считал себя поэтом. Пишу в свое удовольствие. Мне нравится поэзия. Иногда в стихах удается сделать больше, нежели в роли. Тем более что Оля всегда настороженно относилась к моим эпиграммам. Меня это вовсе не задевает. Наша семья – не общество взаимного восхищения. У нас вы не услышите дифирамбов в адрес друг друга. Отвратительно, когда все восклицают: «Ты – гений! Все прекрасно!» Это неприлично. Гении не мы, и надо это сознавать. Мы не поэты и не артисты: знаем образцы гораздо более высокие. Нужно помнить об этом.

…Я не считал, сколько раз в жизни любил женщину. Но любовь – ощущение, которое периодически прячется. А потом, словно снайпер, сражает наповал. Желание любить должно быть всегда. Если его нет – человек умирает. Ги де Мопассан говорил: «Одни в жизни целуют, а другие лишь подставляют щеку». И в первом, и во втором варианте есть определенные волнующие моменты. Когда тебя любят, ты ничем не обеспокоен, и это скучно. Надо постоянно оберегать свои чувства. Хотя порой они уходят, а ожог остается. Всю жизнь я обжигался в любви».

После развода с Левитиным Остроумова испытывала состояние, будто ее «сбросили с десятого этажа, во мне тогда все разбилось». И она больше не верила в то, что еще сможет стать счастливой. Чудо, однако, случилось. Уже через пару лет после семейной драмы Ольга Михайловна заявила в одной из телепрограмм: «Я буду ждать того, кому буду нужна только я». Эти слова и услышал Гафт. И спустя какое-то время вошел в ее семью. Дети напряглись. Мамин выбор у них восторга не вызвал. Миша вообще заявил, что уходит к отцу Левитину. Однако Валентин Иосифович проявил завидное терпение, и дети его в конце концов приняли. Они поняли, что под маской насмешника скрывается ранимый, тонкий человек. И даже смирились с его главным недостатком: полнейшей неприспособленностью к решению любых бытовых проблем.

– Оля, в туалете лампочка перегорела. Ты не знаешь, у нас есть лампочки?

Ольга Михайловна как-то призналась, что поначалу видела в Гафте опору, а потом поняла, что у нее появился третий ребенок. И, пожалуй, самый трудный. Сама щедро наделенная талантом, она умеет ценить талант мужа. И стала его стеной, его самой надежной опорой. Правда, однажды призналась: «Как-то Лев Дуров, поздравляя меня с днем рождения, сказал: «Жить с Гафтом – это подвиг!» Валя, конечно, так не считает. А я думаю, Дуров был совершенно прав. Это абсолютный подвиг, который длится долгие годы. Раньше задумывалась: «Только нужен ли он кому-нибудь?» А сейчас понимаю: нам обоим этот подвиг нужен.

Остроумова о Гафте: «…Самое главное, что рядом с этим человеком я могу быть сама собой. Я не сравниваю нас актерски. Просто знаю, что он актер огромный, гораздо больше меня. А в жизни мы партнеры. Мы равны. И это очень приятное чувство. Я могу рявкнуть, оттого что устала, но никто из нас не капризничает специально, чтобы унизить другого, не борется за пальму первенства. Хотя… Вначале мне так по-глупому бывало обидно, когда к нему подходили за автографами, а на меня даже не обращали внимания! А чего тут обижаться – это все равно что предъявлять претензии к равнодушному времени. Ну, снимайся больше, на экране появляйся чаще, и тебя тоже будут узнавать! Теперь я достаточно легко с этим мирюсь. Во всяком случае, не устраиваю истерик. Единственное, чего хочу, чтобы он, будучи актером, не забывал рядом со мной, что он мужчина, а я женщина.

Мы интересны друг другу. Говорю «мы», потому что, мне кажется, так оно и есть. Он удивительно великодушный человек. Щедрый. Добрый. Он умеет просить прощения. И сам прощает. Я, кстати, сегодня ехала в машине и думала о Вале: боже мой, сколько этот человек делает для меня так, как только мама может делать для своих детей: исподволь, постоянно, чтобы они даже не замечали этого. Не в материальном смысле (хотя и здесь я точно знаю, что, если понадобится мне, даже не мне, а моему сыну или дочери, Гафт не станет говорить: я уже свою норму в этом месяце выполнил, не трогайте меня, я устал, а просто пойдет и сыграет лишний спектакль), а в духовном. Душевном. Это не может разонравиться, даже если ты уже не так страстен, как в начале пути. И потом, у нас есть удивительная уверенность друг в друге. Этот человек – мой друг. Я не могу сказать «моя половина». Еще слишком рано. И даже не надо об этом думать. Но я ему верю бесконечно. Неизвестно, как будет дальше. Мы живем сегодня. Не знаю. Может, он скажет другое…»

Утро Гафта начинается в пять. В это время его, по обыкновению, посещает Муза. У Остроумовой биологический график несколько иной, но ради супруга она всегда делает исключение. Ему позволяется практически в любое время прочесть написанное. Вот уже более двух десятков лет эти два великих отечественных актера создают свою семейную пьесу, в которой случается все, что бывает и в других семьях. С такими вот мизансценами…

…Ольга Михайловна едет с дачи на автомобиле. В голове ее роятся всякие надоедливые мысли на тему скучного, но неизбежного быта, и она нарушает правила дорожного движения. Сержант ГИБДД еще не успел подойти и представиться, как актриса уже протягивает ему документы и… книгу артиста «Стихотворения. Эпиграммы». И непривычной для себя скороговоркой тараторит: «Извините, дорогой… Признаюсь, нарушила, но в последний раз. А это вам книга моего мужа Валентина Гафта с дарственной надписью. А я больше никогда нарушать не буду. Ну все, спасибо вам! До свидания!»

Вечером скажет мужу: «Сегодня ты меня здорово выручил. Вернее, твоя славная книга выручила».

У Гафта книг много. Они разные. Но все последние нещадно отрецензированы Ольгой и ее сыном Мишей. О нем Валентин Иосифович говорит: «Я не боюсь признаться, что полюбил его. И так привык к Мише, что просто не представляю свою жизнь без него. Я с ним постоянно советуюсь. Он очень хорошо образован, великолепно разбирается в кино, в театре, потрясающе знает спорт. Это счастье, что у меня в доме есть такой молодой советчик. Изредка он мне подсказывает такие вещи, до которых сам бы я никогда не додумался.

Вообще я должен заметить: все годы, проведенные мной в этой, давно уже моей семье, пролетели как один день. Наверное, я у Бога чем-то заслужил на старости лет такое славное окружение. Что же касается самой Оли, то она в моем восприятии все улучшается и улучшается. Влияние ее на меня огромно. Мы чувствуем друг друга без лишних, неважных, бессмысленных слов. Оля – человек очень чистый, честный, откровенный и почти святой. Молча, никогда не жалуясь, она держит всю нашу семью, весь дом. У нее двое внуков, двое детей, я… И всегда она в прекрасной форме. И в магазине, и в театре… Вот, бывает, едем в пробке. Я нервничаю, а она как-то терпеливо все это выдерживает. Всем все принесет, привезет. И никогда никто не услышит от нее ни стона, ни вздоха. Иногда может и вспылить, но даже в гневе она мне люба. Оля замечательная, но никогда не упивается собой. Редкое человеческое качество».

Валентина Гафта любили многие женщины. И он многим отвечал взаимностью. В этом смысле жизнь у него удалась на славу. Но есть в его биографии отношения с женщиной особенные, которые, может быть, и помимо его собственной воли, стали в определенном смысле судьбоносными. Ибо благодаря им у моего героя появился наследник, спустя почти что четыре с половиной десятилетия…

Московская художница Елена Никитина познакомилась с Валентином Гафтом в середине семидесятых годов прошлого столетия, когда популярность актера росла стремительными темпами. За его плечами уже были фильмы: «Семнадцать мгновений весны», «Ольга Сергеевна», «Здравствуйте, я ваша тетя!», «На всю оставшуюся жизнь». В театре он сыграл Гусева, Глумова, Лопатина. Тогда многие представительницы слабого пола «атаковали» актера, но он уже отдавал себе твердый отчет в том, что серьезное искусство немыслимо, если не держать себя в строгости по части амурных дел. Тут одно из двух: либо ты пускаешься во все тяжкие, и тогда не заметишь, как вылетишь из актерской телеги, либо жестко ограничивай себя во всем: от еды и пития до увлечения красивыми женщинами. Лена как раз и была красивой, мягкой, податливой, а главное, ненавязчивой. Она никогда ничего от Валентина не требовала до тех пор, пока не забеременела. А когда, как бы невзначай, сообщила Гафту об этом, он не то чтобы испугался или расстроился, но с разочарованием подумал: «Вот и Лена – туда же. Шантажировать вздумала. Все вы, девушки, одинаковы, только имена у вас разные». И перестал встречаться с Никитиной. Думал, что она после этого демарша усилит штурм его холостяцкой крепости. Не тут-то было. Напрочь исчезла из его жизни. Спустя года три или четыре они случайно встретились на одной из столичных улиц. Говорили о разном, больше о пустяках. Потом Гафт поинтересовался «насчет давнишней беременности» и был ошеломлен ответом Елены. Оказалось, что «его Вадиму» уже три года! Прямо скажем, расстался он с Леной в большом замешательстве. Обдумав все, решил все же разыскать маму с сыном. Не получилось. Они улетели в Бразилию…

Прошли годы, десятилетия. И однажды Гафту позвонил сын Вадим: «Отец, я не претендую на то, чтобы ты называл меня своим сыном. Но я был бы счастлив считаться твоим другом!» Звонок этот случился как раз в те дни, когда Валентин Иосифович схоронил дочь Ольгу.

