Захарчук Михаил Александрович

11 звёзд Таганки

Как я штурмовал «театр свободы внутри тюрьмы». Вместо предисловия

Для начала позвольте, любезный читатель мой, напомнить вам некоторые справочные прописи. Так сказать, для ориентировки. Московский театр драмы и комедии был основан в 1946 году. Руководил им Александр Плотников. В труппу вошли несколько десятков воспитанников московских театральных студий. Наиболее известным среди них считался Готлиб Ронинсон. Никаких лавров у столичной публики тот драматический коллектив не стяжал. Более того. В начале 1960-х годов он оказался одним из наименее посещаемых театров Москвы и Подмосковья. Осенью 1963 года в театр назначили директором Николая Дупака – фронтовика, инвалида Великой Отечественной войны, ведущего актёра и секретаря парткома театра имени К.С.Станиславского. Ему предстояло вытащить труппу из глубочайшей творческой, а, заодно, и финансовой пропасти. Проблему руководство от культуры даже очертило так: «Не справитесь, Николай Лукьянович, с партийным поручением – мы театр этот закроем». То есть, ежу понятно, что нужны были меры экстраординарные. И Плотникову пришлось уйти в отставку. На должность главного режиссёра Дупак пригласил Юрия Любимова, который играл в Театре имени Вахтангова. К захватывающим подробностям этой, без преувеличения, исторической встречи двух «фундаторов» – основателей театра – мы ещё не раз вернёмся. Пока что отметим главное. Именно Дупак разглядел в довольно посредственном актёре Любимове режиссёрские задатки. Именно Николай Лукьянович добавил к прежнему наименованию театра красноречиво-уточняющее «на Таганке». Именно он придумал, нарисовал и, главное, утвердил «в инстанциях» эмблему театра – красный квадрат с черными словами по периметру: «Московский театра драмы и комедии на Таганке», ставший театральной легендой всего Советского Союза. Именно этому «Театру на Таганке» в нынешнем, 2019 году, исполняется 45 лет.

В жизни автора сих строк Таганка не просто московский театр – Атлантида моей молодости, воспоминания, слаще которых могут быть разве лишь времена рождения собственных детей и внуков. Скажу больше. Многие творцы из этого уникального драматического коллектива: В.Высоцкий, Н.Дупак, З.Славина, Ю.Любимов, В.Золотухин, В.Филатов, Л.Ярмольник, А.Васильев, Н.Губенко, Б.Хмельницкий, В.Смехов самым серьёзным образом повлияли на моё мировоззрение, на то, что нынче модно именовать менталитетом. К воспоминаниям об этих и некоторых других актёрах Театра на Таганке я сейчас и приступаю. И помоги мне, Господи, быть, елико возможно, честным в тех воспоминаниях.

* * *

В конце семидесятых учился я в Военно-политической академии имени В.И.Ленина. Командование вуза делегировало меня во Всероссийское театральное общество (ВТО). Почтенную артистическую организацию тогда возглавлял народный артист СССР, художественный руководитель Малого театра, Герой Социалистического Труда Михаил Иванович Царёв. Он и его ближайшие помощники директор Дома актеров ВТО имени А.А.Яблочкиной Александр Моисеевич Эскин и его заместитель Мария Вениаминовна Воловикова очень хорошо ко мне относились. И часто давали весьма ответственные поручения, от которых я никогда не отказывался. Наоборот, выполнял их с радостью и со старшинским рвением. Одно из них – наладить творческие связи с Театром драмы и комедии на Таганке – поначалу показалось мне делом почти что плёвым. Суть его такова. В Секции зрителей при ВТО тогда существовали творческие бригады во всех столичных театрах. В Большом театре их насчитывалось даже две: балетная и оперная. Кроме театра на Таганке. Главный режиссер коллектива Юрий Петрович Любимов принципиально и вызывающе конфронтировал не только с партийно-советскими органами, которые действительно временами чинили ему определенные препятствия и неудобства в сценической работе, но и со всеми творческими общественными организациями столицы. ВТО Любимов ненавидел почти лютой ненавистью, и я даже не знаю за что конкретно. Но факт тот, что он рассматривал всё наше театральное сообщество, как сборище оголтелых престарелых попрошаек, озабоченных одним единственным устремлением: любыми путями добиться от него, Любимова, драгоценных билетов и контрамарок на его же любимые, драгоценные и неповторимые спектакли. И поэтому категорически отказывался с нами сотрудничать.

Справедливости ради замечу, что отчасти в своих заблуждениях Любимов был недалёк от истины. Билеты «на Таганку» в театральном мире столицы в те достославные годы очень напоминали по весу и значимости английские фунты стерлингов в мире финансовом. Во всяком случае, в городские театральные кассы они попадали чрезвычайно редко, почти случайно, а на черном рынке стойко ходили в соотношении: рублевый билет отдавался за сто номиналов. С учетом того незамысловатого обстоятельства, что минимальная зарплата уборщицы в стране составляла 67 рублей, можете себе представить, как высоко котировались спектакли на Таганке. Многажды мне лично доводилось наблюдать, как люди отдавали за билеты болоньевые плащи – писк тогдашней моды, портативные радиоприёмники и прочий дефицит. Практически на каждый вечерний спектакль к Таганке стягивались дополнительные наряды милиции. А когда шли особо популярные вещи, типа «Гамлета» или «Мастер и Маргарита» – подтягивалась даже милиция конная. И вот мне предстояло наладить с этим «рассадником свободомыслия», с этим «театром свободы внутри тюрьмы» (очень многомерное, доложу вам, полифоническое определение) деловые и творческие контакты. Был я в ту пору молод, не дурен собой, амбициозен и вместе с тем по провинциальному наивен. Казалось, если меня уважаемое руководство ВТО «обличило столь весомым общественным доверием», то куда же он денется, этот чудак Любимов со своим примитивным театриком. Святая простота!

Штурм в лоб крепости, а именно попытка о чём-то договориться с главным режиссером, – с треском провалился: Любимов сказал мне, что не намерен принимать от ВТО посланцев, буде они даже генералами. «А вы всего лишь старший лейтенант. Так и передайте своему руководству: не станет Таганка с ним сотрудничать ни за какие коврижки». Мне, военному человеку, не оставалось ничего другого, кроме как заняться длительной осадой скандального театра. Громадную, просто-таки неоценимую помощь в этом деле мне оказала замечательная, чудная, обворожительная женщина и неординарная актриса Зинаида Анатольевна Славина. Она почти за руку меня всегда брала и отводила на встречу с тем или иным своим коллегой. А после неудачной попытки пообщаться с метром Любимовым, я обратился к директору театра Николаю Лукьяновичу Дупаку. Земляк оказался хоть и намного приветливее, дипломатичнее, нежели «ЛЮП», но всё равно, сославшись на занятость, отправил меня к своему заместителю Анатолию Афанасьевичу Кислицкому. Тот меня перенаправил к Юрию Беляеву, Борису Хмельницкому, Вениамину Смехову и Борису Глаголину. Кто из них был в парткоме, кто в профкоме, а кто в комсомольской организации, ей-богу, сейчас уже не упомню. Да это и не суть важно. Всё равно никто и ничем конкретным мне не помог. Мы, как правило, мило чирикали. В основном не служившие ребята живо интересовались армейскими делами и особенно фольклором, в котором я был докой. Однако воз оставался «и ныне там». Пётр кивал на Ивана, Иван на Петра, а дело с организацией творческой бригады Секции зрителей ВТО при театре на Таганке не двигалось ни на йоту. Никто и ничего там отродясь не решал без ведома и согласия Любимова. Бывший на ту пору администратором театра Валерий Павлович Янклович оказался гораздо честнее в своей прагматичности, чем артисты-общественники. Он мне так прямо и заявил:

– Ты, старлей, особо-то не обольщайся. У нас ведь существует железное правило, Любимовым, кстати, установленное и Дупаком всячески поддерживаемое: предметно разговаривать лишь с теми людьми, кто театру в чём-то помогает или в перспективе может быть полезен. Всякая благотворительность и бескорыстие здесь и на хрен никому не нужны. Отсюда вывод: желаешь чего-то добиться – прояви себя. Если хочешь, дам тебе первое поручение: проведи в своей академии выступления наших артистов через общество «Знание». Деньги ребята получат плёвые, но всё равно это кой-какой для них приварок.

Пораскинув мозгами, я согласился. Пошёл в политотдел академии, наобещал там комиссарам с три короба, и вскоре таганковцы Наталья Сайко, Иван Дыховичный, Дмитрий Межевич и Леонид Филатов выступили в клубе академии с тематической программой: «Советская и русская поэзия и её влияние на творчество актёра». Конечно, мне хотелось другой программы: «Артисты театра на сцене и в жизни», где выступал Высоцкий. Но дарёному коню ведь в зубы не смотрят. И я не стал заглядывать. За это мероприятие Кислицкий выдал мне десять контрамарок на спектакль «Товарищ, верь!» и пять на «Доброго человека из Сезуана». Ими я и отчитался на заседании бюро в ВТО. И все поняли, что, несмотря на жуткие, драконовские условия, царящие в «любимовской вотчине», старлей Захарчук все же продолжает тихой сапой рыть подходы к горделивой крепости Таганки. И вот тут не было бы счастья, да несчастье мне существенно помогло.

Амбициозному Любимову и не менее деятельному Дупаку со временем стало тесно в старом театральном здании, где зрительный зал имел всего лишь 700 мест. Решено было строить новое. С немалыми потугами руководство театра пробило решение городских властей и документацию на снос почти целого квартала ветхих строений для возведения театрального комплекса. Попутно в Финляндии были заказаны стулья для зрительного зала. Финны, известно, народ аккуратный. В указанный срок они отгрузили в СССР по адресу театра на Таганке несколько сот стульев, сбитых в секции. Но наше строительство очага культуры просто по определению должно было превратиться в долгострой и оно им благополучно стало. Стулья сгрузили в подвал жилого дома. Принадлежал тот подвал какой-то московской фабрике, по-моему, чулочной. Прошло пять лет. Директора фабрики то ли уволили, то ли даже посадили. Новый руководитель начал обходить свои владения. Увидел стулья и обрадовался. Приказал срочно заменить ими старые в фабричном клубе. Дальше случился курьезный диалог, который впоследствии таганковцами живо обсуждался как легенда:

– Извините, товарищ директор, – говорит секретарь парткома предприятия, – но это стулья не наши, а Театра на Таганке.

– А что, разве есть такой театр? По-моему, на Таганке только тюрьма.

– Ну, как же, там еще Высоцкий играет!

– Какой такой Высоцкий?

Короче, подал директор – профан в театральных делах – жалобу в арбитражный суд, и тот постановил: в течение 24 часов стулья из подвала убрать. В противном случае они переходят во владение фабрики. Весь коллектив театра, начиная с Любимова и кончая вахтершей, на служебном входе жутко пригорюнился. Кроме всего прочего, деревяшки те в плюшевой обшивке были оплачены валютой! А это уже попахивало скандалом международным и даже политическим. И тут появляюсь я, весь в зелёной форме, и говорю, как тот мультяшный Карлсон: «Спокойствие, граждане, только спокойствие!»

Если же кроме шуток, то свой элегантный экспромт я довольно тщательно подготовил. Был у меня на ту пору знакомый командир строительной части полковник Виктор Николаевич Новиков. У него я выпросил на день роту солдат. А в дирекции театра заявил: если вы мне обеспечите два большегрузных автомобиля, то за световую субботу я все стулья доставлю в только что выстроенную, ещё без окон и дверей коробку театра. Что и сделал. И сразу же стал в театре уважаемым старшим лейтенантом, с которым все почтительно здоровались, как с полковником. Дупак на очередном совещании охарактеризовал мои действия, как «неоценимую помощь театру». Говорят, даже Любимов одобрительно обо мне отозвался, но контактов у нас по-прежнему не наблюдалось. Заходил я после случившегося «подвига» в театр уже только через служебный вход. И вообще стал в коллективе своим человеком. И не раз слышал за своей спиной: «Это самый Захарчук, что стулья спас». Тогда же я впервые пообщался и с Высоцким. Но подробностей нашего первого разговора не помню…

Владимир Высоцкий

«Мы успели, в гости к Богу

Не бывает опозданий,

Так что ж там ангелы поют

Такими злыми голосами.

Или это колокольчик

Весь зашёлся от рыданий,

Или я кричу коням,

Чтоб не несли так быстро сани.

Чуть помедленнее кони,

Чуть помедленнее,

Умоляю вас вскачь не лететь.

Но что-то кони мне попались

Привередливые,

Коли дожить не успел,

Так хотя бы допеть.

Я коней напою, я куплет допою,

Хоть немного ещё постою на краю».

* * *

Под занавес восьмидесятых слава Высоцкого достигла своего пика. Им восторгались жители огромного Советского Союза и почти всех социалистических стран. Отбросив ложную скромность, могу смело утверждать, что и я в те времена уже отдавал себе отчёт в том, сколь велика эта фигура в мире театральном и, особенно, в мире поэтическом. Разумеется, я жаждал с ним общения. Рано или поздно цели своей добился бы всенепременно. И вот почему. С ним давно уже дружил мой начальник редакторского отделения полковник Анатолий Григорьевич Утыльев. Личность эта по-своему легендарная. Службу свою офицерскую он начинал в первом отряде космонавтов в должности начальника ПДС (парашютно-десантная служба). Все космонавты первого набора: Иван Аникеев, Валерий Быковский, Борис Волынов, Юрий Гагарин, Виктор Горбатко, Владимир Комаров, Алексей Леонов, Григорий Нелюбов, Андриян Николаев, Павел Попович, Герман Титов, Георгий Шонин, Евгений Хрунов были поэтому его лучшими друзьями. Уйдя на повышение и став помощником начальника политуправления ВВС по комсомольской работе, Утыльев продолжал курировать отряд космонавтов.

Рассказчик Утыльев был знатный и одновременно задушевный. Никакого артистизма, тем более – нарциссизма, никаких пережимов. Говорил юморно, тихо, почти застенчиво, а всегда – заслушаешься. Ещё бы: «Космос всегда находился под семью печатями секретности. Те, кто слетал, сразу становились героями, и весь мир о них узнавал. Но о тех, кому ещё предстояли полёты, даже родные слыхом ничего не слышали. Попасть в отряд космонавтов было сложнее, чем на ракетно-ядерную базу. И вот мы с Женей Тяжельниковым (первый секретарь ЦК ВЛКСМ) решили ломануть эту замшелую систему. На одном из закрытых мероприятий подошли вдвоём к Брежневу и наперебой пожаловались, что у наших космонавтом среди развлечений: кино, бильярд и домино. Леонид Ильич подозвал министра обороны Гречко: «Андрей Антонович, ребята тут сетуют и, по-моему, справедливо. Ты разберись и мне потом доложишь». Мы давай ковать железо, пока оно горячее. Говорим: надо для космонавтов регулярно устраивать концерты с участием лучших артистов страны. А для этого желательно и платить им соответственно. Короче, с тех пор в Звёздном городке кто только ни побывал. Многие шли, конечно, из-за хорошего гонорара – мы вдвое, иногда и втрое больше платили, чем на гражданке. Но большинство – по соображениям престижности. Ты спроси тех же Высоцкого, Ротару, Пугачёву, Гнатюка, да даже Кобзона и они тебе скажут: выступление перед космонавтами приравнивалось тогда к знаку качества и открывало потом практически неограниченные возможности перед деятелями культуры. Мы, в самом деле, приглашали только и исключительно лучших из лучших.

… А Высоцкого и Гагарина я как познакомил. Новый 1965 год мы встречали в квартире инженера Валерия Сергейчика в Звёздном городке. Он временно «холостяковал» – домочадцы уехали на родину. Компания собралась шумная и многолюдная: Николаев, Хрунов, Горбатко, Быковский – да всех разве упомнишь. У Вали мы и заночевали – кто где. Проснулся я по привычке раненько, все ещё дрыхли. Звонок в дверь. Открываю – Юрий Гагарин: «Толя, мне вчера подарили необычную кассету: какой-то парень поёт просто потрясающе. У вас же есть магнитофон. Давай послушаем». И Юра врубил магнитофон на всю катушку – ребята как очумелые вскочили. Ну а я по первым аккордам узнал, кто поёт. У меня солдатом служил Толя Васильев, которого мы призвали из «Таганки». Он меня со своим поющим коллегой и свёл. «Так это ж Высоцкий, – говорю. Юра зажёгся. – Обязательно познакомь меня с ним!» На следующий день была суббота, и они оба прибыли ко мне на квартиру. Гагарин ещё кого-то привёз с собой на «Волге» – тоже не помню. Зато железно знаю, что они понравились друг другу. Само собой, сели за стол. Пошли тосты. Володя, правда, даже не нюхал спиртного, находился «в завязке». Но как он пел! «Пока вы здесь в ванночке с кафелем…», «Тот, кто раньше с нею был», «Серебряные струны», «Не уводите меня из весны», «Бал-маскарад», «Зека Васильев и Петров зека», «Про Серёжку Фомина». И ещё другие песни, которые я, естественно, запамятовал. Мишаня, ведь почти сорок лет минуло с тех пор! Я много раз слушал его в разных аудитория, но такого исполнения, как тогда и не припомню. Виделись ли Гагарин с Высоцким после той встречи? Это вряд ли. Кто-то из них мне бы обязательно сообщил. А вот в Звёздном городке Володя побывал. Он давно мечтал посмотреть центрифугу, барокамеру другие аппараты, на которых тренировались космонавты – не раз мне о том говорил. Но в те времена центрифуга считалась суперсекретным объектом. В пристально охраняемом Звёздном её ещё и специально охраняли. И я об этом Высоцкого предупреждал. Но однажды он меня, что называется, припёр к стенке: «Веди, а то обижусь!» Ну как тут откажешь? Потолковал я с начальником отдела генералом Газенко. У него, между прочим, Юра Сенкевич тогда ещё капитаном работал. Олег Георгиевич с трудом согласился. Кроме Высоцкого я ещё прихватил Борю Хмельницкого и Толю Васильева. Пришлось нам срывать пломбы, снимать часового. Непростая операция, с учётом того, что её ещё надо было сохранить втайне от высокого начальства. Сначала показали гостям трёхплоскостной стенд для тренировки вестибулярного аппарата. Потом пошли на центрифугу – самую мощную по тем временам в мире. Махина на самом деле! Открыли Володе кабину. Он полежал в кресле, в котором ещё Гагарин тренировался, кнопки всякие понажимал. Вылез. Мы запустили аппарат. Предложил Володе покрутиться. «Нет, братцы, малость мандражирую», – признался. Может быть и потому, что мы ему честно рассказали: никто из космонавтов центрифугу не жаловал. А Гагарин, так и просто терпеть её не мог. Однако я очень доволен, что для Высоцкого тот визит на центрифугу не прошёл даром. Помнишь: «Я затаился и затих, и замер./ Мне показалось, я вернулся вдруг/ В бездушье безвоздушных барокамер/ И в замкнутые петли центрифуг».

И вот именно благодаря Утыльеву, мне и посчастливилось близко сойтись с Владимиром Высоцким. Хотя и тут не обошлось без пушкинского: «Случай – Бог изобретатель». В конце семидесятых артист и бард начал строить дачу на половине участка киносценариста Эдуарда Володарского. Не сам, разумеется, а мастера строили. Да оказались по факту никудышными людьми. Отделывая дом изнутри, запустили автономное отопление. Потом выпили и ушли, забыв его выключить. А дело было в канун 1979 года, когда в Москве стояли жуткие морозы. Воробьи налету замерзали. Вот Володино отопление благополучно и разморозилось.

Случись такая неприятность в наше время, мы бы что предприняли? Да элементарно обратились бы в специальные конторы, службы. В те достославные годы всё решалось по принципу, Аркадием Райкиным сформулированному: «Я прихожу к тебе, ты через завсклада, через директора магазина, через товароведа достал дефицит!» Или решил проблему – не имеет значения. Почему и всплыла моя фамилия. В театре все знали, что есть такой старлей Захарчук, способный быстро «решать возникающие вопросы». Заместитель директора Кислицкий и посоветовал Высоцкому обратиться ко мне. Янклович его поддержал. Владимир Семёнович позвонил Утыльеву: «Там у тебя учится такой Захарчук. Говорят, разбитной малый. А у меня тут геморрой возник с дачным отоплением. Как полагаешь, он мог бы помочь?» Утыльев потом рассказывал, что выдал мне наилучшую характеристику. В том смысле, что этот старлей (то есть я) в лепёшку расшибётся, но дело сделает. И уже через час Высоцкий меня подробно инструктировал:

– По Профсоюзной едешь всё время прямо. На 36-м километре сворачиваешь вправо. Там – дачи Госстроя и писательский поселок Пахра. Увидишь забор из новых некрашеных досок – это и есть моя дача. Вот ключи. Как войдешь в дом, там, слева, твоему взору откроются пять разрывов в трубе. Их надо заварить. Толя Утыльев сказал, что на тебя в этом смысле можно положиться. Да я и ребята говорят, что парень ты не промах. Удачи!»

Кажись, Наполеон первым заметил: главное ввязаться в бой, а там кривая, авось, да вывезет. Но мне уповать на кривую было верхом легкомыслия. Поэтому я для начала поехал к уже знакомому читателям начальнику строительного управления полковнику Новикову. Упал ему в ноги и честно, как на духу признался: вот-де, назвался перед Высоцким груздем, а в кузов лезть не то, что страшно – нелепо – ничего же не смыслю в автономном отоплении. Помогите. Виктор Фёдорович вызвал майора Анатолия Кукиля, старших лейтенантов Николая Бородачёва, Виктора Дударева и устроил «совет в Филях». Впервые я обнародую эти фамилии офицеров, которые в трудную минуту оказали мне просто-таки неоценимую помощь. Как знать, а вдруг кому-то из них попадутся на глаза эти строки… Наутро у меня был автомобиль «рафик» со сварочной аппаратурой и двумя солдатами: водителем и газосварщиком. И мы поехали по указанному адресу.

Поселок Троицк (бывшая «Красная Пахра»), где располагалась дача Высоцкого, сильно занесло снегом. Утопая в нём по пояс, мы с бойцами еле добрались до крыльца. С трудом открыли заледеневшую, закиданную снегом дверь. Слева на трубах отопления оказалось действительно пять белых барашков, но когда я обследовал оба этажа пахнущего свежей стружкой помещения – насчитал в системе тридцать четыре повреждения! Попробовали их заваривать – не получается. Лед становился водой, вода – паром и последнюю точку газосварки вышибало как пробку. Ежу стало понятно: покуда не сольем воду из системы, трубы не починим. А общая длина труб – далеко за сотню метров. Посидели, покурили, чаю из моего термоса попили и поехали к знакомому заведующему солдатским клубом в Ватутинке-1 майору Валерию Николаеву. У него раздобыли паяльную лампу. Вернулись на дачу. Стали отогревать трубы – быстро загораются недавно проолифленные под ними доски. Так чего доброго и дом можно спалить. Нужна была асбестовая или хотя бы шиферная прокладка. Голодные газосварщик и водитель чертыхаются. Еду с ними в столовую местного Дома офицеров, кормлю обоих, а потом затемно возвращаемся в Москву.

В тесной администраторской комнате Высоцкий в свидригайловском, кажись, халате расспрашивал меня, что к чему. Честно, как на духу, ему отвечал, что даже если и запущу отопление, а запущу его всенепременно, то всё равно оно для наших подмосковных морозов, прямо скажем, говенное. Мыслимо ли: батареи в доме с книжку величиной. При наших-то зимах! Там надо обыкновенные, чугунные устанавливать. Володя возмущается, чертыхается: ведь инженер систему проектировал! Валерий Янклович, администратор театра и, безусловно, самый близкий друг Володи, стоит за его спиной и зло так шипит на меня: «Да не компостируй ты ему мозги теми трубами! Как-нибудь без него справимся». А Семёновичу, вижу, интересны мои подробные, хоть и пустячные рассказы. Всё же первое в жизни своё жилье возводил. Почти неделю потом я валандался с тем отоплением, и каждый вечер перед Володей держал подробный отчёт. Он больше всего досадовал от того, что не мог, как мы с Валерой Янкловичем коньяк пить. В очередной раз «зашит» был. В итоге все трубы мы починили и даже сделали пробную топку, но потом полностью слили воду из системы, чтобы она по новой не разморозилась. Напомню читателю: зима, о которой вспоминаю, была единственной за столетие, в которой все три календарных месяца стояли морозы в 25 и больше градусов. Летом того же года, как я и предрекал, все батареи отопления были заменены.

Ну что я вам должен заметить, дорогой мой читатель. У каждого из нас есть в жизни примечательные моменты, памятные случаи, которые не выветриваются из памяти, не уходят в небытие, а остаются с нами на всю последующую жизнь. Такое событие для меня – починка отопления на даче Высоцкого. Боже ж ты мой, как я гордился той своей работой – этого вам словами не передать! Моя жена Татьяна даже со временем вывела такую закономерность. Тебя, говорит, сразу можно уводить из хмельной компании, когда ты начинаешь хвастаться тем, что чинил отопление у Высоцкого: значит напился. И, пожалуй, супруга права. Трезвый я всегда понимаю всю пропасть, которая существовала между мной и Высоцким – друзьями мы никогда не были. А вот, когда выпью, пропасть та сразу мелеет, и я её одним прыжком запросто перемахиваю. Тем более, если к тому меня понуждают благодарные слушатели в разгорячённой компании. При том ведь, что мне даже привирать особенно не надо. Отопление я действительно чинил, и о том весь Театр на Таганке знал, как знали в театре об особо-тёплом ко мне отношении Высоцкого. А то, что неделю моего отсутствия в академии прикрывал Анатолий Утыльев, так про это он и сам, когда жив ещё был, всем с гордостью рассказывал, дескать, какие мы с Захарчуком молодцы! А, поди, не прав?..

«Какого цвета моя ложь,/ когда с лихвою пьян?/ Когда стакан и с вилкой нож/ наверстывают план/ застолья долгого? Моё/ ли в прочих словесах/ летит завидное враньё?/ На всех ли парусах?/ Какую меру впопыхах/ пытаюсь превзойти?/ Чью веру и на чьих правах/ поворотить с пути?/ Какого черта и рожна/ плутаю стороной,/ где лишь мелодия нежна/ ко мне любой ценой?»

Всегда вспоминаю эти строки моего друга-поэта Юрия Перфильева, когда думаю о Володе Высоцком. А чем старше становлюсь, тем больше о нём думаю. Всё-таки мне подфартило так, как удивительно кому везёт: близко знать и продолжительно общаться с таким великим, да что там изобретать лингвистические фигуры – гениальным творцом…

(В 2002 году мой хороший приятель Константин Рязанов, некоторое время редактировавший журнал «Ваган» при Государственном культурном центре-музее Высоцкого, написал книгу «Высоцкий в Троицке. Вокруг «неизвестного» выступления. Журналистское исследование». Надо сказать великолепное исследование блестящего знатока творчества Высоцкого, давно уже ставшее библиографической редкостью. Так вот, есть в той книге четыре страницы воспоминаний и автора сих строк. Фотографии дачи А.В.Иванова взяты, кстати, тоже из неё).

Если раньше Володя смотрел на меня как полковник на капитана (как раз это звание я вскорости получил и поэтому ещё всегда ходил в театр в форме), то после дачной эпопеи просто-таки заметно потеплел. Как говорится, воочию убедился, что заяц трепаться не любит. Даже стал кликать меня Мишаней. Последнее обстоятельство и подвигло меня на поступок, при ином раскладе в то время немыслимый – перед Высоцким я всегда трепетно и пиететно благоговел. А тогда осмелился и попросил артиста дать интервью для воинов-сибиряков. Газету Сибирского военного округа «Советский воин» редактировал тогда мой очень близкий друг полковник Борис Андреевич Чистов, с которым я лейтенантом служил в Бакинском округе ПВО. К слову, он страстно почитал творчество Высоцкого. Однако Семёнович более, чем скептически отнёсся к моему предложению. Возразил типа того, что если, дескать, меня в гражданских газетах и журналах не печатают, то в военных – и подавно. Тем не менее, я проявил настойчивость и вручил ему заранее подготовленный материал, именуемый на журналистском жаргоне «рыбой». Володя осадил меня своим обычным: «Мишаня, не напрягай!» За очередной рюмкой я пожаловался Янкловичу: «Как смотрел на меня Высоцкий, словно на салагу, так и продолжает смотреть. Обидно, да?» Каково же было моё удивление, когда Валера достал из ящика стола мой материал, поправленный и подписанный Высоцким: «Воинам-сибирякам добра желаю»!

– Возьми, капитан! И будешь ты непременно майором! – сказал, смеясь Янклович. – Это не мои – Володины слова!

Материал «Многоликая муза Высоцкого» под рубрикой «Встречи для вас» был опубликован. (Газета, моя рукопись с автографом артиста и барда находятся сейчас в музее его имени). Друг мой Чистов, естественно, получил выговор от ГлавПУра, зато мои котировки в самом театре, да и пред Высоцким значительно повысились. Каждая встреча с ним по-прежнему оставалась для меня праздником. Досадно лишь от того, что дневник на ту пору я вёл, мало сказать, из рук вон плохо – преступно халатно. И, тем не менее, мозгов хватило всё, что говорил при мне Владимир Семёнович, записывать в блокнот. Вот лишь некоторые высказывания, которые точно помечены фамилией барда. К сожалению, когда и по какому поводу они были Володей произнесены, а мной записаны – установить в каждом конкретном случае уже затрудняюсь, а литературно, в угоду рукописи пофантазировать – тоже совесть не позволяет…

«Во всяком самоубийстве есть своя высота и непостижимость резонов для тех, кто остался жить».

«Мне не нужен твой шаг навстречу. Шажок сделай – спасибо скажу».

Речь зашла о каком-то коллективном письме. Владимир Семёнович заметил: «Это – клановая обида. Еще Гоголь писал, что стоит в России сказать что-нибудь эдакое об одном коллежском асессоре, как все коллежские асессоры от Петербурга до Камчатки принимают реченное на свой счет».

«Подоплеки всех сложностей – всегда просты и незамысловаты».

«Никогда не обещай того, чем не владеешь».

«– Знаешь, Мишель, что было самым главным на войне?

– Затрудняюсь. Вот в танке…

– Да, в танке главное – не бздеть. А на войне всё вращалось вокруг самого важного и самого главного: уцелеть!»

«В мирное время дезертирство ещё простить можно. Смотря по обстоятельствам. В военное – никогда».

Высоцкий процитировал строки, откровенно восхищаясь их аллитерацией: «Стихия свободной стихии/ С свободной стихией стиха». (Я постеснялся спросить, чьи это стихи. И лишь позже установил: Пастернака).

«Да, это правда, в мою глотку многие бы и с удовольствием воткнули кляп. Не получается! Не даюсь! Так они, суки, долго и в засос норовят меня целовать!»

«В мыслях и думах мы все – часто преступники».

«Ребятки, да пыль во всем мире одинакового цвета!»

«А если поэзия не песенна, то это и не поэзия вовсе».

«Жажда веры – самая неутолимая жажда».

«Даже, когда сытно ешь и сладко пьешь, о суме и тюрьме помни».

«Вообще-то должен вам, братцы, заметить, что дядюшка Джо – так Сталина величал Черчилль – писал очень даже недурственные стихи».

«Гений и злодейство – две вещи несовместные? А очень даже совместные».

«Я давно убедился: горы уважают друг друга».

«Так жизнь свою куцую и прожил, не задирая головы».

«Бывают случаи, когда героизм и тот может быть жалким».

«Хороший анекдот – это смешная мысль в тюбике».

«Обстоятельней всех в душах людишек поковырялся Фёдор Михайлович». (Достоевский – М.З.).

«Вокруг всякой роли надо пахать нивку. Кругами. И чем шире круги те будут, тем глубже роль получится».

«Я бы всем поэтам прощал трусость».

«Слушать эпоху! Какая глупость несусветная! Слушать всегда надо человека».

«У Шота Руставели витязь на самом деле в барсовой шкуре. В крайнем случае – в леопардовой, но уж никак не в тигровой, как нам со школьной скамьи талдычат».

«Он так щедро лжёт, что поневоле ему веришь».

«Часто и радостно грею душу военным и послевоенным детством».

«А ты сам себе придумай Бога».

«Чистоту и простоту мы у древних берём. У современников можно разжиться лишь глупостью, наглостью и вселенским цинизмом».

«Гамлетовская тяжелая связь времен».

«Поэзия не любит натуральных величин».

«Это, возможно, и правда, но очень уж неумело размалеванная».

«Наш ЮП (так в театре звали Любимова – М.З.) не понимает, что деспотизм столь же непродуктивен, как и эгоизм. А ещё деспотизм близорук от того именно, что уверен в своей дальнозоркости».

«Бог простит моё неверие».

«А Ваня Карамазов не зря говорил, что вопросы о Боге совершенно несвойственные уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях. Кстати, фразы: «Если Бога нет, то все позволено», нет у Достоевского. Это уже потом ушлые толкователи её вывели из всего написанного Фёдором Михайловичем. И я не уверен, что правильно сделали».

«Есть поэзия салютов, а есть поэзия зарниц».

«Чтобы милость к падшим призывать, нужна очень большая смелость».

«И тогда я себе любимому сказал: «Володя, не вмешивайся в это гиблое дело!»

«Ну и что? Вон у Лермонтова «знакомый труп» лежал в долине, а стихи-то настоящие!»

«Жить лучше в мире «созданном вторично». И здесь я солидарен с Гамлетом и Пастернаком».

«Мне понравились твои рассуждения насчет того, что закон – это столб. Перепрыгнуть нельзя, но обойти всегда можно».

«Тут права на все сто Цветаева, сказавшая, что нельзя быть поэтом в душе, как нельзя быть боксером в душе. Умеешь драться – выходи на ринг и дерись, а не скули и не хныкай».

«Поймите, ребята, времена были такие, когда великодушие во всех проявлениях считалось слабостью, а беспощадность во всех вариантах – силой. Нам поэтому многое из тех времён не понять. Мы то время меряем нынешними мерками и возмущаемся непонятливостью своих предшественников. А непонятливы-то мы».

«Истина обычно бывает тиха и скромна, а нам подавай непременно боевитую истину, что б через литавры».

… Мой молодой приятель, замечу: не самый бесталанный литератор в нашей стране, дочитав рукопись до этого места, вежливо поинтересовался:

– А чем вы докажете, Михаил Александрович, что все вышеприведенные цитаты принадлежат именно Высоцкому?

Признаться, я слегка тогда опешил, потому что никому и ничего не собирался доказывать. И лишь потом до меня дошел литературно-дотошный смысл профессионального беспокойства молодого литератора. Для него, бывшего в пионерском возрасте, когда Высоцкий умер, фигура последнего уже давно бронзовая. И видится она ему уже исключительно на постаменте, со всех сторон заботливо упакованная в диссертации. (Высоцкий действительно забронзовел в рекордно короткие сроки как ни один другой русский поэт. О нём уже и диссертаций написано столько, как о Пушкине). А тут полковник без пяти минут в отставке и безо всяких ссылок, сносок распинается на тему: «я и Высоцкий». И у парня невольно возникли подозрения: не плодит ли этот автор правдоподобных цитат «под Высоцкого», чтобы больше значимости придать собственному писанию.

Ах, милый мой, друг, заметил я тогда. Из-под моего пера вышла, благодаря Богу, уже не первая книги. И успел я понять за время своего «писательства» чрезвычайно важную истину: нельзя, невозможно ни в каком самом мудреном сочинении быть лучше, чем ты есть на самом деле, как и всякая цепь в мире не бывает сильнее самого слабого своего звена. Любая, даже предельно правдоподобная фантазия в художественном, тем более в документальном жанре, будет немедленно распознана и разоблачена умным читателем. И лишь голой правде он, может быть, поверит.

С другой стороны прав, наверное, был Валерий Золотухин: «В скорый поток спешных воспоминаний, негодований, видений и ликований о Владимире Высоцком мне бы не хотелось тут же вплеснуть и свою ложку дёгтя или вывалить свою бочку мёда, ибо «конкуренция у гроба» по выражению Томаса Манна, продолжается, закончится не скоро, и я, по-видимому, еще успею проконкурировать и «прокукарекать» свое слово во славу этого имени. И получить за это, что мне положено. Но сегодня просили меня, не вдаваясь шибко в анализ словотворчества поэта, в оценку его актерской сообразительности, не определяя масштабности явления, а так же без попытки употребить его подвиг для нужд личного самоутверждения сообщить какой-нибудь частный случай, пример, эпизод или что-то в этом роде, свидетелем которого являлся бы только я и никто другой. И я согласился, ибо такой частный факт (факт действительного случая или фантазия сообщившего) в любом случае непроверяем на достоверность: как скажу, так и было».

Ну, а с третьей стороны хотел бы я уметь сочинять «под Высоцкого»…

Не знаю, после всего, вышенаписанного стоит ли ещё как-то обосновывать, доказывать, оправдывать то незамысловатое обстоятельство, почему после смерти артиста и барда я взялся писать повесть «Босая душа или Штрихи к портрету Высоцкого»? Движущие мотивы, помимо, разумеется, тщеславия, были тогда у меня тоже простыми и незамысловатыми. Хотелось донести до людей собственный восторг уникальным творцом и тот факт, что я был с ним, если и не на «короткой ноге», то в отношениях очень добрых. Это как у журналиста Андрея Колесникова, написавшего книгу «Я Путина видел». Потом журналисту показалось мало, и он сделал другую книгу – «Меня Путин видел». Мне казалось, что повесть моя в этом смысле (что мы видели друг друга) получилась очень даже недурственной. Однако, сколько ни обивал пороги столичных издательств и толстых журналов, никого та работа не заинтересовала. Рецензент Воениздата Е.Ерхов оказался наиболее категоричным: «Представленное автором – это лишь некое число материалов о Высоцком, по-своему интересных, но требующих серьезного осмысления – ведь заявлена претензия на авторство! Работа предстоит немалая и нелегкая, и сказать под силу ли она М.Захарчуку я не могу – кроме безоглядного восторга творчеством (да и личностью в немалой степени) своего кумира ничего у него не нахожу». Этот, как выражался дед Щукарь из «Поднятой целины», увесистый «отлуп» расстроил меня донельзя. Вдохнул во мне силы, а заодно и уверенность в правоте собственного дела земляк, давно уже покойный писатель Иван Фотиевич Стаднюк. Он очень хорошо, почти по-отечески ко мне всегда относился. Однажды мы с ним сидели, выпивали. Спрашивает: «Ты чего нос-то повесил?» А я возьми, да и пожалуйся на то, что его сын Юрий, командовавший тогда Воениздатом, «забодал» мою повесть о Высоцком. «Не бери дурное в голову, а тяжелое в руки, сто лет проживёшь, – флегматично заметил Стаднюк и достал свою записную книжку. – Вот позвони по этому телефону в Киев. Скажешь от меня».

Так я познакомился с редактором киевского толстого литературно-художественного журнала «Радуга» литератором Цюпой. Юрий Иванович быстро прочитал мой труд, позвонил и обрадовал: «Опубликую твою повесть. Только уговор: пусть предисловие к ней напишет отец Высоцкого. Против такого «тарана» не устоит не только редколлегия моей «Радуги», но и любая иная литературная крепость». В ответ я предложил сделать предисловие от матери поэта Нины Максимовны, с которой встречался не единожды. А с отцом даже не был знаком. Цюпа возразил категорически. Мать уже в средствах массовой информации до обидного примелькалась. А вот Семён Высоцкий до сих пор нигде не засветился.

Дальше события развивались следующим образом. Попросил я Янкловича познакомить меня с отцом Володи Высоцкого. Валера затребовал мою повесть для ознакомления. Возвращая, сказал, с обычной своей бесцеремонностью, почти нагловатостью: «Для меня здесь нет ничего, что могло бы заинтересовать. Но публиковать вещь, безусловно, стоит. Ты знал Володю, и он к тебе хорошо относился. Это уже основание, повод, которым не каждый в нашей стране сможет похвастаться. Но вот твое желание с Семёном законтачить – заведомая глупость. Намаешься со стариком. Там уже сплошные старческие комплексы. Впрочем, запиши его телефон: 221-04-01…».

Как в воду глядел Янклович. Долго и нудно я уговаривал сердитого, вспыльчивого как спичка, Высоцкого старшего прочитать мною написанное. И потом ещё дольше корил себя за недальновидную настойчивость. Хотя с другой стороны, как знать. Да и прав поэт, наверное, утверждавший, что «провиденью видно всегда дальше нашего куцего взора»…

Полковник в отставке Высоцкий продолжительное время не одобрял поступки и вообще жизненную философию своего сына. Однажды, после рюмки коньяку, даже признался мне, что из-за Володи у него «сикось-накось» пошла служба. Генералом не стал, хотя закончил академию Генерального штаба, и все его пятнадцать однокашников из заочной группы лампасы получили. Однако после смерти сына отец, к слову, весьма неглупый, если не сказать мудрый, человек, кардинально пересмотрел своё отношение и к своему, как ему когда-то казалось, непутевому отпрыску, и, главное, к его неординарному творчеству. Вот это признание дорогого стоит: «Я прошёл всю войну, всякое видел. И могу сказать, что сын был храбрее меня, своего отца. И храбрее, мужественнее многих. Почему? Да потому, что и я, и все мы видели и недостатки, и несправедливость, и глупость людей, нередко высокопоставленных. Но молчали. Если и говорили, то только в застолье да в коридорах между собой. А он не побоялся открыто сказать обо всём этом. И не с надрывом, а на пределе голоса и сердца. Внешний эффект, поза не были присущи поэту, певцу и артисту Высоцкому – главным в своей жизни и своем творчестве он считал честность и мужество. Он был настоящим патриотом».

На столь решительную переоценку ценностей наложилась ещё и трагически нелепая смерть второй, чрезвычайно любимой жены Семёна Владимировича – Евгении Степановны Лихалатовой, с которой он познакомился на войне. (Женщину убила сосулька, упавшая с крыши собственного дома). Кроме всего прочего Высоцкого старшего начали донимать фронтовые раны. И без того с характером не сахар, Семён Владимирович стал свиреп и раздражителен до крайности. Читая «Босую душу» даже не в очках, а с лупой в руках (на самом деле с лупой!), он натурально терроризировал бедолагу-автора своими придирками и замечаниями. Доставал меня, что называется, из-под земли. Однажды дозвонился ко мне в обкомовскую гостиницу… на Камчатке! И через двенадцать тысяч километров отчитывал: «Ну что за хренотень ты тут понаписывал?! Да не могло быть такого, дурило! Это ж как надо не любить моего сына, чтобы написать: «Лучшим его другом был Валерий Янклович»! Да кто он твой Янклович? Он же по Нью-Йорку бегал и продавал Володины рукописи по 50 баксов за листок. Мишка Шемякин его поэтому таким барыгой на куриных ножках изобразил. Лучшего друга нашел! Да я тебе, не то что не подпишу эту хренотень, а порву её сейчас на мелкие кусочки и спущу в унитаз! Ты меня понял, пе-есатель, хренов?! Чего берешься за дело, которое тебе, дураку, не по плечу? Развелось вас, высоцковедов, как собак не резаных на мою голову! Дустом бы вас поистреблять! Нинку (первую жену, мать Володи – М.З.) он (то есть я) всюду повыпячивал! А доблесть её только в том только и состоит, что родила парня. Но потом в упор сына не видела. Вот почему ты не написал о Евгении Степановне, которая даже трубы себе, сердечная, зашила, чтобы других детей не рожать, чтобы только Володю растить?! Вот это я понимаю самоотверженность женщины!

– Семён Владимирович, побойтесь Бога! Но о трубах-то мне, откуда было знать? – растерянно вопрошал я.

– А обязан знать, коли берешься за такое дело! Ты сто раз спроси-переспроси меня, других людей, кто близко знал Володю, как это умные люди – Крылов и Перевозчиков делают. Тогда и пиши. Нет, видит Бог: я почитаю-почитаю такую хренотень, да и сам за книгу о сыне возьмусь! И запомни: нет и не было никакой Ксюши! Заруби это на своем хохлацком носу. Давай будем каждую его подружку в историю тащить! Кто она такая твоя Ксюша? А ты её тут изображаешь чуть ли не главной Володиной любовью. Я тебе дам любовь! Я тебе морду набью за такую клевету на сына, и любой суд меня оправдает! Писатель-самоучка!»