Из воспоминаний Елены Никитиной: «Когда Валя меня покинул, это была трагедия. И обида, безусловно, была. Но я не стала копить ни ее, ни претензии к бывшему возлюбленному. Что случилось, то случилось. В жизни много таких обстоятельств, которые сильнее нас. С этим нужно мириться. Потому и воспитывала я сына в любви к отцу. И он всегда гордился тем, что его отец – великий русский актер Валентин Гафт. И в итоге пошел по его стопам. Ныне Вадим работает в бразильском театре. Всю жизнь он мечтал увидеть отца, но, по различным объективным и привходящим причинам, это было невозможно. И момент их встречи слишком затянулся. Тут я понимаю Валентина. Чем больше проходило времени, тем труднее ему было встретиться и познакомиться с внебрачным сыном. Есть в этой ситуации нечто такое, что и словами не передать. Хотя, с другой стороны, нам легче понимать друг друга, потому что мы – люди творческие. Сын мой актер, а я – художница.

Когда мы с мамой и Вадимом улетели в Бразилию, ему шел четвертый год. В России мне было тяжело одной воспитывать ребенка, поэтому мы все бросили и начали жизнь с нуля в другой стране. Улетали практически с пустыми кошельками, так как в те времена можно было перевозить на человека не более 200 долларов, и прилетели в неизвестную нам страну с 600 долларами за душой. Хорошо, что моя старшая сестра и ее муж дали нам временный приют. Потом у нас появился и свой угол.

Могу сказать, что Москва за те годы, что я ее не видела, сильно изменилась. Меня потрясли огромные широкие улицы, колоссальные расстояния и выматывающие пробки. Мы мало что успели посмотреть. В театр Гафта, к сожалению, не попали, потому что «Современник» находился в отпуске. Валентин пригласил меня и Вадима на ужин. Потом познакомил нас с некоторыми своими друзьями, в частности с Галиной Волчек. Все было очень замечательно. Но не обошлось и без несчастья. Вадим случайно попал в плохую историю: его избил таксист, даже челюсть сломал. Гафт обеспечил сыну полное лечение. Когда мы вместе проведали его в больнице, Валентин сказал мне: «Прости!» Это дорогого стоит.

У Вадима есть сын, мой внук, который назван в честь деда Валентином. Причем Валентин-младший родился в один день с дедушкой. Мальчик очень похож на деда – особенно улыбкой. Но два Валентина пока не познакомились. Это сложно, потому что у внука сейчас подростковый период, он загружен школой, футболом, музыкой. Разумеется, мы с сыном очень хотели взять ребенка в Москву, но мама мальчика, бывшая жена Вадима, не дала разрешение на поездку. Оно, может, и к лучшему: одиннадцатилетнем мальчику было бы сложно вынести 21-часовой перелет.

Но, несмотря ни на что, я верю и надеюсь, что встреча деда и внука все же состоится. Мы пригласили Гафта в Бразилию. Может быть, Валентину-младшему для этого придется выучить русский язык, хотя это будет непросто сделать в Бразилии. В этом плане моему сыну повезло, потому что он общался на русском со мной и со своей бабушкой. А внук давно живет отдельно от нас.

Про будущее я ничего не знаю и не стараюсь загадывать. Я довольна и счастлива настоящим. Мне кажется, наша встреча была настолько сильной и эмоциональной, что продолжение обязательно состоится. После встречи с отцом Вадим мне признался: «Мама, ты не представляешь, как я счастлив, что его увидел! Я ждал этой встречи 43 года». Валентин уже звонил ему несколько раз. И мне звонил, спрашивал, как долетели. Сын и отец будут теперь общаться – вот это для меня самое главное. А что было другое, то давно сплыло и быльем поросло. Его не воротишь».

Из интервью Валентина Гафта газете «Комсомольская правда: «Если бы вы знали, сколько лжи на меня вылилось и сколько людей меня сейчас поливают грязью! Я получил тысячи омерзительных писем. Люди счастливы, что появилась возможность сказать мне что-то гадкое. Но я уже к этому привык. Пусть ругают, что тут поделаешь. Спасибо «Комсомолке» за звонок, вы меня немножечко утешили, а то меня со всех сторон проклинают. Но, знаете, мальчик, мой сын, оказался замечательным парнем. Счастлив, что наша встреча состоялась».

Часть 5

Уникальные эпиграммы Гафта

«Мне не хватало возможности высказаться, и я начал писать стихи. Устраивают мои вечера – я читаю. Приходит много народу, и как они слушают! Я чувствую, что людям нужна открытость.

Поэзия необязательно должна быть странной, темпераментной или выражать протест. Я этого не люблю. Мне важно искренне высказывать мысли и передавать чувства.

Помню свою первую эпиграмму. Получилась она случайно. Дело было в Театре на Малой Бронной, где Андрей Гончаров (режиссер, возглавлял МДТ на Малой Бронной в 1958–1966 годах. – М.З.) ставил пьесу Генриха Боровика – по-моему, «Четыре» (на самом деле – «Мятеж неизвестных». – М.З.). И вот на банкете после спектакля, где все поздравляли режиссера, я тоже решил выступить. А Гончаров очень любил собирать грибы, часами ходил по лесу. И у меня получилось вот такое поздравление: «Грибных дел мастер Гончаров // В лесу грибы искать здоров. // Так гончаровская рука // Нашла в лесу Боровика». Эпиграмма имела успех, что меня и подвигло на дальнейшую работу в этом жанре». (В. Гафт.)

Полагаю, моего читателя нет особой нужды насильно «грузить» общеизвестными сведениями на тему гносеологических изысканий о происхождении эпиграммы. Замечу лишь, что восходит она к такой глубокой древнегреческой старине, что просто диву даешься. Но еще более удивляет тот факт, что, как литературный жанр, эпиграмма за тысячелетия практически не изменилась ни по форме, ни по своей содержательности. И по сию пору она представляет собой небольшое сатирическое стихотворение, высмеивающее индивида или общественное явление. Ключевые слова здесь – «сатирическое» и «высмеивающее». А как говаривал великий советский сатирик Аркадий Райкин, смех бывает: гомерический – саркастический, утробный – злобный, издевательский – злопыхательский, наш – не наш. И от этого – от щекотки. Вот ровно такими случаются и эпиграммы. Не рождаются они только от щекотки.

Наибольших успехов на эпиграммном фронте достиг «наше все» – Александр Сергеевич Пушкин. Но уже после него калибр сочинителей «сатирических стихотворений» стремительно вырождался до тех пор, пока на литературном горизонте не появился Валентин Иосифович Гафт. Он, конечно, не мог сравниться с «солнцем отечественной поэзии» – подобное невозможно в принципе, – но как минимум не ударил тут в грязь лицом. Скажу даже больше. С конца далеких шестидесятых годов минувшего столетия и по сию пору никто не превзошел Гафта ни в количественных, ни в качественных эпиграммных характеристиках. Он здесь, как Сергей Назарович Бубка в прыжках с шестом, владеет не побитым рекордом. О том, как начиналось литературное творчество Гафта, мы видим из его короткого диалога с журналисткой Ольгой Кузьминой:

– А как вообще вы начали писать?

– Случайно. Лет пятьдесят назад мы с поэтом Валерием Краснопольским брели по Кишиневу после концерта. Мы туда приехали по приглашению общества книголюбов. За выступление нам платили копейки, но мы ездили – куда деваться. А Валера такой – любит поговорить, завести. В общем, мы шли, болтали о чем-то, и я ему говорю: слушай, а давай и я буду стихи сочинять? Вот, например, капелька дождя, давай я про нее сочиню. И сочинил. Прошло много лет, и вдруг это стихотворение начало обретать глубокий смысл. Когда писал – сам не понял, что вышло! А вышло… неплохо.

К земле стремится капелька дождя

Последнюю поставить в жизни точку.

И не спасут ее ни лысина Вождя,

Ни клейкие весенние листочки.

Ударится о серый тротуар,

Растопчут ее след в одно мгновенье,

И отлетит душа, как легкий пар,

Забыв навек земное притяженье.

А вот фрагментарно из беседы с Валерием Краснопольским, поэтом, писателем, переводчиком, составителем и автором предисловия к книге В. Гафта «Красные фонари»:

– Первые стихи – они и были самыми хорошими. Но меня спасает знаете что? Что я никогда не восхищался ничем из того, что написал.

– Слушаю я вас и думаю, что плохо, когда нет самоиронии. Но у вас она чрезмерная.

– Да ладно! Писание стихов началось у меня как развлечение. Стихи сочиняются, когда плохо.

– А когда вам хорошо – не сочиняются?

– Сочиняются, но смешные. Стихи – это уточнение биографии… Возможность что-то увеличить, что-то смикшировать. Я, в общем, для этого стал пописывать. Дома всех доставал, вечно лез со своим навязчивым предложением: «Можно я почитаю стихи»? А потом начал в театре организовывать капустники. Тогда и эпиграммы пошли. Некоторые выходили жуткими, это я теперь понимаю. Некоторые ничего, довольно изящные. А некоторые выходили такими, что читать их никак нельзя.

– Всегда было интересно, как вы могли писать так наотмашь. Друга Козакова приложили «отсутствием мужского конца». Как вы не боялись реакции людей?

– А! Вы еще Михалковых мне припомните! Которых мне приписали! «Как вы могли…» Да я Никиту обожаю, но этим «михалковским зудом» меня полжизни доставали. А он появился еще в девятнадцатом веке. Между тем я люблю Михалкова, и он, уверен, любит меня. Иначе не снимал бы меня в своих замечательных фильмах. Как режиссер он сейчас один из лучших в стране, а возможно, и самый лучший. Для меня, по крайней мере.

– А Гундарева? Про «успех в роскошном теле»?

– Наташа Гундарева… Ее я тоже обожал! И ничего подобного я ей не писал, не смог бы никогда! Моя боль, что она ушла, а я не успел ей сказать, что эта гадость не мной сочинена.

– Она никогда не спрашивала вас об этом? Значит, и не верила, что это написали вы.

– Надеюсь. Но знаете, какой это ужас… Я приезжаю в провинцию с концертами. Там люди такие изумительные. Интересуются моим творчеством, понимают его. И посредине всего этого обязательно выясняется, что недавно там какое-нибудь местное издательство выпустило книжечку моих эпиграмм. Без всякого согласия, без всякого разрешения! Из 20 эпиграмм в ней 18 – не мои. А поди докажи! Пусть этот идиотизм останется на совести тех, кто мне их приписывал. Мои могли быть острыми, да. Но тот поток пошлятины, что именуется «гафтовскими», как правило, – не мой. Все с Рязанова началось: он меня пригласил в «Кинопанораму», и я там что-то прочел. И понеслось. А ведь на самом деле я стал сочинять эпиграммы на тех, кого любил и люблю. Почти все, что я в своей жизни написал, любовью продиктовано, из-за любви написано.

– Так уж – из-за любви? Даже острые?

– Да. Или – из-за боли по тем, кто ушел.

– А Евтушенко? Ну, правда, Валентин Иосифович, как же жестоко вы Евгения Александровича приложили: «Уж больно смел, когда не страшно…»

– Да, «умен, когда и так понятно…» Женя был великодушным. Он после появления этой эпиграммы спросил у меня: «Валь, за что?» И я ответил, повторив то, что говорил вам: из-за любви. Как еще объяснить? Вот я люблю девушку, а у меня ничего не получается с ней. Злюсь! Из-за ревности написал, да. Женя понял и простил. Я ведь влюбился в него давным-давно, мальчишкой, еще когда он приходил к нам в студию МХАТ – весь такой шикарный, красивый, в каких-то красных штанах, купить которые можно было лишь где-то «там, за бугром». Он читал стихи. Мы слушали и балдели. Да, я его любил! И вот такое написал!

Уж больно смел, когда не страшно,

Умен, когда и так понятно,

Он не достроил своей башни,

Бог дал ему и взял обратно.

Спустя какое-то время Гафт добавил следующие строки, как утверждают злые языки, не без давления Евгения Александровича:

Все равно я люблю Евтушенко,

Хоть признаться мне в том нелегко.

Если снять с него жирную пенку,

То парное найдешь молоко.

Там и вкус есть, и сила, и запах,

И всегда его хочется пить.

Был он разным на разных этапах,

Он красив на трибунах и трапах,

И дай бог ему быть!

Вообще, сколько Валентин Иосифович написал таких и подобных эпиграмм, никто точно вам, дорогой читатель, не скажет, потому как и сам автор того не знает. Весьма приблизительно можно говорить и о том, сколько своих сочинений эпиграммист впоследствии подобным образом совершенствовал, «смягчал», удлинял, переосмысливал, словом, переделывал. Как, например, о своем очень близком и очень старом друге Михаиле Козакове. Изначально эпиграмма выглядела так:

Неполноценность Мишу гложет,

Он хочет то, чего не может,

И только после грамм двухсот

Он полноценный идиот.

Дальше следовало с интервалом в те годы, когда Михаил Михайлович сначала уехал в Израиль, а потом вернулся в Россию:

Он режиссер, артист и чтец,

Но это Мишу удручало,

А в Тель-Авиве и конец

Смотреться будет как начало.

Возвращение в Москву

С похмелья или перегрева,

Не отступая от лица,

Он справа там читал налево,

Чтоб снова здесь начать с конца.

Немногие герои гафтовских эпиграмм удостоились столь масштабных описаний и обобщений. Но, повторюсь, именно эти актеры были очень дружны, что более чем красноречиво подтверждается воспоминаниями самого Михаила Михайловича Козакова. Уже не говорю о том, в какой полноте и объеме раскрывается в них мой герой. Итак: «Мы с Валей актеры-долгожители. Аксакалы. За пятьдесят лет труда Валентин Иосифович настругал столько, что мало не покажется, – это всей стране известно. Скажу сразу: я люблю Гафта, как мало кого в моем талантливом поколении. Я его люблю, а не просто ценю или уважаю. За что? И хотя любовь, как известно, необъяснимое чувство, все же попробую что-то объяснить, прояснить хотя бы для себя самого.

Мы с Валей должны бы особенно настороженно относиться друг к другу именно из-за сходства: как бы претендуем на одни и те же роли – и претендовали, и даже несколько раз их играли. И каплея Гусева в «Валентине и Валентине» Рощина. Он – в «Современнике», я – в МХАТе. Оба репетировали в ефремовской «Чайке» в «Современнике» не подходящую нам обоим роль – управляющего Шамраева. Он сыграл, я – нет. Он и я играли одну роль, правда, в разные временные периоды, в волчковском спектакле «Обыкновенная история» – дядюшку Адуева. Оба могли бы сыграть Воланда, хотя всерьез его сыграть невозможно, как и экранизировать весь этот роман. Правда, Гафт все-таки сыграл у Кары в невышедшем фильме. Я, слава богу, нет. Список сыгранного и несыгранного можно продлевать до бесконечности. Остановлю себя. Нет. Еще один, но важный для моих размышлений пример. Американский драматург Эдвард Олби когда-то в шестидесятых подарил мне изданную по-английски пьесу его авторства «Кто боится Вирджинии Вульф?» и пожелал мне, молодому тогда, сыграть в ней роль Джорджа, когда стану старше. Не сыграл. Сыграл Гафт. Блестяще. Был на премьере и выразил ему мои восторги. Искренне. Придя домой, даже написал на обратной стороне программки… (Дабы несведущий читатель понял: был отличный американский фильм по пьесе Олби «Кто боится Вирджинии Вульф?», где роль Джорджа играл блистательный Ричард Бартен, а стареющую красавицу Марту – признанный секс-символ и звезда кино Элизабет Тейлор. Переводчик пьесы, шедшей в «Современнике», – Вульф Виталий («Серебряный шар»).

В роли Тейлор здесь Волчек,

Вам сравнить охота?

Ричард Бартен – Валя Гафт.

Тонкая работа.

Нам не страшен серый Волк,

Не страшна Волчек.

Секс особый у нее,

Но про то молчок.

Нам не страшен

Серый Вульф,

Но томит зевота.

Вот такая там идет

На Волков охота.

Эту страсть к дружеским эпиграммам я заимствовал у того же Гафта. Только Валька – классный эпиграммист, а я лишь эпигон. Когда-то он написал про меня эпиграмму, которую очень многие охотно цитировали:

Все знают Мишу Козакова.

Всегда отца, всегда вдовца.

Начала много в нем мужского,

Но в нем мужского нет конца.

Я, впервые услышав ее (кстати, от него самого), вспыхнул – сразу понял, что она разойдется. Так и случилось. Хотя эпиграмма эта, безусловно, смешна и многозначна, по крайней мере, я так ее воспринимаю, я был ославлен на всю страну. На всех выступлениях отдела пропаганды, связанного со всякими искусствами, меня спрашивали о Валькиной эпиграмме. Однажды я сказал ему: «Валька, ты сделал мне прекрасную рекламу среди женской части населения. Многие, заинтересовавшись, решили проверить правдивость твоего заявления. Спасибо, друг». Однако я предпринял попытку ответа знаменитому эпиграммисту:

Про Гафта рифмовать? Зачем?

Гафт не рифмуется ни с чем.

Про Гафта рифмовать – сплошное наказанье.

Гафт для актеров, что антисемит,

и потому достоин обрезанья.

Понимаю, что мудрено, длинно. И тут я проиграл поединок с Валькой. И еще одной попыткой компенсации стало мое поздравление «Современнику» с очередным юбилеем. Я, сначала признавшись ему, «Современнику», в прошлой любви, при всем уважении к его настоящему, испросил извинения, что в присутствии эпиграммиста Гафта, которому я не достоин «завязать сандалии на ногах», прочту зарифмованное про него и его постоянного партнера Игоря Квашу, знаменитого актера:

И прочитал:

Валя, ты артист большой,

ростом, разумеется.

Но сравню тебя с Квашой,

с маленьким евреем.

Ты – Отелло, он – Макбет,

а эффекту мало.

Результатов вовсе нет,

хоть ролей хватало.

Штокман – он, а Генрих – ты,

Гауптман, Пиранделло.

Не сыграли вы Вирты,

может, в этом дело?

Может, просто дело в том,

что вам труден Чехов?

Михалков – куда ни шло,

но Щедрин – помеха.

Может, легче вам играть,

господа артисты,

шайбу по полю гонять

в фильме «Хоккеисты»?

Здесь почти каждая строчка моей шутки требует разъяснения. Нужно хорошо знать театральное течение жизни именно тех лет. Кто, кроме самого Гафта, Кваши и меня, теперь помнит то время? А объяснять и разъяснять – лень. Однако привел текст в этом, с позволения сказать, эссе об актерской дружбе, привел и оставляю без комментариев.

Итак, Гафт – эпиграммист, Гафт – сочинитель лирических стихов, издаваемых и переиздаваемых, надо полагать, не без желания самого автора. Поразмышляем – стоит того. Другой замечательный, большой артист и потрясающая личность, мой покойный друг Ролан Быков, однажды, подарив мне свою книгу стихов, сказал: «Миша, я надеюсь, ты понимаешь, что это не Ролан Быков – стихи, а стихи Ролана Быкова. Чуешь разницу?» Я сказал: «Ролка, это напоминает еврейский анекдот, где все зависит лишь от интонации. Мой сын-негодяй присылает хамскую телеграмму: «Папа, пришли денег!» А-а?! Написал бы (следует другая интонация рассказчика): «Папа, пришли денег!» Ролан Быков – стихи, стихи Ролана Быкова. Что в лоб, что по лбу. Издал стихи, значит, подпадаешь под общий закон, и с тебя можно требовать того же, что с любого поэта или писателя, опубликовавшегося в печати. Для себя пиши сколько угодно. Читай в компании, если слушатель найдется, в крайнем случае – на творческих вечерах. Опубликовался – значит, претендуешь.

Гафт – знатный эпиграммист, при этом весьма профессиональный. Его можно иногда упрекнуть в грубости? Пожалуй. И в злости метких эпиграмм? На здоровье. В несправедливости? Это как посмотреть. Он, на наш взгляд, не просто эпиграммист, он своего рода Пимен наших достойных эпиграмм театральных времен. Тем более что он бывает и учтив, и благожелателен, даже пафосен в этом жанре. Например, четверостишие – это и не эпиграмма вовсе – о коленонепреклоненном Гердте.