Был я уже не рад, что связался со столь, мягко говоря, оригинальным рецензентом. К тому же Семён Владимирович показал-таки мою рукопись Андрею Крылову, безусловно, первому и главному высоцковеду в стране, как первым и главным биографом барда со временем стал Валерий Перевозчиков, а хранителями его магнитофонных записей Александр Петраков и Михаил Крыжановский. И Андрей тоже раздраконил мою, как я уже откровенно признавался, на самом деле не шибко могучую работу. Но что мне оставалось делать кроме, как терпеть. Не мог я хлопнуть дверью в сердцах по многим причинам. При этом шкурный интерес, связанный с возможной публикацией повести в «Радуге», являлся причиной далеко не первостепенной: я согласен был от написанного и отказаться. Однажды, когда «Семён» (близкие и знакомые только так его величали) достал меня своими придирками по самое никуда, я ему прямо заявил: можете порвать мою «Душу» и спустить в унитаз, как грозились сделать, – я не обижусь.

«Да ладно тебе залупаться, – сказал тогда добродушно и примирительно Высоцкий. – Ну, погорячился я малость. Так для пользы же дела воспитываю тебя, дурака. Намерение-то у тебя хорошее, я, что ли не вижу, не понимаю. И пишешь ты о Володе как можешь душевно, как у тебя получается, пишешь. Херово, сынок, другое: тебе же, как Эдику Володарскому, обязательно хочется показать себя, выпендриться. Чтобы потом все говорили: вон-де какой у нас Захарчук – орёл крутой! Каких фактов жареных наковырял. А я, видишь ли, об истории, о вечности думаю. Всё-таки умные люди со временем отдадут предпочтение тому, что отец сказал о сыне, а не бредням Володиных собутыльников. Это ж понимать надо, садовая твоя голова! И обижаться на меня не надо. Мало ли чего в сердцах не ляпнешь. Ты меня понял?»

После подобных рассуждений Высоцкого старшего, пожалуй, не все мои читатели в следующее признание и поверят, но факт остается фактом: со временем мы просто привязались друг к другу. Семён Владимирович отлично видел, что ничего, кроме искренней любви к Володе мною не движет: не кривил я душой, как в своё время перед сыном, так и затем перед отцом. И общался я с ним как с отцом собственным. Далее, мы со старшим Высоцким принадлежали к одному корпоративному ведомству – Войскам противовоздушной обороны, что для него никогда пустым звуком не являлось. А с некоторых пор и вообще стали однополчанами, когда меня уже после августовского путча 1991 года назначили главным редактором журнала «Вестник ПВО». Высоцкий большую часть жизни прослужил в этих войсках. Из них же и уволился в запас с должности заместителя начальника связи Войск ПВО. Чистая, между прочим, генеральская должность была. Дом его по улице Кирова (ныне Мясницкая) одним концом был обращен к штабу Московского округа ПВО. После смерти второй жены он регулярно ходил туда обедать, поскольку не очень любил возиться на кухне, хотя сам себе и мог готовить под настроение очень даже прилично. Наконец, хоть и в разное время, но у нас с ним был один и тот же водитель служебной автомашины «Волга» – ныне здравствующий Виктор Иванович Волков! Семён Владимирович последнее обстоятельство полагал, чуть ли не мистическим, необычным – точно: «Ну, надо же, – не раз повторял почти изумлённо, – чтобы судьба-индейка так распорядилась: и тебя, и меня Витя возил. То есть, наши с тобой жизни были в его руках! А то бы я хренушки стал с тобой якшаться. Тем более, никогда бы не подарил тебе двухтомник Володин. У меня их и осталось-то штук десять не больше. Хорошо, если умру, а когда даст Бог жизни, и где я тогда возьму эти книги? Они же – золотые, ты хоть это понимаешь – зо-ло-ты-е!»

С некоторых пор показушный гнев и редко обоснованная сердитость Высоцкого перестали меня так уж сильно волновать, да и на убыль они пошли стремительно. Старик, слава Богу, понял, что перед ним не корыстолюбивый шустряк-самоучка, пытающийся выудить из благодатной ситуации пользу. Продолжал я к нему наведываться даже и после того, как он всё ж таки одолел мою рукопись. Окруженный родственниками покойной жены, которых, похоже, откровенно недолюбливал, он как бы в пику им частенько закрывался в комнате только со мной. Много рассказывал о своей жизни и службе: «Мне погоны и карьера, сынок, кровью и потом достались. Одна война чего стоит. Сколько раз подле меня смерть впереди, сзади и сбоку стояла – этого тебе никакими словами не пересказать. А потом и развод не укрепил моего служебного положения. Не раз меня упрекали: коммунист, а жену с ребенком бросил. Идиоты, дебилы! Да я никогда с сыном не разлучался! Вместе с Евгенией Степановной мы холили его и лелеяли, на ноги поставили, вырастили, выучили. Этого даже Нинка, моя бывшая супруга, никогда не отрицала. Наоборот всегда подчеркивала, что у отца он жил как сыр в масле. И это, сынок, святая правда. Нинка бы в жизни не дала пацану того, что дали мы с Женей. В народе ведь не зря говорится: не та мамка, что родила, а та, что воспитала. И Володя это понимал, конечно, очень даже хорошо понимал. Но об этом мало теперь говорят и пишут. Как же: при живой матери они, видите ли, будут прославлять мачеху! И ты о том же своим хохлацким умишком, небось, кумекал, когда Нинке напел столько глупых дифирамбов аж на нескольких страницах».

Пытался я возражать в том смысле, что с Евгенией Степановной никогда даже не встречался, а у Нины Максимовны не раз бывал, она мне много порассказала о Володе, ни разу, при этом ни пол словом недобрым не обмолвившись о бывшем муже…

«А ты, простофиля, и уши развесил! Так почему же, в конце концов, ко мне приперся? Кру-гом через левое плечо и шуруй к Нинке. И пусть она возится с твоей дерьмовой писаниной. Ан, нет, ты хорошо понимаешь, что моё слово сейчас самое весомое и веское, если речь идёт о моём сыне. А раз так, то сиди и не вякай. И делай всё, как я говорю, тем более, что зла тебе я не желаю. Поэтому запомни: никакой наркоты, никакого распутства рядом со светлым именем сына я не допущу. На следующий день после его смерти знаешь, какой я бой выдержал. Ого-го-го! Толпы «законников», «друзей» и «доброжелателей» как шакалы на меня набросились: давайте отвезем тело в морг на вскрытие. А я им, сукам, так и сказал: только через мой труп получите труп сына! Этой сволоте тоже «жаренного» хотелось. Документально, видишь ли, намеревались подтвердить, что Володя принимал наркотики. Может быть, он пару раз там и вкололся, – отрицать не стану. Но чтобы был законченным наркоманом – с этим я никогда не соглашусь. И никаких документальных свидетельств, благодаря мне, на сей счёт в природе не существует. А кто распространяет гнусную клевету на сына, то это уже на его совести. Вот так-то, сынок!

… Эх, Володя, Володя. Не всегда мы с тобой, правда, ладили, понимали друг друга. Ругались, было дело. И это факт, что я генералом не стал именно потому, что мне не раз тыкали в морду Володиными песнями. Мол, антисоветчик, вражина, клеветник ваш сын. И до тех пор, покуда он будет заниматься подрывной деятельностью против советской страны и народа, вам генерала не видать, как собственных ушей. Вот так, открытым текстом мне много раз говорили мои начальники-суки и политработники-падлы! По их наущению и сам я не единожды беседовал с Володей на эту тему, чего уж там юлить. Ну время такое было, куда ж ты его денешь! Только вот теперь думаю: как хорошо, что не стал я нахрапом сына править под свой аршин. Ну, предположим, получил бы я те сраные лампасы и шитые звездочки на погонах. Ну и что? Ведь это же такое говно на фоне замечательного творчества сына, что даже говорить не о чём.

Нет-нет, ты это не пиши, не пиши. Это я для твоего кругозора говорю, чтобы ты понимал, почему я так строго стою на страже интересов покойного сына. Он – уже история. Пусть близкая, почти что руками её ещё потрогать можно, но это уже, сынок, история. И мы с тобой за неё несём ответственность, коль вместе хотим выпустить такую большую повесть «Босая душа»… Честное слово, мне этот заголовок очень нравится. Действительно у Володи босая, очень ранимая душа была, и я, родной отец его, не всегда это понимал, прости меня Господи, грешного…».

Сын своего времени, старший Высоцкий, увы, слишком утилитарно, одномерно, что ли понимал эту самую историю. Как и подавляющее большинство советских людей, воспитанных на советских же идеологемах, он искренне полагал, что биографии великих людей (а сына с некоторых пор железно и не без оснований считал великим) можно не только ретушировать, но и переписывать их на чистовик, без клякс и помарок, как диктант на школьную олимпиаду. А уж лакировать биографии и подавно не считал зазорным. И не видел в том ничего дурного, противоестественного. Но так, если честно, положа руку на сердце, можем ли мы ему быть теперь судьями? Лично я считаю – не можем.

… Долго ли коротко, но я всё-таки «уломал» Семёна Владимировича сочинить рецензию на «Босую душу». Вот она в первоначальном варианте: «О моём сыне сейчас написано много. Вспоминать, судить и рядить о нём стало престижным и модным делом. Не всё, что пишется о Володе равнозначно, есть много такого, что я, как отец, не могу читать без внутреннего содрогания и протеста. Чего стоит хотя бы нашумевшая книга «Владимир или Прерванный полет», где бывшая жена сына без зазрения совести утверждает, ни много, ни мало, что благодаря именно её заботам и радению мы имели такого замечательного поэта, актера и певца. Вдобавок, эта дама, походя, оскорбляет всех: родителей мужа, друзей его, Родину его, наконец, его самого. Сейчас речь о другом произведении. Принадлежит оно военному журналисту, и, отчасти, поэтому я, прослуживший в кадрах Вооруженных Сил почти три с половиной десятилетия, согласился написать предисловие. Но не только поэтому. Мне показалось, по прочтении этой вещи, что автор искренне любит и творчество Володи, и его самого.

Я не литератор и не могу давать профессиональной оценки повести. Скажу больше: сдается мне, что по строгому счету она вряд ли дотягивает до высоких литературных мерок. Но с другой стороны автор просто предлагает читателю штрихи к портрету сына, отраженные в зеркалах воспоминаний других людей, со своими пояснениями, оценками, воспоминаниями. Опять-таки, не со всеми из них я безоговорочно согласен. Однако то обстоятельство, что в целом, повесть правдиво отражает сложную жизнь моего сына для меня – несомненно. И, по-моему, это главное. Вполне допускаю, что на некоторых читателей эта повесть не произведет ожидаемого впечатления. В ней действительно нет сногсшибательных «откровений», чего-то такого, что могло бы прийтись по вкусу людям, любящим «клубничку». По мне же – так в этом и её достоинство. Потому что через замочную скважину, из-под стола, из-под кровати судьба сына уже довольно живописанная. Вместе с тем обилие собранного и осмысленного материала в этой документальной повести должно заинтересовать даже взыскательного читателя. Не сомневаюсь в этом потому, что сам узнал отсюда кое-что новое.

В заключение хочу подчеркнуть: главное, что было в жизни Володи – его разнообразное творчество. О нём, в основном, и рассказано в повести, к которой я отсылаю читателей. С.Высоцкий».

Радости моей не было предела. Тут же связался с Киевом и по телефону продиктовал Цюпе предисловие. Он тоже был доволен. Однако спустя пару дней Семён Владимирович круто изменил своё мнение и само предисловие. В новой редакции оно уже звучало так: «Судить да рядить о Володе сейчас стало модно. Прежде всего, поэтому я не даю никаким публикациям о сыне ни предисловий, ни послесловий. Не делаю исключения и для этой рукописи, хотя прочитал её и поправил. Всё, что здесь теперь написано – правда». И – подпись, которая всеми прочитывалась как С Зысоцкий (буквы «С» и «В» Семен Владимирович соединял таким замысловатым образом, что получалось «З»).

Что случилось, почему моя повесть удостоилась не полноценного, а усеченного предисловия, – выяснить мне так и не удалось, хоть я и старался. Высоцкий старший как-то угрюмо помалкивал. А я же, грешным делом, так полагаю, что тут, скорее всего, кто-то из специалистов-высоцковедов постарался. Ну да ладно, дело, как говорится, прошлое. Тем более что для редакции и этих нескольких слов Семёна Владимировича оказалось достаточно. И была моя документально-художественная повесть «Босая душа или Штрихи к портрету Владимира Высоцкого» опубликована в январском, февральском, мартовском и апрельском номерах литературно-художественного журнала «Радуга» за 1991 год. По тем, застойным, временам можно с уверенностью говорить, что успеха я добился безоговорочного. «Радуга» считалась очень авторитетным журналом не только на Украине, но и во всем Советском Союзе.

Рукописью моей Высоцкий-редактор занимался что-то около трёх месяцев. И за это время обкорнал её почти на четыре печатных листа! Правда, что никогда не самовольничал. Переписывая что-то, выбрасывая или просто меняя акценты, кипятился, ругался, но всегда, буквально по каждой измененной строке, ставил меня в известность. Ну, например, взял и выбросил приличный эпизод с тем самым дачным отоплением. «Ну, что ты, дурило, – сказал, – сыну в кореша-слуги набиваешься. До Янкловича тебе всё равно далеко, а люди подумают, что Володя хапугой был. Никто же не станет вникать в то, что ты сам со щенячьим восторгом взялся за то сраное отопление, которым Володя и не воспользовался ни разу в жизни!»

И опять же никакие мои контраргументы во внимание не принимались. Тем более что по большому счёту Высоцкий старший и тут был прав. В самом деле, я согласен был находиться при его сыне хоть денщиком, хоть сантехником, хоть на всяких побегушках. Ведь я же взялся за починку отопления, совершенно ничего в нём не смысля, и его, в конце концов, без меня переоборудовали на чугунные батареи.

Ещё мой строгий редактор Семён Высоцкий всюду вымарал Янкловича, как врага народа. Слишком его возмущало то, что Валерий Павлович, постоянно обхаживая мать поэта, Нину Максимовну, на него, отца, практически не обращал никакого внимания. А пробивной Янклович действительно очень много сделал для матери Володи в плане её бытового обустройства. И если старушка оказалась в итоге долгожительницей (прожила почти девяносто два года, умерла в 2003 году и похоронена возле сына – М.З.), то не в последнюю очередь благодаря по-настоящему сыновним заботам о ней Янкловича – это уже я где угодно готов утверждать. Что касается Володи, то Валера при нём несколько лет был и первым слугой, и первым советчиком, и первым собутыльником, и первым другом. Санчо Пансо не сделал столько для Дон Кихота, сколько сделал Янклович для Высоцкого. И данный факт, кроме Высоцкого старшего, редко кто из знавших театральную жизнь «Таганки» осмелится оспаривать. Тем не менее, в журнальном варианте моей повести нет даже упоминания о Янкловиче, на руках которого Владимир Семёнович практически умер, которого артист, бард и поэт на самом деле ценил едва ли не выше всех своих многочисленных друзей, знакомцев. И это святая правда, даже не смотря на то, что порядочностью в понимании Высоцкого старшего Янклович, скорее всего, не обладал и не обладает. Ну так и что с того. Люди должны знать и помнить: у Высоцкого было по-настоящему два друга. Это – Валерий Янклович и Вадим Туманов. Но о последнем я не пишу исключительно потому, что никогда с ним обстоятельно не общался, хотя мы и встречались. Что же касается Валеры, то он по сию пору носит на груди медальончик, на котором выгравированы чрезвычайно тёплые, просто-таки проникновенные слова Владимира Семёновича в адрес Янкловича: «Любимый мой друг, Валерка! Если бы тебя не было на этой земле – нечего бы и мне на ней горло драть. Вдруг улечу сегодня, посему – целую, а уж про преданность и говорить не стоит. Будь счастлив!». Перед тем как отдать Марине Влади эту записку, Янклович перенёс её на серебряный медальон. Но даже и такой железный в прямом и переносном смысле слова аргумент на Высоцкого старшего не подействовал. Он мне по-солдатски кратко отрубил: «Янклович всё это сам придумал и бляшку специально смастерил да на шею повесил, чтобы цену себе набить и чтобы считаться лучшим другом Володи. А так Валера – всего лишь шестерка: был, есть и будет».

Доказывать Семёну Владимировичу обратное я не стал. Ничего не сообщил ему и о том, что при жизни Высоцкого Валерий Павлович ко мне всегда относился всё-таки если и не равнодушно, то уж с нагловатым высокомерием – точно. Радикально он изменил своё отношение лишь после смерти барда: мы с Янкловичем не то, чтобы подружились, но как-то душевно потеплели друг к другу. Думается, не в последнюю очередь и потому, что я за все годы после смерти Высоцкого не примкнул ни к одному из многочисленных посмертных кланов поэта, барда и артиста. Хотя с другой стороны я хорошо отдаю себе отчёт и в том, что вряд ли бы усилил собой хоть один из тех самых кланов, которых действительно с добрый десяток наберется. Но я от них – в стороне.

Опять же нет в журнальном варианте «Босой души» даже намека на последнюю любовь Высоцкого – Ксюшу. И тоже зря. Не смотря на то, что их разделяли 22 года: ему было около сорока, ей – 18, но для неё то была любовь первая и, судя по всему, очень сильная любовь. (Оксана Афанасьева, дочь литератора Афанасьева-Севастьянова, много писавшего для эстрады. Через два года после смерти Высоцкого вышла замуж за Леонида Ярмольника. – М.З.) Матерясь и возмущаясь, Владимир Семёнович всюду вымарал Ксюшу, с какой-то непонятной для меня ни тогда, ни теперь озлобленностью. Между тем Володя её любил такой испепеляющей любовью, что я даже боюсь её описывать, к ней прикасаться. Да и по жизни Оксана оказалась во всех отношениях отличной девушкой, женщиной, матерью. Сейчас у них с Лёней Ярмольником – чудная дочь Александра, пошедшая по стопам матери. К слову, Ксюша очень известный в стране художник-дизайнер. Закончила в свое время Калининское декоративно-прикладное художественное училище, в котором училась и моя старшая дочь Наталья. И еще такой факт: мама поэта Высоцкого Ксюшу сердечно признавала, как любимую девушку сына. То есть, читатель, должно быть, понимает, как всё сложно и неоднозначно обстояло в жизни поэта и в жизни людей, его окружавших.

Со скрипом зубовным Семён Владимирович ещё оставил в моей повести сильно усечённый рассказ о Марине Влади. И то с непременным условием, что он лично добавит к её портрету несколько своих далеко не светлых красок, на коих тоже есть смысл остановиться. Он всегда с ярым возмущением говорил мне: «Ты посмотри, как эта хитрая стерва всю дорогу долбит одну и ту же тему: «Как я его любила и как спасала». И вообще у неё как-то так в продолжение всего повествования получается, что Володя только пил беспробудно, в литературе был дуб дубом, да ещё кое-как в театре играл. Но тут пришла заморская красавица писаная и по щучьему велению сделала из русского дурачка Емельки мировую известность. Не слабо, да? А ещё, обрати внимание, из книги по всему так выходит, что она якобы открыла сыну заграничный рай, где, заметь, везде его возила, всё показывала. Словом, руководила им по жизни. Во всех путешествиях только она за рулем. Да Володя был от Бога водителем!

А вот-вот, смотри, что ещё она пишет: «В 30 лет ты был талантливым человеком, автором нескольких красивых песен. В 42 года – ты поэт, оставивший человечеству своё творчество». Ну не стерва, а?! Во-первых, что значит «красивых песен»? Да у сына отродясь не было «красивых», а были только дельные, проникновенные, за душу берущие песни. Во-вторых, откуда ты такая умная разумная взялась на наши головы? Известно ли тебе, фурии киношной, что Володя «Штрафные батальоны» в 64-м, а «Братские могилы» в 65-х годах написал. Ты ещё, колдунья затрёпанная, под стол пешком ходила. Может быть, без тебя он бы гораздо больше написал и дольше прожил на этом свете, но ты его, стерва, в могилу и свела!

Надгробие наше на могиле сына, в которое я вложил все свои и Евгении Степановны сбережения, эта хамка обозвала «наглой позолоченной статуей». Да ты сама наглая как базарная торговка! Это ж надо, так перед всем миром обнажиться в своей книжонке! Ни стыда, ни совести у бабы!

Обо мне посмотри, что пишет: «Жизнь его, – то есть моя, понимаешь, – приобрела значимость в этом замкнутом мирке. Десяток офицерских семей там живёт под перекрестным наблюдением. От них несёт лицемерием пополам с водкой». Да кто она такая, чтобы мне, прошедшему всю войну, раненному, почетному гражданину чехословацкого города Кладно, кавалеру 26 государственных наград говорить это? Да в гробу я её видел после этого! И ей ли ковыряться в моих отношениях с сыном? Так после всего этого она ещё посмела мне заявить: давайте, мол, Семён Владимирович, не будем ссориться у Володиной могилы. Вот ты скажи мне: может ли быть большая беспардонность? Сам в могилу уйду, а ей руки не подам! И самое главное она не понимает, как нагадила нам всем в душу и живым и мертвым – вот что, сынок, обидно!»

…Семён Владимирович ненадолго пережил свою любовь, «милую, незабвенную мою, единственную Женечку». Умер он на 82-м году жизни. Завещал похоронить свой прах в могиле второй жены на Ваганьковском кладбище. Что и было сделано. На их могиле – две стелы впритык с барельефами. У фронтовика, кстати, была альтернатива: почить рядом с сыном. Но такой вариант им даже не рассматривался…

Что ещё полагаю нужным добавить? Когда Высоцкий ушёл в мир иной – «улетел», как часто сам предрекал, – вокруг его дачи разразились просто-таки вселенская тяжба и скандал, ставшие достоянием СМИ. Марина Влади пожелала продать строение писателю Аркадию Сахнину. На что отец артиста и барда жёстко заметил: «Ничего у «колдуньи» не получится. Хотя она, говорят, даже бывшего помощника Брежнева к этому делу подключил. Марина не понимает, что связалась с таким жидом, который продаст, купит, ещё раз продаст, но уже в три раза дороже». Володарского и Влади Семён Владимирович на дух не переносил. Но в данном случае его симпатии были на стороне жены сына. И он в итоге оказался прав. Володарский с разгромным счётом выиграл тяжбу. Якобы он разрушил дачу по постановлению правления кооператива, но на самом деле косметически перестроив её, продал кинорежиссёру Петру Тодоровскому. Марина Влади в итоге не получила с дачи ни копейки. А ведь бесспорный факт, что принимала в её строительстве самое активное участие: «Твой друг уступил нам часть своего участка. Я рисую план: гостиную с камином и кухней, две комнаты, ванную, винтовую лестницу на чердак. С южной стороны будет терраса. Всё – деревянное и небольших размеров. Это семьдесят восьмой год. Фундамент в два дня заложила бригада строителей, которая делала гаражи для какого-то санатория. После концерта в Московском клубе газовщиков нам подводят газ. После ещё одного концерта нам положили паласы».

В этом месте, пожалуй, самое время привести некоторые выдержки из моих дневников, которые во многом дополнят мои же воспоминания.

21.01.90, воскресенье.

Единственное радостное событие последних дней – письмо полковника Ганчева, главного редактора военной газеты Болгарии «Народна армия». Сообщает, что даст десять подач моей повести о Высоцком «Босая душа». За последнее время я опубликовал её отрывки в отечественных военных газетах: «Советский воин», «На страже Заполярья», «Фрунзевец». Больше всех (по объёму) дала газета Тихоокеанского флота «Боевая вахта». Оно и понятно: её редактирует мой большой друг, однокашник по академии Юра Отёкин. (Уже десять лет, как мы с ним окончили эту политическую alma mater!) Литературный редактор киевского толстого журнала «Радуга» Юрий Цюпа обещает дать «Босую душу» сразу в четырёх номерах. Это значит – полностью. Ну как тут собой не погордишься?

5.03.90, понедельник.

Воениздат в итоге «кинул» меня сразу с двумя рукописями. Книгу о Высоцком «зарубил» некий рецензент Евгений Ерхов. Сборник «Деятели культуры об армии» издательство набрало, разослало уведомления по всей стране, собрало 28 тысяч (!) заявок и… рассыпало набор, как «не имеющий перспективы». Сегодня бы такие тиражи. Не помогло мне даже то обстоятельство, что предисловие к сборнику написал лично начальник Главного политического управления СА и ВМФ генерал армии Алексей Дмитриевич Лизичев. Слава Богу гонорар в 9 тысяч выплатили.

18.05.90, пятница.

Позвонила моя подруга Пепи Карамитрева-Ходулова и радостно сообщила, что болгарский Воениздат взялся за выпуск моей книги о Высоцком. Вот бы утёрли нос братушки своим советским коллегам!

16.07.90, понедельник.

Общался по телефону с отцом Высоцкого. Он согласен в принципе ознакомиться с моей рукописью и сделать для неё короткое предисловие. Но сказал: пусть с этой просьбой к нему письменно обратится редакция журнала «Радуга». «А то вдруг они не захотят печатать тебя, а буду трудиться впустую». Сначала я чуть было не возмутился, а потом смекнул, что для меня такой вариант и лучше. Тут же связался с Киевом.

18.07.90, среда.

Позвонил Слава Лукашевич из отдела литературы и искусства «Красной звезды». Отдыхал в Болгарии и прочитал в тамошней военной газете мою повесть про Высоцкого «Босая душа» с продолжением. И просто сообщил об этом. Никакой оценки в его словах я не уловил. Слава на похвалу, как и вообще на душевное доброе движение скуп донельзя. Мы с ним поддерживаем хорошие отношения, хотя и оба знаем, что он пришёл как бы на моё место в самый элитный отдел главной военной газеты. Слава усиленно демонстрирует из себя поэта. Подарил мне недавно сборник своих стихов. А я взял и тиснул на них очень приличный отзыв в газете Тихоокеанского флота «Боевая вахта». Весьма удивлённый Слава поблагодарил меня за «тёплое» слово. Ну, вот есть же отличная возможность, как говорят поляки, среванжироваться – напиши пару строк в «Красную звезду» о том, что её бывший сотрудник публикует в братской военной газете свою повесть. Только скорее саму газету закроют, нежели в ней появится заметка подобного содержания. Да и в голове Лукашевича никогда такая мысль не мелькнёт. Мстительный краснозвёздовский шовинизм и есть та главная беда, которая меня от газеты стойко отвращает. «Звёздочка» как и социалистическая родина, относится к своим детям, словно мачеха к приёмным.

…Меж тем у Славы есть строфа, которую я никогда не забуду даже притом, что память моя очень слабо дружит с поэзией: «Я родился в сорок первом, за неделю до войны. Мне поэтому, наверное, не хватает тишины». Лукашевич родился совсем в другое время – это я знаю точно. Но поэтическая строфа достойная в высшей степени. Это настоящая поэзия.

30.08.90, четверг.

Сумасшедшая неделя. За три дня идеологического совещания выдал свыше двадцати материалов на разные ленты ТАСС! Это пять газет формата «Правды»! В паузе проведал Семёна Владимировича Высоцкого, живущего невдалеке от штаба Московского округа ПВО. Пробыл у него прочти три часа. Не забыть записать его военные воспоминания и о трёх годах пребывания в Германии. Там Володю учил некий Кутюхин. А писать племяша научил в 3 (три!) года «мой брат Лёша». Ещё от Семёна Владимировича узнал, что: «С Изой Володя прожил 3 года, с Людой 7 лет, с «колдуньей» 10 лет». У него, оказывается, была сводная сестра Лида и двоюродная Ирена, с которыми Володя всегда поддерживал очень добрые отношения. Оказалось, что и лечиться от наркозависимости первым потребовал от сына… отец. Вот уж неожиданный для меня поворот. Ещё выяснилось, что Любимов однажды позвонил Семёну Владимировичу и потребовал: «Вы уж там как-нибудь повлияйте на своего сына-антисоветчика!». На что получил ответ: «Зарубите себе на носу, дорогой товарищ: у меня нет сына-антисоветчика!» Вот это, я уверен, – железобетонная правда. Ибо с Любимова станется…

1.09.90, суббота.

Собираюсь на встречу с Людмилой Абрамовой. После этой точки ничего более не написать, и через лет двадцать, а при моей памяти и того меньше – понятия не буду иметь, что за Абрамова и почему я первого сентября, когда детки после каникул в школу топают, иду на встречу с этой дамой. Меж тем, она – вторая жена Володи Высоцкого, мать его сыновей Аркадия и Никиты. А вот это – уже история.

3.09.90, понедельник.

Сегодня с утра заведующий нашей Военно-политической редакцией ТАСС Комаров устроил нервотрёпку из-за того, что я, будучи вчера дежурным, не выпустил на ленту какую-то вшивую фитюльку из ГДР. Находясь в элегически-философском настроении, я почти меланхолически брякнул: «Лишь бы такие сложности, уважаемый Николай Яковлевич, нас с вами впредь преследовали. Тем более, что по моим прикидкам вашей ГДР осталось существовать от силы пару-тройку недель» – «До тех пор, пока стоит СССР, не упадёт и ГДР. Так что из вас никудышный оракул и не очень ответственный работник, если вы не оценили всей важности вчерашней информации».

При таком повороте продолжать спор – себе же дороже. Извинившись, я взялся за свою основную работу. Отнёс НГШ Сухопутных войск генерал-полковнику Гринкевичу интервью ко Дню танкиста. На обратном пути забрал у генерал-лейтенанта Стефановского подписанный и выправленный им материал. Затем отправил на союзную ленту заметку об экспозиции на ВДНХ, посвящённой творчеству Высоцкого. Интервью с Людмилой Абрамовой подготовил для ленты «Звезда-1» и «Звезда-2». Почему-то на выпуске решили направить его целевым порядком в Тверскую областную и Татарскую республиканскую газеты. Даже не стал уточнять, зачем выпускающие это делают. На моём гонораре, тем более, такая рассылка всё равно не отразится. Некоторые выдержки из этого интервью:

«– Людмила Владимировна, почему вы более десяти лет нигде о себе не заявляли, словно бы дали кому-то обет молчания? А потом от вас косяком пошли интервью газетам и журналам, выступления на радио и телевидении?

– Видите ли, срезу после смерти Володи я вдруг поняла, что тот высочайший уровень человеческого единства, который был в день Володиных похорон, сменился, к великому сожалению, каким-то массовым непониманием. Очень многие из тех, кто хорошо знал Володю, как бы отвернулись друг от друга. Мне было досадно и больно смотреть и понимать: вот люди, которых любил Володя, которые его любили, а они друг другу руки не подают, говорят друг про друга плохо. Первым движением моей души было жгучее стремление всех сразу помирить. И я замолчала, если хотите, замкнулась в себе, хотя слова эти очень приблизительно выражают мое тогдашнее состояние. Мне, правда, и жизненные обстоятельства помогли с таким выбором: с новым мужем мы уехали в длительную командировку в Монголию. А вот теперь вижу, что правильно сделала, дав себе обет многолетнего молчания. Это позволило мне сегодня быть объективной, ни на кого не накопить зла, не примкнуть ни к одному из многочисленных «кланов». Когда начала создавать Дом Высоцкого, мне стали помогать представители всех этих «кланов».

– Как вы познакомились с Владимиром Семеновичем?

– Мы встретились в Ленинграде, на съемках фильма «713-й просит посадки». Я увидела перед собой коренастого, крепко сбитого, симпатичного парня, слегка выпившего и уже побывавшего в какой-то передряге: на голове – ссадина, рубашка расстегнута, без нескольких пуговиц. Первая мысль была: как обойти этого, по всей видимости, драчуна? И уже вариант возник, а он возьми да и попроси денег взаймы.

Есть судьба или нет – утверждать не стану, но в ту минуту я сразу поняла: этому человеку надо помочь. Но поскольку у меня денег не было, начала их поиск. Попросила у администратора – она отказала. Обошла знакомых – результат тот же. И тогда я дала Володе свой золотой перстень с аметистом. Даже по тем временам вещица была отнюдь не безделушкой. К тому же – фамильная ценность, перешедшая ко мне от бабушки. Но меня тогда меркантильные соображения не посещали. А в конкретном случае – тем более. Ведь создавалась чрезвычайно неприятная ситуация – Володю за участие в бурной ресторанной сцене собирались сдать не то в милицию, не то сообщить на студию. Вот он и отнес перстень с условием, что к нему не будет никаких претензий, и что утром он выкупит свой залог. После этого Володя поднялся ко мне в номер, и мы познакомились поближе… И решили потом жить вместе.

Моя семья была шокирована моим решением выйти замуж за Володю. По-житейски их понять вовсе не сложно: родители чрезвычайно редко безоговорочно одобряют выбор своих детей. Старшим всегда кажется, что сами бы удачливее и толковее поступили. Так что нас мои приняли поначалу более чем прохладно. И Володина мама – Нина Максимовна – отнеслась к нам сдержанно из-за того, что сын еще был женат на Изе. Семен Владимирович и его вторая супруга тетя Женя приняли меня потеплее.

В 1962 году у нас родился Аркадий, через два года – Никита. А расписались мы только в июле 1965 года после одного страшного случая. Не буду о нем рассказывать, но тогда Володя понял – надо. И ему пришлось своих сынов практически «усыновлять».

Не думаю, что буду неправильно кем-то понята, если скажу, что мы вырастили хороших детей. Несмотря на трудности, несмотря на разные жизненные невзгоды, я не могу ни себя, ни Володю упрекнуть в том, что мы когда-нибудь лукавили со своими сыновьями, что вели себя по отношению к ним недостойно.

Володя, к слову, никогда никакой домашней работой не брезговал. И пеленки сам стирал, и на руках детей таскал, и за молоком бегал. Он вообще любил делать домашнюю работу, никогда не усматривал в ней ущемления своего мужского достоинства, делал ее артистично и весело.

Без детей он всегда скучал, беспокоился за них. В этом отношении ничуть не отличался от многих других отцов, которые тревожатся о детях больше матерей, потому что просто меньше знают детскую специфику, детский мир. Например, Володя всегда очень бережно держал малышей на руках. Ему казалось, что у них очень мягкие кости, и поэтому как бы чего не вышло. Никогда не сюсюкал с мальчиками. И не только с нашими, но и вообще с детьми. То есть, я никогда от него не слышала каких-то специально детских словечек уменьшительно-ласкательного характера. Как со взрослыми, как с равными он обращался с детьми, и это обстоятельство очень благотворно сказывалось на наших чадах.

Когда мы расстались, никаких изменений в отношении к детям у Володи не наступило. Мы ведь разошлись без скандалов, без оскорблений.

– Какими остались в вашей душе, в вашем сердце последние встречи с Высоцким? Что можно выделить в них главным, доминирующим моментом?

– Опять-таки – заботу о детях. К тому времени Аркашка уже перешел в десятый, Никита – в девятый класс. Володя однажды вызвал их к себе на Малую Грузинскую. Они полдня провели вместе. Потом и меня Володя упросил приехать к нему. (Кстати, то был единственный раз, когда при его жизни я побывала на его новой квартире).

– А как вы относитесь к Марине Влади и к её творчеству? Потому, что я знаю: Семён Владимирович категорически не приемлет ни то, ни другое. Нина Максимовна в этом смысле гораздо более терпима…

– Ну что ж, написала она такую книгу, я ей (Марине) не судья. Никаких претензий лично у меня к ней нет. А к тому, что она написала… Понимаете, это все очень непросто, в двух словах не хочу говорить. Мне не хотелось бы, чтобы познакомившись с моими суждениями, люди начали какие-то сравнения на кухонно-обывательском уровне. Все мы взрослые люди, у всех у нас была своя жизнь, свои понятия о добре и зле, никто за нас не решал космических вопросов бытия. Поэтому у меня нет вражды к Марине, как никогда не было к Изе. Есть горечь, что у неё враждебное отношение к моим детям. Но, думаю, это пройдет. Жизнь ведь очень мудрая».

09.09.90, воскресенье.

Написал полковнику Ганчеву письмо. Недвусмысленно намекнул, что не прочь проведать «коллег-братушек» в счёт своего гонорара.

Из Воениздата вернули рукопись «Босой души» с правильной в общем-то рецензией некоего Евгения Ерхова. Но мне не рецензия нужна, а книга.

Смотрел выступление Абрамовой по ТВ «Россия». Немного Людмила пережимала, переигрывала, местами даже упивалась собственной «нелёгкой судьбой». А чего там нелёгкого. Конечно, курица – не птица, Монголия – не заграница. Но всё-таки десять лет они вдвоём с мужем получали там двойную зарплату и сумели обойти, как корабль рифы, – «закат застоя и разгар перестройки», когда мы тут все в очередях сутками простаивали. Хорошо то, что она взялась за сохранение творческого наследия своего гениального мужа. Полагаю, что и сыновей к этому делу пристроит. И они семейным, так сказать, подрядом будут действовать по увековечиванию памяти Высоцкого. Хотя, опять-таки, чего там увековечивать. Собирай всё и по полкам расставляй.

…Почему-то именно сейчас вспомнились Володины строки: «И с меня, когда взял я да умер,/ Живо маску посмертную сняли/ Расторопные члены семьи, – / И не знаю, кто их надоумил, – / Только с гипса вчистую стесали/ Азиатские скулы мои».

Мне такое не мнилось, не снилось,/ И считал я, что мне не грозило/ Оказаться всех мёртвых мертвей./ Но поверхность на слепке лоснилась,/ И могильною скукой сквозило/ Из беззубой улыбки моей.

Я при жизни не клал тем, кто хищный,/ В пасти палец,/ Подойти ко мне с меркой обычной/ Опасались,/ Но по снятии маски посмертной – / Тут же, в ванной, – / Гробовщик подошёл ко мне с меркой/ Деревянной…

А потом, по прошествии года, – / Как венец моего исправленья – / Крепко сбитый литой монумент/ При огромном скопленье народа/ Открывали под бодрое пенье,/ Под моё – с намагниченных лент.

Тишина надо мной раскололась – / Из динамиков хлынули звуки,/ С крыш ударил направленный свет./ Мой отчаяньем сорванный голос/ Современные средства науки/ Превратили в приятный фальцет…».

6.09.90, четверг.

Генерал Гринкевич прислал за мной свою машину. Битых два часа просидел в его кабинете, выслушивая «начальнические замечания». Вернулся в ТАСС к обеду. Девки мои сразу потянули в буфет. Юля Шалагинова принесла «Литературное обозрение» № 7 с письмами Высоцкого. Бляха муха, всё бросил и стал читать. Какой же молодец Володя в элементарном эпистолярном жанре! Жаль, что я раньше ничего не знал о существовании столь дивных писем. И Абрамова помалкивала. Не иначе, как эта обширная публикация дело её рук. Читаю и наслаждаюсь. Великий человек даже в простых письмах велик и значим.

7.02.91, четверг.

Звонил Людмиле Абрамовой. Ещё в прошлом году отнёс ей нашу беседу и ни слуху, ни духу. Интересуюсь, в чём дело? Ей, видите ли, не всё понравилось. Ей-богу, странная женщина: сама себе не нравится. Ведь я же расшифровал с диктофона нашу с ней беседу. Это идёт либо от высокой требовательности, либо от лени и неорганизованности. Потому что я бы на её месте уже давно выправил бы интервью, как сам его вижу и понимаю. Но Людмила, видать, больше на словах мастерица. Во вторник договорились встретиться в строящемся музее Владимира Высоцкого.

12.02.91, вторник.

Утром поднялся с постели мокрый, как кутёнок после дождя. Даже супруга заметила, что пижама моя влажная. Если бы не оговоренная встреча с Абрамовой – хрен бы в таком гриппозном состоянии я покинул дом. Однако закутался в отцовский тулуп и попёрся на Таганку, поминутно шмыгая носом. У входа в театр столкнулся с Романом Карцевым. Поздоровались. Вряд ли он вспомнил нашу случайную встречу в ТАССе, хотя мы даже кофе тогда попили вместе. Долго сидел в комнате, сильно смахивающей на предбанник перед кабинетом начальника. И смущался тем, что под ботинками образовалась водяная лужица. Показался временный директор Андрей (фамилию его я запамятовал). Сообщил, что Людмила Владимировна будет обязательно. Когда она неуклюже возникла в дверях, вода под моими ногами уже высохла. Как-то суетливо и почти заискивающе помог я Абрамовой снять шубу. В это время зашла, по всей видимости, её коллега, и две женщины взахлёб стали обсуждать… сорта лучших сигарет, как будто меня в комнате не существовало. Лишь потом мы остались одни. И оказалось, что «мать детей Высоцкого» (так Абрамова с гордостью сама себя постоянно именует) «где-то потеряла» рукопись нашей с ней беседы! Двенадцать раз я провёл языком по нёбу. Что это? Врождённая рассеянность или хитрый, коварный ход? Нет материала, значит, нечего и подписывать? Возможно, мне стоило повести себя жёстко? Хрен его знает. Абрамова мямлила какие-то глупости насчёт того, что наша беседа получилась нудной, тягучей, скучной, пресной. Это не я – она наворачивала сии уничижительные эпитеты. Но, милая моя, «славная женщина», кто же тебе виноват, что ты именно так отвечала на мои вопросы? Причём я их ещё чистил, шлифовала и в меру отпущенных сил облагораживал. Так что мне ничего не оставалось, как унизительно разубеждать привередливую «мать детей» в том, что на самом деле мы говорили очень даже содержательно. Просто-таки идиотская ситуация. Короче, я проделал немалый труд, а эта дама, на которую вдруг обрушилась шальная популярность, вроде как за нос меня водит. Ни дать, ни взять – сама собой любуется, своей наигранной принципиальностью красуется. Видите ли, в ФРГ ей сейчас предстоит лететь, поэтому мы в ближайшее время не сможем встретиться. А не очень-то и хочется. Тем более, что принципиальных замечаний у субъекта нету – так жидкая кислота суждений. И мы договорились: я публикую интервью без её подписи в газете Белорусского военного округа «Во славу родины», закидываю Абрамовой газету, и она на ней будет уже резвиться в своих уточнениях и дополнениях. «Вы же крамолы там, надеюсь, не написали?» – «Никак нет!», – опять же как-то излишне суетливо ответил я. На том и расстались.

23.03.91, суббота.

Позвонила из города моей юности Винницы Таиса. Купила и прочла в двух журналах «Радуга» мою повесть про Высоцкого. Чего тут изобретать душещипательные фигуры: сообщая бывшей своей любви о публикации, я в душе и рассчитывал на её похвалу. Выслушал восторги. Тоже не плохо.

28.03.91, четверг.

Утром получил 300 рублей перевода из Киева за первый кусок своей повести о Высоцком. Пошёл на почту. Все улицы в радиусе Садового кольца перегорожены и перекрыты. Несколько раз предъявлял удостоверение корреспондента ТАСС. Иначе бы хрен прошёл.

Игорь Фесуненко вместе с Леонидом Кравченко интервьюировали Горбачёва. Вспомнилось, как мы с Игорем Сергеевичем славно бражничали на родине Генерального секретаря ЦК КПСС Константина Устиновича Черненко в Красноярском крае. Поднимая очередную рюмку, Фесуненко обязательно приговаривал: «Ну, дай Бог, не последнюю!»

2.04.91, вторник.

Разговаривал по телефону с Семёном Владимировичем Высоцким. Он только что вернулся из госпиталя имени Бурденко. Поинтересовался я его здоровьем и нарвался на грубость: «На кой хрен слова зря переводить и спрашивать у 76-летнего человека про его здоровье?» – «Вам не угодишь. В прошлый раз обижались, что я сразу за решение шкурных вопросов берусь, не поинтересовавшись даже вашим здоровьем» – «Ну ладно, чего надо-то?» – «Мне лично ничего не надо. Хотел вам принести журналы «Радуга» с повестью о Володе» – «Так и чего ждёшь?» Поехал. Разговора не получилось. Семён Владимирович при мне полистал журнал и сослался на плохое самочувствие. Правда, заметил, что в госпитале, от нечего делать, посчитал и по его скромным прикидкам получается, что только в столице существует около двух десятков различных кланов, которые под различными предлогами пытаются оккупировать светлое имя его сына. А по всей стране их и того больше. Мысль интересная, но я не стал её развивать, чтобы старика не обременять своим присутствием. Уже начал напяливать на себя плащ, как Семён Владимирович спохватился и предложил мне рюмку коньяку. Только я вежливо отказался. Без вас, мол, пить не буду, подожду, когда вам врачи разрешат употреблять. «Боюсь, что можешь и не дождаться», – как-то очень апокалиптически отрубил явно не в духе старик…

13.04.91, суббота.

Разговаривал с Людмилой Абрамовой. Оказывается, ни в какую ФРГ она не ездила. Но фотографии дать мне «мать детей Высоцкого» тоже сейчас никак не может, поскольку ездит к больному отцу и дома не бывает. Идею мою насчёт организации сбора денег в фонд строительства музея Высоцкого она, разумеется, одобряет. И то добро. У меня закрадывается такое впечатление, что Люся подозревает подполковника Захарчука в корысти. Правда, напрямую она мне такого не говорила. Так что возьмись я за её разубеждение – попаду в неловкую ситуацию. А недоброе, досадливое чувство меня не покидает…

6.05.91, понедельник.

Позвонила Лариса Голубкина. Пригласила на творческий вечер, посвящённый присвоению ей звания народной артистки России. Не успел положить трубку, как снова раздался требовательный звонок. На проводе был Семён Высоцкий: «Тебе, что каждый раз высылать приглашение по почте?» – «Сейчас возьму и приеду – не возражаете?» – «Жду». Застал его в хорошем настроении. Пили чай с коньяком.

– Прочитал я те два журнала, что ты мне передал. Слабовато, конечно. Далеко тебе ещё до того же Валеры Перевозчикова. О Крылове уже не говорю – мастер. Умеют эти ребята писать и умеют пытать. В смысле брать за яйца, да хотя бы даже и меня. А ты ещё такой солдат-первогодок, гусёнок неоперившийся. О многом тебе можно было ещё написать.

– Ну так вы Перевозчикову всё рассказываете, а меня на сухом пайке всегда держите, как будто я в чём-то перед вами провинился.

– Может, ты и прав. Может, и нужно было мне рассказать тебе кое-что интересное. Но я, честно говоря, не верил, что у тебя что-то получится с публикацией этой «Босой души». А вот получилось. Так вот запомни сам и другим передай. Во времена, когда Нина Максимовна занималась Володей, у него был только один настоящий друг – Севрюков. Все остальные друзья появились уже в моё время. И всю жизнь они крутились у меня, на Большом Каретном. А кто их там опекал? Евгения Степановна, Лида Сарнова, да ещё Лидин муж – Левка Сарнов, это мой друг детства. Я же полтора года служил в Киеве, – и они все вместе воспитывали там Володю. А в это время Нина Максимовна сожительствовала со своим хахалем Жорой Бантошем, который бил Володю! Бил! Ты представляешь, сволочь такая! Я однажды взял этого Жорика за грудки: «Я тебя, говорю, падлу, по стенке размажу!» А тот Жора был куда здоровее меня. Врезал бы – я далеко покатился. Но трусливый такой, сцыкун. Испугался: «Я сейчас в милицию пойду!». А я говорю: «Да не дойдешь ты, мудак и гнида, до милиции – урою!». Это когда Нина Максимовна прислала ко мне Володьку. Тогда Жора первый раз побил Володю, и бросил в него какую-то бронзовую статуэтку. Вот попал бы в голову – и не было бы моего сына! Но Володька как-то увернулся. Вот тогда-то Нина и закричала: «Иди к папе!».

А ведь у меня есть абсолютно четкий документ, что суд Свердловского района Москвы присуждает сына отцу. Так там было и написано. Из-за несовместимости жизни матери и её незаконного мужа с моим и её родным сыном. Нина с Бантошем ведь была не зарегистрирована. Прохиндей Жора не хотел расписываться с ней. Так вот, была несовместимость их жизни с жизнью моего сына. А теперь ей надо оправдаться. И она ещё имеет нахальство получать все эти награды, причем я ничего об этом не знаю. Мне звонят и говорят: «Семён Владимирович, мы сегодня вручаем «Свидетельство о звезде Высоцкого», – «Кому вручаете?» – «Вам! Как, вы ничего не знаете? А мы уже три месяца назад сказали Нине Максимовне. Она давно готова. Она даже подарки приготовила – книгу «Нерв» и ещё что-то». А какое она имеет отношение к этой награде? Какие-то мисочки из гжельского фарфора подарила. Да какое она имела право?! Ты представляешь если бы я туда явился! И что бы со мной было?! Ей бы там все кланялись, – ну я бы и не выдержал! Наговорил бы ей прямо там. Но я ей все это простил. И я ей закрою глаза, когда она умрет. Что бы там в нашей жизни не случилось, я всегда буду помнить: мы с Ниной родили Володю.

Хотя мы с ней никогда хорошо не жили. И Володя это знал, и Володя на это не реагировал. Конечно наши разногласия для него даром не прошли. И к матери родно он всегда относился трепетно. Когда Нине что-то было нужно – холодильник там, путёвка, хорошая больница, – Володя всегда всё ей делал. А однажды Нина попросила Володю через Евгению Степановну – вернуть ей ключи от квартиры на Малой Грузинской. Ведь когда она приходила к нему, то все бумаги на столе раскладывала под разные ленточки: под красную, под белую, под голубую. А Володя приходил домой и не знал, что, где искать. И однажды он забрал у неё ключи. А Евгения Степановна их вернула. Тоже понимала: сына от матери отделять нельзя. Кстати, ты знаешь, что Евгения Степановна со дня смерти Володи не выходила из больниц? Инсульт перенесла, и вообще ходила еле-еле. Потому что Володя – это было единственное в её жизни, чем она дорожила. Она и мной дорожила, конечно, но Володей – больше».

Давно Семён не был со мной так откровенен. Жаль, что всё это не попало в мою рукопись. Тем более, что рассказывая мне всё это Семён по обыкновению не предупредил: ты это не записывай.

11.05.91, суббота.

Позвонил Евгений Андреевич Крылов. Ему мой телефон дал Семён Высоцкий. Есть у составителя двухтомника поэта, артиста и барда существенные, как сказал, ко мне претензии. Ну что ж, надо и через это пройти. А что же я хотел ввязываться в настоящие мужские игры и получать за то лишь гонорары? Нет, брат Мисько, ты подставляй шею и тебе её с удовольствием намылят. И будут правы. Однако беда в том, что «главный высоцковед страны» разговаривал со мной, как с приготовишкой, через верхнюю губу, с гонором и сердитостью в голосе. «Понимаете, у вас на каждой странице – нелепость». Так уж и на каждой. И у меня отпала охота с ним встречаться…

3.03.92, вторник.

Занимался распределением 150 билетов на презентацию нашего женского номера журнала «Вестник противовоздушной обороны», где я назначен главным редактором. Всем сотрудникам выделил по два. Передовикам и ударникам коммунистического труда – плюс ещё один. Двадцать билетов – для представителей СМИ. Десять для ветеранов редакции. Подумал и добавил ещё столько же. Пусть лучше у кого-то они пропадут, чем кто-то обидится. На эту «щедрость» меня, откровенно говоря, подвинул Семён Владимирович Высоцкий. Пару дней назад я отправил ему пригласительный билет, подписанный лично командующим Войсками ПВО генералом В.Прудниковым. Старик тут же позвонил: «Ну ты же не дурак, прекрасно понимаешь, что я теперь уже на такие сборища не ходок. Но то, что вспомнил обо мне, когда тебе хорошо, когда твой журнал в Доме кино буду нахваливать – это дорогого, сынок, стоит. Я тебе так скажу: если и дальше будешь шагать по жизни, не задирая носа, помня о людях которые с тобой, вокруг тебя – многого добьёшься. Не забывай меня, навещай». Он говорил, а у меня пощипывало в уголках глаз и слегка в горле першило. Семён хороший старикан, хоть и малёк брутальный. Но прожить такую жизнь и остаться благостным невозможно. К нему я успел привязаться. По-моему и он ко мне – тоже. Да, сто раз был прав Джон Локк: «Память – это медная доска, покрытая буквами, которые время незаметно сглаживает, если порой не возобновлять их резцом».

25.01.95, среда.

Татьянин день и день рождения Высоцкого. У России самая сильная поэзия в мире. Хорошие поэты были в Англии, Франции, Германии, Испании, во всех славянских странах. Однако такой плотностью служителей Лиры, какая была и есть в России на душу населения никакая из перечисленных стран похвастаться не могла раньше, теперь – и подавно. Есть у нас и недосягаемые для прочего мира вершины: Пушкин, Лермонтов, Блок, Есенин, Ахматова, Пастернак. А всё равно Высоцкий – самое большое поэтическое явление последних десятилетий. Уникальное, неповторимое, где-то даже мистическое. Примерно двадцать лет назад меня сподобило этой истиной глубоко проникнуться и близко познакомиться с поэтом, артистом, бардом. Сегодняшняя дата Владимира Семёновича как-то почти незаметно прошло мимо меня. В будущем я ещё не раз вернусь к его памяти, к нашим с ним отношениям. Хотя бы потому, что очень точно заметил Перси Шелли: «Никогда так не нужна поэзия, как в те времена, когда вследствие господства себялюбия и расчёта количество материальных благ растёт быстрее, чем способность освоить их согласно закону души». Времена нынче действительно гнусные, и бежать от них лучше всего в поэзию.

12.03.95, воскресенье.

Смотрел телепередачу о творчестве Михаила Шемякина. В моей рукописи мало написано о дружбе Высоцкого и Шемякина. Между тем из профессиональных музыкальных записей Владимира Высоцкого ни одна не может соперничать с коллекцией Шемякина по объёму, чистоте звучания, исключительному подбору песен. Эти записи уникальны тем, что Высоцкий пел не для пластинки, а для близкого друга, чьё мнение он ценил чрезвычайно высоко. Записи сделаны в Париже в 1975–1980 годы в студии Михаила Шемякина. Аккомпанировал Высоцкому на второй гитаре Константин Казанский. Записи были изданы только в 1987 году, после обработки в Нью-Йорке Михаилом Либерманом. Серия включает в себя 7 пластинок. К сожалению, ни одной у меня нет. В память о творчестве В.Высоцкого, Михаил Шемякин создал серию литографий, посвященных песням и стихам Владимира Семёновича. Два последних года художник выставляет свои картины в «Доме Нащокина». Но я эти выставки тоже не посещал. Это не только свидетельство моей лени, но и некоторая эстетическая огрубелость, против которой следует бороться, как против коросты.

3.04.95, понедельник.

Долго говорил сегодня по телефону с Семёном Высоцким. Старика словно прорвало. Давно он так со мной душевно не общался. Ему, я полагаю, явно неуютно в окружении многочисленных родственников покойной жены почему-то, в основном, армянского происхождения. (Умирает старый армянин и шепчет окружившим его: «Берегите евреев! Не то истребят их – за нас возьмутся!»). Всё им сказанное я, конечно же, запишу в «блокнот правого кармана», как зарубку, к которой надо будет вернуться всенепременно. Но самое главное в разговоре сегодняшнем меня сразило наповал: «Слушай, Михаил, а вот как ты отнесёшься к такой моей неожиданной просьбе. Понимаешь, хочу всё же засесть и написать самому про свою жизнь, про войну, про мои непростые отношения с Володей» – «Господи, Семён Владимирович, да давно уже это надо было сделать. Сколько я вам говорил…» – «Ты не перебивай, не спеши, как голый … Не всё так просто. Мне же этим летом 80 стукнет – не фунт изюму. Авторучку тяжело уже держать. Но ты бы согласил мне, так сказать, в литературном плане подсобить?» – «Как вы любите говорить: со щенячьи восторгом соглашусь. В любое время я – в вашем распоряжении» – «Ну спасибо. Я знал, что ты не откажешься, но всё равно приятно. Мы к этому ещё вернёмся».

Только вряд ли Семён засадит себя за письменный стол. Вряд ли… Помню, как долго он возился с письмом в «Литературную Россию». И в руках у него уже хорошо заметный тремор. Ещё бы – такую жизнь прожить. Но видит Бог, я бы всё бросил и стал ему подсоблять.

15.05.95, понедельник.

В минувшую баню случилось так, что на полчаса прекратилась подача горячей воды. Наш газетный магнатик Витя Шварц тут же процитировал: «Если в кране нет воды, значит, выпили жиды». Кто-то сказал, что это строчка из Высоцкого. Стали спорить. Витя заметил, что среди нас, мол, присутствует специалист по Высоцкому – полковник. Вот он пусть и рассудит. Категорически я заявил, что такой строчки у Владимира Семёновича нет. Потом, когда спор столь же резко затих, как и разгорелся, я задумался: а прав ли? Да и как проверить? Текстовик из меня, как флаг из веника. Память худая, привыкшая к записям. А Высоцкого надо бы перечитать и вообще регулярно к нему возвращаться. Пусть даже в двухтомнике.

27.07.95, четверг.

Сегодня в «Красной звезде» опубликован мой материал о Володе Высоцком «Он в песнях на фронт уходил». Под рубрикой «Звёзды нашей памяти». Во врезе я написал: «Вот уже 15 лет, как нет с нами Владимира Высоцкого. Но голос его продолжает тревожить наши души. 25 июля я вновь, как и каждый год, приду на Ваганьковское кладбище к памятнику нашему народному, без всяких преувеличений поэту и артисту. И как каждый, с кем буду стоять рядом, вспомню «своего» Высоцкого. Своего, озвучившего армию и человека в погонах всей силой недюжинного, уникального таланта».

Даст Бог здоровья и века, я ещё не единожды напишу про Володю. Всё-таки Судьба мне даровала великое везение и счастье: близко знать ТАКОГО поэта. Да и он ко мне замечательно относился. Есть множество свидетелей и, прежде всего, его отец, близкие, друзья поэта, которые, как говорится, не дадут мне солгать. Но краснозвёздовский материал дорог не только тем, что как бы узаконивает мой приоритет в высоцковедении среди военного люда. Он ещё и олицетворяет мою правоту и мою личную победу в борьбе за то, чтобы главное военное издание страны, наконец-то признало великого поэта, воспевшего Великого Защитника Родины. Эту борьбу я начал ещё в 1981 году, когда вышел первый поэтический сборник Владимира Высоцкого «Нерв» совершенно смехотворным для страны тиражом. Мне ничего не оставалось, как с помощью друзей снять ксерокопию со сборника. Бумажные множители тогда были редкостью. Все копии на них фиксировались «для органов» в специальной книге. То есть, требовались и связи, и умение, чтобы незаметно снять копию с целой книги, пусть и не очень толстой (всего 127 стихотворений). Так вот, сидя за рабочим столом, я, довольный и счастливый, раскладываю за нумерацией перепутанные Людой Дедовой (работала у нас машинисткой-делопроизводителем) листы. За этой работой меня застает мой редактор по отделу вузов и вневойсковой подготовки полковник Мороз. Какое-то время молча наблюдает за мной, потом, гневно вращая сверкающими глазами, произносит:

– Убей Бог, не пойму! Ну что тебя может привлекать к этому внутреннему эмигранту, этому злопыхателю, вражине, который всегда чувствовал себя чужим в нашей стране, который откровенно смеялся над нами?!

Чтобы «не завестись» по тому времени на бесполезную дискуссию о Высоцком, я быстро нахожу стихотворение «Мы вращаем землю» и молча протягиваю его Виталию Ивановичу. Вслух, отстраненным голосом, он начинает читать: «От границы мы землю вертели назад./ (Было дело сначала)./ Но обратно её закрутил наш комбат,/ Оттолкнувшись ногой от Урала. Наконец-то нам дали приказ наступать,/ Отбирать наши пяди и крохи./ Но мы помним, как солнце отправилось вспять,/ И едва не зашло на Востоке».

Если бы я даже не подозревал о несомненном творческом потенциале своего редактора, то даже по интонации его чтения определил бы, что стих берёт человека за душу. Уже третью строфу он произносил с неподдельным чувством взволнованного пафоса и торжества: «Мы не меряли землю шагами,/ Понапрасну цветы теребя,/ Мы толкали её сапогами/ От себя, от себя».

Мороз особой сентиментальностью не страдал, однако последние строки декламировал с явным комком в горле. Долго потом молчал, кивая головой каким-то своим внутренним мыслям, наконец, обронил:

– Да, сильно написано, ничего не скажешь…

Обрадованный, я попытался ковать железо, пока оно ещё горячо, и предложил: а давайте опубликуем это стихотворение в нашей курсантской странице «Азимут». Ведь что-что, а такие строки, по-моему, никак не повредят воспитанию будущих офицеров наших армии и флота.

Редактор чуть не поперхнулся от моей дикой наглости! Он вдруг побагровел и весь запылал ярким пламенем от распирающего гнева. Глаза его полыхали уже зверским негодованием из-за моей дремучей непонятливости той политики, которая была, есть и вечно пребудет в нашем уважаемом, но специфическом печатном органе.

– Никогда, – произносит он с визгливой, бритвенной сталью в голосе, – слышишь, ты, никогда наша газета не опубликует ни строчки из этого вражеского поэта. Пора бы понимать такие прописи, коли здесь работаешь!

Мне бы, дураку, замолчать, а я робко лепечу насчёт того, что, мол, придут когда-нибудь другие времена, лучше, терпимее, чем наше. Ведь это же глупо держать под спудом такие стихи, тем более, что они уже опубликованы в книге. И тогда, чтобы окончательно поставить точку в нашем всё-таки вспыхнувшем споре, доказать мою чудовищную тупость и бестолковость одновременно, Мороз высоким фальцетом закричал:

– Даю голову на отсечение, что никогда этого не случится! Слышишь, ты, никогда! Голову даю на отсечение!

И, положив голову на стол, для пущей убедительности, несколько раз сильно врезал себя по шее ребром ладони, словно действительно намеревался её снести. Ну, что мне оставалось, как не умолкнуть, пристыженному и растерянному от подобного неистового отпора. Да и что можно было противопоставить такой святой уверенности, такой непоколебимой убеждённости?

…Накануне пятидесятилетия со дня рождения Высоцкого «Красная звезда» (я в ней не работаю с 1986 года) дала большой материал, посвященный поэту. Публикация называлась «У меня военная семья…» Там, правда, лишь перечислялись названия известных песен о войне Высоцкого, зато обильно цитировались его высказывания. К тому времени и в судьбе моего редактора тоже произошли изменения – он стал заместителем главного редактора газеты.

И надо ж было такому случиться (!) номер с моим материалом о Высоцком выпало читать именно Морозу! Удивительно, но Виталий Иванович почти его не поправил!

Так многолетний исторический спор (пишу об этом безо всякого опасения быть неправильно понятым) завершился моей сокрушительной победой. При этом я, конечно же, знать не знал и ведать не ведал, что рухнет Советский Союз, что уйдёт в небытие великая Коммунистическая партия и вообще социализм прикажет долго жить. Зато я всегда непоколебимо верил, что творчество Владимира Высоцкого рано или поздно станет достоянием тех самых «широких масс» или, проще говоря, – народа. Другими словами, я верил своему народу и понимал, что он обязательно признает своего Великого Творца. А Мороз народу не верил. Он искренне полагал, что во имя каких-то там привходящих, пусть и очень высоких идеологических соображений, у народа можно отнимать его любимца.

Опережая время

В самом начале 2012 года в издательстве «Московские учебники – СиДипресс» при финансовой поддержке правительства Москвы вышла книга «Босая душа, или Каким я знал Высоцкого». Тираж – 3000 экземпляров. Издатель снабдил мой труд следующей аннотацией: «Выдающийся поэт, актёр, бард В.С.Высоцкий, родившийся в семье кадрового офицера, всю жизнь в своём творчестве воспевал мужество людей военной профессии, вообще мужество человека в этой жизни – эти темы сегодня особенно актуальны. В книге много новых уникальных сведений из жизни В.С.Высоцкого, тонких замечаний об его творчестве и подлинно гражданской позиции. Издание снабжено подробнейшей библиографией вышедших произведений поэта и работ о нём и его творчестве и адресовано массовому читателю».

Даже если бы я в своей жизни ничего больше не сделал для пропаганды творчества Высоцкого и родной ему «Таганки», а только выпустил в свет эту книгу – жизнь полагал бы прожитой не зря. По счастью, Провидение позволило мне написать о великом поэте России, без преувеличения, в тысячах газет Советского Союза, когда я работал корреспондентом ТАСС. Повесть «Босая душа или Штрихи к портрету Высоцкого» частично или полностью я опубликовал в газетах: «Страж Балтики» Балтийского флота, «На страже» Бакинского округа ПВО, «На боевом посту» Московского округа ПВО, «Красный воин» Московского военного округа, «Советский солдат» Центральной группы войск, «Ленинское знамя» Киевского военного округа, «За Родину» Уральского военного округа, «За Родину» Прибалтийского военного округа, «Ленинское знамя» Южной группы войск, «Флаг Родины» Черноморского флота, «Советский пограничник», «Фрунзевец» Туркестанского военного округа, «Ленинское знамя» Закавказского военного округа, «Боевая вахта» Тихоокеанского флота, «Боевое знамя» Среднеазиатского военного округа, «Защитник Родины» Одесского военного округа, «На страже Заполярья» Северного флота, «Красное знамя» Северокавказского военного округа, «На боевом посту» Забайкальского военного округа, «Советская Армия» Группы советских войск в Германии, «Винницкая правда», «Советский патриот», «Красная звезда», «Народна армия», «Младеж», «Болгарски воин» – Болгария; «Бакинский рабочий», «Радянськэ Подилля», «Вышка» Баку, «Щит и меч» Министерства внутренних дел РФ. Та же повесть опубликована в журналах: «Радуга», «Советский воин», «Энергия Востока», «КПР в войсках», Вестник ПВО». В отрывках она прозвучала на Всесоюзном радио и в телепередаче «Служу Советскому Союзу!»

Однако, честно признаюсь, больше всего я горжусь собственными публицистическими заметками «Блатарь или златоуст?», опубликованными в «Литературной газете» № 2–3 (6400) от 23–29 января 2013 года – накануне 75-летнего юбилея Владимира Семёновича Высоцкого. В соцсетях они были признаны лучшими на тот период. Ими и закончу свои воспоминания о великом русском поэте.

«Легенды, мифы и правда о Высоцком

«Нет, всё-таки прав был Андрюша Вознесенский: какого златоустого блатаря мы потеряли!» (Случайно услышанная фраза после демонстрации фильма «Высоцкий. Спасибо, что живой»).

Кто помнит стихотворение Вознесенского, знает, что есть в нём и такие строки: «Спи, шансонье Всея Руси», «Шёл популярней, чем Пеле», «Носил гитару на плече, Как пару нимбов», «Спи, русской песни крепостной» – очень впечатляющие, доложу, поэтические тропы. Но на слуху у всех только эти: «О златоустом блатаре рыдай, Россия!/ Какое время на дворе – таков мессия». Чего, собственно, автор добивался. Из-за неосознанной (хотя, может, и осознанной!) зависти к сумасшедшим популярности и славе Высоцкого. Кто-то заметит: какая дичь, вздор, нелепость! А не спешите с выводами.

Эти же чувства разделял и Евг. Евтушенко. Из его предисловия к фантастически бездарной пьесе Э.Володраского «Мне есть что спеть…»: «Высоцкий, по-моему мнению, не был ни большим поэтом, ни гениальным певцом, ни тем более композитором. Но всё-таки вместе компоненты его жизни слагаются в крупную поэтическую фигуру».

И вот перед вами первый, едва ли не главный миф о Высоцком. Никакой он не поэт вовсе, а так – немножко пишущий, немножко играющий, немного поющий. Вдобавок ещё и пьющий, и колющийся (в смысле балующийся наркотой), и чрезвычайно вздорный человек. Именно таким Владимир Семёнович изображён в упоминаемой, откровенно маразматической пьесе. Что жирным росчерком-предисловием и подтверждает Евг. Евтушенко – в Росси даже больше, чем поэт. И рядом с ним, настоящим поэтом, Высоцкому, стало быть, и не место. Других, более мелких «отрицателей» перечислять не стану – много чести. А – правда?

Сделанное Высоцким в театре, уйдёт со временем в небытие. Фильмы с его участием проживут долго, но, в конце концов, тоже забудутся. И даже песни растворятся в туманной дымке будущего. Без всяких оговорок останутся лишь стихи Высоцкого. Как всякая настоящая поэзия они будут жить, сколько существовать будет русский язык. Почитайте. Нынешний юбилей поэта – прекрасный повод вернуться к его стихам.

К сожалению, дурная советская власть запрещала их публиковать, и Высоцкий при жизни своей так и не увидел ни строчки из собственных сочинений.

Вот вам и вторая совершенно вздорная легенда. Хотя бы потому, что восемнадцать своих стихотворений Владимир Семёнович напечатанными всё-таки видел. Только не в них дело.

Если бы Владимир Семёнович по-настоящему, с присущей ему целеустремленностью и хваткой взялся когда-нибудь за издание своих стихов – несомненно, добился бы своего. Но, во-первых, как он сам не раз утверждал: «Не люблю быть просителем, обивать пороги редакций». А, во-вторых, он не хотел ни при каких обстоятельствах идти на компромиссы с редакторами, издательствами, редакциям газет, журналов. Притом, что даже в те застойные времена находились удалые, смелые люди, которые хотя бы ради принципа могли пробить в печать то или иное стихотворение Высоцкого. Ведь маленькая, хрупкая, далеко не деловая Белла Ахмадулина сумела напечатать в альманахе «День поэзии» сочинение Владимира Семёновича. А Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Окуджава, Самойлов и ещё многие, многие другие поэты, считавшиеся друзьями Высоцкого, – выходит, не могли помочь в публикации хотя бы по одному стихотворению каждый? Или Высоцкого постоянно преследовал злой рок? Но почему же тот рок дрогнул перед тщедушной Ахмадулиной?

Кстати, читатель, небось, подумал, что Владимир Семёнович горячо и сердечно поблагодарил поэтессу за участие в публикации его стихотворения? Как бы не так. «Когда-то давно уже, я поздравляла читателей «Литературной газеты» с Новым годом, с чудесами ему сопутствующими, в том числе, с пластинкой «Алиса в стране чудес», украшенной именем и голосом Высоцкого, вспоминает Ахмадулина. – А Высоцкий потом горько спросил меня: «Зачем ты это делаешь?» Я-то знала – зачем. Добрые и доблестные люди, ещё раз подарившие нам чудную сказку, уже терпели чье-то нарекание, нуждались хоть в какой-нибудь поддержке и защите печати. И ещё один раз Высоцкий так же горько и устало спросил меня: «Зачем ты это делаешь?» – когда в альманахе «День поэзии» было напечатано одно его стихотворение, сокращённое и искажённое. Мне довелось принять на себя жгучие оскорбления за отношение к нему как к независимому литератору. Я знаю, как была уязвлена столь высокая, столь опрятная его гордость».

Да, Высоцкий был горд, порою – слишком. Но только этим объяснять его строптивую несговорчивость со всеми печатными органами и организациями (а она была, была!) – не упрощенно ли? Получается, что все остальные поэты, печатавшиеся в застойные времена, были напрочь лишены этой самой гордости? Что-то тут не стыкуется, явно не вписывается в ставшие уже дежурными утверждения: Высоцкий так хотел увидеть напечатанными свои произведения, но литературные чиновники всячески препятствовали этому.

Точно не способствовали. А скажите, к чему хорошему, здоровому, критически задорному, неординарному, нестандартному, вырывающемуся за узкие «параграфные» рамки, – к чему в те годы чиновники благоволили? Какого оригинально мыслящего и творящего художника они не затирали, не крутили в бараний рог? Почему же мы все задним числом так упорно сетуем на них за неблагосклонность именно к Высоцкому? Ведь даже гипотетически нельзя предположить нечто противоположное, а мы упорно долбим одно и то же, как заведенные, сладострастно раздирая уже давно зажитые исторические раны.

Правда же заключается в то, что всерьёз, по большому счёту публикацией своих сочинений Высоцкий сам никогда не занимался. Более того: это не лежало в русле основных его тогдашних творческих устремлений. Бард ориентировался исключительно на слушание, а не чтение. Именно поэтому выпуска своих пластинок он как раз добивался с упорством неслыханным, подключая к этому процессу порой многих своих влиятельных знакомых. И, как мы знаем, выходили они гигантскими тиражами. Здесь он шёл на любые компромиссы. Первые диски совсем не удовлетворяли его, если не сказать – огорчали. Тогдашние чиновники из фирмы «Мелодия» были ничуть не прогрессивнее своих собратьев из литературного цеха. И каждая песня, прежде чем попасть на пластинку, «обкатывалась» в стольких инстанциях, что даже у очень пробивных людей, бывало, опускались руки. Однако Высоцкий с упорством и настойчивостью искал и находил с бюрократами от песни общий язык. Даже гитаре ради этого изменял, чего не сделал ни на одном из своих многотысячных (более тысячи) концертов! А как он стремился со своими песнями (и прорывался-таки!) в кино, в театр!

«Иногда я на очень высоком уровне получаю согласие, а потом оно, вдруг, как в вату уплывает. Прямо не знаешь, кого брать за горло, кого конкретно надо душить. (Подчеркнуто – М.З.). Потом я смотрю, «Мелодия» вместе с болгарами издает пластинку, в которой есть ещё несколько вещей из этих дисков, а у нас они так и не случились. Когда спрашиваешь отвечающего за это человека о причине, он говорит: «Ну, вы знаете, там не все песни «бесспорные». Я говорю: «Так давайте спорить!»

«Высоцкий яростно боролся против партии, власти, идеологии. Он был «совестью народа», «не солгал ни одной своей строкой» и потому числился вечным изгоем тогдашнего общества. Его везде и всюду запрещали, не пускали». Так или примерно так до сих полагают многие на Западе да и в нашей стране тоже. Такие непоколебимо уверены, что система постоянно травила певца и, в конце концов, свела его со света. Большей ерундой выглядит только утверждение о том, что «ГКБ зорко следило за каждым шагом опального поэта», к чему мы ещё вернёмся!

Меж тем, главная трагедия Высоцкого-творца заключалась вовсе не в его «борьбе со своими врагами» внутренними или внешними. Таковых, по существу, у него никогда и не наблюдалось. (Как не было им сочинено ни единого текста, который был бы официально кем-то запрещен! Буквально – ни строчки!) Это мелкие творческие сошки, задиравшиеся с мелкими же сошками во властных структурах обижались, оскорблялись, озлоблялись и убегали за бугор, нещадно потом понося и поливая дерьмом и помоями оттуда всех и вся. И выдавали эту жалкую ублюдочную возню за борьбу с системой. Высоцкий никогда на мелочи не разменивался и всегда оставался прагматиком, нонконформистом до мозга костей. Вослед Сергею Михалкову он мог с полным правом утверждать: против пороков социализма не надо бороться. Их надо умело использовать в своих интересах. И он использовал их по полной форме. Смею утверждать, что как умный человек он никогда даже теоретически не рассматривал перед собой комичной цели сражаться с властью, тем более «наносить удары по системе». Он грамотно, умно и хладнокровно воевал за свою личную свободу и добился на этом поприще успехов невиданных. Даже самые правоверные, ушлые, но ортодоксальные слуги социалистической идеологи, тогдашней власти, типа Е.Евтушенко, Г.Маркова, А.Софронова и «несть им числа» выглядели перед Высоцким пацанами, желторотиками. Ибо все они жили, творили и кормились с рук власть предержащих, находясь в ошейниках и на куцых поводках. Скажем, любую поездку за границу того же Евтушенко всегда могла отменить группа коммунистов-старпёров при рядовом райкоме партии. Высоцкий же никогда и ни перед какой комиссией не отчитывался, когда желал ехать за рубеж. Бард из Таганки вообще, сколько хотел, столько и общался со своим народом. Напрямую и в живую. Степень его свободы по-своему верно воспринималась даже его недругами.

«Мне кажется, что те, кто изо всех сил раздувает «пузырь Высоцкого», сами осознают ущербность своих усилий. Поэтому в ход пошли байки о каких-то преследованиях хрипуна с гитарой, о его страданиях. А этот хрипун является махровым цветком периода застоя. Именно в те годы он имел в своем распоряжении целый театр, в любой день мог без всяких помех полететь в любой конец земного шара – подумать только, он, пожалуй, единственный из советских людей, кто отдыхал на Таити! Запойный пьяница и наркоман, он жил и хрипел свои сочинения под постоянным объективом кинокамер. Его еще в те времена, еще живого, уже готовили на недосягаемо высокий пьедестал. Шутка сказать, отснятый киноматериал исчисляется многими километрами. И когда наркотики все же сказали свое слово, у подъезда его дома моментально оказались все машины специфической скорой помои, которыми в то время располагала Москва. Так что какие уж там гонения!» («Молодая гвардия», № 8, 1989 г.).

Когда у Высоцкого действительно возникали какие-то сложности и проблемы, он писал (и не раз!) в Министерство культуры, в ЦК КПСС. И ТАМ ненавистные «гонители» всегда (!) шли ему навстречу!

«…Песни мои, в конечном счете, жизнеутверждающи и мне претит роль «мученика», эдакого «гонимого поэта», которую мне навязывают. (Выделено – М.З.). Я отдаю себе отчет, что мое творчество достаточно непривычно, но так же трезво понимаю, что могу быть полезным инструментом в пропаганде идей, не только приемлемых, но и жизненно необходимых нашему обществу. Я хочу поставить свой талант на службу пропаганде идей нашего общества, имея такую популярность. (Выделено – М.З.). Странно, что об этом забочусь я один. Это не простая проблема, но верно ли решать ее, пытаясь заткнуть мне рот или придумывая для меня публичные унижения?

Я хочу только одного – быть поэтом и артистом для народа, который я люблю, для людей, чью боль и радость я, кажется, в состоянии выразить, в согласии с идеями, которые организуют наше общество.

…После моего обращения в ЦК КПСС и беседы с товарищем Яковлевым (да, да, тот самый Александр Николаевич, знаменитый «архитектор перестройки» в то время первый заместитель отдела ЦК КПСС – М.З.), который выразил уверенность в том, что я напишу еще много хороших и нужных песен и принесу пользу этими песнями, в «Литературной газете» появилась небольшая заметка (В.Левашов, «Критиковать значит, доказывать», 31 июля 1968 года – М.З.), осуждавшая тон статьи в «Советской России» («О чем поет Высоцкий?» – М.З.).

Итог этих обращений. В феврале 1978 года приказом № 103 Министерства культуры СССР Высоцкому выдали удостоверение артиста за № 17114 с присвоением высшей категории вокалиста-солиста эстрады, и его разовая ставка увеличивалась до 19 рублей. (Для сравнения: народный артист СССР, выступая на той же эстраде, мог получать 25 рублей – М.З.).

На фоне нынешнего разгула вседозволенности и безбрежной гласности, кто-то и в данной способности-«приспособляемости» Высоцкого усмотрит ущербность. Мы же мастера мнить себя стратегами, даже не видя боя со стороны, а только читая старые боевые сводки. А поэту, меж тем, приходилось, и жить с волками, и выть по-волчьи. И альтернатив на сей счёт для него не существовало. Мы же в своих рассуждениях о прошлом постоянно данным обстоятельством пренебрегаем.

Конечно, если сравнивать былую успешность Высоцкого с нынешними продвинутыми деятелями шоу-бизнеса, хотя бы с тем же голосистым Киркоровым, то Владимир Семёнович не мог себе позволить иметь собственный самолет, которым располагает Филипп Бедросович. Но если мы будем ставить поэта и артиста рядом с тогдашними настоящими деятелями культуры, обязательно удивимся: какая же завидная ему выпала доля! И не надо тут изобретать всевозможные глупые идеологические фигуры, если правда такова, что Высоцкому при его даже очень короткой жизни досталась невиданная слава, огромные деньги, опека многих очень влиятельных и сильных друзей, покровительство и высочайший блат в самых верхах власти, твёрдо проторенная дорога за границу. Большего в те годы нельзя было добиться никому! (Как-то неудобно вспоминать в этой связи Пушкина, которого царь так и не пустил за границу. А уж на фоне многих отечественных страдальцев ушедшего века Высоцкий, простите, просто баловень судьбы. Каковым по существу и являлся).

Вот сухой остаток всего вышесказанного. За 42 года жизни Высоцкий снялся более чем в 30 фильмах, выпустил несколько пластинок многомиллионными тиражами, 16 лет проработал в популярнейшем столичном театре, где сыграл несколько десятков интересных и различных ролей. С 1965 года выступал в самых престижных залах страны, да что там залах – он пел свои песни на многотысячных стадионах. Я уже не говорю о том, что он объездил полмира. Кто ещё в отечественной культуре за такие годы столько сделал? И разве всё это можно называть «подавлением»?

Высоцкий – всего лишь малограмотный, но задиристый и нахальный самоучка. В начале 90-х в журнале «Континент» он даже был назван «Недоучкой 60-х».

А на самом деле? Владимир Семёнович окончил Школу-студию МХАТА – высшее, пожалуй, что и самое уважаемое театральное училище в стране. В разное время здесь преподавали М.Кедров, В.Станицын, А.Тарасова, В.Топорков, И.Раевский, В.Орлов, А.Карев, Г.Герасимов, Б.Вершилов, А.Грибов, А.Степанова, П.Массальский, О.Ефремов, Е.Морес, В.Марков, С.Пилявская, Е.Евстигнеев, В.Шверубович (Качалов), профессора В.Радомысленский, А.Зись, В.Виленкин. Можно говорить и писать всё, что угодно о фундаментальной, базовой подготовке Высоцкого. Нельзя лишь отрицать того бесспорного факта, что его учил, формировал его мировоззрение цвет советской театральной культуры. Да, он был от природы наделён недюжинным талантом, необыкновенными и разносторонними способностями. Но именно в школе-студии этот природный алмаз бриллиантом сделали творцы, всем народом признанные. (На всякий случай напомню, что литературу Володе преподавал Андрей Донатович Синявский. Тот самый, который писал под псевдонимом Абрам Терц и который был в 1966 году осужден вместе Юрием Даниэлем). В обширной поэзии Высоцкого мы встречаем прямые или косвенные аллюзии, параллели и реминисценции из Библии, из многих восточных учений, из античной мифологии, из «старинных скетчей», из Пушкина, Гоголя, Булгакова, Зощенко, из целой плеяды погибших поэтов-фронтовиков, из Д.Самойлова, Е.Евтушенко, А.Вознесенского, Б.Ахмадулиной, которую очень высоко ценил и называл «своим любимым поэтом». В личной библиотеки Высоцкого, которую он совершенно точно начал собирать ещё со студенческой скамьи, мы опять-таки находим не только полные собрания Есенина и Маяковского, но и тома А.Ахматовой, М.Цветаевой, Б.Пастернака, О.Мандельштама, И.Северянина. Высоко ценил Владимир Семёнович Николая Клюева. Часто употреблял крылатое клюевское «избяная Русь». Николая Лескова и Павла Мельникова-Печерского тоже не раз цитировал. А, казалось бы, куда уж самобытные и «не раскрученные» писатели, о которых многие и не слышали. Помимо Куинджи, Высоцкий высоко ставил творчество И.Босха и С.Дали. Очень глубоко и серьезно знал Владимир Семенович мировую, особенно современную драматургию и демонстрировал просто-таки завидные познания в мировом кинематографе, в чём автор этих строк имел возможность многажды убеждаться лично.

Вот записанное за Высоцким в разное время сугубо на литературную тему: «А если поэзия не песенна, то это и не поэзия вовсе». «Вообще-то должен вам, братцы, заметить, что дядюшка Джо – так Сталина величал Черчилль – писал очень даже недурственные стихи». «Слушать эпоху! Какая глупость несусветная! Слушать всегда надо человека». «У Шота Руставели витязь на самом деле – в барсовой шкуре. В крайнем случае – в леопардовой, но уж никак не в тигровой, как нам со школьной скамьи талдычат». «Поэзия не любит натуральных величин». «Если Бога нет, то все позволено» – именно такой мысли, братцы, и нет у Достоевского. Это уже потом ушлые толкователи ее вывели из всего написанного Федором Михайловичем. И я не уверен, что правильно сделали…». «Есть поэзия салютов, а есть поэзия зарниц». «Ну и что? Вон у Лермонтова «знакомый труп» лежал в долине, а стихи-то настоящие!» «Жить лучше в мире «созданном вторично». И здесь я солидарен с Гамлетом и Пастернаком». «Тут права на все сто Цветаева, сказавшая, что нельзя быть поэтом в душе, как нельзя быть боксером в душе. Умеешь драться – выходи на ринг и дерись, а не скули и не хныкай». «Поймите, ребята, времена были такие, когда великодушие во всех проявлениях считалось слабостью, а беспощадность во всех вариантах – силой. Нам поэтому многое из тех времен не понять. Мы то время меряем нынешним и возмущаемся непонятливостью своих предшественников. А непонятливы-то мы».

Уже треть столетия прошло после смерти поэта, а до сих пор оттуда, «из-за бугра» бесчисленные теоретики и «почитатели» барда из кожи вон лезут, чтобы доказать нам: Высоцкий-де, всегда стоял в оппозиции к бывшему советскому народу и социалистическому общественному строю. Его, певца индивидуализма, ничего, мол, кроме факта рождения не связывало с «коммунистическими советами»; если бы ещё немного он пожил, то непременно сбежал бы на обетованный Запад. То есть, он просто каким-то чудом не пополнил ряды диссидентов. Для таких признание поэта: «Я смеюсь, умирая со смеха./ Как поверили этому бреду?/ Не волнуйтесь, я не уехал,/ И не надейтесь – я не уеду!» ничего не значит, потому что было написано «под давлением». Ложь все это и корыстолюбивая клевета!

У Высоцкого нет ни одной строки, написанной под чьим бы то ни было давлением. Даже в самые трудные моменты жизни, а их на его долю с лихвой выпадало, Высоцкий всегда глубоко осознавал себя всего лишь частицей своего народа, своей Родины. Он не мыслил себя без России и поэтому острее многих других известных деятелей культуры, по разным причинам дрогнувших в борьбе с отечественными бюрократами, понимал, что его место всегда – на Родине. Что именно здесь, как нигде, нужен его голос, его песни, его присутствие. Мучившая его постоянная боль не могла быть до конца понятой ни в каком ином, самом «райском» краю на Земле. Это принципиальный, определяющий момент не только в творчестве, но и во всей жизни Высоцкого.

(Из книги М.Влади «Владимир или Прерванный полёт»: «Уехать из России? Зачем? Я не диссидент, я артист, – так ты сказал в Нью-Йорке во время интервью знаменитой передаче СВ «60 минут». Лицо твоё слегка розовеет, глаза же, наоборот, очень бледны, видно, что ты разозлен. – Я работаю со словом, мне нужны мои корни, ведь я поэт. Без России я ничто, я не существую без того народа, для которого пишу: я не могу жить без любви публики ко мне как к актеру, без этой любви я задыхаюсь».

Вся поэзия Высоцкого – простая, почти примитивная, лубочная, «для шансона». Вне именно его музыкального исполнения она не может рассматриваться всерьёз.

Поэзия Высоцкого, как и всякого любого иного творца – разная. Но в лучших своих проявлениях она отвечает самым взыскательным требованиям. Относительно военно-патриотического цикла, особенно так называемых фронтовых реминисценций, можно смело утверждать, что они абсолютно уникальны и безальтернативны во всей нашей и даже мировой литературе. Другой вопрос, никто по серьёзному до сих пор не дал себе труда задуматься и проанализировать: а как же так получилось, что человек, родившийся за четыре года до Великой Отечественной войны, ни дня потом не прослуживший ни в армии, ни на флоте, ни даже в милиции, вообще ни в какой силовой государственной структуре, сумел написать такой пронзительной силы поэтические вещи про ту же войну и про ту же воинскую – берём шире – любую «государеву» службу, как это не сделал никто иной ни до, ни после Высоцкого?

Нас не могут не восхищать строки: «Гвозди бы делать из этих людей,/ Крепче не было б в мире гвоздей» (Н.Тихонов). Или: «Его зарыли в шар земной, как будто в мавзолей» (С.Орлов). Но при этом мы ведь доподлинно знаем и понимаем, что и тот и другой, как и все предыдущие и последующие поэты испокон веков, отражали свое время, творили о том, что сами пережили. Высоцкого же война лишь слегка задела своим смертным дыханием, опалив только самый крохотный краешек его биографии. А он, тем не менее, написал бесподобное по своему философскому осмыслению минувшей войны стихотворение «Мы вращаем землю»: «От границы мы Землю вертели назад,/ Было дело, сначала,/ Но обратно её закрутил наш комбат,/ Оттолкнувшись ногой от Урала». Далее: «Тот, который не стрелял», «Всю войну под завязку», «Из дорожного дневника», «Песня о моем старшине», «Черные бушлаты», «Высота», «Альпийские стрелки», «Расстрел горного эха», «Разведка боем», «Он не вернулся из боя», «Звёзды», «Песня о госпитале», «Аисты», «Песня о новом времени», «Их восемь, нас двое. Расклад перед боем…», «Смерть истребителя», «Я полмира почти через злые бои…», «Песня о земле», «Сыновья уходят в бой», «Белый вальс», «Так случилось – мужчины ушли…», «Песня о конце войны», «Братские могилы», «Давно смолкли залпы орудий», «Штрафные батальоны», «Я вырос в ленинградскую блокаду», «Капитан», «Солдаты группы «Центр». И ещё, примерно, полсотни стихотворений, песен, где поднимается и решается всё та же – военно-патриотическая тема.