О, Необыкновенный Гердт,

Он сохранил с поры военной

Одну из самых лучших черт —

Колено он непреклоненный.

Об эпиграммах Гафта и благодаря им можно было бы написать диссертацию и проанализировать театральный, а стало быть, этический, эстетический и даже политический контекст. Но это завело бы нас слишком далеко и привело бы к иному жанру нашего сочинения.

Ограничусь утверждением: эпиграммы Гафта правомочны и достойны опубликования. Мало того, мне довелось слушать в его чтении блистательные характеристики в жанре эпиграмм про таких, что в случае публикации стало бы небезопасно для их создателя. Небезопасно в буквальном смысле слова. И хотя характеристики точны, и остроумны, и блестящи, я сказал ему: «Спрячь в стол».

Невольно, по совпадению, нечто вроде каламбура: «Гафт остроумен, и не только. Он удивительный талант, как Ленский, он, влюбившись в Ольгу, на Остроумовой женат». Мой сиюминутный импровиз всего лишь блудодейство шариковой ручки, движение строки, не боле.

Один эпизод из жизни, девяностые годы. Израиль. Тель-Авив. Мы сидим в шезлонге на берегу Средиземного моря. Точнее, я сижу одетый, мне, израильтянину, в октябре уже холодно. Валентин, раскинув свое мощное мускулистое тело на пляжном матраце, умудряется греться на октябрьском солнце. У него здесь проходят удачные гастроли. Настроение отличное. Он читает мне тут же на пляже что-то из своей лирики. Помнится, что-то о бабочке. И прочитано совсем недурно. Потом о жирафе, кажется. Ждет оценки, реакции. Я напоминаю другу стихи о бабочке то ли Самойлова: «Я тебя с ладони сдуну, чтоб не повредить пыльцу», то ли Бродского: «Бобо мертва, но шапки не долой». Завожусь, читаю «Жирафа» Гумилева.

Он понял меня. А что тут не понять? «Ну, я ж не претендую. Это так, Мишаня, от нечего делать». – «Понятно, Валь, в общем, это ты неплохо накатал, но…» Дальше можно не продолжать. Он меня понял. За то и ценим друг друга и не обижаемся. Обижаются только горничные. Мы смеемся над собой, друг над другом, зато и любим друг друга. И, как мне кажется, добры не только друг к другу, хотя говорят: «Гафт злой». А уж про меня – такое, хоть святых выноси. И пусть себе. Мне-то важно быть понятым такими, как Гафт. Сдается, что и ему тоже. Оттого и дружим, хотя и видимся крайне редко. Работаем в разных театрах, вместе почти не снимаемся.

А вот в самом конце восьмидесятых мы с Валентином сошлись в творческом клинче всерьез. Произошло сие замечательное для меня событие, когда я приступил к съемкам телефильма по пьесе Фридриха Дюрренматта «Визит старой дамы». Наш фильм зовется «Визит дамы», так как наша дама уже замысливалась не старухой. Сыграла ее эффектная, трагикомическая, совсем не старая Екатерина Васильева – миллиардершу из Америки, Клару Цаханассьян, возвращающуюся отомстить за попранную молодость провинциальному заштатному европейскому городку Гюллену, сделавшему из порядочной девушки портовую шлюху в бардаке, где она случайно «схватила бога за бороду». В числе ее клиентов оказался старик-миллиардер армянин Цаханассьян. Она стала его женой, затем его сказочно богатой вдовой.

И тогда она решила восстановить справедливость: вернуться в свой вконец разорившийся городок в европейском захолустье и потребовать за помощь городу в миллиард долларов жизнь того, кому вместе с любовью отдала свою девичью честь, от которого забеременела и который променял ее, свою любимую, на приданое за нелюбимой – маленькую лавочку, теперь тоже разорившуюся, как и он сам. Их ребенок – когда-то родившаяся девочка – умер в детском приюте. И тогда Клара стала проституткой. Дальнейшее известно.

Этого пожилого, стертого, несчастного, слабого человека должен был сыграть Валентин Иосифович Гафт. И он таки его сыграл. Худого, с поредевшими жидкими волосами на морщинистом лице, в очках, в поношенном костюме. Еще красивый в восьмидесятых мужчина, сильный, уверенный в себе, по крайней мере, так воспринимаемый публикой.

Потом Гафт, недовольный моей картиной, скажет: «Ты заставил меня, Мишка, играть тебя со всеми твоими комплексами. Поэтому я хреново сыграл эту роль. Не люблю я этот фильм. Нет, Катя там классная, а я…»

Мне так не казалось и, честно скажу, не кажется по сей день. И не только мне. Поэтому вины за собой не числю. Да, эта роль Вали принципиально отличается от сыгранного им в кино. Это правда. Но так ли это плохо? Причем по ходу съемок у нас с Валентином было полное единодушие. А Галя-то Волчек, хорошо знавшая нас обоих, предрекала: «Козаков с Гафтом на съемках убьют друг друга». Не убили. Довели съемки в мире и дружбе до самого конца. Конфликт возник перед озвучанием, когда Гафт увидел смонтированный вчерне материал. Он недвусмысленно высказал свое мнение о материале, прямо и резко. Однако на озвучании все довел до конца, ничего не испортив. Но долгие годы устойчиво не любил эту нашу работу и говорил мне об этом. Что ж, имеет право. За это и люблю его. За точку зрения, за принципы, за человеческое и художническое достоинство. Оно во всем.

Гафт не карьерист. Он не станет целовать президентское плечико за орден, врученный ему на сцене, как это сделал один очень известный артист, тоже когда-то снимавшийся у меня. Гафта не увидишь на всех этих разного рода тусовках, а потом сфотографированного в разного рода массовых «полужелтых» журнальчиках. Его лицо не украшает толстые глянцевые журналы. Он не пожелал превращаться в пищу для читателей – глотателей газет. Он стоит в стороне от антикультурной революции и прочих телепиршеств нашего нового времени. Он Гафт – и этим все сказано».

Как и в предыдущих главках о театральных и киноролях Гафта, в нынешней тоже во весь рост встает проблема отбора тех эпиграмм, на которых автору хотелось бы остановить читательское внимание. Хотя если честно признаться, то самый лучший здесь вариант – привести все известные мне эпиграммы Гафта, и дело с концом. Но я напомню читателю лишь те эпиграммы, герои которых не обозлились на Гафта, не разочаровались в нем, а, наоборот, выказали ему свою любовь и признание. Как тот же Козаков. Люди эти, по моему разумению, умные, интеллигентные и воспитанные – «не гоничные». Они прекрасно понимают, что эпиграмма – не производственная характеристика на Имярек и не его биографические данные. Этот жанр поэзии имеет свои законы. И лишь по ним следует судить о самом произведении.

Необходимое отступление

Пишите, Ваш талант бесспорен,

А юмор, эрудиция

Пусть Вас не беспокоят, Горин,

У Вас всегда есть – дикция.

Гафт и Горин познакомились в конце пятидесятых. Вместе ухаживали за манекенщицами Московского дома моделей. В итоге Валентин женился на модельерше, а Гриша воздержался от опрометчивого шага и взял себе в жены Любовь Павловну Кереселидзе, работавшую редактором киностудии «Мосфильм». Мне посчастливилось познакомиться с обоими супругами, когда они намеревались купить дачу моего приятеля в Переделкине. Горины прожили в счастливом браке 30 лет. Необыкновенно обаятельная и умная Любовь Павловна относилась к Гафту очень душевно и тепло. Валентин Иосифович часто бывал в хлебосольном доме Гориных, живших на Тверской. Придя туда, он первым делом брал на руки песика Патрика и начинал с ним беседу, от которой присутствующие получали истинное наслаждение. Гафт и Горин высоко ценили друг друга, взаимно делились настолько сокровенным, что ни с кем иным этого себе не позволяли. Гафт дважды снимался в картинах по сценариям Горина: «О бедном гусаре замолвите слово» Эльдара Рязанова и «Шерли Холмс» Алексея Симонова. Пьесу «Кин IV» драматург тоже написал для друга. Когда читал ее в театре, так прямо и сказал. Ставить «Кина» взялся Игорь Кваша, но не нашел общего языка с другом Гафтом.

Однажды Горин сочинил рассказ «Случай на фабрике № 6». Попросил Гафта записать его на пластинку вместе с Андреем Мироновым. Получилось, по мнению Валентина Иосифовича, из рук вон плохо. Рассердившись, он разучил рассказ сам и прочитал его на творческом вечере Гриши. Тот пришел в восторг: «Лучше тебя, Валя, мой «Случай» никто никогда не читал!» Он не знал, что это единственное произведение, которое Гафт выучил наизусть. За всю свою творческую жизнь!

На смерть друга Гафт откликнулся так: «Гриша всегда приходил на все мои премьеры. И когда я его видел, то думал: «Сейчас, наверное, какой-то комплимент сделает». Мне нравилось с ним беседовать, потому что он говорил не просто хорошее, а то, что меня вдохновляло. И я иначе, чем с другими, с ним разговаривал, по-другому был свободен. Его присутствие помогало мне быть интересным в разговоре, быть может, и для себя тоже. С ним было легко, я видел, какими глазами он смотрел. С другим человеком иногда закрываешься, а с Гришей – наоборот, потому что он умел замечательно слушать и заведомо к тебе хорошо относился».