О минувшей войне, – беспримерном испытании, которое героически выдержал наш народ, – поэты писали и будут писать. Но творческий подвиг Высоцкого вряд ли кому-то удастся повторить. На протяжении всей своей творческой жизни он регулярно обращался к военным, ратным свершениям своего народа, других народов и ни разу при этом, ни на йоту нигде не сфальшивил. Даже человеку мало сведущему в поэзии каждое стихотворение его на эту тему кажется единственным, неповторимым. Высоцкому никогда не нужно было «входить» в военный материал. Он как бы постоянно жил в нём, не деля в своём творчестве жизнь на мирную и военную. Для него то была одна жизнь. И он рассказал о ней сильно, страстно, мужественно, правдиво и искренне. Ни с одним другим поэтом так тесно, воедино вместе, как с Высоцким мы не прошли по той большой войне, которую никогда не забудем, потому что она тяжела и велика для всех нас и о которой он сказал куда уж как просто и ясно: «Если родина в опасности, значит – всем идти на фронт». Уже только поэтому поэзию Высоцкого невозможно принизить до блатного шансона.

Кроме всего прочего, как и всякое сочинительство, недюжинным талантом оплодотворённое, творчество Высоцкого и полифонично, и эвристично, и даже мистично. Не зря же Давид Самойлов написал: «И чему-то вселенскому родственно/ И стоустой Молвы стоустей-/ Нежное лицо Высоцкого,/ Полное печали и предчувствий». А сам поэт не раз твердил: «В душе – предчувствие, как бред», «Смерть тех из нас всех прежде ловит,/ Кто понарошку умирал», «Я не знал, что подвергнусь суженью после смерти», «И с меня, когда взял я да умер,/ Живо посмертную маску сняли расторопные члены семьи».

К памятнику на могиле Владимира Семёновича можно относиться по-разному. Марина Влади просто издевательски его не приемлет. Но то, что надгробие при своей довольно внушительной высоте – узкое – факт потрясающий и удивительный! Как будто подсмотрел Володя на свое надгробие и написал стихи. Члены семьи (особенно старший сын) оказались куда уж расторопными, выпустив такой «кассовый фильм». В нём есть всё, что нужно блокбастеру, кроме поэта Высоцкого. А правда там даже не ночевала. Потому что редко кто так сочувственно и по-братски относился к барду на «Таганке», как элита советского общества – наследники Феликса Эдмундовича. Хотя, если им эта ода спета, то – сойдёт.

…В мире нет литературы, богаче российской. О поэзии и говорить не приходится. По числу хороших, качественных поэтов на душу населения мы обогнали все страны мира вместе взятые. Как Япония «умыла» весь прочий мир по электронике. Похоже, в том и другом случае – навсегда. Но русская поэзия удивительно богата ещё и на великие поэтические имена. Высоцкий – в первой десятке таких великих – это даже не обсуждается. Уникальность его творчества ещё и в том, что оно чрезвычайно прочно хранится в народе, а, стало быть, и в нашей культуре. Как в письменном, так и в звуковом исполнении хранится. Это столь оригинальный интеллектуальный пласт, который никак невозможно измерить, учесть, проинвентаризовать. Грубо говоря, никто и никогда не сможет сказать, сколько в нашей стране, в мире существует любителей Высоцкого. Предположительно: тысячи и тысячи. Но дело даже не в этом. Ни один другой поэт в России, да, пожалуй, и в мире не имеет такой многочисленной, такой благодарной и такой стойкой аудитории, какую суждено было посмертно стяжать Высоцкому. Да, конечно, у многих мировых поэтических знаменитостей есть свои поклонники, приверженцы, популяризаторы. По круглым датам кумиров они, как правило, активизируют свою деятельность. Тогда и мы, простые любители поэзии вспоминаем о том или другом поэтическом имени отечественном или зарубежном. В примере с Высоцким картина разительно и принципиально иная. Те, кто его любят, им постоянно живут во всякое время года и все 25 часов в сутки. Зайдите, читатель, в Интернет и вы убедитесь в том, что я написал это не для красного словца.

Примечательно и другое. Вот есть у нас замечательный музей Высоцкого. Вернее даже – Государственный культурный центр-музей В. С. Высоцкого «Дом Высоцкого на Таганке» На самом деле – очень хороший музей, не уступающий ни одному другому отечественному заведению подобного типа. Директором там, как уже упоминалось, – сын поэта, а по определённым дням экскурсии водит жена поэта, мать его двух сыновей. По логике вещей именно такой музей должен был стать притягательным центром для всего мирового высоцковедения как академического, так и любительского. Боюсь, не стал. Почему – это отдельный, очень большой и очень сложный вопрос, отвечать на который значило бы писать другие заметки о Высоцком. А у меня задача намного скромнее. И всё-таки не откажу себе в удовольствии упомянуть о другом музее Владимира Высоцкого. Частном, любительском, да ещё и расположенном в польском городе Кошлин. Там регулярно собираются беззаветные любители творчества поэта, барда и артиста, которые живут в 29 странах мира, в том числе, и в России. В 75-летний юбилейный день Высоцкого они туда все съедутся».

* * *

«Я никогда не мог себе представить, что ко мне будут так часто обращаться по поводу Владимира Высоцкого. Не каждому известно, что мы были друзьями, что были, так сказать, близки и знали, просто знали в течение двадцати с лишним лет друг друга. Но рассказывать друг о друге можно все, что угодно, и, тем не менее, это не всегда будет соответствовать действительности. Владимир Высоцкий – уникальная личность. У меня такое впечатление, что он – один из немногих художников нашего времени, жанр которого я совершенно определить не могу и который сумел выразить свое время, как никто. Он, конечно, никакой не актер, потому что на этом поприще он не достиг высот, какие ему удались в другом жанре. Он, конечно, метафора в абсолютном смысле этого слова. Он сам сочинял слова для своих песен и сам их исполнял, подыгрывая себе на гитаре, – причем, как вы знаете, не так виртуозно, а делал-то это, с моей точки зрения, гениально. В этом смысле я не знаю равного ему: когда мы говорим „Высоцкий“ – становится ясно, о ком идет речь. Так же, как когда говоришь – „Окуджава“ – тоже все ясно. Можно говорить о поэзии Окуджавы, можно говорить о его мелодике, о каком-то жанре, даже об истории жанра можно говорить, но ни о чем побочном нельзя говорить применительно к Высоцкому. И все-таки я не знаю другого художника, который т а к сказал бы о своем времени. И это не потому, что он нашел героя, этакого полублатного и полудурковатого, такого заблудшего алкоголика – совершенно не в этом дело. Дело в комплексе: есть песни, которые потрясают – не исполнением, не словами, не точностью мысли, а тем, и другим, и третьим вместе, этим единством.

Вы не замечали: как только Высоцкий обратился к каким-то эстрадным музыкальным ансамблям, которые ему аккомпанировали, так сила его обаяния начала исчезать. Наверное, заметили?.. Кто действительно серьезно относился к Володе Высоцкому, тот понимает, что исполнение на пластинке песенки "Где твои 17 лет?" совершенно не похоже на то, как он пел ее в той самой квартире на Большом Каретном своим друзьям. И эта запись, где ему подпевает французский хор русских цыган, совершенно неудачна. Просто не умещается в сознании, как Володя Высоцкий посмел так спеть эту песню: если бы это был кто-то другой, его бы просто четвертовали.

Скоро выйдет книга его стихов, мне известны многие его песни или даже стихи – это все прекрасно, но… Это требует голоса Володи Высоцкого, требует его гитары, какого-то скромного исполнения и очень искренней отдачи. Равного ему нет и не будет в ближайшие десятилетия – ничего такого больше не будет, и если меня спросят, что такое Высоцкий, я отвечу: на правах его истинного друга я могу сказать, что Высоцкий – не в своих актерских работах, а в своих совершенно гениальных песнях. Я не боюсь этого слова и нисколько не преувеличиваю: это такой великий человек в полном смысле этого слова. Он, конечно, очень скоро отошел бы от своих оркестровых сопровождений: ведь долгое время он был вынужден обходиться только своей гитарой, и ему нужно было пройти через это…

Мы потеряли поразительного художника: он сумел выразить какие-то глубокие мысли и идеалы, свойственные русской культуре, русскому характеру, каким-то нынешним претензиям молодежи. И даже обрисовал какое-то будущее. Поэтому я могу сказать, что я преклоняюсь перед талантом Высоцкого и скорблю о том, что мы никогда больше не услышим его песен. Для меня он неразрывно связан со своей гитарой, со своим голосом, со своей в высшей степени примитивной мелодикой – и все это является неразделимым. Если кто-нибудь придумает музыку для его песен, если кто-то запоет его песни, то из этого ничего не выйдет. Но это – моя точка зрения.

Я могу сказать, что Владимир Высоцкий был замечательным другом, прекрасным человеком, и все, кто его знал, ощущают потерю, которую мы понесли в день его смерти». АНДРЕЙ ТАРКОВСКИЙ. Выступления в городе Калинине 31 октября 1981 года.

Анатолий Васильев

«Когда я спотыкаюсь на стихах,/ Когда ни до размеров, ни до рифм,/

Тогда, друзья, пою о моряках,/ До белых пальцев стискивая гриф.

Припев:

Всем делам моим на суше вопреки/ И назло моим заботам на земле/

Вы возьмите меня в море, моряки,/ Я все вахты отстою на корабле.

На суше тесно…Каждый пешеход/ Опаздывает вечно и спешит,/ А в

море – широко, и всяк плывет/ Свободно и под винт не норовит.

Известно всем: мир не на трех китах,/ Мир на друзьях, притом не

на троих,/ Когда в чужих широтах что не так,/ Вы вспомните: вас крепко

ждут в своих».

Эту песню-балладу, в числе других, написал Высоцкий для кинофильма «Морские ворота», который снял режиссер-постановщик Сергей Тарасов. Исполнять её должен был артист Театра на Таганке Анатолий Васильев. Однако песни Высоцкого в тот двухсерийный фильме не вошли, хотя Анатолий Исаакович в нём и снялся. Поговаривали, что Тарасову сочинённое Высоцким не понравились. Не знаю, не могу судить. Хотя мне известно точно, что Тарасов с Высоцким были в отличных отношениях ещё с фильма «Вертикаль» (Сергей Сергеевич – сценарист картины). В результате песни для «Морских ворот» написали Ю.Висбор, В.Берковский, С.Никитин. Но вспомнились мне эти самые «кино ворота» не случайно.

Дело в том, что обычно Владимир Семёнович или сам старался исполнять свои песни в спектаклях и фильмах или же вообще отказывался от сотрудничества. Ревность и авторская жадность здесь совершенно ни при чём. Просто сочинения его были столь персонифицированы, до последнего звука, до смысловой паузы так предельно авторские, что другим их исполнять не имело смысла. Высоцкий это понимал лучше, чем кто-либо и потому не хотел, чтобы коллеги по цеху попадали в неудобные творческие позиции. Лишь одному человеку делал здесь исключение – Анатолию Васильеву. Так и говорил, что Толя, дескать, может исполнять всё, что я пишу. Кстати, некоторые роли из спектакля «Десять дней, которые потрясли мир» перешли к Васильеву ещё при жизни Высоцкого и с полного одобрения последнего. Володя на самом деле всегда очень высоко отзывался о товарище, хотя обычно в оценках других проявлял осторожность и сдержанность. Почему же откровенно благоволил к Васильеву?

Тоже, знаете ли, вопрос не простой, исчерпывающий ответ на который мог бы дать только сам Высоцкий. Но я вот возьму на себя смелость сказать по этому поводу следующее. Володя, как минимум, ценил в Толе недюжинные способности барда, сочинителя и исполнителя. Но ещё – мужскую надёжность, порядочность и мужскую же отзывчивую доброту. Редко кто из таганковцев обладал таким воистину рыцарским набором мужских качеств. Жизнь, однако, так распорядилась, что широкому зрителю имя Анатолия Васильева почти неизвестно. Не смотря даже на то, что этот заслуженный артист России полвека отдал Театру на Таганке, сыграл в четырёх фильмах и пять фильмов поставил как режиссёр («Цвет белого снега», «Город с утра до полуночи», «Фотографии на стене», «Плывут моржи», «И вся любовь»).

Однако многие мои читатели, пожалуй, только из этих заметок узнают, что был у Высоцкого ещё и такой закадычный друг, которому бард доверял самое дорогое: собственные сочинения. Потому что сам Толя, как это ни странно, никогда и нигде не бравирует тем, что при жизни был любим и обласкан таким великим человеком. Ни в одном фильме о Высоцком нет подробных воспоминаний Васильева. Даже в моей повести «Босая душа или Штрихи к портрету Высоцкого», Толе отведена всего лишь страничка. На большее отец барда не согласился.

– Ну, какой Васильев друг Володе? – раздражённо заметил Семён Владимирович. Просто – регулярный собутыльник, а таких на той же «Таганке» наблюдалось хоть пруд пруди! И давай мы будем всех их увековечивать. Ты вообще об этом не думаешь, дурья твоя башка!

Здесь я вынужден повториться, но своих оценках сына, как и вообще в оценках сложных жизненных явлений, старший Высоцкий ошибался часто. В данном случае – тоже. Ибо Толя Васильев, на самом деле, – большая умница, человек, обладающий повышенной душевностью и почти гипертрофированной сострадательностью. Собственно из-за последней мы с ним близко и познакомились.

Звонит мне, в то время уже корреспонденту «Красной звезды», известный уже читателю полковник Утыльев и просит помочь одному бывшему солдату-афганцу, который никак не может оформить себе льготы, положенные участнику боевых действий. Да и с лечением у него наблюдаются серьёзные проблемы. За парня просил, оказывается, артист Васильев, лежавший в одной палате с бедолагой.

Надо ли педалировать лишний раз то обстоятельство, что просьбы моего друга и наставника я всегда ставил выше любого военного приказания. Вот и в тот раз, бросив все свои дела, занялся афганцем. Сначала выхлопотал ему какие-то бесплатные заграничные лекарства, затем организовал консультацию с профессором-светилом. Оформил ему все льготные бумаги. Приезжаю в окружной госпиталь и говорю парнишке: одевайся, съездим с тобой в горвоенкомат, там нужно твоё присутствие. А он мне томно так и лениво отвечает: да ну, дескать, ещё куда-то ездить! И такое меня зло вдруг разобрало. Думаю, ах ты, паршивец, из-за тебя столько людей хлопочут, а ты съездить в присутственное место ленишься. Плюнул на всё и больше не стал им заниматься. И Утыльеву сказал: «Засранцем оказался протеже Васильева!».

Когда я писал повесть о Высоцком, естественно, связался с Анатолием Исааковичем. Он тогда уже жил гражданским браком с известной актрисой Ией Саввиной в квартире на Большой Грузинской, 12. Мы встретились. Как-то само собой возникло застолье, пришли знакомые хозяев. Мы вспоминали, пели, галдели, даже плясали. Последнее запомнилось не только своей экстравагантностью, но ещё и тем, что Ия и Толя проводили в квартире капитальный ремонт и по этой причине места для пляски наблюдалось чрезвычайно мало. И курить, в целях противопожарной безопасности, мы выходили на балкон. В один из таких перекуров Толя со всеми предосторожностями и деликатностями стал вдруг мягко пенять меня за то, что я так и не довёл до конца льготное дело бывшего воина-афганца.

– Толя, дорогой, – говорю, – да знаешь ли ты, что твой парнишка, как тот анекдотический сельский лодырь, которого громада постановила вывести и сбросить в овраг. Навстречу едет панночка. Интересуется, куда мужичка везут? Ей объясняют: так, мол, и так, надоел лодырь громаде, решила от него избавиться таким вот образом. Возмутилась панночка, да как это можно живого человека убивать из-за элементарной лени. Свезите его в мой амбар. Там полно сухарей. Лодырь, не поднимая головы, заявляет: «Да ну к чёрту с её сухарями. Их же ещё мочить надой! Везите, куда везли».

Ничтоже сумняшеся полагал, что Толю убедит народная мудрость. Не тут-то было. С монашеским смирением он начал мне объяснять и Саввина к нему присоединилась, что, мол, все мы, кто не бывал на той афганской войне, должны всячески помогать воевавшим, даже если они нашей помощи и не просят. Ну, так успокойтесь, отвечаю, я четыре раза летал «за речку» (в Афганистан – жаргонное – М.З.). Но и после этого Толя с Ией продолжали дружно настаивать: тебе следовало всё же как-то уговорить парня оформить все причитающиеся ему льготы. Вот сейчас думаю: наверное, они всё же были правы…

Анатолий Васильев – москвич в третьем поколении. Осенью 2019 года отметит своё восьмидесятилетие. Голодное и холодное военное детство помнит слабо и потому никогда о нём не распространяется. Вообще должен заметить, что за те годы, что мы с ним близко знакомы, я не помню случая, чтобы он хотя бы раз, хотя бы случайно ударил пальцем о палец для создания собственного артистического имиджа. А мог бы элементарно…

С отроческих лет мечтал о театре. Занимался в школьном драмкружке, играл на гитаре, сочинял незамысловатые песенки. После десятилетки, которую окончил на «отлично», удивил не только родных, близких, но и всех однокашников. Вместо того, чтобы отнести документы в один из престижных столичных вузов, устроился рабочим сцены в Московский театр драмы и комедии на Таганке. И до самого призыва на службу занимался сборкой и монтажом декораций. Служить Толе выпало в Звёздном городке при первом отряде космонавтов под началом того самого полковника Утыльева, о котором я уже не раз здесь писал.

Уволившись из армии, Васильев поступил в театральное училища имени Б. В. Щукина в мастерскую Альберта Борисова. Ещё в 1962 году вместе с однокурсником Борисом Хмельницким Анатолий написал музыку для студенческого спектакля «Добрый человек из Сезуана» по пьесе Б. Брехта. Спустя два года, именно с него начнётся любимовская «Таганка», а Васильев и Хмельницкий станут как бы «официальными композиторами» нового театра. Сам Толя вспоминает: «Два года мы учились и не учились. Нет, разумеется, ежедневно появлялись в «Щуке», а нас уже ожидали студенты и преподаватели: «Ну расскажите, как там у вас, на Таганке? Кто из известных приходили на ваш спектакль?». И мы с Борей вынуждены были удовлетворять их любопытство. В «Добром человеке из Сезуана» я играл Янг Суна, а Борька – музыканта. Он классный исполнитель на аккордеоне. Мы с ним и дипломы защищали по своему театру и по «Доброму человеку». Конечно, были лидерами в труппе. Позже мы написали музыку к спектаклям «Жизнь Галилея» и «Антимиры». Но уже в последнем у нас с Борей появился соавтор – Володя Высоцкий. И быстро оттеснил нас на второй план. Только мы не сопротивлялись нисколько, потому что видели оба: он намного талантливее нас. И это счастье, что нам с ним удалось поработать во многих спектаклях.

Четыре года пребывания в «Щуке» и весьма щадящий там процесс обучения не удовлетворил пытливую натуру Васильева. И, продолжая служить в Театре на Таганке, он поступает на режиссерский факультет Высших курсов сценаристов и режиссеров. По окончанию курсов становится режиссером-постановщиком творческого объединения «Экран». Дипломную работу – телефильм «Цвет белого снега» – снимал на киностудии «Ленфильм». Чтобы подальше от столичного начальства.

– Ты себе не представляешь, как долго и упорно я искал актрису на главную героиню. Более ста девушек из балетного училища, из ленинградских школ, просто с улицы прошли тогда наш кастинг. И всё безуспешно. Нам нужна была некая странновата особа, немного с придурью (в хорошем смысле). И вдруг, не помню, кто подсунул мне фотографию Марины Неёловой. Краем уха я уже о ней слышал. Ещё на третьем курсе Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии она снялась в нашумевшей музыкальной картине «Старая, старая сказка». Там её партнерами были такие легендарные актеры, как Олег Даль, Владимир Этуш и Георгий Вицин. Но, честно говоря, Марина мне не совсем поначалу приглянулась. Поэтому я сделал с ней более десятка проб, каждую показывая худсовету. И мэтры всё отклоняли – не утверждали. Случайно одну из тех проб увидел Марлен Мартынович Хуциев. Пришёл на очередной худсовет и с порога заявил: «Да вы что, обалдели? Вы в своём уме? Это же – наша советская Анни Жирардо вылитая! Неужели не видите?» И начальство дружно сложило лапки. Так Марина снялась в моей картине. Так мы полюбили друг друга. Поженились сразу после выхода фильма на экран. Я перевёз её в Москву. Свадьбу справляли в ресторане «Арагви». Мне по молодости хотелось, чтобы все было красиво и по-человечески. Потом, правда, пожалел об этом. Подобные торжества надо отмечать в узком кругу и желательно в домашних условиях. Ибо давно замечено: чем шикарнее свадьба, тем тускнее потом будет совместная жизнь молодожёнов. Но в те годы меня переполняла псевдо романтика. Жить нам предстояло в жуткой развалюхе-«хрущёвке» возле станции метро «Водный стадион». Комната представляла собой сарай-развалюху. И я собственными руками сумел сделать из неё приличное жилье. Сам перестилал полы, клеил обои, заменял рамы. Вот когда пригодились навыки рабочего сцены.

Первые годы мы жили с Мариной просто-таки замечательно. В кайф и в удовольствие жили. Я во всём Марину поддерживал. Да и сама она постепенно обросла связями. Например, актёр Саша Леньков, работавший в Театре имени Моссовета, переманил её туда. Юрий Петрович Любимов тоже одним из первых оценил талант моей супруги. Не раз интересовался: «Что ж ты свою-то Жирардо не приводишь?» – «Потому и не привожу», – отвечал ему. Поскольку знал и видел: Марина – потрясающе самобытная актриса. А у нас – театр функциональных особей, где каждый солдат знает свое место и свой манёвр. Шаг влево, шаг вправо для него немыслим, как побег из заключения. Маринке это бы точно не подошло. Хотя Петрович продолжал приставать: приводи да приводи. Вот так, брат, мой художественный руководитель настаивал, а я был против. И оказался в итоге прав: не её это театр. Вот Моссовета и «Современник» – точно для Марины.

В следующей собственной картине «Фотография на стене» я опять снял свою Мстиславовну. Вместе с Дмитрием Харатьяном. То была его вторая картина, а у Марины третья. Сценарий Анатолий Алексин писал специально под неё. Я к ней и тогда, и теперь отношусь с большим пиететом. В работе она страсть, как хороша: не капризничает, не выпендривается. После нашего развода наблюдаю за ней как зритель. Однажды пришел на спектакль «Сладкоголосая птица юности». Сижу в зале и хохочу: я моментально увидел все ее находки и приколы. Марина – из тех актрис, которые умеют годами ждать роль и отказываться от плохих предложений. А разошлись мы через то, что у каждого – свои тараканы. И, знаешь, уже сто лет как не общаемся. В отличие от многих моих коллег по актерскому цеху я расстаюсь раз и навсегда. Не умею поддерживать отношения, когда они становятся «двуязычными». Не понимаю, когда бывшие мужья-жены обнимаются, целуются. У меня так не принято. Таким уж родился…

В 1979 году на жизненных росстанях Анатолия Васильева встретилась другая фантастически неподражаемая женщина – Ия Сергеевна Саввина. Оба уже состоявшиеся творческие личности, побывавшие в браке, они встретились случайно во время совместного отдыха с их общими друзьями-артистами на Соловках. И уже больше никогда не расставались. В какое-то время, устав от беспокойной и шумной столицы, купили себе дом в отдаленной деревне Дорофеево, где проводили всё свободное время, живя обычной сельской жизнью. С утра до вечера копались в огороде. Ловили рыбу в местном пруду. За грибами ходили. Такая жизнь была по душе обоим.

– Толя, расскажи, какой была Ийя. Ведь никто в мире лучше тебя её не знал…

– Она была красивой, нежной, с невероятно притягательными глазами и немыслимым обаянием. А ещё – очень мудрой была. Ия реагировала на жизненные коллизии резко, но почти всегда справедливо. Кому-то это, наверное, не нравилось, но её раздражала чужая глупость, тупость, бестолковость, непорядочность, непрофессионализм – то, что раздражает всякого нормального человека. Она была разной, как все мы: веселой, когда пела и танцевала, сосредоточенной, когда читала или писала, сердитой – тогда ругалась и могла даже накричать. Знала наизусть очень много стихотворений, но это касалось только её любимых поэтов – Юрия Левитанского, Булата Окуджавы, Иосифа Бродского. И Владимира Высоцкого Ия любила именно как поэта, а не как актёра или барда. Обожала читать его песни как стихи. Так что дело тут не в уникальной памяти, схватывающей на лету любую, в том числе и поэтическую информацию, – она хорошо помнила только тех, кого любила.

Наше с Ией Сергеевной поколение существенно отличается от современного: нынешней молодежи такие знания не нужны, а мы не могли и не хотели жить без них. Существовал так называемый самиздат: запрещённые в стране произведения перепечатывались под копирку на машинках на папиросной бумаге. Такие книги мы под строгим секретом читали и передавали друг другу. Сейчас стихи забыты – время другое. Но когда-нибудь маятник, как уже тысячу раз бывало в истории, качнётся в обратную сторону, и люди снова начнут собираться на поэтические вечера.

Круг людей, вхожих в наш дом, – ты сам свидетель, – был очень широк. Но были люди, перед которыми Ия просто преклонялась. Например, артисты балета Екатерина Максимова и Владимир Васильев, которых она считала живыми гениями и говорила им об этом в лицо.

На 60-летие Ии я с многочисленными приятелями собрал и издал сборник её газетных и журнальных публикаций. В этой книжке практически всё, что она успела написать, – за исключением двух-трёх статей. К сожалению, их очень мало. У неё было очень лёгкое перо, ум и глубина – такое сочетание среди современной журналистской братии встречается редко. Потому я с Ией время от времени даже ругался по этому поводу: мол, почему ты ничего не пишешь? После этого она садилась за письменный стол, но терпения хватало ненадолго. Видимо, её журналистское время прошло. В МГУ, да и сразу после окончания журфака, она горела этой работой, печатала статьи на машинке – компьютеров в то время ещё не было. Но со временем охота писать пропадала, пока не сошла на нет.

Очень трогательно Ия дружила с Раневской. Фаина Георгиевна своим низким голосом спрашивала: «Девочка моя, вы по ночам как спите?». – «Плохо, Фаина Георгиевна». – «А я в таких случаях считаю до 16 миллиардов. Но так как с арифметикой у меня всегда были нелады, я считаю так: один миллиард, два миллиарда… Вообще, когда вам плохо, делайте как я. А я кричу: «Ура, ура! В ж…пе дыра!». На стене у нас висит картина с надписью на обратной стороне, сделанной рукой Раневской: «Талантливой Саввиной от такой же Раневской. 1974 год». Однажды Фаина Георгиевна случайно налетела по телефону на меня: «Можно Иечку?». – «Её, – говорю, – сейчас нет». – «А вы – её друг»? И, услышав утвердительный ответ, воскликнула: «Боже, как я ей завидую!». Ия часто говорила мне: «Хочу навестить старуху». Мы садились в машину, я подвозил Ию к дому на Бронной, а сам ходил во дворе и ждал её возвращения. И хотя они по два, а иногда и по четыре часа вели свои разговоры, мне это было не в тягость. Меня радовало общение этих удивительных женщин – таких разных и таких похожих.

Ия просто обожала возиться со всякими растениями! Все подоконники в нашей квартире были заставлены цветами и цветочками, которые при отъезде на лето за город надо было кому-то поручать. Когда мы осенью приезжали в Москву, начинался обратный процесс возвращения горшков и расстановки по подоконникам. В земле жуть как любила копаться. Ей нравилось перетереть комочки, чтобы земля стала, как пух, что-нибудь посадить, а потом наблюдать, как всё это растет. Ии достаточно было ткнуть в землю сухую ветку, и та тут же зеленела – рука лёгкая. С сорняками она общалась на матерном языке. Ей нравилось побросать в подол огурчики, а на следующее утро снова пойти и обнаружить, что вчера что-то пропустила, – радовалась всегда невероятно. Очень любила делать всякие заготовки – солить, сушить, мариновать. Она вообще обожала готовить, и получалось у неё это замечательно. Собирала кулинарные книги: от классика русской кулинарии Елены Ивановны Молоховец (это середина ХIХ века) и до современных изданий. Друзья и знакомые знали: хочешь сделать Ии Сергеевне подарок – купи поваренную книгу! Она могла перечитывать эти труды бесконечно, а потом, скрупулезно соблюдая рецептуру, готовить сложнейшие блюда. Над некоторыми нужно было колдовать неделю, а иногда и 10–15 дней: неделю вымачивать мясо в каком-нибудь растворе, потом неделю его отбивать, а потом ещё неделю мариновать – дождаться блюда было просто невозможно. Особенно много таких рецептов именно у Молоховец, каждое блюдо у неё готовится не меньше трех дней, за что я рецепты Елены недолюбливал. Но это была стихия Ии. Причем ей очень важно было не столько попробовать блюдо самой, сколько угостить гостей и увидеть, как их физиономии расплываются в улыбках удовольствия.

Последние годы судьба почему-то стала испытывать Ию на прочность. Все началось с того, что в 2008 году медики обнаружили и удалили меланому – злокачественную родинку. Весной 2011 года она перенесла инсульт. Хирургическое вмешательство спровоцировало метастазы. Но жена наотрез отказалась от курса химиотерапии, хотя все мы упрашивали её под милый дух. А уже летом того же года Ия попала в автомобильную аварию. Никто и не предполагал, что всё произойдёт так стремительно. Поверь, она не чувствовала своего ухода. Не готовилась к смерти. Всегда была спонтанным человеком. Как жизнь идет, так она её и принимала. Никогда не планировала: на завтра, на послезавтра. Как говорится, не смотрела вдаль. В этом выражалась её внутренняя свобода. Ия никогда не зависела от обстоятельств. Не суетилась в жизни. Хотя, может быть, это её ошибка. Тем не менее, она так жила. Мы были на даче, когда все началось. Ия почувствовала недомогание. А когда стало совсем плохо, срочно поехали в Москву. Но меланома – самая коварная вещь в онкологии: человек может и 10 лет прожить, а может сгореть за месяц. Известие о том, что жить ей осталось всего несколько дней, она приняла спокойно и стойко.

Утром однажды сказала мне с горечью: «Вот уйду я из жизни… И кто ты был мне, кто я тебе? Кто мы друг другу – так и непонятно». И мы позвонили в ЗАГС, попросили прислать сотрудницу. Нам пошли навстречу, приехала женщина и провела церемонию. Ия, уже не встававшая с диванчика, на вопрос: «Согласны ли вы взять в мужья…?» усмехнулась: «А можно, я еще немного подумаю?»

За день до своего ухода Ия, словно прощаясь, неожиданно сказала мне то, чего мы никогда раньше друг другу ещё не говорили: «Толя, я очень тебя люблю!» У меня появились слёзы на глазах, а она продолжила: «Плакать не надо, надо радоваться». И больше уже ничего не произнесла…

Ещё за несколько лет до её ухода мы решили, что опекуном Серёжи буду я. Тогда же и оформили все необходимые документы. Отказываться от этой обязанности я не собираюсь. Это мой святой долг перед Ией. Сергей привык каждое лето проводить на даче, а осенью возвращаться в Москву. Он, естественно, нуждается в особом уходе, а я много времени провожу на работе. Вот через пару недель вообще еду на месячные гастроли в Израиль. Так что мне пришлось нанять сиделку. Она спокойный и добрый человек, неспособный обидеть больного. А Серёжа, ты же знаешь, покладистый, послушный. К тому же он многое умеет делать сам. С утратой мамы он смирился и утверждает, что она стала ангелом. Часто бывает в церкви, благо рядом с нашим домом есть храм. Нас регулярно проведывает психолог. И делает она это по велению сердца, как было и при жизни Ии. Что ещё? Сергей окончил университет, работал переводчиком. Он прекрасно изучил английский язык. Знает поэзию, в живописи прилично разбирается. Его натюрморты с успехом экспонировались на персональной выставке в Москве. Во время гастрольных поездок, отвечая на вопросы поклонников своего таланта, Ия Саввина со счастливыми глазами рассказывала о сыне, тем самым воодушевляя матерей с проблемными детьми и разрушая общественные стереотипы. У Серёжи сейчас есть всё: синтезатор, много красок, книг, багетов. И он замечательно всем этим занимается – играет на синтезаторе, рисует, совершенствует английский. У него всё проще, он живёт в своём мире, который, видимо, лучше нашего. Вообще, Серёжа – вечно улыбающийся парень. Недаром таких людей, как он, называют детьми Солнца. Очень редко бывает, что ему что-то не нравится, а так он всё время пребывает в прекрасном расположении духа. И это солнце Ии всегда при мне…

– Она приходит в твои сны?

– К сожалению, нет, и это очень странно, даже обидно. Наяву, как видение, она мне является очень часто, а во сне почему-то не приходит. Многих в таких случаях спасает религия, а я, к сожалению, атеист. Друзья неоднократно пытались обратить меня в веру и окрестить, но это же не происходит по чьему-то желанию или велению. А в силу своего атеизма я понимаю, что она ушла навсегда, и это очень страшно. Навсегда! Будь я верующим, надеялся бы встретиться с ней где-то в мире ином, но я понимаю, что этого не будет. Она живет только в моей памяти.

… 25 февраля 2019 года в книжном магазине «Москва» Анатолий Васильев представил свою книгу «И и Я: Книга об Ие Саввиной». Написал её Толя, опираясь на её дневники и записные книжки. История тридцати лет, прожитых вместе, ролей сыгранных и несыгранных, любовей, ссор, путешествий – рассказана честно и пронзительно. Но ярче всего в книге звучит голос самой Ии Саввиной. Сам сказал: «Судьба распорядилась так, что благодаря небрежному отношению к своим записям (вот уж не стремилась «увековечиться») Ия предоставила мне возможность тут и там находить её тетрадочки, неряшливо исписанные «ежедневники» (часто без дат), одинокие листочки… Ия, если ты где-то в глубине души предполагала когда-нибудь, в другой жизни, выдрать из ноосферы эти события и овеществить их, то я делаю это, в надежде, что я научился тебя понимать. Если нет, прости меня».

На своих концертах Анатолий Васильев, помимо всего прочего, обязательно исполняет те песни и баллады Владимира Высоцкого, на которые имеет прижизненный карт-бланш поэта и друга. Но говорит об этом всегда как-то вскользь, словно, стыдясь. Такой совестливый человек.

– Понимаешь, мне всегда кажется, что кто-нибудь в аудитории подумает: «Вот, и этот туда же. Хвастается своей дружбой с великим покойным».

Зря Толя так думает. Все, кто хоть немного знакомы с жизнью и творчеством Высоцкого знают прекрасно: Васильева он любил искренне.

Таких людей, как Васильев, и нельзя не любить. Счастлив я, что возникнув в моей жизни многим более четырёх десятилетий назад, он с тех пор не исчезал. И, закончив эти строки, я могу позвонить ему: «Здравствуй, Толя! Как вы там с Серёжей живёте-можете» – «Да у нас всё путём…».

Николай Губенко

«Дорогой Николай!

Мне показалось вчера из твоих слов перед репетицией, что тебя одолевает червь сомнения, разочарования, подозрительности или ещё что-то из нашей театральной бодяги происшедшего. Говорю клятвенно: всё это тебе удалось сделать за какие-то полгода благодаря твоему огромному таланту и человеческому статусу («В.Высоцкий», «Годунов» и, конечно, приезд Ю.Любимова), всё это выше человеческих сил. В обычном смысле это – подвиг, как нравственный, так и художественный. Он позволяет тебе ещё долго смотреть на мир, на нас и на себя с высоко поднятой головой. Прости меня за пьянство, это моё горе, но к делу и к тебе это отношения не имеет.

Поклон Жанне. Обнимаю. В.Золотухин».

«Дорогой Николай!

Поздравляю тебя с юбилеем. Ты был и есть гордость и мощь «Таганки» многим на зависть и на страх. Храни величие духа и Жанну. Верный тебе и любящий тебя на любых поворотах судьбы Валерий Золотухин. А с ним и Тамара».

* * *

Губенко: «Вы позвольте мне на правах ведущего актёра, вашего любимого актёра, сказать несколько слов.

87-й год. Ребята просят меня взять театр, сознавая, что я – ничто по сравнению с вами как режиссёр, тем более – театральный. Я беру этот театр, бьюсь головой о Политбюро, в котором сидят Лигачёв, Громыко – шесть человек из старого Политбюро. Единственный человек, который перевесил чашу в пользу вашего возвращения, был Михаил Сергеевич Горбачёв. Это так. Далее. Никто вас не тянул за руку приезжать сюда 8-го числа в качестве моего гостя, когда полтора года я бился головой о Политбюро и, наконец-то, получил это высочайшее по тем временам соизволение. Вы растоптали те десять дней нашего счастья, которое мы все испытали и вместе с нами вся театральная общественность. После этого я беру театр, восстанавливаю все ваши спектакли, исключительно, с огромным уважением относясь к вашему замыслу. Мы вводим в спектакль «Владимир Высоцкий» вас лично, ваш голос. Мы даже расширяем тему вашего отсутствия, мы делаем всё, чтобы воздействовать на общественное сознание, чтобы вы вернулись.

Испания. Разговор с вами, слёзы счастья от возможности, что вы можете вернуться, встреча с группой – это всё были акции величайшей преданности коллектива вам. Вы пошли на это. Вы сами при мне в 45-минутной беседе с Лукьяновым (председатель Верховного Совета СССР – М.З.) подписали документ, где первые слова звучали так: «Буду искренне признателен, если Верховный Совет рассмотрит вопрос о возвращении мне гражданства».

Любимов: «Это не совсем точно».

Губенко: «Я вам покажу документ».

Любимов: «Покажите. Потому что моя ошибка, что я не взял у господина Лукьянова этот документ. Потому что вы меня вынудили ехать к нему, я не хотел к нему ехать».

Губенко: «Никто, повторяю, Юрий Петрович, вас не принуждал…».

Любимов: «Неправда!»

Губенко: «Повторяю: никто вас не принуждал ни к приезду ко мне в качестве личного гостя, ни к приезду к Лукьянову, ни к возвращению вам гражданства».

Любимов: «Я думаю, наши пререкания не надо слушать никому. Потому что этот неправда. Я могу вспомнить другое, но это я вам скажу наедине».

Губенко: «Дайте мне договорить».

Любимов: «Пожалуйста, договаривайте».

Губенко: «После этого полтора года было потрачено на то, чтобы восстановить «Маяковского», «Высоцкого», «Годунова», ввести вторые составы в «Зори здесь тихие…», вы начинаете всячески растаптывать меня в прессе. Вы трактуете моё двухгодичное битьё головой о кремлёвскую стену, обо всё, что называлось «советская власть», только тем, что Губенко захотел стать министром и для этого он всё сделал. Допускаю. Но хочу ещё вам сказать, что рядом с вашей фамилией стояли ещё 173 эмигранта, которых я не пробил, я смог пробить только вас и Ростроповича. И вы инкриминируете мне, что я это сделал для того, чтобы стать министром. Поэтому я утверждаю, что вы – лжец. Вы прокляли всё лучшее, что было в этом коллективе, вы растоптали и предали этот коллектив!»

Глаголин: «Вы не имеете права так говорить! (В аудитории поднимается крик). Вы запачкали себя и не имеете права так говорить ему».

Филатов: «Есть свободные люди, которые говорят то, что они думают. Вот встань и скажи, не тявкай из толпы, как шавка».

Губенко: «Поэтому единственный вопрос, который я хотел бы вам сейчас задать: в какой степени вы намерены дальше руководить из эмиграции, как Владимир Ильич Ленин – РСДРП, этим театром? Полтора года вас не было. Вы руководили только через Бориса Алексеевича Глаголина (секретарь партийной организации театра – М.З.). Эта пристяжная бл…дь, которая подлизывается (аплодисменты, крики), это абсолютный предатель, который мыслит только во благо самого себя. Вы хотите работать в Советском Союзе, в СНГ или не хотите? Если вы не хотите – так и скажите. Или вы будете руководить театром из Цюриха. Мы и на это согласны. Вы великий гений. Мы вас любим, но прошлого, а нынешнего мы вас ненавидим – я лично ненавижу, потому что, повторяю, – вы лжец». (Аплодисменты, крики).

Любимов: «Ещё будут какие оскорбления?»

Филатов: «Ну, про оскорбления не вам говорить. Вы нас вмазали в говно так, что не знаю, когда мы и отмоемся».

Губенко: «В израильском журнале «Калейдоскоп» одним из условий вашего возвращения в театр вы назвали упразднение советской власти. Она упразднена. Вы возвращаетесь?»

Любимов: «Я не подсудный, а вы не прокуроры и не мои обвинители. И поэтому после слов, что я – лжец…».

Губенко: «Это моё личное мнение».

Любимов: «Вот с этим личным мнением и оставайтесь».

* * *

«Весь вечер и всю ночь и по сейчас я думаю о театре: как справиться с Губенко? До чего он дошёл – до полного бандитизма. Теперь ему всё ни по чём. А я боюсь его. Вот в чём дело. Надо поразмыслить, чтобы он, Губенко, меня боялся. Он и так боится моих книг. Но он переступил все нравственные границы, он попрал авторитеты, он встал на путь иной морали. Он утверждает свою правоту оскорблённого, униженного, опозоренного – и ему терять нечего. Ему надо идти до конца, и это страшно. Он не остановится ни перед чем. И у него есть мои поддерживающие его телеграммы, которые он может пустить в ход при любом удобном случае, именно удобном. Мне надо обезопасить себя. В этой угрожающей ситуации Глаголин в своём алкогольном предвидении и предложении, очевидно, будет прав. Любимов не справится с Губенко». В.Золотухин.

«Завтра пойду к начальству – надо хлопотать о театре. Надо, чтоб Губенко, это воплощение жлобства и мстительного хамства, всё-таки был поставлен на место (а где оно, это его место?), чтоб он всё-таки вернул то, что своровал». В Золотухин.

* * *

Даже если вы, дорогой читатель, как говорится, далеки от истории и насущных проблем отечественного театра, то всё равно по приведённым цитатам из моего эпиграфа, наверняка, поймёте ту степень вселенского катаклизма, который постиг «Таганку» в самом начале ельцинских «лихих девяностых». Впрочем, тогда дико лихорадило всю громадную страну Россию. Могла ли её крошечная, микроскопическая театральная частица в полой мере не испытать на себе сокрушительных тектонических общественных сдвигов? Конечно, нет. На подмостках мятежной в прошлом «Таганки» схлестнулись две философии. Носителем либерально-экстремистских взглядов выступал Любимов со своими любимцами: Золотухиным, Глаголиным, etc. Противостоял ему патриот и государственник Николай Николаевич Губенко со своими сторонниками.

Вот он сейчас и есть герой моего дальнейшего повествования – советский и российский актёр театра и кино, режиссёр и сценарист. Основатель и художественный руководитель театра «Содружество актёров Таганки». Народный артист РСФСР. Последний министр культуры Советского Союза. Депутат Государственной Думы Федерального собрания Российской Федерации II и III созывов. Депутат Московской городской Думы IV, V и VI созывов. Десять лет бессменный заместитель председателя Московской городской Думы с 2009 года. Второй по весу и значимости творческий человек той, старой «Таганки» – коли вообще позволена будет подобная «классификация». А ежели нет, то скажу по-другому. «Таганка» вырастила из своих рядов в лице Губенко политического деятеля такого масштаба и культуртрегера такой величины, какого не случалось ни в одном другом отечественном театре за всю их обозримую историю.

А родился Коля Губенко на 56-й день войны в одесских катакомбах, куда спряталась мать от бомбёжек. Спустя какое-то время её расстреляли румынско-фашистские оккупанты за отказ с ними сотрудничать. Отец – военный лётчик, судя по всему, так и погиб в начале войны, не узнав о рождении сына. Поэтому родителей своих Николай помнит исключительно по нескольким блёклым довоенным фотографиям. У него было ещё три сестры и брат, которых он тоже не знал. Много лет спустя после войны они однажды все встретились и оказались совершенно чужими друг другу людьми. Некоторое время за маленьким Колей присматривала бабушка, но потом занемогла и отдала внучка в детский дом. С тех далёких пор сохранилась весьма красноречивая характеристика: «Губенко обладает хорошими способностями, но ленив и не хочет работать. Очень часто уходит со школы, но благодаря его хитрости это проходит в большинстве случаев безнаказанно. К спорту и физкультуре равнодушен. У товарищей авторитетом не пользуется, но умеет потешить товарищей. Активист кружка самодеятельности и музыкального кружка. Мечтает стать актером». И подпись: «Воспитатель Криворучко». Этой фамилией Губенко наделит грозного воспитателя Альберта Григорьевича в почти автобиографичном, но таком пронзительном фильме «Подранки». Ведь маленький Алёша Бартенев местами документально списан Губенко с самоё себя. Тот фильм я видел больше сорока лет назад. Но до сих пор помнятся его потрясающие кодовые строки Геннадия Шпаликова:

«По несчастью или к счастью,/ Истина проста:/ Никогда не возвращайся/ В прежние места.

Даже если пепелище/ Выглядит вполне,/Не найти того, что ищем,/ Ни тебе, ни мне.

Путешествие в обратно/ Я бы запретил,/ И скажу тебе, как брату,/ Душу не мути.

А не то рвану по снегу-/ Кто меня вернёт? – / И на валенках уеду/ В сорок пятый год.

В сорок пятом угадаю,/ Там, где – Боже мой! – / Будет мама молодая/ И отец живой».

Окончив десятилетку, романтически-мечтательный завсегдатай самодеятельности Николай Губенко поступает на работу в Одесский театр юного зрителя простым рабочим сцены. Для него важно было зацепиться за профессиональный театр, а дальше – не сомневался нисколечко – сумеет показать себя во всей красе и обретёт достойное место в артистической среде. Так оно в итоге и произошло.

Губенко вспоминает: «Я работал в театре во вспомогательном составе. Без специального образования кадровики меня не могли зачислить в основную труппу. Но по факту я вместе с тремя-четырьмя актерами «тянул» на себе весь репертуар. Это никакие не похвальбушки. То был изматывающий труд. С десяти до двух и с шести до десяти каждый день ты «занят в упор», до основания. Оставался крошечный отрезок времени где-то часа в три, когда едва-едва ты успеваешь просмотреть газету, проглотить обед и дух перевести. Признаюсь, за годы вот такой работы в театре я не прочел и десяти-пятнадцати книг. Я работал на износ. Конечно же, присматривался к своим коллегам, перенимал их опыт. То есть, «на ходу» овладевал техникой и приемами актёрской профессии. Но хватило ума понять, что такое «на ходу» не могло долго продолжаться. Воленс-ноленс ты начинаешь свыкаться со штампами, а то и просто халтурить. Без настоящей актёрской школы и серьезного образования стать профессионалом трудно, если вообще возможно». А именно таким актером-профессионалом и очень известным исполнителем хотел быть Губенко – человек дерзновенный, честолюбивый и творчески эгоистический. Ну и, разумеется, с некоторой хохлацкой хитрецой одесского разлива. Любой другой провинциальный актёр-самоучка, не обладающий столь разнообразными приспособленческими качествами вряд ли бы рискнул штурмовать столичный ВГИК, не имея ни малейших к тому предпосылок. Да ещё и зная о сумасшедшем конкурсе в тот уникальный вуз.

Губенко, однако, рискнул. Одолжил у приятеля серый клифт, напялил брюки-дудочки с огромными манжетами, которые тогда носили стиляги, взял гитару и стал исполнять для членов приёмной комиссии одесские блатные шлягеры: «Купите папиросы», «Это было в городе Одесса», «Помню я весенний вечер мая» и другие. Маститые педагоги недоумённо переглядывались, и уже собрались было вынести отрицательный приговор хамоватому одесситу, но тут вмешался выдающийся кинорежиссёр Сергей Аполлинариевич Герасимов. Вместе со своей женой, известной киноактрисой Тамарой Федоровной Макаровой он набирал в тот год мастерскую. Герасимов славился своим умением находить и поддерживать таланты. Среди его учеников – такие знаменитые режиссеры и актеры, как С. Бондарчук, Л. Кулиджанов, К. Муратова, Т. Лиознова, И. Макарова, Н. Рыбников, Л. Гурченко, А. Ларионова, З. Кириенко, Н. Еременко. И вот он, прищурив глаз, заметил: «В этом «блатном» парне определённо что-то есть». И зачисли Николая в группу, где уже находились Жанна Болотова, Лариса Лужина, Жанна Прохоренко, Лидия Шукшина-Федосеева, Галина Польских, Сергей Никоненко.

Редко кто из деятелей отечественной культуры был так обласкан социалистической системой, как Герасимов. Будучи народным артистом СССР и Героем Социалистического Труда, он ещё состоял действительным членом Академии педагогических наук, доктором искусствоведения, профессором ВГИКа, депутатом Верховного Совета СССР. Сергей Аполлинариевич получил Ленинскую, три Сталинских, одну Государственную плюс премию Ленинского комсомола. Его четырежды награждали орденами Ленина, орденом Октябрьской революции, двумя орденами Трудового Красного знамени, орденом Красной звезды и восьмью медалями. Герасимов был призёром нескольких отечественных и международных кинофестивалей, секретарём правления Союза кинематографистов СССР, художественным руководителем творческого объединения киностудии имени Горького. Он автор множества статей, книги и трехтомного собрания сочинений. И в то же самое время Сергей Аполлинариевич никогда ни на йоту не кичился своими званиями, регалиями, приближённостью к власть предержащим. Был он на удивление прост в общении, доступен, остроумен. Мог запросто посидеть в студенческой компании. Сам прекрасно готовил. Любил женщин и поэзию. Мог часами читать стихи, как по определённой теме, так и вразброс. Среди своих учеников не выделял любимчиков. Никто и никогда не жаловался на недостаточное внимание к себе педагога. И всё же к некоторым студентам испытывал как бы отдельно стоящую благосклонность. Губенко находился в их невеликом числе. С первых дней учёбы мастер наставлял ученика: вытравляй «одессизмы». И не только как жаргон, акцент, но и сам стиль поведения – всю эту провинциальную развязность, пошлую «приблатнённость» – нещадно из себя выдавливай. И читать призывал настойчиво, неустанно. «За год учебы во ВГИКе, – вспоминает Губенко, – и только на съемках одного фильма «Застава Ильича» Марлена Хуциева, я узнал об окружающем меня мире в десять, во сто крат больше, чем за все годы работы в одесском театре. Сама обстановка ВГИКа тянула меня ввысь».

«Застава Ильича» – выдающаяся советская лирическая киноповесть о поколении, вступающем в самостоятельную жизнь на переломном этапе развития страны после исторического XX съезда партии. Полагаю, что Хуциев далеко не случайно пригласил на роль Фокина именно Губенко. Он удивительно соответствовал типическому образу простого русского паренька. Соответствовали этому образу актёры Валентин Попов (к слову, профессиональный актёр, сыгравший только эту единственную роль в кино) и Станислав Любшин. Причем, эти два персонажа очень хорошо разработали сценаристы М.Хуциев и Г.Шпаликов. А вот образ Коли Фокина прописан был весьма контурно. Так что Губенко оказался в сложном положении: ему требовалось во многом самому додумывать и в процессе сьёмок дорабатывать экранный характер. Молодой актер блестяще, другого определения не хочу даже подыскивать, справился с задачей, которая часто бывает не по плечу даже маститым профессионалам. Губенко свободно, не натужно воплощает с одной стороны балагура, весельчака, сердцееда, по столичному бойкого, хотя и не пошлого паренька. А с другой, он – раздумчив, не чужд поиска смысла жизни, интеллигентен. Его Фокин легко играет на пианино, посещает художественные выставки.

Редко так случается, чтобы самая первая роль, сыгранная актёром в ранней молодости, оставалась как бы камертоном на всю его последующую жизнь. «Застава Ильича» для Губенко оказалась именно таким камертоном. В той картине он прошёл очень хорошую творческую и профессиональную подготовку. Плюс ко всему сразу, что называется, одним махом, приобщился к столичному художественному миру. Его признают и принимают в свою компанию уже упомянутые Г. Шпаликов и С. Любшин; исполнительница одной из главных женских ролей Марианна Вертинская – дочь прославленного шансонье Александра Вертинского; снявшиеся в небольших ролях Андрей Тарковский – сын замечательного поэта Арсения Тарковского (в картине он Гость) и Андрон Михалков-Кончаловский – сын создателя советского гимна С.В. Михалкова (в картине он – Юра). А ещё с Губенко установили добрые, товарищеские отношения Светлана Светличная – Светлана; Родион Нахапетов – Красноармеец; Олег Видов – юноша с гитарой; Виталий Соломин – Выпускник; поэты Андрей Вознесенский и Евгений Евтушенко – камео. Вообще со многими из тех, кто был причастен к эпохальной «Заставе», Николай Николаевич и до сих пор не порывает человеческих связей.

В следующем году Губенко снимается в фильмах: «Пядь земли» (раненый солдат); «Когда улетают аисты» (деревенский житель); «Пока фронт в обороне» (Бурьянов). Картины, мягко говоря, так себе – далеко не шедевры. Но дело ведь не в этом, а в том, что Николай начинает входить во вкус работы на съёмочной площадке. А рядом с ним снимаются такие прославленные мастера советского кинематографа, как Александр Збруев, Евгений Урбанский, Георгий Жжёнов. Губенко как губка (каламбур случаен!) впитывает их мастерство. И будущее своё видит исключительно кинематографическим. Однако тут вмешивается тот самый пушкинский «случай – Бог изобретатель».

Придя в Московский театр драмы и комедии на Таганке, Юрий Любимов вместе с Николаем Дупаком начали активно подыскивать для труппы новых актёров. В это время курс Герасимова ставил дипломный спектакль по Бертольду Брехту «Карьера Артуро Уи», где Губенко играл Гитлера. Не зная немецкого языка, свободно выдавал на нём целые монологи. Спектакль тот гремел по всей Москве. Его однажды и увидел Любимов. И пригласил Николая в свой театр. Тот согласился, не раздумывая. Почему? Отчасти ответ на этот вопрос находим у него самого: «В те времена мне до дрожи в членах хотелось пробовать себя и работать на предельной условности, играть таких персонажей, как Артуро Уи или летчика у Брехта в «Добром человеке из Сезуана». С какой ни посмотри стороны, это – не я. Потому надо было напрягать фантазию, использовать на пределе всю свою физическую ловкость, чтобы создать что-то совершенно другое, нежели я, и в это другое вложить и мысль умнейшего драматурга, и мое собственное отношение к нему. Таганка тогда такую возможность представляла, как, наверное, ни один другой столичный драматический коллектив. И я ринулся в него, очертя голову. Мы начинали с брехтовского, уличного, демократического театра. Зритель становился равноправным партнером происходящего на сцене. Это заставляло театр искать свой язык, свои выразительные средства, форму образную – без декоративно-костюмно-бутафорских излишеств. Социально острые темы являлись сутью общественной программы театра. Таганка, как правило, стремилась избегать традиционной драматургии (я не причисляю к традиционалистам Шекспира, Мольера, Брехта). Опирались мы на поэзию и прозу, к которым другие коллективы не тяготели. Нетрадиционный подход к традиционному, метафорический язык был залогом успеха. В частности, ни в одном театре не были столь успешны и долговременны спектакли, обращенные к истории революции, как на Таганке. «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида и «Мать» Горького прошли около 900 и 300 раз».

Губенко быстро, я бы даже сказал стремительно, становится лидером «Таганки», и остаётся им даже, когда в коллектив приходит Владимир Высоцкий. С которым они играют одни роли в очередь. Рядом с ними трудились: В. Золотухин, А. Демидова, З. Славина, Н. Шацкая, В. Смехов, Л. Филатов, Б. Хмельницкий, И. Дыховичный. И всё-таки театральная Москва особо выделяла актерское дарование Губенко. Его манера игры строилась на смелом контрапункте вызывающе-дерзкой эксцентрике и мягкой, почти лирической сдержанности. Посредством этого контрапункта и раскрывалась глубинная противоречивость Ян Суна, жестокая драма его судьбы и личности. Другой удачей Губенко той поры можно смело полагать роль Емельяна Пугачева в сценической композиции Н.Эрдмана по поэме Сергея Есенина. Тоже в очередь с Высоцким. Повторюсь: они всегда ладили. Чего никак не могу сказать об отношениях Губенко с Любимовым. Здесь всё было очень непросто. Несколько раз Губенко подавал заявления об уходе. Но когда для театра наступал трудные времена, Николай забывал свои обиды и поддерживал шефа всячески. Как секретарь комитета ВЛКСМ он четырежды получал от райкома комсомола выговоры. Именно за «лютую солидарность» с Любимовым.

Да, Губенко, в отличие от подавляющего большинства коллег по театру, никогда не чурался общественной работы. Более того, всегда находил в ней созидательный личностной момент. И когда многие годы спустя указующий, всегда императивный перст Судьбы назначит его Министром культуры великого Советского Союза, многие сильно удивятся. А зря, любезные. Губенко с детдома привык «пахать на благо общества». Причём, что более всего ценно – пахать не в ущерб основному своему труду. Лидерство в творчестве он не упускал ни при каких обстоятельствах. Работал на сцене ли, в кино ли всегда темпераментно, самоотверженно, истово. Об этой уникальной способности коллеги очень душевно, я бы сказал даже восторженно отзывается Алла Демидова: «Для меня Губенко-актер был всегда как бы другим полюсом. Я тот полюс даже не пыталась для себя открывать. Просто знала, что есть такой полюс и что это всегда талантливо. И никогда не смогла бы сделать то, что делал Губенко. Он даже разминался перед выходом на сцену как-то по особенному, не как все. Мне надо тихо посидеть в уголочке, внутренне сосредоточиться на пьесе, на том, что было, что будет, увидеть весь спектакль целиком и главное – конец. А Коля Губенко перед выходом разминался физически, Он делал какую-то свою гимнастику. Я пробовала подражать, тоже прыгала, сгибалась, разгибалась и выходила на сцену совершенно пустой. Я даже увязалась за Колей, когда он несколько лет спустя пошел к немецкому актеру Шаалю во время гастролей «Берлинер ансамбля» в Москве, чтобы попросить Шааля показать нам его сложные разминочные упражнения, без которых, например, Кориолана, как его играл Шааль, просто не сыграть. Шааль нам все показал – действительно, очень сложные упражнения. Я сейчас удивляюсь, почему Шааль, у которого все было расписано по минутам, целый час показывал на гостиничном прикроватном коврике свои упражнения перед двумя начинающими актерами. Мне эти упражнения не помогли. Я даже и не пыталась их повторить. А для Губенко там мало, что было нового. Он всегда был и остаётся для меня и непонятным, и притягивающим, и раздражающим, и в чем-то недостигаемым».

Соперничали ли между собой Губенко и Высоцкий? Однозначно, да. При всей оригинальности дарований каждого, в их сценическом амплуа и творческих потенциалах наблюдалось и общее. Оба трудоголика, оба мужественные и обострённо эмоциональные, оба самолюбивые, у обоих – внутренние стальные стержни. Высоцкий первым получил заглавную роль в спектакле «Жизнь Галилея» и справился с ней замечательно. Однако за ним прочно закрепилось звание «непредсказуемого прогульщика». И Любимов решил себя, а заодно и текущий репертуар, подстраховать. «Николай Николаевич, начинайте репетировать Галилея. Причём, в ускоренном темпе». В дневнике «Нестора «Таганки» В.Золотухина находим: «Март 1968 года. Губенко готовит Галилея. Это будет удар окончательный для Володьки. Губенко не позволит себе играть плохо. Это настоящий боец, профессионал в лучшем смысле, кроме того, что удивительно талантлив».

Когда тому же Золотухину Любимов впоследствии предложит репетировать в очередь с Высоцким Гамлета, Владимир Семёнович воспротивится категорически и предупредит Валерия Сергеевича: смотри, мол, прокляну, ежели согласишься. К Губенко он не выказывал никаких претензий. Кроме всего прочего, наверное, и потому, что на Николая нельзя было «наехать», как на того же «пластилинового» Золотухина. Что бы вы знали, дорогой мой читатель: к этому артисту, даже когда ему исполнилось двадцать с небольшим, все, включая Любимова, обращались – «Николай Николаевич». У этого актёра всегда наблюдалось обострённое чувство собственного достоинства. Во многом, поэтому Губенко конфликтует с художественным руководителем и в 1968 году покидает Театр на Таганке, целиком переключаясь на кинематограф.

Вот основные достижения Губенко в этом виде искусства. Как актёр он снимается следующих фильмах: «Дворянское гнездо» – Ситников; «Золотые ворота» – солдат Иван; «Директор» – Алексей Зворыкин; «Пришёл солдат с фронта» – Николай Максимович Егоров; «Если хочешь быть счастливым» – Андрей Родионов; «Они сражались за Родину» – лейтенант Голощёков; «Прошу слова» – Сергей Уваров; «Подранки» – Григорий Альбертович, физрук. В качестве режиссёра он снимает: «Настасью и Фомку», «Пришёл солдат с фронта», «Если хочешь быть счастливым», «Подранки», «Из жизни отдыхающих», «И жизнь, и слёзы, и любовь», «Запретная зона». К пяти последним фильма Николай Николаевич пишет сценарии. А ещё Губенко озвучивает Ю.Будрайтиса в «Подранках», М.Волонтира в «Зоне особого внимания», Р.Адомайтиса «Из жизни отдыхающих». В картине «Цыган» исполняет вокал. В документальной картине «В.И.Ленин. Страницы жизни» озвучивает Ильича. В ленте «Исаев» он – автор, а в «Ку! Кин-дза-дза» – Владимир Николаевич Чижов.

Не берусь судить: много это или мало. О другом скажу. Отечественный кинематограф, по моему твёрдому убеждению, не мыслим без, по крайней мере, пяти режиссёрских и десяти актёрских работ Губенко. Уже не говорю о том, что он продолжил, вослед Г.Александрову, С.Герасимову, И.Пырьеву, С.Бондарчуку, Г.Панфилову добрую традицию созидательной работы в супружеском тандеме. К этому утверждению можно относиться по-разному. Нельзя лишь отрицать того бесспорного факта, что такая замечательная актриса отечественного кино, как Жанна Болотова во всю широту и глубину своего замечательного таланта проявилась именно в картинах мужа.

Киномир Николая Губенко – тема не просто обширная. Она, под стать личности героя – огромная. Оставляя её целиком для маститых кинокритиков, я позволю себе остановиться только на одном его фильме «И жизнь, и слёзы, и любовь…». По двум разновеликим причинам. Первая – большая, она же и главная, заключается в том, что мне лично в отечественном кинематографе более не ведом художник, который бы так пристально, душевно и заинтересованно решал проблему старости. Этой особой губенковской задушевностью, я, помнится, был покорён ещё, когда впервые увидел картину. Пиша эти строки, вновь посмотрел «смех, слёзы и любовь». И сделал для себя совершенно потрясающее, фантастическое открытие. Оказывается, это кино, снятое в далёком 1982 году, когда я получил воинское звание майор, – оно было снято про меня нынешнего полковника в глубокой отставке. Речь, как читатель прекрасно понимает, не в званиях и не во времени, а в невероятном, глубинно-философском, почти мистическом предвосхищении старости каждого из нас.

Действие фильма, напомню, проходит в Доме ветеранов. Повседневный быт и атмосфера подобного учреждения воссозданы супер реалистично. Что верно подмечено критиком Львом Аннинским: «Этот край жизни в нашем искусстве, по существу, не разработан, почти, можно считать, не тронут. Как, в общем, и другой край, начальный: детский. Я знаю, что читатель выложит мне список кинопортретов от Тимура и его команды до друга моего Кольки. А кто-нибудь наверняка помянет двух-трех «великих старцев», сыгранных Черкасовым. На что я отвечу: яркие образы есть, но дело в подходе. Наше искусство, ориентированное вслед за нашей философией на активную, динамичную, нормальную среднюю середину человеческой жизни, края этой жизни тоже видит из середины. Старый человек при общепринятом у нас подходе – "прошлый человек"».

Сам Губенко о своём фильме сказал: «Это вновь картина-наблюдение, "картина-слияние", я бы сказал, с теми людьми, о которых мы, зная всё, на самом деле, не знаем ничего. В фильме, по сути, нет сюжета. Мы пытались выяснить, что волнует пожилых людей, оставшихся вне семьи, что связывает их между собой, чем они могут быть полезными обществу, а общество – им? Я бы очень желал, чтобы люди задумались после просмотра о том, что нельзя относиться к старикам, как часто – на деле, а не на словах – мы к ним относимся».

А вот мнение рядовой зрительницы, опубликованное в газете "Известия": «Мне исполняется 60 лет. По классификации Всемирной организации здравоохранения кончается мой средний возраст. Дальше, как говорится, тишина, И тут появился фильм «И жизнь, и слезы, и любовь…». Он – прекрасен, он продлил мне, и, я уверена, многим другим жизнь». К данному признанию – «продлил жизнь» – я, нынешний, присоединяюсь всем своим естеством, ибо оно стоит дороже самых лестных эпитетов и оценок, высказываемых режиссеру критикой.

Ещё одно признание десятиклассницы, написавшей в выпускном сочинении: «Пока шел фильм, я забыла обо всем на свете: кто я такая, где нахожусь, кто сидит со мной рядом. Перед глазами стояли лица стариков – Софьи Петровны, Павла Андреевича и многих других (персонажи фильма – М.З.) – и лицо бабы Тани, младшей сестры моей прабабушки. Хотелось поехать к ней на улицу Лосиноостровскую и сказать: «Прости меня! За то, что ты живешь здесь, а я в своей квартире». Дом престарелых. Мы с мамой бывали там не один раз, но видели в нем все с точки зрения гостей, людей, которые приехали сюда только на один день. И хотя от бабы Тани мы слышали многое об этой жизни, трудно было представить, что все это так и есть в действительности. А сейчас всё открылось мне с другой, самой страшной стороны. Самое ужасное то, что в фильме, можно сказать, нет преувеличений. Наоборот, кое-что описано слишком в розовых тонах».

В этом фильме, как и в «Подранках» звучат стихи Геннадия Шпаликова: «Я к вам травою прорасту,/ Попробую к вам дотянуться,/ Как почка тянется к листу/ Вся в ожидании проснуться./ А я – осенняя трава,/ Летящие по ветру листья,/ Но мысль об этом не нова,/ Принадлежит к разряду истин./ Желание вечное гнетет/ Травой хотя бы сохраниться./ Она весною прорастет/ И к жизни присоединится».

В неспешном экранном анализе проблем Дома ветеранов – одна из сложнейших и, даже неразрешимых: обитателей раздражает собственная среда, где одни старики. Помоложе среди них – лишь те, что в обслуге. Поэтому сами пожилые попадают в капкан, из которого нельзя вырваться. Старикам не хочется видеть себе подобных. Отсюда генеральная мысль фильма, которая напрямую не звучит, но подразумевается всем действием: никакой Дом престарелых не заменит человеку семьи – детей, внуков. Вопрос именно в такой постановке, повторюсь, озвучен Губенко впервые. Он, как никто лучше понимает, что быть бесправным и беспомощным невыносимо тяжело при любом режиме. Не случайно же полу умирающий Бердяев с мукой в голосе говорит: «Я из категории людей, которые остаются полезными до самой смерти. Я всю жизнь бил, бью и буду бить в набат. И буду звать к труду! Не использовать моего опыта, сбросить его со счетов – значит совершить государственное преступление. Для меня не существует старости, пока есть чувство долга. А у кого нет чувства долга, это равнодушные, гнусные люди, которые в жизни ничего не стоят». И по нашим нынешним временам, когда увеличен срок трудового стажа, такая позиция вроде бы звучит особенно актуально. Но если убрать из озвученной декларации некий налёт цинизма, то приходится признать, что впрямую богатый опыт дряхлого и больного человека обществу-то и не нужен. Во всяком случае, оно всегда предпочтёт ему усилия молодых. Поэтому пламенные призывы к труду – всего лишь сотрясение воздуха.

И, тем не менее, проблема старости остается. Она существует безотносительно к тому, где живут старики – в богатых или бедных странах. И речь здесь меньше всего о достойном материальном обеспечении пожилых и немощных. Экономическую строну проблемы снять легче всего. Куда сложнее разобраться с глубинным содержанием «последнего возраста» homo sapiens. Чем и как его наполнять? Как преодолевать неминуемый скепсис увядания человеческой личности? Кто и как должен заниматься этой проблемой? Губенко поставил вопросы почти четыре десятка лет назад. Они не сняты с повестки дня и сегодня. Может быть, стали ещё более острыми.

Ну а теперь о другой, малой и личной причине, по которой фильм «И жизнь, и слёзы, и любовь…» автору сих строк по-особому дорог. Фабульной кульминацией картины, если читатель вспомнит, является эпизод замечательного празднования 80-летнего юбилея одной из главных героинь Сербиной (Елена Фадеева), проводимого, разумеется, по инициативе Варвары Дмитриевны (Жанна Болотова). Главврач понимает, что необходимо периодически разрывать тесный круг монотонного существования старых людей. Временами это даже важнее и ценнее любых лекарств. И поэтому в самый разгар торжеств в Доме ветеранов появляется народный артиста СССР, великий оперный певец, «божественный тенор» Иван Семёнович Козловский. Он играет камео – самого себя – такая чисто документальна врезка в игровой фильм. Во всех отношениях неожиданная, художественно впечатляющая, ситуационно оправданная. А я имел честь находиться в очень добрых, просто-таки замечательных отношениях с великим певцом-земляком. Будучи в то время сотрудником главной военной газеты «Красная звезда», я отправился к Ивану Семёновичу за интервью. На легкий разговор, разумеется, как всегда не рассчитывал, но сказать доброе слово о работе любимого Николая Губенко намеревался. Каково же было моё даже не удивление, а изумление, когда Козловский разнёс работу режиссёра и его самого в пух и прах! Причём, заставил меня записать его филиппик под диктовку: слово в слово!

Оказалось, что на съемочной площадке Ивана Семёновича попросили сыграть экспромтом. Он и вошёл в роль. «Завёл» публику, что любил и умел делать. Выстроил старичков в цепочку, словно для танца «Летка-енка» и пошёл с ними хороводить по всем помещениям. Однако большая половина его действий, как оказалось впоследствии, снималась… пустой камерой. Конечно, мэтр на Губенко сильно обиделся и решил «врезать» ему печатно. Но тут, как всегда, вмешалась его добровольная помощница добрейшая Нина Феодосиевна Слезина: «Иван Семёнович, – сказала, – так не годится. Режиссёр в своём фильме волен делать всё, что считает нужным. Вы же сами не раз об этом говорили и писали. Так что не стоит вам корить Губенко, а свою обиду по-христиански простите. Тем более, что фильм-то получился хороший!»

Козловский вспылил, послал нас всех к непечатной матери, и ушёл к себе на второй этаж. На следующий день я принёс ему отпечатанное интервью на подпись. Он прочитал его очень внимательно, кое-что подправил, чего раньше никогда не делал, а большущий абзац со своими упрёками Губенко вычеркнул полностью. И ещё предупредил: «Не вздумай когда-нибудь это обнародовать – обижусь сильно». Показываю рукопись Слезиной: «А я вам что всегда твердила: он мудрее всех нас мудрствующих». Разумеется, я свято выполнил волю певца.

К слову, такая деталь. В этом фильме Иван Семёнович Козловский снялся последний раз для кино. И для Сергея Александровича Мартисона роль Егошкина тоже стала последней. Мне остаётся лишь ещё раз заметить: лента Николая Губенко «И жизнь, и слезы, и любовь…» по сей день остаётся уникальным явлением в нашем кинематографе. Как и следовало ожидать, фильм в СССР не снискал особо значительных наград и премий. Система не любила, когда деятели искусства затрагивали её родимые болячки. А вот на первом Международном фестивале кино, телевидения и видеозаписи в Рио-де-Жанейро Губенко получил там приз за лучшую режиссуру. Отмечалась картина на Всесоюзном кинофестивале в Минске, на фестивале в Варне. Она явилась завершением триптиха: «Подранки» – «Из жизни отдыхающих» – «И жизнь, и слёзы и любовь…».

… По преданию крылатый сфинкс сидел перед воротами древнегреческих Фив и пожирал каждого, не отвечающего на вопрос: кто ходит утром на четырёх ногах, в обед на двух, а вечером на трёх? Ответ дал Эдип: «Ты говоришь о человеке. Младенцем, на рассвете своей жизни, он ползает на четвереньках. Днем, в зрелом возрасте, он ходит на двух ногах. А когда наступают сумерки его жизни, старость, берет в руки палку или костыль – это ему третья нога». Со страшным шумом взмыл Сфинкс и бросился в море. Так Эдип избавил Фивы от Сфинкса.

Не знаю, не уверен, думал ли Губенко об этом предании, когда творил свой триптих, но гордиться он может им по праву. Это три добротных, в высшей степени профессиональных картины. И они останутся в истории отечественного кино.

Вернёмся, однако, к прерванной канве повествования о творческой судьбе Николая Губенко. В 1980 году умирает Владимир Высоцкий. Любимов, наступая на горло собственной гордости, просит Губенко вернуться в театр. Говорит, что будем репетироваться поэтическое представление «Владимир Высоцкий» и без Вас, Николай Николаевич, вы же понимаете, оно вряд ли станет возможным. По правде говоря, Юрий Петрович в данном случае вполне мог бы обойтись и без строптивого «Николая-гангстера» – так он называл Губенко за глаза. Но всё дело в том, что хитрый Любимов отлично знал две вещи. Чтобы хорошо управлять стадом, в нём нужен вожак это – первая. И вторая: разработанная им постановка «поэтического представления о гонимом артисте и барде» в репертуар точно не попадёт. Так оно в результате и случилось. 12 мая 1981 года в Театре на Таганке состоялась премьера «Владимир Высоцкий». Прошла она с шумным успехом. А потом спектакль, естественно, закрыли. Не помогло и личное вмешательство секретаря ЦК КПСС Ю.В. Андропова, ведавшего тогда идеологией. Были люди и посильнее его в высшей партийной иерархии. Поэтому представитель Главного управление культуры Мосгорисполкома В.М.Самойленко уверенно заявил коллективу театра: «Мы считаем, что основная идея поэтического представления остается прежней: конфликт поэта с обществом, отсутствие гражданской позиции у поэта и данного вечера. Театром была проведена доработка, что-то ушло, что-то нет, но общее ощущение осталось прежним. Поэтому дальше работать так, как вы считаете нужным, мы настоятельно не рекомендуем». В поддержку «Высоцкого» выступили такие деятели советской культуры, как Ф. Абрамов, Б. Ахмадулина, Б. Можаев, Ф. Искандер, А. Шнитке, Р. Щедрин, А. Бовин, Ю. Карякин, В. Смехов, Л. Филатов и, конечно же, Н.Губенко. В частности он говорил: «Большая часть актеров театра – это мое поколение, у которого не только в крови, но и в земле лежит то, что делает нас – хотите вы этого или нет – патриотами своей Родины. Извините, что прибегаю к высоким словам. Если вы хотите, чтобы спектакль воспитывал лучшим образом, чтобы творчество Высоцкого получило, наконец, официальное признание, – что заставило меня вернуться в театр, – а не такое, какое существует в народе: самодельное, стихийное, буйное, на пленках магнитофонов, то не делайте, ради бога, той глупости, которую совершили в свое время по отношению к другим писателям». (Реплика с места: «С Есениным!»).

Ничего не помогло. Спектакль запретили. Вторичная премьера возобновленного «Владимира Высоцкого» будет сыграна лишь весною 1988 года, когда на время главным режиссером Театра на Таганке станет Н. Губенко. Он примет в нём участие. Сыграет свою роль с молодым задором, неподдельной страстью и с таким напором, что Москва вздрогнет. Давно она не видела сценической работы подобного накала. Вот и за эту уникальную способность возбуждать зрителя собственной энергетикой Любимов позвал Губенко. Более того, зная определённо, что с «Высоцким» ничего не получится, он задумал постановку «Бориса Годунова» А.Пушкина – ещё более острого спектакля. А никто бы в то время на «Таганке», кроме Губенко с такой ролью не справился.

Вот что написал критик А.Гершкович: «Самой большой неожиданностью был в спектакле Борис – его играл Николай Губенко, актер глубокий и внутренне собранный. Образ Годунова претерпел в спектакле существенные изменения и вышел за рамки хрестоматийной трактовки царя-убийцы, испытывающего муки совести. Губенко в Годунове создавал сложный и противоречивый характер. В татарском стеганом халате он с азиатской самоуверенностью наводил порядок на Руси, держа ее в страхе, а в результате сам падал жертвой дворцовых интриг, пожинал плоды посеянного беззакония. В известной мере Годунов в спектакле Любимова превращался в страдательную фигуру, особенно под самый финал, когда артист Губенко после гибели своего героя представал перед зрителями в ином качестве, выступая как бы от имени театра и автора: «Что же вы молчите? Кричите: да здравствует!». Зал безмолвствовал, молчал на сцене и хор. И вдруг, через мгновение, прерывал молчание и запевал "Вечную память" по всем невинно убиенным. Этот двойной финал, как и весь спектакль, означал принципиальный разрыв с официозной трактовкой пушкинской трагедии. Любимов и Губенко убедительно показали, что Александр Сергеевич Пушкин оказался необыкновенно созвучным времени своими глубочайшими размышлениями о власти и народе, личности и истории».

Спектакль закрыли по распоряжению Министерства культуры СССР. Любимов, как заправский шахматист, точно рассчитал все ходы и уехал за рубеж с терновым венцом гонимого «подлой системой» художника. Театр оказался в патовой ситуации. Хлопоты за возвращение худрука ничего не давали. Он на каждом своём шагу за рубежом усугублял ситуацию в СССР, понося страну, её историю, власть в целом и отдельных её представителей. Чашу терпения советского руководства переполнило интервью Любимова корреспонденту «Таймс», озаглавленное «Крест, который несёт Любимов». По справедливому замечанию критика А.Смелянского, со времен Михаила Чехова никто из российских режиссёров так не разговаривал с властью. Так вызывающе и почти по-хамски, добавил бы я.

Желая сохранить свои традиции, труппа хотела, чтобы театр возглавил Н. Губенко. На партийном Олимпе такую позицию коллектива тоже восприняли, как вызов, и в 1984 году назначили главным режиссёром Театра на Таганке Анатолия Васильевича Эфроса. Это совершенно отдельно стоящая главка в истории Театра на Таганке, и она предполагает отдельный разговор, на который я, признаться, не готов. Могу лишь добавить к сказанному, что с приходом к власти Горбачёва, стало возможным и возвращение Любимова. Эфрос обязан был уйти. И он подписал коллективное письмо актёров «Таганки» в поддержку возвращения Любимова. Однако самому Анатолию Васильевичу уходить было некуда. Эйфорически настроенная труппа практически полностью от него отвернулась. Осенью 1986 года театр гастролировал в Польше, где проходили обсуждения спектаклей Эфроса. По свидетельству Аллы Демидовой, почти все резко осуждали приход Эфроса в Театр на Таганке. Безусловно, что психологическое и эмоциональное напряжение, которое испытывал режиссёр в связи с разраставшимся конфликтом, послужило косвенной причиной инфаркта, повлекшего его смерть 13 января 1987 года. Вот только тогда труппа единогласно изберёт главным режиссёром Театра на Таганке Николая Губенко. А дальше уже последуют события, с которых этот очерк начинается.

«Театральные дела идут стороной. Прогон 18-го мне не понравился. Я старался в себе это давно подавить, не признаваться себе ни вслух, ни в полном бреду, что у него, Любимова, появилось что-то такое ненавистное к России внутри, в душе, в мыслях, а главное в сердце, что ничего нельзя с собой поделать, скрыть – и это вылезает в каждой возможной на эту тему реплике, мизансцене, интерпретации. Ужас. А сколько безвкусицы, пошлости и небрежности! И уже он меня возненавидел за некоторые замечания». К этим неутешительным для себя выводам бедный Валерий Золотухин придёт только весной 1996 года. А вот Николай Губенко «раскусил личину Любимова» практически на десять лет раньше. Потому что никогда не носил розово-либерастических очков Золотухина.

… С Николаем Николаевичем у автора сих строк крайне спорадические, если не сказать, шапочные отношения. Но право на вышеприведённые заметки у меня, полагаю, есть. Мы многажды встречались на различных мероприятиях. А вот выдержка из собственного дневника: «05.05.14, понедельник. Николай Губенко пригласил меня и Витю Баранца на премьеру своего публицистического спектакля «Концерт перед концом света». Но дружок срочно отправился в Питер, как доверенное лицо Президента. Потопал я один. Моё место оказалось рядом с Сашей Кондрашовым из «Литературной газеты» и Виталием Третьяковым, который сейчас возглавляет факультет телевидения в МГУ. Почему-то вдруг подумалось: а ведь они оба – мои младшие друзья. Боже мой, какой же я уже старпёр. Конечно, мы славно помыли косточки Губенко. Тем не менее, каждый из нас напишет хорошо о «Концерте перед концом света». Не сомневаюсь. Потому, что вещь того достойна. Лично я обязательно приведу слова Николая. Мне сдаётся, что они весьма остры и актуальны нынче: «Мы берем информацию из интернета, вытаскиваем все данные о тех или иных персонажах, и сопоставляем с оценками разных времен. Память – непременное условие цивилизационного развития, процветания той или иной нации, и если она предается забвению, то нация ветшает и в конечном итоге уничтожается. Как говорил идеолог фашисткой Германии Розенберг – «Достаточно уничтожить памятники культуры того или иного народа, чтобы во втором поколении он перестал существовать». И мы сопоставляем прошлое с настоящим и ставим публику перед необходимостью самостоятельно думать и размышлять, и принимать самостоятельные решения. Таковы наши цели. Это похоже на коллаж. Но это не бесформенный поток сознания, который сейчас становится одним из прогрессирующих направлений в театре, в выставочной, галерейной деятельности, это не поток сознания. Это сознательное построение исторических фактов для того, чтобы публика осознала, с одной стороны, величие нации, а с другой, множество препятствий, которые мешают нашему совершенствованию».

Само сценическое действо весьма впечатлительно. Мы видим Минина и Пожарского, Петра Первого, Николая Второго, Владимира Ленина, Иосифа Сталина, Бориса Ельцина и ещё многих других исторических персонажей. При этом все действие нанизано на поэзию, которая отражает исторические обстоятельства от Смуты и до наших дней. Важным и неожиданным элементом спектакля стал тот самый Интернет, то есть абсолютно сиюминутная информация на сценическом экране. В спектакле задействованы хоры, балет, роллеры. Да одних костюмов пошито более 250! Использована музыка: А. Александрова, Людвиг ван Бетховена, П. Булахова, Г. Гейнера, Пьера де Гейтера, М. Глинки, И. Дунаевского, В. Захарченко, Н. Зубова, А. Пахмутовой, Г. Свиридова, В. Соловьева-Седого, И. Стравинского, В. Шаинскогой, Ю. Шевчука, С. Шнурова, Д. Шостаковича, П. Чайковского. Такая необычная деталь: на улицах опрашивал прохожих И.Усок. Работали видеооператоры: Э. Караваев, Ю. Ефремов, Д. Сущевич. В Интернете вели поиск: И. Федорова, М. Федоров, Д. Сущевич. Ну право же необычно.

После спектакля я зашёл за кулисы. Подарил Губенко итоговую книгу своей жизни «Встречная полоса. Эпоха. Люди. Суждения».

– Ого, как Библия, – сказал насмешливо Губенко. – Точнее будет, как том «Большой советской энциклопедии», – подправил я. Мы ещё перекинулись каким-то незначащими фразами, и я ретировался. Не время было точить лясы. Ожидавший меня Саша Кондрашов спросил: «Жанна была?» – «Нет, я её не видел» – «Наверное, с актёрами. Вот же повезло мужику с бабой…». Саша прав. О таких справедливо говорят: идеальная супружеская пара.

Жанна родилась в семье фронтового комбата, Героя Советского Союза Андрея Ивановича Болотова. Окончила ВГИК вместе с Губенко. Работала в Театре-студии киноактёра. Лауреат Государственной премии СССР. Булат Окуджава посвятил Жанне Болотовой свои песни «Старый пиджак», «По Смоленской дороге», «Горит пламя, не чадит», «Маленькая женщина». Ещё школьницей дебютировала в знаменитом фильме режиссёров Льва Кулиджанова и Якова Сегеля «Дом, в котором я живу».

– Жанна Андреевна, чем вы сейчас занимаетесь?

– Утром провожаю Колю на работу. Потом весь день я на улице. Ухаживаю за цветами, за кустами. Дома тоже нужно всё привести в порядок. Надо накормить мужчину, когда он придёт. Вспоминаю своё детство – я так любила, когда мама не работала. Дома тогда было уютно, всё приготовлено. Вот и я думаю: в конце концов, когда-то нужно выполнить свой долг перед моим мужчиной. Нужно, чтобы ему хотелось идти домой. И, конечно, я не могу без книг. Так повелось с детства. В 5 лет бабушка дала мне «Евгения Онегина» Пушкина. В 4 года я выучила «Сквозь волнистые туманы пробивается луна» и «Буря мглою небо кроет». Так как я выросла в Сибири и постоянно видела эти туманы и бури, поняла, что это язык моей души. До сих пор читаю запоем. Если взяла книгу, должна её одолеть. Если в один вечер не получается, тогда в два.

В кино больше не играю. Я изменилась. Подтяжки делать не хочу. Тех героинь, которых можно играть с моей нынешней внешностью, мне воплощать на экране неинтересно. Если бы дали роль, которая безумно понравилась, если бы это был надёжный режиссёр, тогда, может быть, я согласилась сниматься. Но то, что снимают сейчас, я даже смотреть не могу. У нас с Колей – другая школа, другие нравственные, этические и эстетические принципы.

– Николай Николаевич, вы с Жанной Андреевной 55 лет живёте вместе. Это вам так повезло в жизни?

– Повезло не то слово. Жанна мне – дар Всевышнего. Удивительно совпала моя потребность в таком человеке, как Жанна. Она умна, хороший аналитик, много читает – значительно больше, чем я. Искренняя. Уравновешенна. Редко взрывается. Но если уж разозлится, так уж по-сибирски – у неё крестьянские корни.

Я очень люблю готовить. Научила меня всему Жанна. Кое-что делаю даже лучше неё. Например, баранье рагу или грибной суп. Жена печёт потрясающие пироги – яблочный, рыбный, лимонник. А я песочное тесто никак не одолею. В кабинете убираю сам, каждый день приходится выбрасывать множество бумаг. Изредка по участку могу жене помочь. Но в основном всё хозяйство на Жанне, к сожалению. Я всегда на работе.

Жанна полностью разделяет мои взгляды, воспринимает близко к сердцу всё, что происходит с друзьями и со страной. То, что мы вместе с ней пережили, было несчастное время. В какой-то момент мы ощущали: Родина словно ушла. Иногда казалось, будто ты в эмиграции. Раньше русская культура утверждала, что «человек человеку брат», а сейчас всё больше художников внушают нам, что «человек человеку волк». Таков сегодня заказ денежного мешка. Талант, служащий злу, – страшная сила. А в массовом сознании нашего народа царит хаос. Многие поверили, что не в правде Бог, а в силе, и пошли на конфликт со своей совестью. Это национальная трагедия. Похоже, власть не отдаёт себе отчёта в том, что вопросы морали, социального благоразумия, совести, этики – производные от культуры. Знаете, о чём я думаю? Опыт последних десятилетий заставляет сделать тяжёлый вывод: разрушение русской культуры стало системным. Оно не сводится к частным утратам и повреждениям. Смысл его – развал мировоззренческой основы русского народа. Наша культура – объект войны. Вот и получается, что в юбилей А. С. Пушкина один студент на вопрос: «Что для вас значит Пушкин?» – ответил: «Он сегодня неактуален. На нём не заработаешь». Я уж не говорю о постыдном «праздновании» юбилея Н. В. Гоголя, когда в усадьбе, где жил и умер великий писатель, чиновники устроили жалкую подделку вместо музея гения, который должен был быть уже давно открыт. Кино загажено фильмами наподобие «Сволочей». В опере хозяйничают «Дети Розенталя» из книг ерофеевых и сорокиных.