А Григорий Израилевич Горин (Офштейн) в свое время написал о Валентине Гафте: «Ну что за странная фамилия! Да и фамилия ли? Похоже на аббревиатуру. «ГОСТ… ГАБТ… ГАФТ…» Ломаю голову над приемлемой расшифровкой… ГЛАВНЫЙ АКТЕР ФАНТАСМАГОРИЧЕСКОГО ТЕАТРА… ГНЕВНЫЙ АВТОР ФИЛОСОФСКИХ ТИРАД… Нет, не то. Листаю словари. В русском словаре Даля слова «гафт» нет. Есть – «гафтопсель», то есть «парус над гафелем»… «Гафель» – «полурей над мачтой»… Что такое «полурей» – не знаю. «Полуеврей» – понятно, «полурей» – нет. Смотрю «Еврейскую энциклопедию». «Гафтара» – глава из Книги Пророков, читается по субботам и праздникам. Близко, но не то…

По-немецки «хафт» – «арест», по-английски «гифт» – «подарок»… Опять не то. Не «арест» он никакой и уж не «подарок» – точно.

Беру медицинский справочник. Какое-то слово по-латыни, похожее на сочетание «гафт», и пояснение: «ОСОБОЕ СОСТОЯНИЕ НЕРВНО-ПСИХИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ»…

Ну конечно! И как я мог сразу не догадаться? «Гафт» – не фамилия, а диагноз! Особое состояние организма, когда нервы обнажены и гонят через себя кровь, слова, мысли.

Я лично болен Гафтом еще с юности. Когда увидел его в спектаклях у Эфроса. Потом в «Сатире». Потом опять у Эфроса. Потом в «Современнике». Потом он меня уже преследовал всюду. Когда я вижу его на сцене, у меня начинает стучать сердце, слезятся глаза, мурашки бегут по коже. От общения с ним кружится голова, всякий разговор – шаг в безумие.

– Валя, как прошел вчерашний спектакль?

– Гениально, старик! Гениально! Первый акт я вообще сыграл на пределе возможного. Многие даже ушли в антракте, думали – конец! Но второй я сыграл еще лучше.

– При полупустом зале?

– Да нет, старик. Зал заполнился. Народ со сцены полез в зал, чтобы посмотреть. Спектакль я практически один заканчивал! – И сразу, без паузы: – Но вообще-то, старик, честно: я стал плохо играть. Растренирован. Не с кем же у нас работать. И пьеска эта, конечно, фельетон. Там нет глубины! Старик, напиши для меня. Я хочу играть в твоей пьесе.

– Валя, но вчера была тоже моя пьеса.

– Ну да. Я и говорю. Пьеса гениальная! Мы играем не то. И я стал плохо играть. Вот в кино сейчас сыграл здорово. По-моему, гениально. Видел мой последний фильм?

– Видел.

– Плохо я там играю. Потому что сценарий – дерьмо. Не твой случайно?

– Нет.

– Вот поэтому и дерьмо. А пьеса твоя гениальная. И та, что вчера играл. Ты только напиши ее, старик. Я сыграю. Я смогу.

Тут он прав. Он сможет, сможет свести с ума и сделать счастливым.

Я готов писать для него. Я болен Гафтом неизлечимо…»

Артист великий, многогранный,

Чего-то взгляд у Вас стеклянный.

Быть может, это фотобрак?

Но почему ж хорош пиджак?

Спустя годы Гафт добавил:

Ты, Игорь, в театре «Современник»

Играешь с первого же дня.

Нельзя сказать, что ты – изменник,

Нельзя сказать, что ради денег

Ты стал ведущим «Жди меня».

Но слух прошел среди коллег:

Он – и Артист, и Человек.

И этим надо дорожить.

Твой труд воистину полезен.

Артистом можешь ты не быть,

Но гражданином – будь любезен.

Игорь Владимирович Кваша о Валентине Гафте: «Я был секретарем приемной комиссии в Школе-студии МХАТ, когда среди абитуриентов появился смешной парень, очень высокий, худой, с короткой стрижкой, в красной рубашке и пиджаке как будто не с его плеча и с золотой фиксой во рту – как тогда говорили, «фиксатый». И было непонятно, то ли он полублатной, то ли просто стесняется, но мне показалось, что он очень талантливый и должен поступить. Поэтому я за него болел, подбадривал между турами, а он жутко трясся и очень стеснялся.

После окончания студии наши пути разошлись. А в 69-м году Олег Николаевич Ефремов пригласил Гафта в наш театр. Он, конечно, сложный человек. Но в этом и есть его сила – в его сложности. Этим он прекрасен – своей сложностью. Он как талантливый человек, как человек, у которого кроме ума особенно развита интуиция, очень точно видит и неожиданно вскрывает какие-то вещи, которые, может быть, кому-то видны, а кому-то не видно их вообще. В другом человеке, в людях, в предметах или в явлении.

Мне кажется, что в эпиграммах, в стихах это его качество ярко проглядывает. Потому что они всегда построены на неожиданности, на парадоксе, на каком-то совершенно не приходящем вот так сразу, не лежащем на поверхности сравнении. У него всегда под этим есть некая оригинальность мысли. И потому-то он пишет стихи и эпиграммы. Это не просто так, это тоже как-то выражает его.

О Рыба, чудо эволюции!

Тебя ел Моцарт и Конфуций,

Ел, кости сплевывая в блюдо,

Так чудо пожирает чудо!

Ну, как он это вдруг соединил? Чудо природы и чудо человеческого гения. Неожиданность мыслей, неожиданность сравнений. В нем, конечно, это сильное и прекрасное качество. Своей неординарностью он интересен многим людям не только на сцене, но и в жизни интересен тем, кто его знает. Неожиданный, иногда странный, иногда резкий, ну, всякий. Он очень многопланов в своих проявлениях. Именно это видят все, кто сталкивается с Валей даже на короткое время.

Я не думаю, что хорошо к нему относятся все. Его многие любят, но, наверное, многие и не любят. Потому что он человек резкий, острый, неудобный для благодушного общения. Тут могут быть и разные столкновения, и разные отношения. В театре, во всяком случае, в нашем, их определяет сцена, то, как актер играет. А так как Валя замечательный актер, даже те люди, которые его недолюбливают, все равно не могут относиться к нему равнодушно или просто плохо, потому что они видят: то, что он делает на сцене, это, безусловно, замечательно. У него не просто мастерство, а талант, большой талант».

Всегда играет одинаково

Актриса Лия Ахеджакова.

Так изначально выглядела эпиграмма. Говорят, что актриса обиделась и долгое время с коллегой не общалась. Сама Ахеджакова признавалась, что обиделась не она, а ее любимая мама. Как бы там ни было, автор потом добавил:

Великолепно! В самом деле

Всегда играет на пределе.

Нынешний вариант эпиграммы:

Нет, совсем не одинаково

Все играет Ахеджакова,

Но доходит не до всякого

То, что все неодинаково.

Необходимое отступление

Трудно себе представить нечто более диаметрально противоположное, нежели общественно-политические воззрения Гафта и Ахеджаковой. Первый – истинный патриот Отечества, государственник и стойкий защитник Русского мiра. Вторая, мягко говоря, клиническая «либерастка», фанатически воспевающая и защищающая всех врагов того самого Русского мiра. Если исходить из обывательских соображений, то более лютых врагов представить себе трудно. Тем не менее в театре «Современник» Гафт и Ахеджакова – лучший актерский тандем. А возможно, он лучший и во всей театральной Москве.

Лия Меджидовна Ахеджакова о Валентине Гафте: «Встретились мы впервые на телевидении, за кадром озвучивали картинки: он – мальчика, а я – девочку. Это было очень давно, год не помню. Мы были молоды, деньги зарабатывали, где придется. Потом встретились на радио, где писали уроки русского языка для каких-то африканских народов, может, Зимбабве. И вот я помню, что уже тогда он потряс меня, как бы это сказать, – требовательностью к себе. У него был текст: «Я робот, мне восемь лет». Мы уже все очумели, а он не давал больше никому делать свои дубли: то ему казалось, что его голос не тянет на восемь лет, то – что он не робот, а то – по-русски текст нехорошо звучит, и эти народы не смогут учить язык по такому произношению. Всего у него набралось около ста дублей! А мы, остальные, записывались с первого, реже со второго раза.

Когда я пришла в театр, меня срочно ввели в спектакль «Записки Лопатина» Симонова. Так получилось, что была всего одна репетиция, и вот спектакль. Пошла наша сцена, справа от меня – Марина Неелова, слева – Валя Никулин, а передо мной – Валя Гафт. По режиссерской задумке он должен был сидеть лицом к залу и вспоминать меня. Я – его воспоминание. Вдруг он отвернулся от зала и стал смотреть на меня. Когда Валя любит, он умеет и глазами любить, и эти глаза могут говорить и даже кричать. Как он смотрел на меня! Я ничего не забыла, весь текст сказала. Мне кажется, никогда в жизни я лучше не играла! Это мой дебют в театре, о котором я мечтала. Вот такое было с Гафтом первое настоящее партнерство. Но при всем при том Валя человек крайностей.

С ним бывает тяжело, когда он считает, что его партнер неправильно, неверно живет на сцене или не соответствует ему. В «Небесах обетованных» есть сцена, когда он говорит, что прилетят инопланетяне. И какой-то человек из массовки все время не подавал ему текст, какое-то одно слово. Первый дубль он сыграл на полной отдаче, замечательно, второй, третий… А тот все забывает сказать это нужное слово. Вдруг Валя развернулся к нему и говорит: «Тебя что, подослали ко мне? Провокатор! Я тебя сейчас убью!» Рассказывают, что однажды на телевидении сдавали спектакль, где играл Гафт, он вдруг схватил партнера за грудки, поднял вверх и закричал: «Ты будешь, сука, общаться?»

Галина Борисовна говорила: «В спектакле «Трудные люди» заняты очень трудные люди: Ахеджакова, Леонтьев, Кваша и Гафт». Когда мы репетировали, это был просто ужас какой-то: Валя меня изводил. Он говорил, что на такой женщине, как я, никогда не женился бы, а просто давно встал бы и ушел. Такой женщине… да он бы никогда не сделал предложение… (Это все от лица своего Лейзера.) И вот однажды перед генеральной он сказал: «Я не буду с ней играть, не буду, и все. Ничего не получится. Ничего!» Я даже перед репетицией заходила в храм и просила батюшку благословить, говорила, что гибну, меня партнер съедает. Попался батюшка, у нас там в Телеграфном, около театра, понимающий. Это было как раз после Пасхи. Вы представляете, он отстоял всю Пасху, а утром решил чайку попить. Входит заплаканная актриса и говорит: «Батюшка, благословите на репетицию, партнер заел». Он помолился за меня, благословил, успокоил. Я прихожу на генеральную репетицию, а меня просто трясет: опять скажет – я не буду с ней работать. Началась первая наша сцена – я прохожу за Валиной спиной, и вдруг он поворачивается в мою сторону и шепчет: «Лилек, хорошо. Я уже люблю тебя». И как-то подмигивает мне, лицо сияет, у него ведь безумно выразительное лицо.