Работая в Государственной Думе, я был инициатором ряда законопроектов, в частности, поправки в Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях для сквернословов и любителей жаргона. Предлагал их наказывать штрафом или административным арестом на 15 суток. Я понимал, что законопроект будет встречен в штыки. Но мне хотелось привлечь внимание общества к очень важной, на мой взгляд, проблеме – проблеме защиты русского языка. Язык – одна из важнейших сил, соединяющих наш народ. Он – главное средство общения внутри народа, он задаёт общий набор понятий, которыми живёт и мыслит народ. Язык, если угодно, – это мировоззрение. На наших глазах происходит эстетизация блатного фольклора, пропаганда криминального жаргона, «эпоса» из жизни братвы. Матерные слова, загрязняющие русский язык, обрушиваются на нас со страниц книг, газет и журналов, теле– и киноэкранов, театральных подмостков. На литературной ниве не осталось и одной сотки, не унавоженной «экскрементами». Главное, чего удалось добиться врагам русской культуры, – переманить часть художественной интеллигенции. Её соблазнили изменить идеалы, которые она несла людям в своих стихах, песнях, образах. Многие писатели предали своих героев, режиссёры приняли штампы худших образцов Голливуда.

Я вырос в стране, гордившейся нравственными ориентирами отечественного кино: трудолюбием, знанием, подвижничеством, душевной красотой, товариществом, братством, интернационализмом. Советский кинематограф благодаря этим ориентирам был одним из лучших в мире. Но, когда смотришь такие современные фильмы, как «Кавказский пленник», «Брат», «Такая вот деревня», «Звезда», думается, что не всё ещё потеряно.

За минувшие годы мне предлагали сыграть Чухрай, Смирнов, Рязанов, Малюков, Кончаловский, Михалков. Роли – тоже дай бог каждому: Жуков, Сталин, король Лир. И деньги сулили большие. Я отказывал по двум причинам: или не хотел стыдиться того, что сыграю, – сценарная трактовка персонажа меня не устраивала. Или не хотел умереть, потому что предложенная роль требовала огромных, страшных усилий. Как, скажем, король Лир, которого мне предлагал сыграть Андрон Кончаловский. Как у режиссёра у меня есть замыслы, связанные с кино. Мечтаю пожить подольше и тогда, может быть, ещё что-то сниму стоящее. Пока что делю себя между работой в Московской городской думе и театром «Содружество актёров на Таганке».

Николай Дупак

«Знаешь, что я тебе скажу, подбираясь к сотенке своего земного бытия? Источник всех бед, всех злодеяний на земном шаре – человек. Более несовершенного существа, чем человек, на Земле нет, и я уверен, что не будет. И всё-таки я в человека верю».

* * *

Намедни звоню Николаю Лукьяновичу Дупаку. Приезжай, говорит, если есть такое желание. Посидим, покалякаем за жизнь нашу грешную. Только учти, что я дочь и внука в поликлинику должен отвезти. Так что давай часиков в восемь вечера подгребай. Ну, приехал я, расположился на скамеечке у подъезда. Сижу, жду полчаса, час. Уже стемнело. Через полтора часа появляется Дупак. Втискивает свою красную «реношку» на такой фиговый пятачок, что я бы сроду туда не вписался. А ведь Лукьяновичу на тот момент девяносто семь стукнуло! Два с лишним года отвоевал в гвардейском кавалерийском корпусе. Награждён тремя боевыми орденами. Почётный гражданин города Валуйки. Трижды ранен. Фронтовой инвалид П группы. С палочкой, сколько его помню, не расстаётся.

И вот, чтобы вы знали, дорогой мой читатель, в таком невероятном сочетании: 97-летний фронтовик, инвалид, артист театра и кино (на его счету свыше семидесяти ролей в фильмах и около сотни в театре), режиссёр восьми спектаклей, многолетний директор трёх столичных театров (имени Станиславского, на Малой Бронной, на Таганке) Николай Лукьянович – единственный в стране. Да, пожалуй, что и остальной весь мир не сможет похвастаться подобным уникумом. Уж не говорю о том, что создание знаменитого Театра на Таганке – это во многом заслуга Дупака. Просто разбитной и шустрый Юрий Любимов в своё время удачно перехватил инициативу, как бы задвинув настоящего создателя великого феномена «Таганки» в тень. Почему именно так произошло? Почему имя очень великого деятеля советского театрального и киноискусства, патриарха отечественной культуры нынче почти забыто, а в родной, им же созданный театр, Дупака сегодня на порог не пускают? О, дорогой мой читатель, это очень непростая, можно даже сказать, трагическая тема. И я далеко не уверен, что сумею её решить своими заметками хотя бы в общих чертах. Даже притом, что «Таганка», как уже говорилось, – мои самые лучшие, потому что молодые годы. И многое, очень многое из того, что происходило и творилось в самом скандально известном театре Советского Союза мне известно, как говорится, из первых уст, из первых рук. Однако, знаю далеко не всё. Слава Богу, что Николай Лукьянович – мой земляк и старший товарищ, очень душевно ко мне относится. И у меня есть счастливейшая возможность расспрашивать его о чём угодно. С учётом мафусаиловского возраста Дупака это просто-таки фантастическое везение, подарок Свыше.

… Люблю наведываться к Николаю Лукьяновичу в гости. Как и всякое настоящее холостяцкое жильё, его однокомнатная квартира представляет из себя роскошную помойку, где в трогательном беспорядке свалено всё, что нужно для жизни и то, без чего в ней обойтись, конечно, можно, но требуется для настроения. Николай Лукьянович великолепный рассказчик, и память его, слава Богу, отстаёт от возраста лет на восемьдесят. Случается, и того больше. Иной раз такое вспомнит, что я просто диву даюсь. А наговорившись, мы спускаемся в кафешку, которая располагается на первом этаже его дома, только вход туда с улицы Селезнёвской. Здесь Дупак питается регулярно по вечерам. Утром и в обед готовит себе сам – там кашку, яишенку, другое по мелочам. Ему заведение делает определённые скидки, как постоянному клиенту. Пенсия у фронтовика приличная, но я плачу за нашу еду, невзирая на его всегдашнее сопротивления. Ест ветеран своими собственными зубами споро, аккуратно и с аппетитом работника, успевая отвечать на мои вопросы, сообщая мне всякие неожиданные интересности. Мы сидим, кайфуя, пока уборщица демонстративно не начинает греметь возле нас ведром и шваброй. Тогда мы возвращаемся в его квартиру на восьмой этаж, чтобы договорить то, что не успели в кафешке. Забывая, я пытаюсь его поддержать за руку, когда мы взбираемся по уличной парадной лестнице. И всегда нарываюсь на раздражённое: «Не надо мне помогать! Ты только мешаешь». В этом же доме, только в другом подъезде живёт его дочь с внуком. Николай Лукьянович разменял свою, когда-то трёхкомнатную квартиру. Дочери оставил две, а сам ютится в «однушке». И говорит, что ему с лихвой хватает жилплощади. «Я умею довольствоваться тем, что есть и не завидовать тем, у кого всего больше, чем у меня».

По логике вещей дочь должна ухаживать за таким престарелым отцом. Только она сильно хворает – за ней ещё присмотр нужен. Как-то забыла кран закрыть – несколько квартир затопила. Внук тоже болеет. А самое любимое Дупаком существо на всём белом свете, внучка Настенька, умерла скоропостижно. Пошли они в церковь. Стояла рядом, молилась истово и вдруг упала. «Скорая» не успела. Любимая жена Раиса Михайловна тоже несколько лет назад ушла в мир иной. И он осиротел. Любовь у них была сумасшедшая и такое взаимопонимание, что без слов друг друга разумели. Люди посторонние удивлялись и не верили в подобное чудо. А ведь взял он её из простых официанток…

– Николай Лукьянович, я как раз тех «неверящих» очень даже понимаю. Судя по фотографиям из вашей молодости, которые мне довелось видеть, артист Дупак представлял определённую угрозу для представительниц слабого пола. Ничего я здесь не преувеличиваю?

– Ну что тебе сказать «за наших милых и прекрасных дам»? Это правда, что недостатка в них я никогда не испытывал. Но при этом хватило ума с молодости не разменивать себя на лёгкие интрижки и флирты. Утонуть в них, что через два пальца помочиться. И потом я опять же очень рано понял, что с женщинами можно дружить без всяких там "секс-шур-мур". До войны у меня таким другом была Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Великолепные отношения я всегда поддерживал с Ольгой Васильевной Лепешинской и Натальей Юрьевной Дуровой. С гениальной балериной Лепешинской мы дружили с 1936 года. Она часто звонила: «Коля, приезжайте, почитайте мне что-нибудь». Заезжал. Мы пили чай, я читал ей стихи, а Оля уголком платочка вытирала слёзы… С Наташей Дуровой мы тоже очень крепко дружили. Мне всегда казалось, что она – не от мира сего. Не поверишь, но тигры и львы ползали у её ног как котята. Это от неё у меня урок о том, что самый страшный зверь на Земле – человек.

А первой моей женой была Вера Васильевна Чапаева, дочь легендарного комдива. Конечно, она отца совсем не помнила, но его мятежный дух витал в нашей семье постоянно, как домовой барабашка. С тем духом мне лично жить было очень непросто. Кроме всего прочего, Вера немного поучилась в литературном институте, пробовала писать и амбиции её поэтому временами зашкаливали. Вот я и ушёл от неё с одним чемоданчиком…

Николай Дупак родился в посёлке городского типа Старобешево Донецкой области. В этом селении ещё проживала знаменитая участница стахановского движения в годы первых пятилеток, трактористка-ударница, дважды Герой Социалистического Труда Паша Ангелина. Родители Лука Ильич и Анна Артёмовна вырастили и воспитали пятерых детей (Елизавета, Сергей, Ефросинья, Григорий, Николай). Отец прошёл всю Первую мировую войну, награждён Георгиевским крестом. Дед Илья геройски воевал с турками, освобождая Болгарию, отличился при обороне Шипки и тоже имел «Георгия». Вместе с семьей маленький Коля пережил политические репрессии 1920–1930 годов и жесточайший массовый голод 1932–1933 годов. Трудолюбивый и ушлый крестьянин Лука Ильич, благодаря упорству собственному и помощи домочадцев сумел создать крепкое и, как бы теперь сказали, весьма продуктивное личное хозяйство. Возделывал приличный земельный отруб. Выращивал скот, птицу. Даже рыбу разводил в собственном пруду. Имел десяток лошадей, четырёх быков, хороший сельхозинвентарь, собственную мельницу. Естественно, что при коллективизации и сопутствующим ей «раскулачивании» Дупак попал в репрессивные жернова в числе первых. Сослали Луку Дупака в Архангельскую область. Заготавливал там строевой и крепёжный лес, необходимый для шахт Донбасса. Каким-то чудом, благодаря счастливому случаю и помощи других ссыльных, Луке Ильичу удалось сбежать и вернуться на родину в нише-склепе, устроенной в вагоне с лесом. Притих, затаился. Однако, нашлись «доброхоты», донесли на «врага народа», и на Север уже отправили всю семью Дупаков. Правда, через некоторое время всех амнистировали и отпустили в родные края. Только Николай Лукич не стал больше рисковать. Поселился с семьей близ Таганрога. В местном сельсовете выправил новый паспорт, записав себя Лукьяновичем. Чтобы, так сказать, «замести следы» и не числиться более в «кулаках-врагах народа». Все эти неимоверные скитания не выдержала сестра Фрося. Сильно захворала и ушла из жизни в 19 лет.

Детей своих Дупаки растили в любви и нежности. Никакими собственными проблемами и проторями их не обременяли. И те росли счастливыми в советской стране. Коля выделялся особенно. Чрезвычайно прилежно учился. С восьмилетнего возраста начал активно участвовать в школьных спектаклях и театральных постановках. Регулярно выступал со стихами и монологами на городских и районных концертах, приуроченных к государственным праздникам и юбилейным торжествам. На 55-летии Сталина, стоя перед портретом вождя, так прочитал стих, ему посвящённый, что слушатели прослезились.

– Отец с матерью были у меня славными, да лучшими в мире, чего там скромничать. Я им благодарен за то, что воспитали меня беззлобным и трудолюбивым. Какую жизнь они тяжелейшую прожили, но никогда нам, детям, не жаловались, не возмущались, не скулили. И поэтому для меня с детских пор почти все трагедии, встречавшиеся по жизни – оптимистические. Уже когда стал руководителем, отвечающим за судьбы многих людей, часто встречался с такой ситуацией. Прибегает ко мне в кабинет перепуганный сотрудник: «Николай Лукьянович, беда!» А я ему плесну воды в стакан: «Ну-ка сел, выпил! И запомни: у нас беда может случиться лишь тогда, когда я о ней скажу!». А я такого никогда не произнёс бы. Потому что, видя любой ров, никогда не сокрушался его размерами, а всегда думал, как мосток через него наладить. Мой главный девиз по жизни: во всём уметь ладить с людьми. Например, если бы я, работая в той же Таганке, постоянно не окорачивал мягко и тактично Любимова, нас бы десять раз разогнали и закрыли. Он проведёт премьеру очередного спектакля. На следующий день московский горком партии гудит как улей. Любимов, мол, очередную антисоветскую пакость устроил. А я поеду на Старую площадь, дом 6, пройдусь по некоторым партийным кабинетам и всё улажу. И уже ни о какой антисоветчине никто не бузит.

До войны Таганрог был очень приличным городом – около 200 тысяч населения. Но мальчика Колю Дупака в городе знавали многие. В драмкружке он стал настоящей звездой. Особенно после спектакля «Бородино», где с блеском сыграл как раз мальчика. И однажды режиссёр городского драматического театра предложил юноше сыграть Дамиса в пьесе "Тартюф" по Мольеру. Успех спектакля был потрясающий. В зрительном зале случилось несколько женских истерик. Городская газета особенно восторгалась игрой артистов, исполняющих роли отца и сына Оргонов. Как раз после премьеры «Тартюфа» в Таганрог приехал режиссер Юрий Завадский. В те годы он возглавлял драматический коллектив Ростова-на-Дону. У него в труппе играли Вера Марецкая, Ростислав Плятт, Николай Мордвинов. А ещё Юрий Александрович вёл свой курс в местном театральном училище. И конкурс к нему исчислялся сотнями желающих. Но мастер сам разъезжал по региону, выискивая артистических самородков. Дупака поэтому пригласил вне всякого конкурса. И поселил его в одну комнату общежития с другим самородком – Сергеем Бондарчуком, которого «раскопал» в Ейском драматическом театре.

– Мы с Серёжей очень душевно ладили. Бондарчук сам из Херсонщины, но некоторое время проживал в Таганроге и даже учился в школе № 4. Старше меня всего на год, он производил впечатление бывалого человека. И я признал за ним лидерство. До чтения Серёга был жаден и меня к тому понуждал. За годы пребывания в театральном училище я прочитал книг больше, чем за всю предыдущую жизнь. А ещё мы с ним регулярно устраивали так называемые «гуляния» – ходили на автобусную остановку собирать недокуренные кем-то бычки. Возвращались на квартиру-общежитие, шелушили те бычки, затем сушили содержимое на печке и крутили цигарки. Так мы боролись с безденежьем. Дружили, повторяю, очень крепко. А потом дружба наша рухнула в одночасье. В училище приехали два молодых человека. Накоротке побеседовали со мной, несколько раз меня сфотографировали и укатили в Киев. А через неделю пришла телеграмма: «Прошу срочно прибыть пробы роли Андрея кинофильме "Тарас Бульба". Подпись: «Александр Довженко».

Всё училище тогда гудело. Такое предложение! От самого Довженко! Который уже снял "Щорса", "Звенигород», «Арсенал», «Земля», «Аэроград». Который был самым-самым популярным режиссёром в Советском Союзе на то время, любимцем Сталина. И вдруг он приглашает какого-то Дупака! Преподаватели, не говоря уже о студентах, дружно дивились моему дикому везению. А вот Серёжа Бондарчук сник, загрустил и даже не проводил меня в столицу Украины. Спустя десятилетия, мы с ним встречались, и я с грустью заметил, что оскароносный кинорежиссёр не очень охотно возвращался памятью в нашу юность. А по мне, так она была прекрасной! И бычки наши я вспоминаю со светлой радостью. И до сих пор не забываю, как же прекрасно Серёжа подражал Чарли Чаплину!

Да, но я увлёкся. А когда я встретился с Александром Петровичем уже на киевской студии, он меня спросил: «Тараса Бульбу» читал?» – «Читал» – «А обратил внимание: когда умирают казаки, они в одном случае проклинают врага, а в другом прославляют братство?» В это трудно поверить, но он мне стал рассказывать, как собирается поставить фильм про дружбу, про патриотизм, про настоящих любящих жизнь людей. Я натурально обалдел! Довженко и такие со мной разговоры ведет! Около часа мы ходили вокруг студии. Потом были пробы и начались сьёмки.

В воскресенье у нас обычно – выходной. Уставший от длительных съёмок, я лёг спать рано. Но рано и проснулся… от стрельбы. Выхожу на балкон. На соседнем топчется тоже заспанный мужик. Интересуюсь у него: «Що цэ такэе?» – «Та цэ, мабуть, манэвры Кыивського вийськового округу». И только он это произнёс, как в ста метрах с грохотом проносится самолёт со свастикой и начинает бомбить мост через Днепр. А жара стояла неимоверная – далеко за 30 градусов. Ну я и помчался на студию. Там уже прослушал выступление Молотова. Потом состоялся митинг. Александр Петрович сказал: вместо запланированных полутора лет на съемку картины, мы сделаем её за полгода, а потом все пойдём бить врага на его территории. Вот какой настрой был у всех! Но уже на следующий день солдатской массовки у нас не оказалось. Тогда мы впервые, может быть, смекнули: вся эта катавасия – всерьёз и надолго.

Пошли потоки беженцев. В мой номер гостиницы поставили пять кроватей. На студии начали рыть щели. Ещё пару дней мы изображали сьёмки, а потом пошли записываться в народное ополчение. Кроме меня в него вступили ещё Александр Петрович, Боря Андреев и Петя Алейников. Меня лично отправили под Новоград – Волынский. Там и зачислили в кавалерийское училище.

Особенно мне запомнилось выступление Сталина. Тут уж со всей очевидностью стало ясно: война – на годы. Учили нас на командиров кавалерийских взводов. Боевая подготовка включала занятия с лошадьми. А это – выездка, чистка, кормежка. Плюс ко всему овладевали джигитовкой, вольтижировкой, рубкой лозы. Мне попалась кобыла Ежевика – прямо скажу: вредное животное. Не знал, как от неё избавиться. Случай помог. Командир училища решил разделить нас на два эскадрона по 150 человек. В одном – гнедые лошади, в другом – вороные. И у меня оказался потрясающий конь Орсик. Я в него сразу влюбился и он впоследствии меня спас. А всего трижды меня лошади выручали от верной гибели.

– Каким для вас осталось в памяти первое участие в бою?

– После того как немцы ворвались в Донбасс, нас послали заткнуть дыру во фронте. Выгрузили на станции, и мы верхом две ночи искали противника. Километрах в пятидесяти от станции передовой дозор наткнулся на мотоциклистов. Наш командир полковник Артемьев решил их атаковать. Только оказалось, что у немцев были не только мотоциклы, но и танки. Они нас благополучно и расколошматили. Эскадрон потерял двадцать человек. Меня ранило в горло. Я схватился за гриву коня и одиннадцать километров мчался до речки Кальмус, где располагался полевой госпиталь. Меня сняли с лошади в бессознательном состоянии. Сделали операцию. Вставили в шею на время трубочку и отправили в Пятигорск: долечиться и доучиться. Там мне присвоили звание младшего лейтенанта и отправили в Москву, где формировался резервный эскадрон инспектора кавалерии Красной Армии Оки Ивановича Городовикова. Муштрой нас особливо там не мучали, зато и кормили из рук вон плохо. И мы всё время донимали командиров рапортами, чтобы, значит, нас на фронт отправили. Вот клянусь тебе: все как один рвались в бой. Таково было обострённое чувство и желание Родину защитить.

Как уже побывавшего в военном переплёте, меня назначили командиром взвода в 250-й, впоследствии 29-й гвардейский, кавалерийский полк Краснознаменной 11-й дивизии. Соединение наше многажды переименовывали, я уже и забыл все его точные названия, а в архив всё недосуг обратиться. Но факт тот, что к весне 1942 года я уже воевал в составе 7-го кавалерийского корпуса на Брянском фронте. Помню, как хорошо нас тогда экипировали. Всем выдали новую сбрую, папахи, бурки. А кормили, что твоих подводников! Честное слово, даже шоколад давали. Это помимо 50 г масла, 500 г крупы, 800 г хлеба. Для лошадей – овес и сено. Подчёркиваю это потому, что у нас, гвардейцев, был закон: сам не поешь, но коня накорми. Придали нам противотанковые ружья – очень неудобное для кавалериста вооружение. Их дула так набивали коням холки, что некоторые выходили из строя. И тогда я придумал: приладить эти длинноствольные ружья на лыжи. Получил благодарность от командования за рационализаторское предложение. Вторую благодарность получил, когда мы попали в окружение, и я сумел организовать для товарищей добычу дёгтя. В кавалерии эта необычная смазка для сбруи, почитай, на вес золота. А я помнил картинку из учебника физики или химии, где было показано, как гонят деготь и быстро соорудил нужные приспособления. Тогда же меня назначили адъютантом командира полка. Потом меня ранило и после госпиталя я напросился в боевую часть. Хотелось командовать самостоятельно, а не выполнять чьи-то поручения. Так стал командиром взвода разведки. В одном из боёв меня серьёзно контузило, но после излечения опять вернулся в свой взвод. Зимой 1943-го, по-моему, в январе, командира эскадрона смертельно ранило, и я заступил на его место. Даже сейчас мне удивительно, как я мог в 20 лет командовать эскадроном да плюс ещё – пулемётным взводом и батареей 45 мм пушек. Это в общей сложности под 300 человек. И всех надо напоить, накормить, а для лошадей и корм достать! Скажу тебе, что лошадей мы жалели не меньше, чем людей, как это кому-то ни покажется странным. Потому как без коня ты уже не кавалерист. И мы коней любили, холили их. После длинного перехода никогда не поили, ждали, чтобы животина остыла, как следует. А для этого попоной её укутывали. Что ты, уход за лошадью – целая наука! Мне даже сейчас лошадки, бывает, снятся…

В марте 1943 года была страшная распутица. Армия Рыбалко прорвала фронт под Кантемировкой, и мы пошли в прорыв. Взяли крупный железнодорожный центр Валуйки. Захватили несколько эшелонов с продовольствием, вооружением и даже со спиртом! Вот тут мне пришлось покрутиться шибче, чем в бою. Мужики наши как: выстрелил в цистерну, набрал себе флягу, а остальное его не интересует. Но мне дисциплину удержать удалось. За те бои получил орден Боевого Красного знамени.

Пошли дальше и уже под Мерефой столкнулись с переброшенной туда дивизией "Викинг". Те вояки были страшные – и по росту, и по своей фанатичности. Они принципиально не отступали. Вот там я был снова ранен и отправлен госпиталь под Тарановкой. Во всяком случае, документы на меня туда ушли, но меня мой коновод выкрал и вывез обратно в часть. Что меня и спасло. В Тарановку ворвались немцы и всех уничтожили – медсестер, раненых и больных.

Когда мы заняли Валуйки, там можно было выбрать себе лошадь. Мне присмотрелся немецкий битюг. Я и назвал его "Немец". Нашёл и лёгкие саночки. Коваленко, мой ординарец, взял под свое покровительство и саночки, и коня. Когда он приехал в госпиталь за мной, мы не знали где немцы. Короче, едем мимо какой-то деревни, и я вижу, что там – не наши! Коваленко тоже смекнул: нам может быть хана. Развернул коня, пустил его аллюром и умчался. А я остался. И тогда пришлось пойти на большой риск: выстрелил из пистолета коню в ухо – самое больно место животного. Как он меня понёс! Вот так немецкий конь спас советского офицера. Однако мои ранения стопы и руки оказались серьезными. Сначала меня отправили в Мичуринск. Полежал неделю – повезли в госпиталь имени Бурденко в Москву. Пролежал там 10 дней. Затем были Куйбышев, Чапаевск, Актюбинск. Думалось, что вылечат и я снова попаду к своим. Ан нет, раны не заживали и меня комиссовали.

– Николай Лукьянович, не смотря на то, что я профессиональный военный журналист, но как-то так получилось, что с фронтовиком-кавалеристом общаюсь второй раз в жизни. Возможно, и потому, что кавалерия ещё в начале Великой Отечественной войны считалась родом войск устаревшим. Наличие большого количества кавалерийских дивизий в составе РККА многие рассматривали как признак её отсталости. Поэтому когда я учился в училище и в академии о роли и значении кавалерии в Победе нам преподаватели говорили не часто, как бы между делом и под сурдинку. Ну а после так называемой перестройки, тему кавалерии лихо подняли антисоветчики всех мастей и с большим успехом преподносили данный факт как признак "идиотизма советского командования". Вы что думаете по этому поводу – первое? И второе. Слышал я о так называемой атаке-лаве. Вам лично приходилось принимать в ней участие?

– Только в училище нам её демонстрировали. Атака-лава – это боевой порядок разомкнутым строем и построением в одну шеренгу. Строго говоря, это аналог пехотной цепи. Именно так наступать мне ни разу не приходилось. Скажу тебе даже больше: мне ни разу не довелось увидеть немца на лошади. Хотя кавалерия у германцев была достаточно многочисленной. Не такой, конечно, как наша – свыше 80 дивизий. Относительно разных мнений о кавалерии времён войны могу тебе заметить следующее, оно же и главное. Не будь пользы великой от бойцов на конях, от них бы отказались на первых неделях войны. А так наш брат-кавалерист, как ты помнишь, и в Берлин въехал. Но, признаться, эти всякие суждения: «польза – вред» меня мало волнуют. Я лично сражался честно, по совести. Остальное – ерунда.

Это правда, что воевали мы обычно спешившись. Коноводы – один на 11 лошадей – отводили их в укрытия. У нас на вооружении были карабины, а с весны 1943 года всем выдали автоматы. Лошадей мы использовали самых разных – какие были, на тех и воевали. Потом конь – такое животное, что получше иного человека воспитывается. Он только говорить не может, а так всё понимает. Видишь, что лошадь чем-то расстроенная и сахарку ей несёшь. Чем лучше ты её содержишь, тем лучше она к тебе относится. В Валуйках мы взяли потрясающих лошадей итальянского горно-альпийского стрелкового корпуса. Такие все из себя – выездные. Наши бойцы вмиг всех расхватали, но потом, как по команде всех и побросали, потому что «итальянки» не приспособлены были к длительным маршам. А мы иногда за ночь «отмахивали» по 120, а то и по150 километров.

– Пленных вам приходилось брать?

– Было дело. Как-то поехал я на разведку, заодно и на поиски фуража. Вижу, идёт колонна без оружия. Выслал разведчиков. Оказалось, что это – итальянцы, которые бросили фронт и шли к себе домой. Вот почти 500 «врагов» мы и привели в расположение. Конечно, они не хотели воевать. Да и вообще, «макаронники» – не вояки. Добродушный народ. У меня потом два итальянца долгое время при кухне работали. Однако вышел приказ: всех пленных отправить в тыл.

В другой раз мы на месте расстреляли шестерых солдат из дивизии "Викинг". Видимо, это был передовой дозор из 12–15 человек, который в одной деревне перебил почти взвод наших ребят вместе с лейтенантом, замечательным мужиком. Потом нам удалось их окружить и частично уничтожить, а шестерых захватить. Вооружены они были прекрасно. Здоровые, крепкие мужики. Это очень неприятный момент и о нём лучше не вспоминать, но что было, то было: мы люто отомстила за ребят. Потом нас за это осудили, но в штрафбат никого не отдали. А вообще я не помню случаев, чтобы у нас или в других частях расстреливали немцев лишь за то, что они в плен попали. Расстреливали тех, которых захватывали на месте преступления. На том же месте их и уничтожали. Война, брат, очень жестокая вещь.

Что могу тебе ещё сказать. Немец как вояка, с лошадью ли, на мотоцикле или на другом транспорте мужик и враг очень серьёзный. Я всегда был против того, чтобы в наших фильмах их показывали дебилами недалёкими. Да геббельсовская пропаганда их оболванивала до предела. И временами фрицы демонстрировали даже тупость. Но если уж они шли в атаку, то держись. Спуску не давали никогда. Конечно, мы вырвали у них победу, не считаясь с потерями. Я скажу даже больше: ни одна бы другая армия мира не смогла бы противостоять немецкой отлаженной машине. Нам поэтому почти всегда и всюду важно было сначала выстоять, а уж потом победить. И мы выстояли, и победили.

Свыше двух лет, проведённых Дупаком в боях и сражениях – это такие тяжелейшие, нечеловеческие испытания, что никакими словами их не обскажешь. Ведь он прошёл боевой путь от курсанта до командира гвардейского кавалерийского эскадрона. В 1942 году стал коммунистом. Неоднократно поощрялся командующим армией, впоследствии – фронтом К.К.Рокоссовским, главным инспектором кавалерии РККА О.И.Городовиковым. За боевые заслуги, храбрость и мужество награждался орденами Красного знамени, Отечественной войны 1-ой и 2-ой степеней, многими медалями. Имеет благодарности от Верховного Главнокомандующего И. Сталина. Во время ожесточенных боев и сражений под Николаем Дупаком убито несколько лошадей. Семья трижды получала похоронки на него.

– Вообще я живу на этой бренной земле благодаря боевым коням и военным медикам. В одном из рейдов меня крепко ранило. Потерял сознание. Лишь каким-то чудом не выпал из седла. И верный конь почти десять километров аккуратно нёс меня на холке, пока не доставил к своим. Орсик, о котором я тебе уже говорил, принял на себя несколько десятков крупных осколков разорвавшейся под ним мины. Мгновенно дух испустил, а меня спас своими кишками и окровавленными кусками плоти. Я получил лишь лёгкое ранение и контузию. Подлечился в госпитале. А на обратном пути в родную часть раздобыл духовые инструменты для полкового оркестра.

В другой раз меня ранило достаточно сильно. Шесть часов пролежал на нейтральной полосе. Гитлеровцы насквозь простреливали её кинжальным огнём. И в этом кромешном аду нашёлся отчаянный храбрец, самоотверженный человек, полковой наш военфельдшер лейтенант Аронов Ефим Ильич, который ночью, под непрекращающимся обстрелом ползал среди трупов и выискивал тех солдат и офицеров, кто имел хоть какие-то признаки жизни. Когда убедился, что у меня есть слабый пульс и дыхание, ползком на плащ-палатке вытащил к своим…

С военврачом Ароновым у Дупака отдельная, достойная захватывающей повести, история. В 1965 году театр на Таганке выпустил оригинальную, не похожую ни на один прежний спектакль, премьеру «Павшие и живые». Декорации на сцене были выстроены таким образом, что три дороги сходились к чаше с Вечным огнём. И по этим дорогам погибшие как бы уходили назад. И выходили всё новые люди. По этим дорогам они спускались к Вечному огню. В их память звучал реквием. Потом они уходили по дорогам героев назад – в такой красный освещённый задник. Причём, на сцене действительно горела чаша Вечного огня! Первый раз за всю историю отечественного театра в продолжение всего спектакля, даже в антракте на сцене полыхало настоящее пламя! Пожарники сначала костьми легли: нельзя! Открытый огонь в театре – вещь недопустимая в принципе. Дупак дошёл чуть ли до Политбюро ЦК КПСС, но своего добился. Ходила даже такая легенда, что Николаю Лукьяновичу сам Брежнев якобы разрешил установить на сцене Вечный огонь. Вроде бы заметил: «Дупаку я верю, как себе».

И вот, когда шла премьера, в зале случилось сразу три обморока. Сознание потеряли двое мужчин и одна женщина. По такому случаю в театр приехал сам заведующий «Скорой помощью». Сделав всё, что требовалось в подобных ситуациях, врач стал прохаживаться по фойе театра и разглядывать фотографии, висящие на стене. На одном портрете был изображен человек, удивительно похожий на его погибшего однополчанина. На всякий случай фронтовик уточнил у билетёрши: «Кто это?» – «Наш директор театра – Дупак Николай Лукьянович». Ефим Аронов (а это был именно он!) бросился в кабинет, где боевые побратимы и обняли друг друга. Уже потом, многие годы кряду однополчане встречались и на площади у Большого театра, и в Александровском саду, и в музее боевой славы 6-го гвардейского кавалерийского корпуса. Между прочим, в этом же прославленном соединении воевал и замечательный кинорежиссёр Ростоцкий – большой друг Дупака. Если бы не их сердечные, товарищеские отношения, то мы никогда не имели замечательного фильма "А зори здесь тихие". Ведь идея картины пришла к Станиславу Иосифовичу именно после того, как он несколько раз побывал в театре на Таганке, где шёл спектакль по одноименной повести Бориса Васильева.

За время боёв Николай Дупак был трижды тяжело ранен: в горло, в левую руку и в ноги. Дважды ранен легко и дважды контужен. Один раз – тяжело с долговременной потерей слуха и речи. Лечился в полевых условиях, в госпиталях Мичуринска, Москвы, Куйбышева, Чапаевска, Актюбинска. Кстати, в этом казахстанском городе Дупак встретился с родным братом Сергеем, тоже тяжело раненым. Здесь же, едва встав на костыли, организовал при местном Дворце культуры нескольких спектаклей и концертов. Собранные средства отправил на строительство танка Т-34. И такой танк под названием «Актюбинск» был собран! В этом же госпитале Николая Лукьяновича комиссовали. Несмотря на инвалидность, он не смирился с положением калеки-пенсионера. Ежедневно тренируя до изнеможения мышцы рук и ног, голосовые связки, встал на ноги без костылей, восстановил речь и слух. В этом благородном деле неоценимую помощь ему оказал Александр Давидсон, который до войны был помощником у Довженко. На фронт пошёл добровольно. Его тяжело ранило. Лежал в одной палате с Дупаком. Когда последнего «списали под чистую», Давидсон через Постпредство УкрССР организовал комиссованному герою-инвалиду возможность участвовать в сьёмках фильма "Украина в огне". Это было серьёзным экономическим подспорьем во времена, когда столица находилась на военном положении. Как только его сняли, Дупка устроился на работу в театр имени Станиславского. В труппе преобладали такие же, как он фронтовики: Пётр Глебов, Аркадий Кругляк, Лев Елагин. Признанным лидером коллектива был Василий Иванович Качалов.

– Львиную долю своей жизни – многим более семи десятков лет – я отдал театру и кино. Но так, оглядываясь сейчас на прожитое, должен со всей откровенностью признаться: лучших времён, чем в театре Станиславского, мне переживать не приходилось. Двадцать славных лет. Там были мои друзья-соратники: Пётр Глебов, Женя Урбанский, Женя Леонов, Женя Весник. Такое, знаешь, уникальное поколение с нулевой составляющей бытового, творческого цинизма и меркантильности. Долг перед отечественным искусством являлся для нас превыше всего. Как полагаешь, почему я попал в Театр на Таганке? Да только лишь потому, что те годы по всей стране ширилось так называемое Вагановское движение (что-то по типу гагановского), когда люди искусства добровольно шли на самые трудные участки работы. А Таганка считалась не просто трудным – безнадёжным участком.

– Николай Лукьянович, я прошу вас с максимальной точностью изложить события сорокапятилетней давности исключительно для восстановления исторической справедливости. Итак, как всё было на самом деле?

– Начну с того, что мне очень бы не хотелось прослыть запоздалым склочником, человеком, сводящим застарелые счёты с кем бы то ни было, тем более с Любимовым, которому я сделал очень много добра. Он же меня тем добром никогда не баловал. Но это дела давно минувших дней, и я наших непростых отношений ворошить не собираюсь. Тем более, что Юрия Петровича уже нет в живых. А вот по театру скажу тебе действительно одну только правду. Она такова. Меня работники горкома партии пригласили директором и артистом в Московский театр драмы и комедии, когда он назывался просто «Таганка». Главным режиссером там с 1945 года был Александр Плотников. А я пришел туда 2 сентября 1963 года. На всякий случай, Любимов ещё преподавал в Щуке. Я собрал коллектив, который годами раздирали склоки, свары, различные неприятности и сказал: «Уважаемые коллеги, мне в горкоме партии предложили поработать у вас играющим директором. Но я честно вам признаюсь: считаю себя артистом средней руки, а потому выходить на сцену не буду. Сосредоточусь исключительно на директорских обязанностях. Обещаю вам работать честно, на совесть и прошу вашей поддержки».

Так и работал. За короткий период сделал немало в плане оздоровления микроклимата в коллективе. Но мысль о главном – репертуарной политике театра – меня ни на миг не покидала. Печёнкой чувствовал, что здесь нужны какие-то нестандартные решения. И как раз в те поры моих терзаний, зашёл ко мне дружок молодости директор Театра киноактёра Юрка Зодиев. О чём мы говорили, уже не помню, но то, что от него я впервые услышал об очень недурственном спектакле из Щуки – точно. Давай, говорит, сходим, посмотрим. Знающие люди, мол, говорят, что очень оригинальная вещь. Ну я и согласился. И Юрка оказался прав: спектакль «Добрый человек из Сезуана» мне откровенно понравился. Была в нём, понимаешь, некая особая живинка, которой в других московских театральных постановках не наблюдалось. Спустя некоторое время Зодиев пригласил к себе в гости Любимова с Целиковской – они тогда жили вместе в доме № 18 по Новинскому бульвару. И мне позвонил: приходи, познакомлю с теми, кто «Доброго человека» ставили. И вот мы сидели за столом, дискутировали, выпивали. Я возьми и предложи: а слабо вам, Юрий Петрович, со всем курсом прийти в наш театр? И ты не поверишь, но Любимов сразу и категорически не согласился! Ему союзное руководство Минкульта обещало устроить театр во Дворце культуры в Дубнах. А район Таганки тогда прочно ассоциировался лишь со старой тюрьмой и поэтому был очень не престижный. Но что-то там не срослось с «учёным заповедником», и Любимов уже сам мне позвонил: «Ваше предложение остаётся в силе?» Разумеется, я ответил утвердительно. И вдобавок пригласил к нам на работу ещё и Люсю Целиковскую. Скажу со всей определённостью: эта выдающаяся актриса сыграла без преувеличения, огромнейшую роль в жизни самого Любимова и в становлении Театра на Таганке. Если хочешь знать, то о ней вообще все забыли. Вернее, забыли то, что без Люси никто бы и не ведал о таком режиссёре, как Любимов. Без Люси не было бы и половины нашего театрального репертуара самой первой поры. Его целиком претворяла в жизнь Целиковская.

…Прошло много лет, и мне звонят из одной газеты: «Дайте нам интервью о Людмиле Васильевне Целиковской» – «Ребята, – отвечаю, – но это приличнее сделать всё же Юрию Петровичу. Как-никак, но они же пятнадцать лет в браке состояли» – «Да, но он категорически отказался о ней говорить». Такой человек был Любимов. Кричит, шумит: «Почему это все, кто приходит в театр, сразу к вам направляются? Я что уже в этом театре ничего не значу?» – «Да это вам только так кажется, дорогой Юрий Петрович», – отвечал я всегда с улыбкой. А сам при этом думал: кому же хочется всякий раз нарываться на колкости и даже на хамство с твоей стороны. Но я всегда терпел то и другое, потому что как режиссёр Любимов был очень даже на месте. Это я понимал и других в этом убеждал.

Вот выпустил он книгу и назвал её «Я». А если бы мне предложили написать книгу, я бы точно назвал её «МЫ». Ты себе не представляешь, сколько же людей нам помогали ставить театр на ноги. Вот чувствую, что обижаешься от того, что я не помню твоих личных стараний по спасению финских стульев для нового театра. Только, пойми, таких как ты помощников у нас исчислялось сотнями. Разве ж всех вас упомнишь. Правда, и я не сидел, сложа руки. К примеру, Константина Симонова именно я пригласил на просмотр «Доброго человека…». И если бы не его статья в «Правде», нас наверняка бы и прикрыли. И Володя Высоцкий перешёл к нам в театр исключительно благодаря мне.

– Однако Любимов везде говорил и писал, что, услышав песни в исполнении барда, сразу решил взять его в труппу…

– Да, написать, нафантазировать он мастак. Везде и всюду твердил, что пришёл на «сплошные развалины» и выстроил потом лучную труппу в столице. Но в жизни было так. При Пете Фоменко, который, как минимум, не хуже режиссёр, чем Любимов, у нас трудились ведущими актёрами: Всеволод Соболев, Алексей Эйбоженко, Вениамин Смехов, Готлиб Ронинсон, Таисия Додина, Кларина Фролова, Александр Калягин. С которым, к слову, Юрий Петрович поступил, извини меня, ну просто-таки по-свински. Ты порасспрашивай его и Саша тебе многое порасскажет. Он играл Галилея в очередь с Высоцким. Стеснительный такой был. И вдруг просит у меня аж шесть пропусков для друзей из киногруппы. Обычно мы давали актёрам по два пропуска на месяц. Остальные – только как поощрение. В тот раз, за двадцать минут до спектакля, ко мне в кабинет влетает Любимов: «Ставьте Высоцкого, я ему позвонил, он уже подъезжает» – «Нет, Юрий Петрович, сегодня должен играть Калягин и он будет играть» – «А я сказал, Высоцкий!» – «Поймите, дорогой Юрий Петрович, Саша друзей пригласил» – «А мне нас…ать!» – «Но так ведь можно Калягина и потерять. Зачем же плевать ему в душу?» – «Повторяю вам: мне нас…ать!» Ну Калягин через полчаса и принёс заявление об уходе. Удержать его, видит Бог, я пытался, но не смог. Саша, как говорится, не даст мне соврать, что именно так было.

А как некрасиво Любимов поступил с Соложеницыным. Перед высылкой из страны тот пришёл к нам с супругой посмотреть «Дом на набережной» и поговорить с Любимовым. Ну, я и предложил ему оставить верхнюю одежду в кабинете Любимова. Начался спектакль, Юрий Петрович заходит ко мне: «Чьи там вещи у меня, почему не спросили?» – «Да это же Александр Исаевич. У него к вам разговор» – «Ничего не знаю, заберите вещи». И после этого он срочно покинул театр, чтобы только не встретиться с опальным на ту пору Солженицыным…

– Николай Лукьянович, вернёмся, однако, к Высоцкому. Всё-таки как он оказался в театре на Таганке?

– А, ну да, извини, меня занесло уже в сторону. Так вот после прихода Любимова к нам, мы с ним стали постепенно освежать, омолаживать труппу. Оставили кое-кого из «стариков», в частности, Готлиба Ронинсона, игравшего в театре с середины 40-х, Веньку Смехова, других оставили. Но и каждый год принимали по два молодых актёра, устраивая им просмотры. Тая Додина, актриса «долюбимовского» набора, которая училась с Высоцким в Школе-студии МХАТ, всё ходила за мной и канючила. Посмотрите да посмотрите Володю. Актёр, мол, очень хороший, только жизнь у человека не складывается. Поругался с главрежем в Театре Пушкина, потом ушёл из Театра миниатюр. Сейчас без работы мается. «Ладно, – говорю, – пусть придёт». Высоцкий показал отрывок из горьковского «Челкаша». Честно говоря, весьма так средненько сработал. А вот гитарой нас всех удивил. На вопрос Любимова: «Чьи слова?» – с вызовом ответил: «Мои!» Юрий Петрович тогда на совете резко заметил: «Парень, конечно, не без способностей, но зачем же брать ещё одного алкаша – у нас и своих хватает!» А я, как тот замполит, гайку чуток отпустил – всегда эту комиссарскую роль при Любимове исполнял: «Давайте, говорю, возьмём его на договор на три месяца! Ничем не рискуем, ничего же не теряем?» И все со мной согласились, потому что эта фамилия тогда у многих была на слуху. Вскоре Высоцкий уже играл в «Добром человеке…» главную роль Лётчика в очередь с Колей Губенко. Вот и выходит, что Володя изначально своей театральной судьбой на Таганке обязан Додиной. Она ему на прослушивании даже подыгрывала. Во вторую очередь обязан мне. И уж затем – Любимову.

Ты пойми, всё что я сейчас тебе говорю элементарно ведь проверяется, как в примере с Калягиным. Живы, слава Богу, и Зодиев, и Карижский, и другие мои друзья, с которыми мы вместе боролись за «Доброго человека…». Они же подтвердят и то, что начальник управления культуры Мосгорисполкома Борис Родионов просто-таки напролом «продавливал» к нам в худруки обладавшего связями теоретика театра Евгения Суркова. Очень кстати, могущественного человека и профессионала приличного. А я сказал в горкоме партии: не утвердите Любимова – вернусь в театр Станиславского. Да что там говорить, если эмблему театра – красный квадрат с чёрными словами по периметру придумал я. И к названию добавил «на Таганке» тоже я. Это сегодня директор театра – чистый коммерсант. А при советской власти мне приходилось решать и творческие, и административные, и нравственные, и этические вопросы. Я же служил как бы связующим звеном между властью и художником. И крутился между ними как между молотом и наковальней. Вот скажу тебе, как на духу: ни одной постановки на Таганке не случилось без того, чтобы я месяцами не обивал порогов горкома партии и управления Мосгорисполкома. У меня одних партийных выговоров было аж 27 штук! Никому об этом никогда не говорил, не хвастался, но все знали прекрасно: Любимов может чего угодно натворить, набедокурить, а «разрулит» ситуацию только Дупак. Юрий Петрович сам, кстати, этого никогда не отрицал. И при этом я умудрялся ни разу не задеть более, чем обострённого самолюбия Любимова, поскольку очень деликатно, почти гомеопатически влиял на «епархию» худрука – репертуарную политику и распределение ролей. Приведу такой пример.

С Володей Высоцким у меня были отношения, как у отца с сыном. В отличие от Любимова, я с поэтом и бардом ни разу не общался даже на повышенных тонах, не говоря уже о том, что мы никогда не ссорились. Однажды он говорит: «Николай Лукьянович, жуть как хочу Гамлета сыграть. Нельзя ли у нас его поставить?». А Юрий Петрович тогда в очередной раз пробивал «Живого» по Можаеву. И то была его идея фикс, осуществить которую смог лишь после возвращения из эмиграции, выставив этот спектакль главным условием возвращения. Поэтому ни о какой другой вещи в 69-м году он и слушать не хотел. А партийное руководство на меня наседало: вам нужно ставить классику. Любимов предложил «Хроники» Шекспира, но последовал отказ из-за некоего политического подтекста. Прошло ещё какое-то время и нам заявили: «Таганке» разрешается поставить любую пьесу Шекспира, кроме никому не известных «Хроник». На свой страх и риск я сказал, что мы готовы поставить «Гамлета». Возражений не последовало. Выходим с заседания реперткома, а Любимов чуть ли не за глотку меня хватает: «Какого чёрта вы с этим «Гамлетом» вылезли?! Вы хоть представляете, кто из наших недотёп играть-то его будет?» – «Ну почему, можно Высоцкого попробовать» – «Не смешите меня! Из Володи такой же принц Гамлет, как из меня «балерун» – «Юрий Петрович, а давайте объявим конкурс». Он как-то сразу согласился и взялся репетировать с Филатовым, второй режиссер Глаголин – с Золотухиным, ну а я – с Высоцким. Через месяц состоялся показ. И Высоцкий «вынес» всех, как первоклашек!»

– Не за это ли он вас упомянул в стихотворении, посвящённом Любимову? Имею в виду: «Быть иль не быть?» мы зря не помарали./ Конечно – быть, но только начеку./ Вы помните, конструкции упали?/ Но живы все, спасибо Дупаку».

– Может быть, и за это. Любимов же требовал конструкцию для «Гамлета» сделать стальной, а я настоял на алюминиевой. И дешевле, и, как оказалось, безопаснее. На одной из репетиций вся та махина обрушилась, но чудом никто из артистов не пострадал. А, может, Володя вспомнил, как я из-за него первый раз покинул Таганку. Он хотел приобрести для Марины какой-то дивный кулон, но денег не имел. Я его и отпустил на три дня к золотоискателю Вадику Туманову в Магадан. Там Володе пообещали десять тысяч рублей – сумасшедшие деньги по тем временам. А тут Любимов как раз пригласил великого режиссёра Жана Вилара на «Гамлета». «Где Высоцкий? Какие гастроли!? Вы в своём уме? Вы не имели права!». И всё в таком же духе, чуть ли не с матом при зарубежном госте. Ну я и откланялся: «Честь имею!»

– Не сожалеете о своём возвращении на Таганку? Ведь, как говорится, нельзя в одну воду реки вступить дважды…

– Пожалуй, что товарищ Гераклит из Эфеса, сказавший эту фразу, был прав. Но ты понимаешь, это я сейчас задним умом крепок. А тогда же был ещё полон сил, хотелось действовать. Тем более, что после возвращения Любимова в театре стали происходить интересные события. Его не утвердили директором – назначили Илью Когана из ТЮЗа. Гастроли в Париже прошли отвратительно. Да еще Юрий Петрович в интервью назвал министра культуры Демичева «химиком» и говорил, что нет свободы в СССР. Коган не смог этого дурацкого выпада в инстанциях смягчить, как это всегда делал я. И, когда труппа вернулась из Парижа, встал вопрос о закрытии театра. Тогда Любимов быстренько настрочил слёзное письмо Брежневу: «Окажите мне высокое доверие» и всё такое прочее. Одновременно попросил, чтобы и меня вернули в театр. Брежнев спустил первому секретарю МГК КПСС Виктору Гришину директиву: «Окажите доверие художнику Любимову, и верните в театр Дупака». Театр мы сохранили, но буквально на второй день нам прекратили стройку нового здания, для которого ты стулья финские спасал. Я же затевал её на свой страх и риск, как внеплановую. Помогали и Главмосстрой, и МГУ, и 1-й часовой завод. Дивизия Дзержинского каждый день выделяла 20 солдат на стройку. Тогда приобрести стройматериалы было трудно, и мы их «доставали». Высоцкий бесплатно выступал для разных организаций, он был нашей «козырной картой». А мы для всех «спонсоров» делали концерты, играли спектакли. Было сотрудничество, удивительная атмосфера уважения, дружбы. А ещё – озорство, риск. Что-то нам запрещали, давали выговоры, следили за нами. Но жизнь была интересной. А Юрий Петрович, мало того, что никогда и ни в чём нам не помогал, так ещё и на каждом шагу начал ставить нам палки в колёса. Например, заявил однажды: «На кой хрен нам нужно новое здание? Это кавалеристу Дупаку захотелось шашкой помахать, чтобы молодость вспомнить». Потом собрал всех и заявил, что будет строить жизнь театра по западному образцу. То есть, заключит контракты с необходимыми ему актерами, остальные – свободны. Причем с некоторыми договор будет только на один спектакль. Вот тогда против него выступили и Леонид Филатов, и Инна Ульянова, и другие, кто так ждал его возвращения. Ну и я понял, что мне дальше с этим человеком не по пути. И ушёл тихо, не хлопнув дверью. Не в моих это правилах кулаками махать после драки…

Покинув родной, собственными руками возделанный, сердцем холёный Театр на Таганке, Николай Лукьянович некоторое время возглавлял Центр-музей Высоцкого. Затем многие годы был советником генерального директора театра «Уголок Дурова». И никогда не прерывал концертной деятельности. За те годы, что находится «на вольных хлебах», побывал со спектаклями и концертами более чем в полусотне городов России!

Из моего дневника последнего времени:

«5.10.2017, четверг.

Поздравлял Николая Лукьяновича Дупака с днём рождения. Сегодня ему 96 лет. Девяносто шесть! Бляха-муха, ей-богу, не верится, что человек в его возрасте может быть таким активным, деятельным и с такой прекрасной памятью.

– Я тебе говорил про наши таганковские рекорды?

– Не помню. Наверное, говорили.

– Так вот ты запиши себе, авось пригодится. В семидесятые годы мы давали по 500 спектаклей в год. Никто к нам в этом смысле даже приблизиться не мог. Конечно, люди работали на износ. Но их ведь никто не заставлял. Сами хотели играть. И потом я сумел всем пробить ежегодных отпускных по два с половиной месяца. Никто из артистов столицы не пользовался подобной привилегией.

Вечером я разговаривал с Борисом – мужем Зинаиды Славиной. Они вдвоём тоже поздравляли старика с днём рождения. Боря рассказал, как в прошлом году вместе с Зиной присутствовал на презентации книги о Дупаке «О, не лети так жизнь». Написали её В.Кукликов и Е.Старостина. Было много старых таганковцев. Они пели песни, читал стихи, вспоминали интересные эпизоды из совместной работы. От Землячества Донбассовцев выступил председатель Совета Правления П.И.Акаёмов. Сказал, что весь Донбасс гордится своим земляком Дупаком. Но главным героем мероприятия был, конечно, Николай Лукьянович Дупак. Он, как всегда, блистательно декламировал стихи В.Маяковского, К.Симонова, В.Высоцкого, рассказывал о своих военных буднях, о работе в театрах Станиславского и Таганки, киносъёмках и театральных ролях. А закончил своим любимым девизом: «Мы ещё с вами почудим!»

На самом деле, это действительно любимое изречение Дупака. Чудить он горазд всегда. Может свистнуть, что твой соловей-разбойник. Всякий раз, покидая свою захламленную квартиру, берёт пару-тройку дротиков от дартса и пуляет ими, пока на попадёт хотя бы в «восьмёрку» – на удачу.

19.11.2017, воскресенье.

Позвонил Дупаку: «Николай Лукьянович, позвольте вам поздравить меня с 69-летием и пожелать мне успехов и здоровья!»

– Ну что ж, земляче, поздравляю и, как говорится, желаю. Не обижайся, конечно, но какой ты ещё салага, юнец, можно сказать. А между тем, лишь в старости настоящей начинаешь понимать, что главного в жизни нельзя увидеть глазами и услышать ушами. Докладываю: побывал на Камчатке. Замечательный там зритель. Люблю там бывать».

25.01.2018 года, четверг.

Сегодня 80 лет со дня рождения Владимира Высоцкого. Общался по телефону с Дупаком. Старика пригласили в какую-то столичную библиотеку (не записал её номер и, разумеется, забыл) почитать стихи артиста и барда. Николай Лукьянович начал вспоминать, какие замечательные были у него отношения с Володей. И, конечно же, не преминул рассказать (в который раз!) о том, как Высоцкий привёз ему из-за границы чудные ортопедические ботинки. Эту, на самом деле трогательную историю, я знаю давно, но всё равно было приятно от того, что старик так ею дорожит и так ею гордится. А и в самом деле, кто ещё из ныне живущих людей может похвастаться тем, что Высоцкий дарил ему обувь? То-то же!

Уловив паузу в речи Дупака, я тоже похвастался тем, как отметил юбилей дорогого нам обоим человека. Вышли мои материалы, посвящённые жизни и творчеству Высоцкого в «Литературной газете», в «Вечерней Москве» – «толстушке». На Фейсбуке и в «Одноклассниках» я повторил две своих прошлогодних газетных публикаций. Под занавес Николай Лукьянович сообщил мне вещь, которую требуется, как следует обмозговать: «Сказать тебе по правде, так настоящей «Таганка» была лишь тогда, когда в ней трудился Володя Высоцкий. А потом покатилась под горку и докатилась до нынешнего состояния. Теперь там две половинки».

* * *

«Дупак – просто святой человек. Нет таких больше и не будет, кто слово дурное скажет о нём – пойду и морду набью подлецу». Народный артист СССР Лев Дуров.

«Любимов – гений! Гением быть комфортно, когда у тебя есть Дупак! Да и на Таганку привел его Дупак, – просто посмотрел "Добрый человек из Сезуана" – и нашел в себе твердость начальству сказать: "Любимов!" А мог бы сказать Фоменко, кстати… Когда он на год на Малую Бронную ушел – Таганка едва не накрылась медным тазом, – одни проваленные парижские гастроли чего стоили, после чего Любимов зачем-то Демичеву министру культуры нахамил, – испугался и написал покаянное письмо Брежневу, тот и распорядился "Любимову помочь, Дупака вернуть!" Любимова таганский народ боялся, Дупака уважал!» Александр Пороховщиков, народный артист России.

«Это тот человек, про которого можно сказать, что он способен сделать любое дело, за которое бы не брался: есть Дупак – есть театр. Он прекрасный актёр и себе бы мог выписать любое звание, организовать квартиру, машину, – но почему-то это постоянно делал для других!» Александр Калягин, народный артист России.

«Уметь заметить, поддержать, приподнять, огранить и развить чужое дарование немногим под силу. Николай Дупак же этим даром наделен щедро. Любить актеров, понимать их и разговаривать с ними на одном языке, дышать с ними в такт – это тоже талант. Причем талант редчайшей пробы. Я по-настоящему горд, что судьба меня свела с этим неординарным человеком. Люди масштаба и качеств Николая Лукьяновича Дупака – явление редчайшее, а оттого безмерно ценное. Это наше национальное достояние. Он патриарх нашего театра и искусства». Георгий Гречко, лётчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза, бывший член худсовета Театра на Таганке.

В созвездии Весов есть планета, названная именем Николая Дупака.

Валерий Золотухин

«Чёрного» читал с тростью и в белом кашне. Кто в одной программе совместит авторское, личностное, исполнительское, чтецкое, вокальное? Никто. Я не знаю себе равных в этом деле. Я себя испытал и на физическую, и на художническую прочность. Когда я умру, я попрошу написать на камне такую эпитафию: «Он жил в ладу со своим ремеслом».

Валерий Золотухин.

«Мне стыдно за мой народ, до какой же степени он тёмен! Господи! В самом деле, что ли, Богородица сняла со страны нашей благодать?!»

Валерий Золотухин.

«Володя! Владимир! Владимир Семёнович! Спасибо тебе, что случился ты в судьбе моей, в жизни нашей. Вся моя жизнь после твоего ухода освящена твоим именем, тем, что рядом был много лет я с тобой, что выпала мне честь ругаться, соперничать и любить тебя. Господи! Благодарю Тебя за то, что судьба взяла меня за руку и перевела из «Моссовета» на «Таганку». Ведь только ты, Господи, сделал это для меня. И за одно это я день и ночь должен славить Тебя. А я-то, грешный, всё это себе в заслугу вменял. Прости, Господи! Прости меня, грешного. Сделай что-нибудь, чтобы изменить мне себя и вернуть в сердце смирение и любовь к имени Твоему. Господи, Иисусе Христе, прости меня грешного. Аминь».

Валерий Золотухин.

«На дощатой плахе-сцене/ Рвал Высоцкий грудью цепи/ И лучился заводной,\ Лёгкий, звонкий, без натуги/ Золотов, нет – Золотухин,\ Золотистый, золотой».

Евгений Евтушенко.

* * *

Актёр театра и кино, заслуженный артист РСФСР Валерий Сергеевич Золотухин окончил отделение музыкальной комедии ГИТИСа, но по выпуску в 1963 году был зачислен в столичный драматический театр имени Моссовета, что по строгим советским временам случалось крайне редко. Повсеместно исповедовался принцип: учился петь – пой, учился играть – играй. Он играл в Моссовете год, а потом перешёл в Театр на Таганке, дебютировав в самом первом спектакле «Добрый человек из Сезуана» в роли водоноса Ванга. За 49 лет сыграл здесь около полусотни весьма значимых ролей. Периодически выступал и в других театральных коллективах. К примеру, в Театре Российской армии просто-таки блестяще исполнил заглавную роль в пьесе «Павел 1». Вся столица валом валила на тот спектакль. В его активе – несколько телевизионных работ. Снялся ровно в сотне фильмов. Плюс в пяти выступил дублёром. Скажем, в картине «12 стульев», где Остапа Бендера играет А.Гомиашвили, все зонги поёт за него Золотухин. Равно, как и в ленте «Иван Васильевич меняет профессию» он же вместо Л.Куравлёва исполняет знаменитый шлягер «Вдруг как в сказке скрипнула дверь…».

Замечательным певцом Валерий Сергеевич был и по профессии, и по призванию. В 1974 году артист даже стал лауреатом «Песни года», выступив с произведением Н. Богословского на стихи М.Танича «А я в ответ на твой обман». А помните его участкового Серёжкина в фильме «Хозяин тайги». Специально для этой картины В.Высоцкий, сыгравший там же бригадира Рябого, написал неотразимую песню «Не судьба меня манила». Но главным шлягером, прогремевшим тогда на весь Советский Союз, стала за душу берущая песня «Ой, мороз, мороз», исполненная Золотухиным. Кстати, её авторство до сих пор не установлено. Но совершенно точно то, что третий куплет: «Я вернусь домой на закате дня, обниму жену, напою коня…» целиком принадлежит Золотухину. Он великолепно знал и беззаветно любил русский фольклор. Его репертуар содержал огромное количество таких забойных вещей, как старинные «Не шуми ты, мати, зеленая дубрава» и «Шумел, горел пожар московский», есенинская «Липа вековая» и ещё многие-многие другие. Валерий Сергеевич поющий при застолье и сам себе аккомпанирующий на гармошке – это было такое фантастическое действо, что раз его услышав, не забудешь уже никогда. «А хулиган я – хулиган./ А хулиган я – временный./ А не скажу, в какой деревне/ Есть мужик …беременный!» «Я больной, больной, больной! Яйца медны, х…й стальной». Знаю, о чём говорю: щедрая жизнь даровала мне многолетнее общение с этим великим русским актёром, певцом и просто удалым, фартовым мужиком из села Быстрый Исток, Алтайского края.

Он родился в семье председателя колхоза Сергея Илларионовича. Мама Матрёна Федосеевна работала звеньевой в полевой бригаде. Надо всеми воспоминаниями его детства всю жизнь довлела тяжёлая инвалидность. Семилетним мальцом Валерка вывалился из окна второго этажа дома и сильно зашиб колено. Повезли в медпункт. Там неграмотный сельский фельдшер заковал ногу пацана от бедра до щиколотки в гипс. К счастью (!) под тем панцирем завелись вши. Валерка карандашом расчесал ногу до крови. Гипс пришлось снять. Не то бы остался инвалидом. А дальше было ещё хуже. В санатории для больных детей ему объявили диагноз: туберкулёз кости. И – приговор: калека на всю жизнь. Парнишка и в самом деле до восьмого класса ходил на костылях. Одна нога была короче другой на шесть сантиметром. С этим недугом он боролся, как мог да самой смерти. Можно сказать, что и победил его. При поступлении в ГИТИС обманул всех экзаменаторов, да и потом умело скрывал от педагогов свою хромоту. Разработал собственную систему стойки на сцене перед микрофоном с особым упором на здоровую ногу. Однако в бане «разность его конечностей» всегда в глаза бросалась…

Ещё из детства осталось: мама, уходя в поле на работу, привязывал Валерку за здоровую ногу к порогу, чтобы «никуда не шлёндрался». То вынужденное заточение он использовал для дела – пел во всю свою лужёную глотку. Односельчане, дивясь такому таланту, подкармливали «артиста». Кто кусок хлеба сунет, кто печёным «картофаном» угостит, а кто и молочка нальёт. Помните, как в том же «Хозяине тайги» Василий Серёжкин лихо выпивает цельный кувшин молока? Второй дубль, между прочим. При первом тень оператора в кадре проявилась. Сердобольный режиссёр Назаров решил пощадить Золотухина и напихать в глечик какой-нибудь начинки, чтобы артисту не пришлось второй раз два литра молока употреблять. На что Валерий Сергеевич сказал: серьёзный зритель обязательно заметит «подставу». А сцена жизненно важная и в ней нельзя халтурить. Ты лучше смотри, Володя, чтобы не пришлось в третий раз переснимать. Шесть литров молока выпить я смогу, но уже только на спор.

В нём постоянно бурлили: неизбывное хмельное молодечество, лихая алтайская удаль и всегдашнее, почти сумасбродное стремление ставить перед собой нереальные в обычном понимании цели. И в то же время он обладал редкостной, временами фантастической способностью концентрировать всего себя, все свои надежды и стремления на достижение тех самых целей. В подтверждение сказанному – хотя бы невероятное «охмурение» Золотухиным первой красавицы ГИТИСа Н.Шацкой. Это притом, что назвать его красавцем-мужчиной, тем более – «мачо» никто никогда и не пытался. Они учились на одном курсе. Золотухина за серьёзное отношение к учёбе, за регулярное посещение лекций и за бесспорные певческие таланты избрали секретарём комитета ВЛКСМ курса. А за Шацкой с первых дней учёбы закрепилось звание первой красавицы-прогульщицы. И однажды она вынуждена была попросила у отличника Золотухина списать какую-то очень важную лекцию. «Хорошо, – согласился Валерий, – только ты придёшь за лекцией в моё общежитие». А общежитие ГИТИСа, доложу вам, читатель, завсегда слыло чрезвычайно «злачным» местом. Так что после того похода Шацкая вынуждена была пригласить Золотухина к себе на московскую квартиру и познакомить с родителями. Маме глазастый и шумный алтаец категорически не понравился. Украдкой вытирая непрошенные слезы, она талдычила, словно заведённая: «Ой, доченька, намаешься ты с этим гулёной!» Прям-таки рентген-тёщей оказалась!

Уже работая в Театре на Таганке, молодая супружеская пара посетила Быстрый Исток. По такому случаю в сельском клубе показали картину «Добро пожаловать или Посторонним вход запрещён», где Нина играла пионервожатую. С актрисой устроили творческую встречу. Потом газета «Алтайская правда» написала: «К нам приехала известная актриса Шацкая со своим мужем». Золотухин однажды признался в порыве откровенности: «Я тогда весь на дерьмо изошёл от обиды и злости. И сказал себе: «Валера, ничего подобного более никогда не должно повториться. Ты просто обязан везде и всюду быть первым».

Вот в этом неуёмном, временами смерчеподобном самолюбии тоже заключалась едва ли не определяющая черта характера Валерия Сергеевича. Он мог элементарно подойти к режиссёру Н.Рашееву, формирующему съёмочную группу на фильм «Бумбараш» и заявить: «Слышал, что ты собираешься пригласить на главную роль Мишку Кононова? Что ж, получится у тебя хороший фильм. А если хочешь заглянуть в вечность – бери меня». Ну и каково вам, читатель, подобное самомнение?

Следующий эпизод мало кто знает, но с чрезвычайно известной на то время французской актрисой Мариной Влади Золотухин и Высоцкий познакомились одновременно на московской квартире журналиста «Юманите» Макса Леона. Обычно лучших женщин из хмельных компаний всегда уводил Володя. Но тут Валере, что называется, вожжа попала под хвост. Он стал соревноваться с другом в исполнении песен под гитару! И, вы будете, читатель, смеяться, но в какое-то время чаша весов склонилась к алтайцу. Французская «колдунья русских кровей» начала обвивать «лебедиными руками» шею Золотухина. Вмешалась разъярённая Шацкая и увела домой «своего кобелину».

Женщины на самом деле, если мягко выражаться, были чрезвычайно «слабым местом» Валерия Сергеевича. «Деньги, водка, любовница, похмелье – не полный перечень занятий, на которые ушла моя жизнь». Однажды он, что называется, по уши втрескался в балерину Мариинского театра Аллу Осипенко. Ездил в Ленинград на все её спектакли, охапками цветы дарил. Чуть позже у него случилась безумная любовь к известной киноактрисе Сабельниковой, тоже из Ленинграда. Тут вообще дело дошло чуть ли не до развода с Шацкой. Разговаривал Золотухин с Евгенией по телефону из своего театра. Вскоре в бухгалтерию стали приходить немыслимые счета по полтысячи рублей! Отец девушки удивлялся: да за такие сумасшедшие бабки ты мог бы проложить индивидуальный телефонный кабель Москва-Ленинграда. Кабеля, конечно, артист не проложил. Но вот однажды таксист подвёз его на Мосфильм. Валерий Сергеевич какое-то время сидел молча, а потом заявил: «Мужик, а ведь ты доставил меня не на ту студию». «Так вам, значит, на Горького надо?». «Нет, браток, вези меня на «Ленфильм!». На такси туда и обратно, чтобы только свидеться с зазнобой – тоже, как бы теперь сказали не хило. Пианистка Лариса Критская вообще сравнила свою шальную любовь к артисту с «инфекционным заболеванием».

Но при этом вот что самое для меня лично удивительное. Ни одна из многочисленных женщин Золотухина ни печатно, ни изустно на него никогда не посетовала. Уж, казалось бы Шацкой сам Бог велел костерить его на чём свет стоит. Однако, даже уйдя с сыном Денисом к Филатову, Нина не порывала нормальных связей со своим «бывшим». Более того, Валерий Сергеевич регулярно навещал сына. Не скажу, чтобы они дружил с Леонидом Алексеевичем, но за столом с удовольствием сиживали. И не единожды. Об этом мне тот и другой рассказывали без всякого надрыва или фанаберии. Глубокими и серьёзными людьми были. Понимали, что нет ничего в мире сложнее и непостижимее отношений между мужчиной и женщиной. Золотухин вообще полагал: «Первая жена – от Бога, вторая – от Мира, а третья – от Дьявола. Как бы там ни было, но проверять третье мне бы не хотелось. Для меня лучшей жены, чем Тамара, не может быть. Я её мнением дорожу больше всего на свете, потому что у неё есть настоящая мудрость и терпение, верность и умение прощать». В другой раз вообще заметил: «Так Лёня, Нина и Денис – это тоже моя семья».

Как раз в те времена, когда Золотухин делал куры, то есть ухаживал за Тамарой Гусевой – ассистенткой режиссёра фильма «Единственная», мы с артистом и познакомились. По рекомендации Высоцкого. Тогда я донимал великого барда на тему интервью для военной газеты. Владимир Семёнович согласился при условии, что «вторым номером будет мой друг Золотухин». И дал его домашний телефон. Разумеется, я немедля встретился с Валерием Сергеевичем. Мы обстоятельно побеседовали. Благо я уже прочитал его повесть «На Исток-речушку, к детству моему», вышедшую в журнале «Юность». Интервью под названием «…И врачевать души» опубликовал в своей родной газете Бакинского округа ПВО «На страже» 16 марта 1979 года. По Малинину-Буренину – 40 лет назад. Пару выдержек из того материала: «Литературные мои занятия весьма полезны мне, как актёру. Они обостряют наблюдательность, внимательность к деталям, фиксируют впечатления, воспитывают вкус к слову. Приходится много читать других. Тут есть, по-моему, какой-то профессиональный тренаж. И отношение к нему – соответствующее. Но работать приходится до седьмого пота. Иначе в современной литературе ни о каком успехе не может быть и речи.

С эстрадой труднее. Как только какая-то встреча со зрителями, концерт, так сразу и просят: «Может быть, вы нам что-нибудь споёте?». Если бы я работал в концертной организации, тогда другое дело… Утешает лишь одно: я пою то, что пою только я, и никто другой. Вот и все мои приобретения на эстраде.

Кино – статья особая. Я стремлюсь отдавать кинематографу всё своё свободное время, помимо работы в театре. Ибо экран позволяет мне близко заглянуть людям в глаза, «покопаться» в душе героя.

Сейчас я занят тем, что пишу повесть. Тема её – город. Существование человека в нём, его развитие. А что будет в кино, театре – пока этот вопрос не совсем утрясён. Я суеверен тут донельзя. Ничего не загадываю. Но пишу постоянно. Ни дня без строчки».

Газету я Золотухину передал, и на долгое время общались мы исключительно на уровне: «Привет! – Привет!» Был я неинтересен Золотухину. Ещё не факт, что и Высоцкий страдал от отсутствия общения со мной, тогдашним старлеем, слушателем Военно-политической академии. Только тут уже я сам проявлял недюжинную прыть и настойчивость. Помог артисту и барду в обустройстве его дачи на Пахре. По его же просьбе помог Театру на Таганке спасти и уберечь от конфискации финские стулья для нового здания. Со временем написал и издал книгу «Босая душа или Каким я знал Высоцкого». Только это, как говорится, уже другая история. А возвращаясь к своему герою, повторюсь, мы общались до чрезвычайности мало – даже вспомнить нечего. До тех пор, пока в печати не появились дневники артиста, а потом и его книга «На плахе Таганки». Дневник русского человека». И здесь я позволю себе цитату из собственной книги «Встречная полоса. Эпоха. Люди. Суждения», где впервые было опубликовано вот это письмо.

«Дорогой Валерий Сергеевич!

Случайно увидев по ТВ Вашу рекламу антиалкогольного средства, вспомнил я об этом письме, которое давно написал Вам, но почему-то не отправил. А поскольку лучше позже, чем никогда, то посылаю Вам свой эмоциональный отклик, не изменив в нём ни слова с поправкой на время. Вреда он Вам не принесет, не говоря уже о пользе. Итак.

«Сегодня, в половине пятого утра, под мелкий, так сильно ожидаемый дождичек (ну, достала эта жара!) закончил Вашу «Плаху».

Спасибо! Величайшее Вам спасибо! Стимулируя себя, своё творчество, даже бытовую жизнь дневниками, как наркоман «колесами», Вы и таким как я, рядовым читателям, доставили великолепное, временами на уровне того же кайфа, удовольствие. Может быть, я менее Вас экзальтирован, наверняка, у Вас и душевная структура тоньше (хотя я жену свою не раз упрекаю: не стучи дубиной по моей тонкой организации!), а, тем не менее, временами глаза мои туманились и комок к горлу подкатывался. И много, много таких мест в «Дневнике русского человека» провоцировали першение в глотке и туман в глазах. И зависть, признаюсь, часто возникала: вот-де, то же самое сам переживал-думал, а так написать не смог! Ещё раз спасибо! Да вот и сейчас пишу, а сам думаю, как и Вы: не наделать бы много ошибок, всё же большой человек читать будет…

Вы уж, ради Бога простите мне эту и дальнейшую многословность. Но, во-первых, эмоции во мне еще бродят, до сметаны, кислого молока, тем более творога они ещё далеки. А, во-вторых, мы с Вами как-никак знакомцы с далёкого 1978 года. Правда, виделись и общались спорадически. И тут мне никак не обойтись без хоть коротенькой, но ретроспективы.

Обучаясь в академии, я, тогда еще старший лейтенант, много сил и энергии потратил на то, чтобы хоть как-то внедриться в Таганку, из-за Володи Высоцкого, которого давно любил заочно. (Понимаю: есть другие слова, однако, мне важно сейчас Вам информацию донести). Своей цели я добился, когда сильно пригодился сначала театру. В то время над полутора тысячей финских стульев, предназначенных для строящегося нового здания, нависла угроза потери. И я организовал вывозку всего этого имущества, за валюту, естественно, купленного, в течение светового дня. Дупак, директор театра, меня поблагодарил, а Кислицкий, его заместитель, рассчитался со мной парой десятков билетов на дневные спектакли, и я, худо-бедно, расплатился «этой валютой» с людьми, которые организовали мне роту солдат. Билеты на спектакли Таганки тогда, помните, были даже покрепче забугорной валюты…

После такого подвига меня в театре многие зауважали. Валера Янклович стал даже нормально со мной разговаривать, изредка давал контрамарки (чаще ими меня всё же снабжала Зина Славина и её спектакли я смотрел десятки раз). Безродный Яков (тогда он крутил шашни с Шацкой, – а не плохая аллитерация?) просто уважительно со мной общался, а Венька Смехов так и подтрунивал надо мной.

И вообще в театре я поначалу общался со всеми, вплоть до вахтеров, с придыханием – грех заискивания, услужливости у меня в крови. Когда меня познакомили с Володей, я и ему пригодился – починил разморозившееся автономное отопление на строящейся в Пахре даче (на полу участке Воровского). Вам, наверное, не надо говорить, сколь я был тогда счастлив, часто и подолгу общаясь с Высоцким. Кстати, сделал интервью с Володей для газеты Сибирского военного округа «Советский воин». Второе интервью от для моей родной «На страже» было с Вами. А телефон Ваш опять же Володя дал, по памяти, между прочим:

– Пиши, – сказал, – 471-74-01. Скажешь: от меня. (Тот свой телефон Вы, наверняка помните?) И я при встрече с Вами сказал, кто за Вас слово замолвил. Правда, больших отношений, да даже таких, как с Володей, у нас с Вами не сложилось и сложиться не могло. Вам никаких моих услуг не требовалось, а личностью для интереса я не был тогда, вряд ли являюсь ею и теперь, но не обо мне, как вы понимаете, речь.

Дружил я с Семёном Владимировичем. Мы были с ним однополчанами: оба служили в Восках ПВО. Нас в разное время возил на служебной машине один и тот же водитель Виктор Волков. Семён круто поправил мою документальную повесть о своем великом сыне «Босая душа». К сожалению, опубликована она была только в киевском журнале «Радуга». Повестушка даже ниже среднего уровня, но военные страницы в жизни Володи лучше меня, пожалуй, никто не сделал. Конечно, обольщаюсь, как и всякий графоман…

Хорошо знаю я Люду Абрамову (вторая жена Высоцкого, мать его сыновей – М.З.). Очень в добрых отношениях с Толей Васильевым, Борей Хмельницким и Лёней Филатовым. Но по-настоящему дружеские связи у меня с Зиной Славиной. И вообще, скажу без хвастовства, но так ли иначе я знавал всех «кирпичей» – так Любимов, если помните, называл тех первых или почти первых (включая и Вас) артистов, с которыми он организовал и на ноги поставил театр. Теперь вам понятно, почему я с таким интересом читал Ваш роман-дневник? Да потому, что там нет практически ни одного неизвестного мне человека

Есть ещё один важный момент. На старости лет мне лично собственно беллетристика перестает быть интересной, даже если её сочиняет Габриэль Гарсиа Маркес, лучше которого никто на свете сегодня не сочиняет. А вот документалистика, да ещё такого крутого замеса, как Ваша, – я оторваться иной раз от неё был не в силах. Дневники вообще моя слабость. Сам давно их веду, правда, не так рьяно, как Вы, но всё же…

Впервые в жизни меня потрясли дневники Твардовского. Если не читали – рекомендую. Затем – нагибинские, документальная часть «Квадриги» Семёна Липкина, биографические сочинения Андрона Кончаловского (не «Низкие истины», где был херовый литзаписчик, а «Возвышающий обман»). Теперь – Ваши. И ещё раз за них спасибо! Но, дорогой Валерий Сергеевич, кому многое дано, с того и многое можно спрашивать. Простите, уж великодушно, но выскажу и я Вам некоторые замечания.

Прежде всего, удручает это надоедливое: «Среда, мой день. Самолёт. Воскресенье – отдай Богу». Существенно или лучше полностью убрать бы Вам все Ваше богоискательство. Это, впрочем, отдельная и очень непростая тема. Вкратце же можно сказать следующее. Сейчас вера в моде. Десятки тысяч бывших ортодоксов-коммунистов стали верующими вдруг, в одночасье. Всё это отдает дурным запахом, дурновкусицей, худшим видом совковщины. Ежели же Вы серьезно обращаетесь к Богу, а, судя по всему, так оно и есть, – делайте это без ретивого и потому пошловатого афиширования. Это же просто никуда не годится: «Господи! Дай мне силы от 19 до 22 часов». Вот Богу больше делать нечего, как следить за вашим вечерним расписанием.

Один «новый русский» услышал, как старуха в церкви молит Бога дать ей козу. Всунул ей 50 долларов со словами: «Не тревожь Бога по пустякам». Вот и Вы Его, Валерий Сергеевич, не трепите имя Господа всуе. Нехорошо это даже для меня неверующего, хотя бы мне и хотелось приобщиться к Его благодати. Не получается. У Вас получается, я этому на самом деле верю, но не талдычьте о том на каждом перекрестке. Когда-то Лев Толстой заметил, что истинный патриотизм должен быть стыдлив. Вера, по-моему, должна быть ещё более стыдливой. А Вы из неё методично, к месту и не к месту, делаете театральную афишу. И все долдоните: «Дай Бог, дай Бог…» Уж не говорю о том, что лицедейство и вера – это вообще-то вещи несовместные, но чего в нашей жизни не бывает. Поверьте, Валерий Сергеевич, ну, очень литературным фурункулом выглядит Ваш «боженька». А это – грех, полагаю, даже грех немалый.

Ещё Вы не раз твердите о том, что не завидуете Филатову. («Нет, я не позавидовал Филатову и его «Сукиным детям». «Ну вот, Лёнька опять меня «расстроил»: у него уже готов второй сценарий, а ты первый фильм не видел. Когда он успевает?! Я бы после такой удачи год бы праздновал, ни х…я не делал бы, всё мемуары писал, как я делал и что думал, какой у меня был стул и какие женщины. А он строгий… и всё по делу!»). И чем больше твердите, тем более явственно видно, что Вы ему всё-таки завидуете во всём, даже в том, что вот его разбила болезнь и «красивая баба» стала его верной сиделкой (и она таки стала ею!), а с Вами бы такого никогда не произошло. И вот же буквальное подтверждение моим словам: «Кому ты завидуешь? Любимову? Упаси Боже! Губенко? Да никогда в жизни! Филатову? Отчасти, потому что умеет себя мобилизовать, сделать, написать, убедить, снять. А так-то что? У них своя жизнь, у тебя своя. Да… Замечательной откровенности был день прилёта. Очутились в номере у Нинки с Лёнькой. Рассказал я Лёньке, сколько гадости в дневнике записано, и про него лично, потом пришёл Ваня Бортник и ему сказал, и что собираюсь опубликовать, и что не убивайте вы меня, Христа ради, коллеги мои гениальные, которыми любуюсь я – крест святой! – когда вы в форме играете Моцарта и Сальери. И, по-моему, даже плакал я от восторга. Много говорил о Дениске, и много плохого. Это печально. Лёнька ужасно злой на него». И таких, подобных мест пять или шесть.

Вот Высоцкому Вы действительно завидовали как бы помягче сказать, слабо, вяло (хотя тоже завидовали). Потому что и окружающие, и сами Вы никогда не сомневались: он во всём, за исключением игры на сцене, на несколько голов выше Вас. С Филатовым этого не получается, потому что в одном сильны Вы, в другом он, и сравнить вас, расставить в табели о рангах, ой, как трудно, если вообще возможно. А другом Высоцкого Вы были по той же причине, по которой сельские умные красавицы обычно водятся с дурнушками: на контрасте работают. Володя в этом качестве Вас и держал. Когда Вы увесисто, крупно заявляли о себе – молотил нещадно Вас по голове (эпизоды с Гамлетом, кортиком, топориком – натуральное тому подтверждение). Даже если эта догадка верна на полпроцента (а почему бы и нет?), то и в таком случае Вы просто молодец, что не зациклились на ней. Ум-то у вас мощный, где-то даже парадоксальный, мог ведь и допереть…

Очень слабое место в целом сильнейшей книги – Ваше политикантство. Примеров – тьма. Да практически каждое Ваше «хождение» в политику – неуклюжее, пошлое, зачастую просто глупое. По уму бы Вам с Вашим бесспорным талантом даже коготка в неё, ублюдочную, не следовало совать, такая это параша вонючая, особенно в наше постсоветское время. Да если бы не заработки… Но это-то хоть понятно. Непонятно другое, как Вы, умница, так и не разобрались в гнусной личине Гайдара. На 50 процентов Вам её раскрыл сын (отец Дионисий, священник Успенского храма в подмосковном городе Видново – М.З.). А вторая половина страшна отнюдь даже не тем, что этот жирный губошлеп, как и его «легендарный дед», обошёлся со своим народом, как с быдлом. Вам лично никогда не приходило в голову, что Гайдар продолжил на Руси худший вид самозванства и, прежде всего, поэтому страшно навредил ей. Что это вообще за фамилия такая – Гайдар, если он – Голиков? А я Вам скажу: такая же, как Ленин, Троцкий, Свердлов, Сталин, Молотов. Псевдонимисты хитрые, – на наши бедные головы. Поэтому главку «Бумбараш на воздушном шаре…» – я бы Вам очень советовал убрать при последующих переизданиях. Мягко дистанцируйтесь от человека, который по политическим соображениям дружит с городской сумасшедшей, убогой Новодворской, потому что: скажи мне, кто твой друг… Да что я Вас учу, в самом деле? Сами-то Вы с усами.

Сильнейшее воздействие всего Вами написанного, как это ни покажется странным, – Ваше постоянное качание на идеологических, нравственных, национальных, бытовых и прочих качелях. Веришь всему, потому что опять же, как говорил Толстой, человек течёт, одинаковым, ортодоксальным ему претит быть. Вот и Вы, то сетуете на евреев, то тихо восхищаетесь ими. Тем более, что по большому счету они не лучше и не хуже чукчей. Не говоря уже о русских…

Слабым получился образ Ирбис. То – сопли-вопли, то – месяцами молчок. Вот над ним бы Вам глубже и поработать, с телесными, как теперь модно говорить, сексуальными подробностями, даже если и материалу не хватает. А Вы – за счет боженьки. Ибо на фоне вина, юбок, друзей и лицедейства Вы – симпатичный, здоровый, талантливый мужик, а с «боженькой» – слизняк какой-то, ей-богу. Простите меня, грешного. Но я просто диву даюсь, как такого крупнейшего просчета Вашей книги до сих пор никто не заметил? Он же торчит из книги как мосол из борща.

В целом же, повторяю: книга Ваша стала событием последних лет, даже не смотря на то, что её-то почти замолчала критика. Хотя какая сейчас может быть критика?

И последнее. Все (до единого!) таганковцы – люди ущербные в силу того, что главная, определяющая часть их жизни прошла в тени, образно говоря, «мэтра-фюрера». Они все поэтому, как и Вы, мечутся по жизни: играют, пишут, политикой занимаются, бизнесом, интригами. Меж тем, настоящие писательские задатки среди живых таганковцев есть только у Филатова, Демидовой и у Вас. (Смехова, как видите, не упоминаю, хотя он и плодовитее всех и в отличие от Вас давно именуется литератором. Но это отдельная тема).

К чему я это? «Комета, которой Вы – хвост», под занавес понял (это когда с Шолоховым Василий Шукшин пообщался): всё в жизни ерунда, кроме писательства. Поймете ли, в конце концов, Вы это? По меньшей мере, десять подходов к этой, судя по всему, чрезвычайно животрепещущей для вас проблеме, я насчитал в книге. Когда вы чёрным по белому пишите, что хотите всё бросить, уехать на Алтай в Быстрый Исток и там писать. И что? Сумеете ли в конце концов вырваться из беличьего театрального колеса? Очень, знаете ли, жирный вопрос…

Хотя с другой стороны, в этом месте вдруг вспомнилась байка. Умирает старый пчеловод. Родные и близкие собрались вокруг него и просят:

– Скажи, дед, слово заветное.

И молвил он:

– Запомните, дети мои, главное в жизни – труд, пчелы. Остальное все – ху…ня!

Помедлив, добавил:

– А, впрочем, труд и пчелы – тоже ху…ня!

Так что не обращайте внимания на эту мою писанину. Живите и пишите, как Вам живётся и пишется. Тем Вы и интересны! Только – живите! И дай Вам Бог! С глубочайшим уважением – Михаил Захарчук».

…Готовя эту рукопись, я вновь перечитал «Плаху». И честно, как на духу, признаюсь: сейчас бы я такого письма Золотухину не написал. Оно было бы в разы жёстче и даже злее. И я его попросту не отправил бы. А если бы отправил, наши отношения были совсем иными. Объяснять, почему – пришлось бы очень долго. Да по существу пришлось бы писать и другой очерк об артисте. В данном конкретном случае задним числом вижу, что натурально вошёл в глупый редакторский раж. И много обидных вещей автору наговорил, не сказав главного. Известное дело: мы, мужики, завсегда задним умом крепки. Однако Валерий Сергеевич, к чести его, на меня вовсе не обиделся. Позвонил, очень мило переговорил с моей супругой Татьяной (я был в командировке). А потом взял и написал мне: «Дорогой Михаил! Огромное спасибо Вам за письмо. Просто так – за сам отклик и за то, что Вы не поленились и «разговорили» себя в письме… и заодно мне кучу замечательных слова сказали. И в тех пунктах, где Вы говорите о книге хорошо, я с Вами, как Вы догадываетесь, согласен. А там, где пытаетесь навести критику – я, разумеется, не согласен.

Но шутки в сторону. Как говорил мой Павел I, которого я очень люблю играть, Бог с ней, с «Плахой». Она уже живет своей жизнью. Я только в одном пункте хочу уязвить Ваш разбор. Мне кажется, Вы разбираете, так сказать, художественное произведение: «Слабым получился образ Ирбис». Как будто это – Уля Громова. Кстати, ведь эти «выбранные места» выбрал редактор. А в подлинниках, поверьте мне, Ирбис – ого-го! Ну, да и хрен с ней. Спасибо!!! Пытался позвонить Вам, не застал. И решил тоже не полениться и обнять Вас хотя бы через эпистолярию. Храни Вас Бог! Валерий Золотухин».

Разумеется, после всего мы ещё не единожды встречались с артистом и просто так: и в компаниях «за рюмкой чая», без неё; и на различных мероприятиях. И я ему сумел-таки доказать, что написал-то он на самом деле документально художественный роман со всеми классическими «прибамбасами»: завязка – кульминация – развязка. Где-то в начале девяностых на Таганку пришёл работать мой большой друг по жизни Владимир Конкин. У него с Золотухиным наладились отличные отношения. Его фамилия и в дневниках тоже мелькает. Так что и я имел неоднократную возможность всласть наговориться с Валерием Сергеевичем. Оно и понятно: «старым бойцам» было что вспоминать о «минувших днях и боях».