Мне кажется, что внутри у Гафта есть тайная, но очень могучая струя страдания. Это видно на сцене, даже когда он шутит, – в этом его особый шарм. Гафт не всем удобен, вернее, очень неудобен, мы не общались иногда по нескольку лет, но на сцене, когда свет рампы отделяет нас от зала и партнер так близко, что я вижу все-все, начинается другой, актерский счет. На сцене вся фальшь становится видна, как будто ты с человеком пьешь чай, а он вдруг начинает играть. Когда Валя в кураже, я думаю: «Боже мой, ну какое мне выпало счастье видеть лучшие спектакли этого артиста!» Это ведь не каждый раз получается, не в каждом спектакле актер взлетает так мощно. Когда эти вот крылья его несут, у меня просто горло перехватывает: с одной стороны, оттого, что исчезает барьер между мной и вымыслом, с другой – вдруг мелькнет мысль: «Спасибо, что мне дано увидеть рядом, воочию, когда Бог вселяется в него».

Переосмысливая заново

Картины Элика Рязанова,

Скажу: талант его растет,

Как и живот, им нет предела,

Но вырывается вперед

Его талантливое тело!

Эльдар Александрович Рязанов о Валентине Гафте: «Когда еще писался сценарий «О бедном гусаре замолвите слово…», мне было ясно, что роль полковника Покровского предназначается для Валентина Гафта. Почему я видел в этой роли именно Гафта, я объяснить бы не смог. Чувствовал, что лучше его эту роль никто не сыграет.

Работая над «Гаражом», я обнаружил в Гафте нежную, легкоранимую душу, что вроде бы не вязалось с его едкими, беспощадными эпиграммами и образами злодеев, которых он немало сыграл на сцене и на экране. Оказалось, что Гафт – добрый, душевный, открытый человек. При этом невероятно застенчивый. Но у него взрывной характер. И при встрече с подлостью, грубостью, хамством он преображается и готов убить – причем не только в переносном смысле – бестактного человека, посягнувшего на чистоту и святость искусства.

Третья наша совместная работа состоялась в кинокартине «Забытая мелодия для флейты», где Валентин Иосифович изобразил чиновника «Главного управления свободного времени» Одинкова, которого перебросили на руководство культурой из армии. Сочно сыгранный Гафтом руководящий болван, солдафон, служака внес, как мне кажется, в нашу сатирическую ленту о бюрократах свою важную краску.

Не могу не поведать о нашем совместном труде в трагикомедии «Небеса обетованные». В этой ленте Валентин Иосифович сыграл хромого вожака бомжей по кличке Президент. Его персонаж – вызов конформизму.

Я люблю этого артиста, счастлив, что мы встретились в работе, и надеюсь на совместные труды в будущем.

Быть удостоенным эпиграммы Гафта, по-моему, большая честь. Ибо его внимание привлекают, как правило, талантливые люди. И вообще на Западе, к примеру, считается, что вершина популярности человека – это карикатура на него в журнале Time. И хотя сам Гафт, отвергая то, что ему приписывают, говорит: «Я не издательство, я всего лишь человек», – думаю, меру популярности деятеля искусства в какой-то степени определяют и его ядреные эпиграммы».

Ему бы в сборную по баскетболу,

Какой-то черт сидит в нем, бес,

Всего-то два вершка от полу,

А звезды достает с небес.

Гафт не единожды утверждал, что научил его сочинять эпиграммы именно Ролан Быков: «Мы были очень дружны, встречались с Роликом чуть ли не ежедневно. «Современник» находится через дорогу от его фонда, и я часто заглядывал туда. Считаю, лучшую эпиграмму на меня сочинил именно Ролан. Мы тогда снимались в картине о цирке, которая так и не вышла на экран. Однажды вечером сидели, выпивали, и вдруг Быков говорит: «Сейчас прочту, слушай. Буквально за пару минут написал:

Что такое Гафт,

Вряд ли кто поймет.

Гафт – это, наверное,

Факт наоборот.

Поразительная интуиция у Ролана была, собачья! Я действительно все и всегда делаю наоборот, не так, как надо. Хочу одно – получаю другое. Потом появились и другие эпиграммы на меня».

Ролан Антонович Быков о Валентине Гафте: «Валентин Гафт живет во мне как роскошное панно: в центре – сам, Его Великолепие, Гафт – гениальный актер и поэт, в гениальном черном фраке с потрясающей бабочкой и ослепительной хризантемой в петлице; слева – Гафт-самоед, больной и нервный, в окружении благородного Игоря Кваши и других самых близких, но все равно далеких друзей; справа – Гафт-культурист с рельефными бицепсами и большими глазами в окружении взвинченных женщин и проходящих жен; сверху – Гафт-Саваоф, мирный, светящийся нежной добротой, прощением и грустной мудростью; а внизу – Гафт в адовом огне собственных глаз, полный почти настоящего гнева и желчи. Тут он – конечное слияние Фауста с Мефистофелем, тут гений и злодейство совместились. Хотя гений – подлинный, а злодейство – придуманное, чтобы не было так больно жить. В этом секрет. Жить доброму и ранимому Гафту действительно больно. Не то такая жизнь, не то таков сам Гафт.

А еще я был на его юбилее, где он играл такие разные роли, а еще мы с ним заседаем в Академии дураков, там он однажды читал свои стихи, а еще мы с ним однажды сымпровизировали дуэль на стихах и эпиграммах. Счастье!

Да. Нынче истинный талант – наше единственное прибежище и спасение. Восхищайтесь талантливыми, храните их в своей душе, оберегайте их и любите, иначе жизнь наша пройдет на скотном дворе в хлеву золотого тельца. Любите Гафта!»

«Известия»: Помните: «Россия, слышишь страшный зуд: три Михалкова по тебе ползут». Что вы почувствовали, когда услышали про свою семью такое?»

Андрон Михалков-Кончаловский: «К таким вещам надо относиться как к смене погоды. Бессмысленно стараться, чтобы тебя любили. Почему Гафт сказал это о Михалковых? Он не сказал этого об Ивановых. Это говорит о том, что Михалковы занимают определенное место на этой земле – и это кого-то раздражает. Ну что же поделать – это его проблема. А нас гораздо больше, чем трое, и будет еще больше, надеюсь. Сейчас вот уже мой Петька ползает. Мы – заметная фамилия и в этом государстве, и в этой культуре. Мы уже остались в истории не только благодаря мне и Никите, я говорю о папе и Петре Кончаловском».

Никита Михалков: «У меня в фильме «12» снимались: Сергей Маковецкий, Роман Мадянов, Виктор Вержбицкий, Алексей Горбунов, Михаил Ефремов, Юрий Стоянов, Сергей Арцибашев, Сергей Гармаш, Алексей Петренко, Сергей Газаров, Валентин Гафт. Двенадцатый заседатель – я сам. Все актерские попадания – в «десятку», ни в ком я не промахнулся. Кстати, не отказался от идеи спустя время сыграть этим же составом спектакль «12». Скажем, на арене баскетбольного Дворца ЦСКА. Думаю, антреприза будет ломовая. То, что актеры на картине подобрались театральные, помогало, мне не приходилось подолгу объяснять, что такое репетиции и как они важны. Иногда мы засиживались до четырех часов утра, люди, конечно, валились с ног, зато сколько находок обнаружилось в атмосфере коллективного творчества! Играли весело, азартно, импровизировали бесконечно, легко соглашаясь выходить за рамки образов, к которым привык зритель. Случались по-человечески трогательные моменты. Валентин Гафт приезжал после вечернего спектакля, шел в съемочный павильон и оставлял букеты в моей машине, прося водителя: «Передай потом Сергеичу». Звезда, большой артист, как ребенок, радовался нашей совместной работе. И я был счастлив от встречи с ним и со всеми остальными».

Одна из самых известных в стране эпиграмм Гафта написана его очень близкому, едва ли не самому близкому другу Олегу Табакову:

Чеканна поступь, речь тверда

У Лелика у Табакова.

Горит, горит его звезда

На пиджаке у Михалкова.

Когда Олега Табакова назначили главным режиссером МХАТа, Валентин Иосифович опять откликнулся:

Жизнь – испытание, проверка.

Олег не курит и не пьет.

Но вот прибавил к «Табакерке»

Ликеро-водочный завод.

А к шестидесятилетию друга написал:

Худющий, с острым кадыком,

В солдаты признанный негодным.

Он мыл тарелки языком,

Поскольку был всегда голодным.

Теперь он важен и плечист,

И с сединою благородной,

Но как великий шут, – артист

Оближет снова что угодно.

И вновь, уже в который раз,

Как клоун перекувырнется,

Чтоб не узнал никто из нас,

Где плачет он, а где смеется.

Он августовский, он из Львов,

В нем самых странных качеств сговор.

Он сборник басен, он Крылов,

Одновременно – Кот и Повар.

Все от Олега можно ждать:

Любых проказ, любых проделок,

Он будет щи еще хлебать

Из неопознанных тарелок.