Однажды я заметил Золотухину, что если представить Театр на Таганке отрядом космонавтов, то вы с Высоцким для меня, как Гагарин и Титов. «Это ты хватил лишку, – сказал артист. – Между тем сам Высоцкий очень точно распределил наши роли ещё тогда, когда давал тебе мой телефон. Мы с ним, как два номера боевого пулемётного расчёта: 1-й – Высоцкий, 2-й – Золотухин».

– Во всех ваших публичных выступлениях, в книгах недвусмысленно просматривается ваша зависть к двум коллегам: Филатову и Высоцкому. В какой мере это соответствовало действительности?

– Ну насчёт Филатова мы уже с тобой говорили: там зависти очень мало. Если и была, то мелкая, почти бытовая. Иное дело – Володя Высоцкий. Уж ему я не белой и чистой, а самой что ни на есть чёрной завистью, какая только бывает, завидовал. Я, может, Александру Сергеевичу Пушкину так не завидовал. Но моя зависть была в определённой степени эволюционной и уж точно для меня созидательной. Ну посуди сам. В поэзии Высоцкого, по большому счёту, разобрались ведь только после его смерти. При его жизни в творческом смысле – как человек пишущий и играющий на сцене – я был гораздо популярнее. После "Бумбараша" и "Хозяина тайги" меня узнавали на улице, а Володю нет. И он тогда на меня обижался. Но прошло время и я теперь осознаю, что ему памятники ставят, его голос продолжает звучать, его стихи цитируют, он как бы продолжает жить в памяти народной. И сам себя ругаю: «Что же ты, дурак, не записывал за ним каждое слово». Видишь ли, он очень правильно ушёл. Пусть меня Бог простит за крамольные мысли, но это так. Я видел, как хоронили великого комика Эраста Гарина, дожившего до старости. За его гробом шли с десяток старух. Вот ты можешь представить стариком Андрея Миронова? Я – нет. Уходить надо вовремя. Только это, к сожалению, не в нашей воле. Так что, говоря о зависти, впору вспомнить исторический аналог: Моцарта и Сальери. Почему все вдруг решили, что Сальери завидовал Моцарту? Он же был очень популярен при жизни, его музыку исполняли везде, а произведения Моцарта "расслышали" только после его смерти. Он умер молодым, не вкусив славы. Кто кому по логике должен завидовать?

– Что ж, логично. И в этом смысле, мне сдаётся, что режиссёр Любимов вас ценил и любил гораздо больше, нежели Высоцкого. Ну не случайно же часто называл вас «дорогим Домовым Таганки». Меж тем, «Гамлета» отдал Высоцкому, а не вам. Как вы полагает, он провоцировал нездоровые между вами отношения по методу разделяй и властвуй или же преследовал какие-то другие цели?

– Об этом лучше у самого Юрия Петровича спрашивать. А по факту «Гамлет» был чрезвычайно дорог Высоцкому. Мне он даже признавался: если не справится с ролью, то вообще сцену бросит. Только он много выступал, ездил с гастролями и своими отлучками, часто непредвиденными, ставил под угрозу срыва спектакль. Тогда Любимов решил ввести меня на эту роль. Строго говоря, это нормальная, если не сказать рутинная театральная практика. Только сначала Эльдар Рязанов в своём фильме, а потом и многие его последователи так вывернули историю с «Гамлетом», что получалось: я злостно подсиживал Высоцкого с этой ролью. Глупость и чушь несусветные. Сам Любимов не раз утверждал: это – воспитательная мера. Однако Володя обиделся, сказал, что уйдёт из театра в тот же день, когда я сыграю Гамлета. К его угрозе я поначалу всерьёз не отнёсся, но Гамлета так ни разу и не сыграл, даже когда Володя попал в больницу. Это было бы для меня творческим самоубийством.

– Что бы там кто ни говорил и ни писал, но среди коллег по театру Высоцкий воспринимал вас как самого близкого друга. Ну, может, ещё таким полагал Ваню Бортника. А спорить, ругаться с ним вам приходилось?

– Случалось всякое за более, чем полутора десятков лет совместной работы. Особенно в молодости между нами происходили разные, порой и досадные трения. Но ты понимаешь, в чём сейчас главная закавыка: его уж столько лет нет с нами, а я жив. И теперь за наши с ним отношения ответственность несу только я один. А поскольку лично известный факт (факт действительного случая или фантазии сообщившего) в любом случае непроверяем на достоверность: как скажу, так и было, то надо больше думать, чем говорить. К гиппократовой присяге, к сожалению, мемуаристов не приводили и не приводят. Совесть во все века тоже понятие относительное. А так как многие из нас по воспитанию в глубине души атеисты, то и Евангелие нам не устав. Вот и повторюсь: как скажу, так и было. Да, мы спорили и часто сильно, круто спорили. Однако всегда в оконцовке приходили к пониманию. На «том свете» нам не придётся искать консенсуса ни по одной земной проблеме…

– В Ваших дневниках, в той же «Плахе» неоднократно упоминается имя Анхеля. Кто он такой, Вы говорите, как бы вскользь. Поэтому я позволю себе сообщить моим читателям: Анхель Георгиевич Гутьеррес – испанец, выросший в Советском Союзе. Как театральный деятель он стоял у истоков Театра на Таганке – был его художественным руководителем. Окончил Высшие режиссерские курсы вместе с Глебом Панфиловым, Александром Аскольдовым, Василием Ливановым. Во многом благодаря ему, на «Таганку» пришли многие известные актёры, в том числе и Золотухин. Анхеля связывала многолетняя дружба с Анатолием Эфросом, Владимиром Максимовым, Булатом Окуджавой, Андреем Тарковским, Евгением Урбанским, Алексеем Глазыриным, Артуром Макаровым. Он долгое время помогал Любимову во всех начинаниях последнего. И вот Вы записываете за этим человеком следующие рассуждения: «Любимов не верит в Бога, хоть и много говорит о нём. «Бог не здесь (показал пальцем на кончик языка), но здесь (показал на лоб». Думал, скажет «в сердце». Он в каждой клеточке. И в этом смысле в России заложено всё. От России зависит идеология мира. А Любимову Россия не нужна. Он не думает о судьбе русского народа, русской души. Россия ему нужна как реклама… для звёздочки, для языка – это проституция. Он смеётся, издевается над русской Россией».

Так вот Вы, Валерий Сергеевич Золотухин, разделяете эти мысли Анхеля или же просто их зафиксировали в дневнике?

– Любимов – бОльшая часть моей творческой жизни. Писал и говорил я о нём много и разное. Для меня существует поэтому как бы два Любимовых. Первый тот, с которым мы трудились до его отъезда из СССР. А второй – после его триумфального и вместе с тем убийственного для нас всех возвращения. И как раз об этом втором, по-моему, очень точно сказал Анхель. Я и сам часто думал, что нашему шефу очень подходит кличка Неуловимый Ковбой. И неуловимый он не потому, что такой хитрый весь, изворотливый, а потому, что и на х…й никому не нужен. Но думает, мечтает, что с ним одни будут носиться, как с писаной торбой, а другие станут стрелять в него. Он часто повторял: Ельцина, как и меня, пытались убить. Господи, сколько же он нам морочил голову своим привередничаньем, своими высокопарными и потому глупыми заявлениями. А всё объяснялось просто. Мне однажды сказал: «Мой сын не хочет жить в этой стране. Так что извините: искусство – искусством, но мой сын мне дороже». Это всё мне горько осознавать, но это так.

– Когда Вы взялись за строительство храма на родине, это был поступок во искупление грехов собственных или же Вы в то время думали о прегрешениях отца, который, будучи председателем колхоза, снёс в селе церковь?

– Такое осмысление случилось гораздо позже. А сначала была книга «Дребезги», за которую я получил очень приличный гонорар. До тех пор мне издательства ещё ни разу столько не платили. И я стал думать, как лучше теми деньгами распорядиться. Тогда и вспомнил, что наши отцы разрушили сельскую церковь. Обвинять их не берусь – у них была своя вера. Но я решил построить храм. Задача оказалась непростой. Надо было собрать общину верующих, зарегистрировать её, открыть счёт, подготовить документацию, собрать множество разрешительных бумаг. Помогала мне землячка Валентина Маховикова, добрейшей души человек. Двенадцатилетние мои мытарства сохранились в квитанциях, прошениях, документах. Когда я задумал стройку, случилась жуткая инфляция. Мы в одночасье обнищали. Потом в одночасье стали миллионерами. Ситуация: я выпрашиваю у богатых людей миллион, а света в храме нагорело уже на два миллиона. У кого только я ни просил денег. К Аркадию Вольскому (председатель Союза промышленников – М.З.) десять лет ходил – ни рубля не получил. Мне не было стыдно клянчить – не себе ведь просил. От отчаяния в партию Крестьянскую вступал. Думал, таким наивным образом закончу стройку. Даже статью написал: «Миром поднимется храм». Слова-то были красивые, но миром он так и не поднялся. Вернее, поднялся, но не тем миром, о котором я мечтал. Однажды выступил по телевидению с просьбой к зрителям помочь. На следующий день звонок: «Приезжаете». Оказалось этот два брата Камальиновы. Умные, интеллигентные люди. «Мы иноверцы, но мы знаем, что такое храм, пожалуйста, возьмите!». Такое было в моей жизни впервые – обратился и сразу получил! Я упал перед своими иконами дома на колени, заплакал. После этого и другие стали приносить деньги в театр, давали стройматериалы. У меня есть огромный список всех, кто жертвовал, начиная с одного мальчика с рублем. Фундамент от предыдущей постройки стоял крепкий, дорогой, на него можно было пирамиду Хеопса поставить. Только на кирпичный храм нам денег не хватило. Пришлось строить деревянный. Очень красивый получился. Мне не хочется говорить о каком-то искуплении. Но, наверное, это так. Не верю я и в то, что храм снимет с меня все грехи. А вот в то, что строя храм на родине, я строил его и в себе – верю… Что ещё тебе добавить? После освящения нашего храма владыка Максим вручил церковные награды тем, благодаря кому в селе появилась церковь. Меня наградили орденом святого благоверного князя Даниила Московского III степени. Архитектор Петр Анисифоров и староста Покровской церкви Виталий Кирьянов удостоены медалей преподобного Сергия Радонежского I степени.

– На Вашем счету почти сотня фильмов. И за большинство из них Вам стыдиться не придётся. А за некоторые придётся. Имею в виду всякие «таксисты», «завхозы», «Гаврилычи» и особенно за «вампира» из «Дозоров» ночных и дневных. Или Вам так не кажется?

– Знаешь, не кажется. Как там у Пушкина: «Позвольте просто вам сказать:/ Не продаётся вдохновенье,/ Но можно рукопись продать». Я с удивлением наблюдаю за тем, как вся наша страна в одночасье стала вдруг верующая. Мне иногда говорят: «Вы верующий, у вас сын священник, и вы играли вампира – как так?!» Я отвечаю: «Вы ничего не путаете, ребята?» Я в своей жизни столько чертей переиграл! Я деньги зарабатывал этим. И Бабу Ягу играл, и Лешего. И вдруг все: «О, «Мастер и Маргарита»! Как это можно – кирпич упадет!» Твою мать! Ну что тут можно ответить? Если вы хотите играть в мистику – ну играйте, а я-то тут при чем? Писатель написал, я сыграл, остальное – ваше дело. Не надо быть святее самого Папы. Хорошо сказал мне мой сын, священник Денис: «Твоя профессия – топор, им можно убить, а можно дом построить». Если твое ремесло направлено на добро, даже если ты играешь злодея, всё в порядке. А «Ночной Дозор» мне понравился. Это первый такой фильм в стране. Второй, «Дневной», понравился меньше. Ошибки были учтены, но сердца было больше в первом. Однажды мы в гримерке со священниками обсуждали какой-то проект. И один батюшка вдруг говорит: «А вы знаете, в «Ночном Дозоре»…» Я думаю: «Ну вот, сейчас разгромит…» – «…очень хорошо показана тема греха и раскаяния». И так стал говорить грамотно и очень здорово!

…У Валерия Сергеевича наблюдалось слабое базовое образование. Мимо каких-то основополагающих императивов нравственности, культуры, литературы, живописи, истории, но особенно общественной жизни он вихрем промчался на лихом театральном коне и при этом лихо, звонко напевая. Отсюда – все его поразительно заполошные метания во всех перечисленных ипостасях. Отсюда – всегдашнее стремление впрягать в собственную повозку «коня и трепетную лань». Он мог безбожно пить и при этом истово молиться. Отсюда – его упоительные восторги свердловским беспалым, вечно пьяным партократом и либерастом-экономистом Гайдаром. Даже в мыслях он не допускал, что люди эти – ярые вредители России. Отсюда – затянувшаяся поддержка крикливых, зачастую истерических и, чаще всего лживых, проклятий, посылаемых «гениальным шефом» по адресу системы, взлелеявшей эту «гениальность». После всего того, что «шеф» сделал с труппой, Валерий Сергеевич готов был за 2,5 процента вкалывать даже не на самого Любимова, а на его сына Петю и жену Катю. Читать его надрывные «моления за Ельцина», «за конституцию», «против коммуняк» нельзя без брезгливости. Вообще его неуёмное обращение к Богу по любому пустяку – сплошь и рядом пошло, пародийно, смешно. Но при всём том, Золотухин, обладая врождённой, поразительно жизненной амбивалентностью, сумел выстроить собственную судьбу с чётким созидательным вектором, не смотря на регулярные спотыкания. Потому как большую часть своей жизни шёл в обнимку с «зелёным змием». Во многом, если не в решающей степени потому, что был он, опять же по рождению, лицедеем-харизматиком. Плюс – оракулом. («Я должен умереть в 2014 году» – ошибся на год). В ГИТИСе шлифовали его голос. Сценические тонкости там – на втором плане. А, придя на Таганку, он стал именно великим драматическим актёром. Подобной яркости сценических самородков там более не наблюдалось. Почему же далеко не глупый Любимов так цепко держался за Золотухина, поручая ему едва ли не самые ответственные (сложные – само собой) роли: лирический Маяковский в «Послушайте!», Фёдор Кузькин по Б.Можаеву, Григорий Отрепьев, Мефистофель, Гамлет, Фауст, Юрий в «Докторе Живаго», Маркиз де Сад и другие. Изначально в театре Советской Армии Павла 1 играл, не побоюсь этого слова, гениальный Олег Борисов. А Золотухин взял и переиграл его. («Зельдин, пришедший в гримёрную, очень тронул. Тихо, задушевно, спокойно сказал мне: «Молодец, молодец. Другой театр, большая площадка… Герой… Знаешь, после Борисова… Героический акт во всех смыслах»). Ни на йоту Валерий Сергеевич не уступил и Сальери-Смоктуновскому из трёх серийного телефильма «Маленькие трагедии». А Иннокентий Михайлович уж точно актёр был гениальный. И в процессе сьёмок даже пытался «подвернуть под себя» молодого таганковца. Не получилось. Моцарт Золотухина – маленький шедевр. А помните его слова насчёт Бумбараша. И ведь был прав. Работал по большей части на вечность.

…Золотухин завещал похоронить себя рядом с храмом, который воздвигнул вместе с земляками. Что и было сделано. У него в жизни случилось два больших строительных проекта: пельменная и храм. Построить первую под силу даже начинающему российскому бизнесмену. Валерий Сергеевич не смог. Возвести храм – не у каждой общины получается. У него получилось. Несколько лет назад в Быстром Истоке грянула большая вода. Храм подмыло почти со всех сторон. Подобных паводков не помнили даже старожилы. Но могила Золотухина, слава Богу, устояла.

А вообще артисту, когда-то мятежного Театра на Таганке упокоиться рядом с собственным храмом – такого на Руси ещё не наблюдалось…

Юрий Любимов

«Профессия режиссера – все видеть, где этот, где тот, где неверно сделано. Поэтому нужно быть сердитым».

Юрий Любимов.

«В мире есть Брук, Штреллер, Штайн, Мнищшек и я».

Юрий Любимов.

* * *

Советская власть дала этому театральному деятелю так щедро, как редко кому из его коллег доставалось. Юрий Любимов имел собственный театр, с которым объездил полмира. Был народным артистом России, дважды лауреатом Государственной премии. Его награждали орденами: Трудового Красного Знамени, Отечественной войны П степени, «За заслуги перед Отечеством» трёх степеней. 6 раз он получал медали, три из которых были военными. (Участвовал в Советско-финской войне, с 1941 по 1945 был конферансье в ансамбле песни и пляски НКВД). Более полутора десятков раз его признавали лучшим режиссёром у нас в стране и за рубежом. 12 раз он становился лауреатом престижных отечественных и зарубежных профессиональных премий. Как представитель советского и российского искусства Любимов получил более двух десятков иностранных высоких наград. Стал почётным гражданином ряда городов США, Израиля, Польши, Испании, Португалии, Финляндии, Франции, почётным доктором семи всемирно известных университетов. Когда мне кто-то пытается изображать советскую власть как «гонителя и притеснителя талантов и всего прогрессивного», я вкратце всегда излагаю феерическую биографию этого строптивого ровесника революции, которого публицист Юрий Изюмов справедливо назвал «любимцем партии и народа». Так оно и было на самом деле.

Вполне возможно, что для кого-то я открою тайну, которую нынче не узнать из современных справочников и новомодных публикаций, но Юрий Петрович стал коммунистом при Сталине в 1952 году! Сам, по доброй воле. Причём, несколько раз повторял попытку вступления. И когда добился своего, ему в театре Вахтангова поэтому и доверили сыграть Олега Кошевого. Артист долгие годы слыл неутомимым общественником, активно участвовал в партийной жизни театра. Сыграл там 34 заметные роли и 18 раз снялся в различных фильмах, включая такую выдающуюся культовую ленту, как «Кубанские казаки». Затем в Театре на Таганке неизменно избирался в состав партбюро, участвовал в работе партийных конференций различного уровня. Когда Ельцин запретил деятельность КПСС, Любимов не стал клясть партию и партбилет свой не сжёг, как это сделал экзальтированный Марк Захаров. Наоборот, грустно пошутил: «Какая примитивная режиссура!»

И в то же самое время Юрий Петрович всю свою долгую жизнь провёл под знаком плохо скрываемой конфронтации с родной ему советской властью, с которой они вместе и на свет появились. Если в «застойные» годы он держал кукиш, зачастую и два, в карманах, то когда наступила перестройка и особенно в пост перестроечные времена выступал против этой власти люто, надрывно, почти визгливо. В нём никогда не наблюдалось ни капельки сострадания к уже агонизирующей общественной системе, так заботливо, почти по-матерински его взлелеявшей. Он методично выжимал и выжал из неё всё, что мог, а потом сладострастно, до самой собственной смерти, упоённо плясал на её обглоданных костях. Точно так же поступал и с людьми: «выпивал всю кровь» и бросал их на произвол судьбы, искренне полагая, что это ему позволительно. Подобных примеров несть числа. Да, практически, весь многолетний состав Театра на Таганке был, в конечном итоге, оболган и предан его многолетним художественным руководителем. Очень точно об этом сказал коренник-таганковец Николай Губенко: «Любимов породил Театр на Таганке. Он же его и убил». На этом я ещё подробно остановлюсь. Пока же приведу пример, более, чем красноречиво характеризующий моего героя, как талантливого, яркого, но и чрезвычайно сложного, остро-противоречивого человека, который всегда был себе на уме.

Более 15 лет Юрий Петрович прожил с выдающейся советской актрисой театра и кино Людмилой Целиковской. Сейчас о таких говорят: светская львица. А в те послевоенные, романтические годы неотразимая красавица, народная актриса РСФСР Людмила Васильевна просто была любимицей всего советского народа. Её шикарная квартира в Москве представляла собой некий богемный салон. У актрисы гостили Б. Пастернак, Г. Бакланов, Б. Можаев, Ф. Абрамов, Б.Васильев, П.Капица и ещё много, много других известных писателей, учёных, военных, артистов. Сам Любимов поэтому всегда с придыханием называл свою гражданскую жену не иначе, как «Циолковская» или «Генерал». И было за что. Великолепно образованная (отец Василий Васильевич – заслуженный деятель искусств, мать Екатерина Лукинична – оперная певица) Людмила Васильевна являлась для своего мужа-режиссёра и музой, и соавтором всех его театральных начинаний, и автором многих инсценировок, которые потом считались его. Целиковская очень дружила с Воловиковой, одно время возглавлявшей Дом актёра имени А.А.Яблочкиной. А Марья Вениаминовна в свою очередь была моим общественным начальником и моей же закадычной подругой. Рассказывала: «Знаменитый пушкинский спектакль «Товарищ, верь!» Люся написал на своей даче, между хозяйственными делами, практически на моих глазах. На премьере «Деревянных коней» Фёдор Абрамов сказал, и я сама слышала: «Этого спектакля не было бы, если бы на отдыхе в Прибалтике Людмила Васильевна не прочла мою книгу». Ещё фееричнее история со спектаклем «А зори здесь тихие». Люся, прочитав в журнале «Юность» повесть Бориса Васильева, за одну ночь (!) написала великолепную инсценировку. Все свои наработки для Таганки она шутливо называла «целиковскими болванками». Так что твой хвалёный Любимов кругом в болванках Целиковской запакованный. А уж про художественный совет при театре вообще молчу. Там состояли одни Люсины приятели и знакомцы: академик Георгий Флёров, писатели Александр Твардовский, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, доктор философских наук, автор трёхтомной биографии Ленина Владлен Логинов. Да никто из них знать Юру не знали, если бы не Люся».

В 1975 году Целиковская и Любимом тихо и мирно разводятся. Причина разрыва – частые измены супруга. И, тем не менее, актриса итожит их многотрудную совместную жизнь словами, в которых благородно воздаётся должное супругу: «Я его не осуждаю. Но мне с «гением» жить трудно». В середине лета 1992 года Целиковская умирает. А в 2009 году актрисе исполнялось 90 лет. Автору сих строк рассказывал Николай Дупак, бывший многолетним директором Театра на Таганке: «Звонят мне телевизионщики: «Нам известно, что вы с супругой Раисой Михайловной дружили семьями с Целиковской и Любимовым. Дайте интервью о Людмиле Васильевне». Да, отвечаю, мы долго дружили домами, но вам лучше обратиться к Юрию Петровичу. Всё же они вместе прожили добрых полтора десятка лет. «А он отказался. Говорит: мне нечего вам сообщить». Ко всему написанному добавлю: Любимов бросил жену, у которой на руках остался больной полиомиелитом сын…

Дупак – мой земляк, старший товарищ, с которым я поддерживаю очень добрые и многолетние отношения, о чём уже сказано в этой книге. Как говорено по касательной и о непростых взаимоотношениях главного режиссёра Таганки с его директором. Но когда я взялся за очерк о Любимове, понял: без повторного обращения к Николаю Лукьяновичу мне никак не обойтись. Вообще должен заметить, что этот многолетний, чрезвычайно сложный и крайне противоречивый творческий тандем ещё ждёт своего кропотливого и обстоятельного исследования. Моя лепта здесь малая, и я ею, разумеется, не обольщаюсь, но обнародую с надеждой, что кому-нибудь она пригодится.

– Итак, Николай Лукьянович, почему долгие годы, если не десятилетия, в том числе и с вашего молчаливого согласия, считалось, что создание Театра на Таганке – как бы исключительная заслуга Любимова?

– Да потому, прежде всего, что он сам везде и всюду говорил, писал: «Я пришёл на сплошные развалины и с нуля создал Таганку». А я и в самом деле помалкивал. Видишь ли, я очень ценил его как творческую личность, как генератора театральных идей и постановок. Даже при том, что ведь отлично знал: ему во всём помогает его ангел-хранитель Целиковская. Но ведь это факт, что Юрий Петрович и сам умел, как редко кто, работать много и самозабвенно. Получив свободу для творчества, он практически жил в театре. Домой уходил далеко за полночь, чтобы поспать и поменять сорочку. Ну и я тоже никогда баклуши не бил. Так что далеко не случайно в те достославные времена мы буквально на поток поставили выпуски ярких, запоминающихся премьер. В нашем театре ставились Шекспир, Мольер, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Чернышевский, Достоевский, Островский, Горький, Маяковский, Есенин, Дин Рид, Брехт. Из наших современников – Вознесенский, Евтушенко, Быков, Васильев, Трифонов, Бакланов. И вот это было для меня главное. А «ячество» любимовское, как и его, часто непредсказуемые, временами просто алогичные поступки, я воспринимал всего лишь, как «причуды гения». Не амбициозный, уступчивый человек, я, честное слово, не видел необходимости в «перетягивании каната» на тему, кто в театре главнее – худрук или директор. Ну, нравится тебе быть командиром, так и будь им. Другой вопрос, что он часто так «закручивал» в коллективе гайки, что мне, как тому политработнику за командиром-самодуром, приходилось их изо всех сил ослаблять. Не всегда, кстати, и получалось. Только видит Бог, я старался не то, чтобы угождать Любимову (у нас, советских своя гордость), но всячески поддерживал его творческое горение. Таких творцов всё же мало, согласись.

– Давайте в канве повествования ещё раз вспомним, как на самом деле создавался Театр на Таганке?

– Я об этом не только тебе – многим рассказывал. Но если ты считаешь нужным повториться – повторюсь. Собственно Московский театр драмы и комедии был создан в 1946 году. Размещался он в здании бывшего кинотеатра «Вулкан». Первоначально в труппе состояли воспитанники московских театральных студий и актёры периферийных театров. Первым спектаклем стал «Народ бессмертен» по роману Василия Гроссмана, поставленный режиссёром Александром Плотникова. Театр не пользовался популярностью у зрителей и имел чрезвычайно низкие рейтинги. Меня туда пригласили в начале осени 1963 года директором и актёром для того, чтобы вытянуть коллектив из глубокой творческой депрессии. Когда я стал налаживать театральное хозяйство, позвонил мне друг Юрий Зодиев директор Театра киноактёра: «Давай сходим на дипломный спектакль студентов «Щуки» «Добрый человек из Сезуана». Говорят, забойная вещь. Пошли. Мне понравилось. Затем Зодиев пригласил Любимова и Целиковскую к себе домой. Вот там я и предложил Юрию Петровичу перейти со всеми выпускниками, игравшими в «Добром человеке…» в наш театр. Заметь: курсом-то руководила блестящий педагог Анна Орочко, а вовсе не Любимов, как о том все и везде пишут. Скажу тебе даже больше: Любимов сначала категорически от моего предложения отказался. Даже посмеялся, типа того, что на Таганке может быть только тюрьма, но отнюдь не театр. И его понять было не трудно. Кто тогда знал о «Таганке»? А ему уже тогда руководство союзного Минкульта сулило целый Дворец культуры в городе учёных Дубне. Но что-то там с учёными у него не срослось – я уже подробностей не помню. К тому же и на «Доброго человека…» начались нападки. Не лучшим образом развивались события и в нашем театре. Молодёжь хотела видеть худруком Петра Фоменко, а кто постарше – были за Плотникова. К чести Александра Константиновича, и я ему чрезвычайно благодарен за такой самоотверженный поступок, он сам решил устраниться от борьбы. Оставался Петя Фоменко. И я, кстати, ему тоже симпатизировал. Очень стоящий режиссёр. Однако партийное руководство было категорически против него и просто-таки силовым способом навязывало нам Евгения Суркова – известного теоретика театра, имевшего большие связи в верхах. Тогда я решительно заявил начальнику управления культуры Мосгорисполкома Борису Родионову: «Если вы сегодня утвердите Суркова, я завтра вернусь рядовым артистом в театр Станиславского». Родионов опешил от моего напора: «Но вы же понимаете, что Фоменко в ЦК не утвердят! И кто тогда станет у вас худруком» – «Любимов», – ответил я, хотя его согласия ещё не имел. Шёл на большой риск. Но почему-то испытывал уверенность, что Юрий Петрович меня поймёт. Так оно и случилось. Тогда же я придумал и эмблему театра – красный квадратик с черными словами по периметру: «Московский театр драмы и комедии на Таганке». До этого нас все путали с другими театрами или драмы, или комедии. Несколько лет чиновники игнорировали новое название в официальных документах и вычеркивали «на Таганке», но потом привыкли. Всё, что я тебе рассказываю элементарно ведь можно проверить и доказать. Живы, слава Богу, Юра Зодиев и бывший секретарь райкома партии Владислав Карижский, с которыми мы вместе боролись и за театр, и за «Доброго человека…», и за того же Любимова. Так что я, пожалуй, с тобой соглашусь: большая несправедливость считать Любимова единственным создателем театра. Да, он талантлив, да дерзок и своеобразен. И таким оставался до самой своей смерти. Этого у него не отнять. Однако справедливо ведь и то, что «Павших и живых», «Антимиры» он ставил с Петром Фоменко, «Преступление и наказание» – с Юрием Погребничко, «Пугачева» – с Иосифом Раевским. Да практически и все остальные спектакли создавались при участии других режиссёров или наших ведущих актёров: Хмельницкого, Васильева, Глаголева, Смехова, Губенко, Высоцкого. Даже самая забойная таганковская вещь, я имею в виду «Мастера и Маргариту», сделана при решающем – на 90 процентов – участии Александра Вилькина. Увы, но теперь их имена вычеркнуты. Нет даже их портретов в театре. Как, кстати, и моего тоже…

– Здесь я приведу моим уважаемым читателям и заодно вам, Николай Лукьянович, выдержку из воспоминаний Любимова о Высоцком: «Его привели друзья его или дамы и, видимо, сказали, что шеф любит, когда поют. Сначала он прочитал мне Маяковского. Как обычно читают, ничего особенного. Потом я показываю на гитару, которая стоит в углу: "Это вам коллеги сказали, что шеф гитару любит?" – "Да, – говорит, – сказали". – "Ну, раз принесли, сыграйте". Когда он стал петь, я его слушал сорок пять минут, несмотря на дела. И сказал: "Приходите, будем работать". Потом стал наводить справки. Мне говорят: "Знаете, лучше не брать. Он пьющий человек". Ну, подумаешь, говорю, еще один в России пьющий, эка невидаль». Опять же, а как обстояло дело с Высоцким в действительности?

– За Володю несколько раз меня просила наша замечательная актриса Таисия Додина – они однокашники по школе-студии МХАТа. И я пошёл ей навстречу: пригласил Высоцкого на прослушивание. Он показа отрывок из горьковского рассказа «Челкаш». А Любимову уже кто-то нашептал, что кандидат не в ладах с «зелёным змием», и он на худсовете сердито так заявил: «Зачем нам ещё один пьяница?». Но мне Высоцкий приглянулся скромным поведением и великолепным чувством ритма. Я его и оставил на трёхмесячный испытательный срок – утвердил собственное решение на худсовете. Хотя тогда ещё я и единолично мог решать, кого брать в театр, а кого увольнять. Со временем такое право у меня отнял Юрий Петрович, чему я, грешен, тоже не сильно сопротивлялся. Как оказалось зря: некоторые очень хорошие артисты, как те же Сергей Эйбоженко, Александр Калягин стали уходить. Любимов их элементарно выживал. С Сашей он поступил вообще отвратительно. Но я тебе уже об этом рассказывал. Так что ты, наверное, и тут прав: со временем Юрий Петрович начал превращаться в этакого Бонапартика, не терпящего элементарных ему возражений. И поступки он совершал порой чрезвычайно злостные не только в отношение власть предержащих. Чего стоит хотя бы его выходка с Солженицыным. Перед высылкой Александр Исаевич и Наталия Дмитриевна пришли посмотреть «Дом на набережной», пообщаться с худруком. Ну, я и предложил супругам оставить верхнюю одежду в кабинете Любимова. Начался спектакль, Юрий Петрович заходит ко мне: «Чьи это вещи у меня, почему не спросили?» – «Да это же Солженицыны. У них к вам разговор» – «Ничего не знаю, заберите вещи!». И тут же покинул театр, чтобы не встречаться с опальным писателем. А спустя годы, когда ставил «Шарашку», всем хвастался давней и крепкой дружбой с бывшим диссидентом Солженицыным.

Никогда не забуду ещё один чрезвычайно неприятный эпизод, больно ударивший не только по театру, но и по мне лично. Должен тебе заметить, что так называемые гонения мы, в основном, претерпевали от различных мелких чиновников из республиканского и союзного министерств культуры. Но у них были руки коротки, поскольку нас плотно опекал Московский городской комитет партии и лично член Политбюро Виктор Васильевич Гришин. Году, наверное, в 1976 он с женой Ириной Михайловной приехал на спектакль «Пристегните ремни». Зашёл к Любимову в кабинет, разговорились. Начало спектакля приближалось, и Гришин, исключительно точный, пунктуальный человек, стал беспокоиться. «Без вас не начнут», – успокаивал его Юрий Петрович. А сам втихаря отдал команду начать. И как раз в тот момент, когда Гришины пробирались к своим местам, со сцены прозвучала реплика: «К нам приехала комиссия». В зале раздался смех. На следующее утро Любимова и меня вызвали в горком. Гришин молча выслушал все наши извинения и сказал: «Больше мы к вам в театр не придём».

Вот в этом был весь Любимов. Нагло кусать руку дающего и при этом ещё и мазохистское удовольствие испытывать, наверное, мог только он. Мы потом возвращались в театр в одной машине. Юрий Петрович был весел и всё повторял своё любимое: «Да плевать! Куда они денутся? Ещё приползут к нам в театр». А я с тоской думал о том, что надо увольняться. Ну, нельзя же так нагло плевать в колодец, из которого регулярно пьешь воду. Однако чашу моего терпения переполнил всё-таки случай с Высоцким. В начале 1977 года Володя попросил меня отпустить его на три дня в Магадан. Ему срочно нужны были деньги на подарок Марине Влади, а в Магадане обещали заплатить то ли 10, то ли 12 тысяч рублей – деньги по тем временам просто безумные. Я и разрешил ему уехать. Как назло, Юрий Любимов пришёл на спектакль с Жаном Виларом – известным французским режиссером, который хотел посмотреть игру Высоцкого в «Преступлении и наказании». И когда на сцену вышел Миша Лебедев, Юрий Петрович стал при госте визгливо обвинять меня в том, что я разбаловал «его» актёров. «Вы без моего ведома повышаете им зарплаты, помогаете получать квартиры и дачные участки и чувствуете себя благодетелем, этаким Меценатом. А всякий актёр, должен быть бездомным и голодным! Лишь тогда он что-либо путное сыграет». Я его молча выслушал и заявил: «В таком случае, Юрий Петрович, честь имею». И ушёл из театра.

Только ты пойми меня правильно, Михаил. Мне бы очень не хотелось выглядеть ни обиженным, ни тем более сводящим счёты задним числом. Да и глупцами выглядят, на мой взгляд, те, кто пытается переписывать историю под свой куцый аршин. А она, история, при всех её извивах, такова, что мы с Любимовым вместе сделали очень хороший театр. Именно вместе. Это принципиально для меня, потому что это правда. Возможно, даже на некоторое время наш театра был и лучшим в стране. Тогда, при советской власти, мне приходилось решать и творческие, и административные, и нравственные, и этические вопросы. Я служил как бы связующим звеном между властью и художником Любимовым. И крутился между ними как между молотом и наковальней, Сциллой и Харибдой. Вот скажу тебе, как на духу: ни одной постановки на Таганке не случалось без того, чтобы я месяцами не обивал порогов горкома партии и управления культуры Мосгорисполкома. У меня одних партийных выговоров было аж 27 штук! Никому об этом никогда не говорил, не хвастался, но все знали прекрасно: Любимов может чего угодно натворить, «начудить», а «разрулит» ситуацию только Дупак. Юрий Петрович сам, кстати, этого никогда не отрицал. И при этом я умудрялся ни разу не задеть более, чем обострённого самолюбия Любимова, поскольку очень деликатно, почти гомеопатически влиял на «епархию» худрука – репертуарную политику и распределение ролей. Да и чего-то стоят вот эти слова из телеграммы Юрия Петровича в мой адрес. Возьми почитай: «Я счастлив и горд, что судьбе угодно было дать мне возможность знать Вас и быть с Вами в дружбе, в основе которой всегда лежала твёрдая жизненная позиция в созидании во имя человека труда. Тепло и уютно на душе, если знаешь, что рядом с тобой такой замечательный человек как Вы. Доброжелательность по отношению к подчинённым, всемерная отзывчивость к людям говорят о Вашей большой человечности. Необыкновенная способность у Вас – уметь быть человеком». Другой вопрос, что в своей книге Любимов везде пишет: «Я, я». Даже на обложке это местоимение красуется невообразимой, как Пик коммунизма, величиной. И подзаголовок в его же, вечно эпатажном стиле: «Тетрадь, обосранная голубями». Господи, ты же с вечностью как бы уже общаешься и такими скабрезными словами! Но если бы мне привелось издать книгу, то я везде писал бы: «Мы, мы». Вот и вся между нами разница.

В свою очередь и автору сих строк тоже очень хочется, чтобы читатель понял его особую пристрастность к этому театру и к людям там служившим. Всё дело в том, что Таганка описываемых времён – это и мои лучшие в жизни капитанские годы. Не скажу, чтобы театр был тогда моим домом, но что я там регулярно подвизался, как говорится, исторический факт. Работая на общественных началах во Всероссийском театральном обществе, я получил от руководства ВТО задание: организовать при Театре на Таганке бригаду для Секции зрителей. Это был единственный творческий коллектив, такой бригады не имевший. Любимов моё появление в его кабинете встретил в штыки: «Мне звонила Маша Воловикова. Я вам повторю то, что ей сказал. Мне не нужны никакие зрительские секции. И вообще царёвская богадельня меня никаким боком не интересует. (М.И.Царёв на всякий случай был народным артистом СССР, Героем Социалистического Труда, 28 лет директорствовал в Малом театре, 22 года возглавлял ВТО, являлся Президентом советского Национального центра Международного института театра). У вас там заседают одни попрошайки. А у меня и без вас их тысячи у дверей театра каждый вечер ошиваются. Так что извините, я вас больше не задерживаю, поскольку очень занят».

Демарш Любимова меня не расстроил: друзья предупреждали, что так будет. «Если штурм крепости Таганки не удался, – раскидывал я мозгами, – значит надо брать её осадой». И, опуская бесчисленные подробности ради экономии места, замечу: со временем мне удалось близко познакомиться со многими таганковцами. Среди них артисты – Николай Губенко, Валерий Золотухин, Леонид Филатов, Вениамин Смехов, Борис Хмельницкий, Анатолий Васильев, Иван Дыховичный, Иван Бортник, Наталья Сайко, Инна Ульянова, Нина Шацкая, Леонид Ярмольник, Виталий Шаповалов, директор Николай Дупак, его заместитель Анатолий Кислицкий, администраторы Валерий Янклович и Яков Безродный. Зинаида Анатольевна Славина до сих пор мне, как родная старшая сестра. А про Володю Высоцкого я написал книгу «Босая душа или Каким я знал Высоцкого». И лишь с Любимовым никаких контактов наладить так и не удалось. Был я кругом ему неинтересен и, как мне кажется, даже неприятен. Даже когда благодаря исключительно моим усилиям удалось сберечь около тысячи финских стульев для вновь строящегося театра, Юрий Петрович не пожелал со мной общаться. Правда, передавали, что одобрительно отозвался о моём «подвиге». Само собой, что и вся его скандальная деятельность по постепенному уничтожению Таганки происходила на моих глазах.

После ухода Дупака, Любимов попытался прихватить себе и директорские полномочия. Но начальство не разрешило подобное совместительство и назначило директором Илью Когана из ТЮЗа. Очередные гастроли в Париже оказались оглушительно провальными. Чтобы спасти своё «революционное» реноме, а именно на нём стояла вся популярность Любимова для западного зрителя, он заявил иностранным журналистам о том, что свободы в СССР нет, а министр культуры Демичев – «примитивный химик». Причём, выпад этот был ничем не мотивирован. Просто возник на пустом месте. Естественно, власть отреагировала на хамство соответственно. Встал вопрос о закрытии театра. Юрий Петрович написал Брежневу покаянное письмо: простите, мол, извините и ещё раз окажите мне высокое доверие. Генсек поговорил с Гришиным и тот распорядился: дать Любимову новую квартиру, оставить его худруком, но обязательно вернуть в театр Дупака. Однако, даже такие, сверх радикальные меры делу укрепления коллектива, налаживанию в нём нормального творческого климата помогли мало. На Таганке уже вовсю хозяйничала мадам Каталина Кунц – темпераментная и властная венгерка, бывшая переводчица с русского, на 30 лет моложе Любимова, ставшая женой последнего.

…Есть такое известное и славное выражение Cherchez la femme. Буквально оно означает «ищите женщину». В том смысле, что, когда мужчина ведёт себя необычно в нашем общепринятом понимании или мотивация его поступков для нас неясна, причиной может быть его попытка скрыть незаконное дело с женщиной, или произвести впечатление или снискать расположение женщины. То есть, по мнению просвещённых французов, произносящих эту фразу, причиной всякого события, любого бедствия или даже преступления всегда оказывается в оконцовке женщина. И это святая правда. В точном её соответствии мы можем определённо утверждать: у театра с Таганки есть две совершенно различные женские биографии. Первая связана с Людмилой Васильевной Целиковской, которая являла собой эталон ума, красоты, хорошего тона, благородного воспитания и взвешенного, поведения. И её влияние – бытовое, творческое, организационное – на мужа определялось именно перечисленными качествами. За них супругу худрука ценил и весь творческий коллектив. В это кому-то будет трудно поверить, но «Люсю-генерала» все поголовно артисты уважали, даже восхищались ею. Что очень важно – за глаза восхищались. Потому что знали точно, как много она делает для Юрия Петровича, а, значит, и для театра. Целиковская не часто посещала Таганку, но каждый её приход туда превращался в маленький праздник. Людмила Васильевна отличалась потрясающим человеческим и, разумеется, чисто женским обаянием. Ни разу мне не доводилось слышать о ней отрицательных отзывов, тем более скабрезностей, что для любой театральной труппы – вещь обычная. «Мыть косточки» и «полоскать бельишко» руководителей театра и их жён – первейшее развлечение всех актёров во всех театрах от Камчатки до Калининграда. Зато слышал я другое. Многие танаковцы удивлялись и недоумевали: как же так получается, что властный, хамоватый, во многом даже самодуристый, часто впадающий в истерику Любимов неузнаваемо превращался в присутствии Целиковской в этакого мурлыкающего Кота Матроскина. А ларчик, по моему глубокому убеждению, открывался просто. Юрий Петрович по складу характера, по самой ментальности представлял из себя типичного мужа генерала-подкаблучника. На службе такой может метать грома и молнии, налево и направо раздавать подчинённым взыскания, а, придя домой и, надев поношенный халат, боится слово поперёк жене молвить. Помимо всего прочего, именно как творческая личность Людмила Целиковская на голову и практически во всём превосходила супруга. Он это понимал, вне всяких сомнений, и потому сам бы никогда не бросил супругу – она его покинула.

В 1978 году Юрий Любимов официально женился (в Венгрии) на Каталине Кунц – венгерской журналистке и переводчице. 1946 года рождения. И в Театре на Таганке наступила другая женская эра – полная противоположность той, которая полтора десятка лет существовала при Целиковской. Каталину невзлюбили почти все и почти сразу. Прежде всего, потому, что она катастрофически проигрывала Людмиле Васильевне во всём, начиная со своей внешности и заканчивая постижением сложной философии социалистического советского драматического искусства. Она всегда оставалась чужой: для актёров, для технических сотрудников театра, для зрителей и, конечно же, для страны. Власть свою над мужем, а затем уже и в театре Кунц приобретала незаметно, исподволь, изобильно прибегая к лицемерию. Так на словах и на людях всегда твердила: «Женщина должна, прежде всего, уметь помогать мужчине и поддерживать его во всех начинаниях. Для этого нужно иметь определённые черты характера, в частности умение оставаться на «втором плане». На самом же деле уже после рождения ребёнка в 1979 году Каталина спокойно вила верёвки из мужа-подкаблучника, а в театре была даже не столбовой дворянкой, а вольной царицей. Как старшина в роте, она гоняла и увольняла актёров, презрительно называя их «быдлом». Ходила про фойе с платочком и протирал углы, стены, чтобы «Юра не употреблял пыль». (Утверждала, что квалифицированная переводчица). СССР при этом неизменно клеймила: «эта ё…аная страна». Немногим своим приспешникам при этом слезливо жаловалась: «Часто звонил телефон, я брала трубку и слышала оттуда отборные ругательства. Трубка шипела разными женскими голосами. Я не знала этих актрис, не видела этих женщин, я им ничего плохого не сделала. Но они, видимо, ненавидели меня. Не так просто было для меня оборачивать всё это в шутку или вообще не обращать внимания. Особенно если