Олег Павлович Табаков о Валентине Гафте: «Среди моих однокурсников были: Галя Барышева, преподающая сейчас в ЛГИТМиКе, Майя Менглет – первая красавица курса, девушка с глазами поразительной глубины, нервная и ломкая, вокруг которой всегда возникало оживление и напряжение мужских сил, покойный ныне Вовка Паулус, с которым мы вместе работали в «Современнике» первых лет, Валя Левенталь, игравшая в БДТ, Витя Рухманов – артист Театра сатиры, Игорь Задерей, работающий ныне в Новосибирске, Валя Кузнецова, руководившая культурным фронтом в Севастополе, Эмиль Лотяну, переведенный после второго курса во ВГИК (причины перевода уточнять не буду), Толя Кириллов, очень смешно пародировавший Топоркова (я специализировался на Массальском и Цареве), и, конечно же, любимый мною, долговязый и тонконогий, смешливый уроженец Матросской Тишины Валя Гафт. Он стал одним из моих первых друзей в Школе-студии. У него тогда было столько волос, что хватило бы на троих. Волосы были везде, но на голове – просто заросли какие-то. На первом курсе Гафт запомнился мне гнусовато-задушевным исполнением отрывка из «Василия Теркина». Читал всерьез, а было смешно. Мы с Валей вообще всегда смеялись без устали. Иногда над педагогами, а порой без существенного повода. От полноты бытия. Для этого не требуются анекдоты. А потом некоторое время оба были влюблены в Майю Менглет. Соперничали без крови. Иногда я подводил его немного – разыгрывал. На прогоне дипломной мелодрамы «Деревья умирают стоя» Алехандро Касоны, отыграв свой эпизод в роли сеньора Бальбоа, Валя должен был выйти со сцены. А я держал дверь изнутри – крепко, изо всех сил. Когда он понял, в чем дело, то заржал, а режиссер спектакля Александр Михайлович Комиссаров – маленький человечек, прославившийся исполнением роли клоуна в фильме «Цирк» и очень смешно говоривший свои реплики в мхатовской «Школе злословия», – закричал: «В чем там дело?» Валя меня не выдал. Ничего лучшего не придумав, сказал: «А это я на вас, Александр Михайлович, вообще без смеха смотреть не могу». После чего был вызван к ректору и чуть не отчислен».

Мне в жизни повезло хорошо знавать Олега Павловича. Даже книгу я написал о нем «Олег Табаков и его семнадцать мгновений». Есть в ней кое-что и о нынешнем моем герое. Только не стану сам себя цитировать, а лучше расскажу читателю об одном происшествии в театре «Современник», которое, если подумать, могло случиться только с этими великими актерами.

Олег Павлович слыл великим гурманом, понимающим толк в еде и любящим ее. Однажды в обеденный перерыв он решил поесть по полной программе и припас для этого всякие закусочки, изысканный супчик Consommé, второе, десерт, компот… И тут по трансляции раздается голос помрежа: «Олег Табаков, на сцену!» Лицо артиста превратилось в сплошное разочарование. Что лучше всех заметил Валентин Гафт, быстро присевший за столик Табакова. Олег Павлович на какое-то мгновение растерялся: не выполнить команды помрежа нельзя. Но если оставить еду на столе, то Гафт же ее сметет всенепременно. И тут Табакова осенило. Со своей милой улыбкой Кота Матроскина он обратился к коллеге:

– Валя, мне надо бежать на сцену. Там у меня всего пара реплик, и я скоро вернусь. Но чтобы тебя мой шикарный обед не соблазнял, я так, на всякий случай: тьфу, тьфу, тьфу! И он плюнул в каждую из своих тарелок и в компот!

Гафт натурально возмутился:

– Олег! Ну что ты себе позволяешь, право слово? Разве можно столь неинтеллигентно вести себя в приличном обществе. Тут, между прочим, люди обедают. А ты расплевался, как босяк в кабаке. Нельзя так! Тьфу, тьфу, тьфу!

Теперь уже он плюнул в каждую из тарелок Табакова. Подумав, – и в компот. Тот хохот наверняка был слышен даже в зале.

Сейчас в театре «Современник» Галина Волчек и Валентин Гафт – самые возрастные и умудренные члены творческого коллектива. Вместе они больше сорока лет. Вот самая первая эпиграмма на коллегу:

В ней, толстой, совместилось тонко:

Любовь к искусству и комиссионкам!

В 1975 году Волчек поставила спектакль по пьесе Михаила Рощина «Эшелон». Гафт откликнулся:

Не с чемоданом, не с вагоном,

В Америку – так с «Эшелоном».

Уж вывозить – так «Эшелон».

Зачем иначе нужен он?

Потом Галина Борисовна решила поставить в «Современнике»… «Войну и мир»! И получила от Валентина Иосифовича:

Санаторий «Сосны»

Убежав от взглядов косных,

Книжку протерев до дыр,

Прочитала Галка в «Соснах»

Девять букв – «Война и мир».

1982 год. Галина Волчек ставит спектакль «Три сестры» по Чехову, возможно, лучшая ее режиссерская работа. Гафт по достоинству оценил творческий успех коллеги:

А завтра их уже не будет —

К утру погаснут фонари,

О них расскажут как о чуде,

А было их всего лишь три.

Страдать, терпеть, молчать, не плакать,

Не врать себе, другим не врать,

Терпеть в жару, в мороз и слякоть,

Не зная для чего, но знать…

Все будет выпито и смыто

Волною от ушедших барж.

Уходит полк, стучат копыта,

А сердце разрывает марш.

В последний раз успеть проститься…

Прощание как приговор.

Взметнулись в небо словно птицы

Три силуэта трех сестер.

Галина Борисовна Волчек о Валентине Гафте: «Гафт – это отдельная планета на небосклоне. Сказать о нем, что он большой актер, – это мало. Сказать, что он большой поэт, – это много, а может быть, и мало. Одним словом, он Личность, которую трудно разгадать, и тем он интересен. По крайней мере, мне за более чем сорок лет нашей совместной работы так и не удалось распознать великую природу его таланта. Но при этом он – чрезвычайно сложный человек. Во время репетиций и даже накануне выпуска очередного спектакля он всегда выбирает себе жертву. И это не случайность. Такова, очевидно, его актерская природа – без этого у него не получится роль. Он начинает дергать партнера: «Не так! Не то!» У него появляется злой глаз, который неотступно следит за каждым твоим вздохом. На «Вирджинии» такой жертвой оказалась я. Сколько стоило мне сил, нервов выйти на премьеру. Я понимала, что у Гафта будет все в порядке, но сама появилась на сцене словно голая. Думала больше, как преодолеть его воздействие. Разве это не ложилось на роль? Речь же не о взаимоотношении героев. Они действительно находятся в непрерывной борьбе, пикируются, ловят друг друга на слове, у них тяга и отталкивание одновременно. Но я говорю о взаимоотношениях партнеров, когда одному, то есть мне, приходится преодолевать неприятие другого. Это уже никак не по роли. Марта, по Олби, должна любить Джорджа, а я, зажав себя в кулак, думала, как забыть о ненависти и страхе, что вызывал во мне Гафт. Только на десятом, пятнадцатом спектакле я начала приходить в норму и могла играть так, как хотела еще накануне премьеры. И тогда же решила: до конца дней своих не выходить на сцену в новом спектакле с Гафтом. А после постановки «Плахи», когда он на пятом-шестом спектакле нашел повод уйти с главной роли и вся моя многомесячная работа могла пойти псу под хвост, к этому решению добавилось еще одно: никогда больше не ставить с ним новых спектаклей. Пусть работает с другими режиссерами – есть же они в нашем театре. И вот вам вся моя последовательность: недавно читала труппе новую пьесу, действующих лиц мало, но одна роль словно специально написана для Вали. И он тоже почувствовал это. Начались бесконечные звонки, разговоры. Как будто ничего не было. И я, наверное, сдамся, хотя никаких гарантий, что на этот раз все закончится хорошо, нет.

У нас в коллективе так: одни любят Гафта безоговорочно, другие – с оговорками. Но те и другие солидарны в одном – Валя всегда может сказать правду в глаза. Он – из тех, кого называют совестью коллектива. Конечно, терпеть его тяжело. Но я его очень люблю, ценю и прощаю обидчивость, которая стоит за этим чудовищно тяжелым характером».

Чего не сделаешь за стольник,

Чтоб овладеть теплом сердец,

Был даже чайником Ярмольник,

Но унитаз – его венец.

«В связи с болезнью народного артиста России Валентина Гафта вместо него на благотворительном вечере Волжской картинной галереи 21 марта 2014 года выступит артист театра «Современник» Леонид Ярмольник. Ранее стало известно, что актер Валентин Гафт был госпитализирован в реанимацию Боткинской больницы в Москве с экстренной хирургической патологией.

Гости вечера смогут осмотреть экспозицию «Шедевры русского реализма из собрания Волжской картинной галереи», в которую вошли работы ряда авторов, в их числе – Константин Горбатов, Аполлинарий Васнецов и Владимир Стожаров. Выставка разместится в фойе театра. На средства, полученные от продажи билетов, в галерее будут организованы бесплатные посещения мероприятий и выставок для всех категорий населения». (Из сообщения ИТАР-ТАСС.)

Леня Ярмольник – мой старый приятель. Мы с ним, конечно, пуд соли не съели, но откушали ее изрядно. В 1994 году Леня отказался от звания заслуженного артиста России. Честно говоря, я подумал тогда, что дружок, как говорится, выпендривается. Но спустя десять лет он не принял и звания народного артиста России. И это был уже отнюдь не эпатаж, рассчитанный на потребу определенной публики, – это была своя позиция.

Леонид Исаакович Ярмольник о Валентине Гафте: «Гафт для меня во многом образец. В творческом отношении к нашей непростой профессии, в отстаивании собственных принципов, наконец, просто в бытовом его поведении. У него есть личностной стержень. Этим он меня привлекает и покоряет. На сцене он – Мастер с большой буквы. В эпиграммах своих – виртуоз, рядом с которым поставить-то и некого. Вот сколько у него тех самых эпиграмм – 150–200? И ни одна не написана о никому не известном Имяреке. Нули его не интересуют. Ибо нуль на что ни множь – нуль и получишь. Эпиграмма на азм есмъ грешного ушла в народ. И, если откровенно, я этим горжусь».

Валентин Иосифович Гафт об эпиграммах: «Однажды я разрешил одному приличному человеку издать книжку моих эпиграмм. Открываю ее потом, а там, боже мой, мне приписывают такое! Плохие, нехорошие эпиграммы, обидные. Например, про Ирину Муравьеву. Это не мое! Эпиграмма – серьезная тема. Она может искалечить человеку жизнь. Вот был такой граф Воронцов Михаил Семенович. Отличный генерал, замечательный человек. О нем в народе сложили пословицу «До Бога высоко, до царя далеко, а Воронцов умер». А Пушкин Александр Сергеевич написал о нем:

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

Что-то там, видимо, произошло между ним и графом. Женщина была замешана. И вот такой остался след в истории.

Еще хуже дела обстоят с другим графом – Алексеем Андреевичем Аракчеевым. Выдающийся государственный муж, он служил аж трем русским венценосцам: Павлу I, Александру I и Николаю I. Пушкин же его «припечатал»:

Всей России притеснитель,

Губернаторов мучитель

И Совета он учитель,

А царю он – друг и брат.

Полон злобы, полон мести,

Без ума, без чувств, без чести,

Кто ж он? Преданный без лести,

Бляди грошевой солдат.

(«Без лести предан» – девиз аракчеевского герба. Под «блядью» имеется в виду Настасья Минкина – дворовая девка, любовница Аракчеева. Последняя строка – отсыл к популярной в то время скабрезной песне «Солдат бедный человек». – М.З.)

Слава богу, к великой чести нашего гения, он впоследствии кардинально пересмотрел свое мнение об Аракчееве. Отзываясь на кончину графа, Александр Сергеевич писал жене: «Об этом во всей России жалею я один – не удалось мне с ним свидеться и наговориться».

Для меня эпиграмма – это, как правило, признание в короткой форме, очень точное попадание в то главное, что, на мой взгляд, есть в человеке. Когда-то Ие Саввиной я написал: «Глазки серо-голубые, каждый добрый – вместе злые». Кто-то, возможно, обиделся бы, а она полюбила мою эпиграмму. Сама признавалась.

Как-то мне прислали такой научный трактат: «Исследование эпиграмм Гафта». Удивительно, но там обсуждается много такого, чего я никогда не сочинял. Мерзость про мушкетеров, к примеру: «Прокакали, прокакали…», которая мне приписывается и в которой Боярского называют «хриплым евреем». Я в жизни таких слов не произносил. И про Безрукова не писал. Все это пишут за меня. Я читаю и думаю: боже мой, а если бы я это про себя услышал!

Про Михалковых уже устал оправдываться. Подобная эпиграмма была написана в конце XVII века или, может, в начале XVIII века, но фамилия там была совсем другая. Она существовала до меня, и я к ней совсем не прикасался, даже не переделывал. А у меня, к слову, очень хорошие отношения со всеми тремя Михалковыми. С Сергеем Владимировичем были просто отличные отношения. Никита однажды сказал: «Даже если бы ты и написал такое, меня это совершенно не волнует – я тебя люблю не за это».

Иногда мне говорят: «Какой ты злой». Но эпиграммы и должны быть острыми, колкими. Не потому, что я лучше, а они – хуже, упаси боже так думать! При том, что действительно злые эпиграммы, которые мне приписывают, на самом деле не мои.

Все или почти все мои эпиграммы появлялись вдруг, неожиданно. Как, например, однажды родилась эпиграмма на Михаила Барышникова:

Гастролировал балет.

Все на месте, Миши нет.

Оказалось – он на месте.

Остальные просто вместе.

И сразу у локального, в общем-то, события появляется другой объем. Но специализироваться на эпиграммах я не собирался и не собираюсь. Это все старые-старые дела. Тем более я не собираюсь писать эпиграммы на молодых актеров. Я мало что знаю про них, это другое поколение, и мне не за что зацепиться. То, как они играют, над этим нельзя ни смеяться, ни восхищаться. Конечно, можно посмеяться над какой-то штукой, которая случилась, но это неинтересно».

Вместо послесловия – максимы Валентина Гафта

«Сказать, что счастья нет, вроде как нельзя. Но единого понятия все-таки не существует: каждый вкладывает в это слово что-то свое. Общее разве что в попытках забыть собственные недостатки и неудачи».

«Жизнь дается человеку не только для того, чтобы он радовался. Он должен понять. И бывают ситуации, когда думаешь: «Лучше бы этого и не было. Зачем я родился?»

«Чем больнее бьет жизнь, тем собраннее становишься. В трудную минуту приходится зажимать волю в кулак».

«Надо встретить учителя, который поймет и примет тебя. Если он найдет источник и сообразит, куда его вывести, это обернется удачей. Правда на сцене должна быть убедительной и исходить от темперамента актера».

«Хороший артист – не тот, кто играет, а тот, кто угадывает сущность героя. Находит в себе то, что помогает влезть в чужую шкуру. Изображать ничего не надо: чтобы примерить чужой характер, нужно перекопать свой, найти совпадения и переставить акценты, а главное – подготовить нервы к работе».

«Перед выходом на сцену всегда становится страшно, особенно на первых спектаклях, премьерных. Лучше не размышлять о том, куда ты ныряешь, а думать, как сказать первые два слова».

«Профессия актера интересна не только на сцене. Артист настроен на обостренное восприятие, если он заложил в себе зерно и основу роли. Тогда то, что случайно услышал или увидел, приобретает гораздо больший смысл, понятный только тебе».

«Если человек выбрал не ту профессию, это понимают все вокруг, кроме него самого. Очень тяжело иметь дело с теми, кто пошел по ложному пути. А ведь они требуют, они недовольны, начинают всех ненавидеть и становятся несчастными на всю жизнь».

«Добиться успеха помогают Бог и талант. Например, ушедший великий артист Богдан Ступка разгадывал тайны своей души и в этот момент потрясал зрителя ощущением. Не словами, а тем, что им предшествует. Это Божий дар, надо с таким родиться».

«Артист должен делать свое дело и исчезать. Вертинский мазал лицо белой краской и так выходил на сцену, чтобы его никто не узнавал. Артист – это необязательно тот, в кого тыкают пальцем на улице».

«У меня не стоит вопрос заработка денег. Мне как-то неловко говорить о деньгах до обсуждения моей работы. Но приятно, когда совпадает, и мы с работодателем понимаем друг друга. Это бывает нечасто».

«Ужасно, когда человек хочет то, чего не может. В моей пьесе «Сон Гафта» товарищ Сталин говорит про одного довольно сильного партийного деятеля: «Вот так придет ко мне, доложит, все подведет, все подытожит, и лишь одно меня тревожит: он хочет то, чего не может».

«Тяжело разговаривать с людьми, которые считают себя умниками-философами. Все они знают, умеют говорить, притворяться, быть как бы правдивыми. Они говорят, говорят, у них есть поклонники – такие же. Это становится профессией. Их много на телевидении, радио, в политике».

«Власть – трудная профессия. Там ошибки и неправильные решения приравниваются к ошибкам хирурга, который делает сложнейшую операцию».

«Я люблю страну, в которой живу, хотя у многих здесь жизнь нелегка. Мне никогда не хотелось уехать. Что такое страна? Это язык, люди, взаимопонимание, и мне дороже мой родной некомфорт. Я здесь родился».

«ТЕПЕРЬ УЖЕ ОЩУЩАЮ ВНУТРЕННЮЮ СВОБОДУ. С ГОДАМИ ОНА ПОЯВИЛАСЬ».

«Можно всю жизнь любить одного человека. Только смотря какого. «Роман – любовь, но очень редко/ Читать не скучно до конца./ Любовь – короткая заметка,/ Но все зависит от чтеца».

«Пока человек влюблен, он во многом не отдает себе отчета. Он совершает чудеса. Хорошим кажется то, что потом станет ужасным. А вот ужасное никогда не превратится в хорошее».

И последнее, чем мне бы хотелось поделиться с теми своими дорогими читателями, которые дошли со мной до этого места и которым я бесконечно благодарен от лица до сырой земли. Фамилия моего героя действительно необычная. Многие пытались и пытаются ее расшифровать, истолковать. Частично эти усилия разных людей представлены и в данной рукописи. Но никто не обратил внимание на потрясающее поэтическое созвучие фамилии ГАФТ с немецким словом KRAFT. А перевод таков: Die Kraft – сила, усиление, мощь, энергия.

У меня все. А моему герою и моим дорогим читателям – добра, благополучия и здоровья!

Автор

В этой рукописи использованы:

«Стих и эпиграмма». Валентин Гафт совместно с художником Н. Сафроновым.

«Я постепенно познаю». В. Гафт.

«Жизнь – театр». В. Гафт в соавторстве с Леонидом Филатовым.

«Сад забытых воспоминаний». В. Гафт.

«Стихотворения, воспоминания, эпиграммы». В. Гафт.

«Тени на воде». В. Гафт.

«Стихотворения. Эпиграммы». В. Гафт.

«Красные фонари». Составитель – В. Краснопольский.

Благодарю за помощь коллегу Ирину Павлюткину (Юмашеву).

Content

Михаил Захарчук
Гафт и Остроумова. История любви

Вместо предисловия

Часть 1 Детство на улице Матросская Тишина

Семья

Война

Кино

Двор и окрестности

Предощущение театра

Шахматы

Люди, помогавшие мечте

Театр оперетты

Моргунов

Круглов

Андроников

Столяров

Школа-студия МХАТ

Мгновенья первых ролей

Ромм

Барнет и Алейников

Часть 2 Комедии и драмы Валентина Гафта

Завадский

По волнам столичных театров

Счастливая гавань по имени «Современник»

Гафт за рампой «Современника»

Часть 3 Гафт на экранах отечественного кино

Главные роли Валентина Гафта в кино

Благодарные зрители о любимом актере ГАФТЕ

Часть 4 Любовь и Гафт

Освещена лучом святым

Часть 5 Уникальные эпиграммы Гафта

Необходимое отступление

Необходимое отступление

Вместо послесловия – максимы Валентина Гафта

В этой рукописи использованы: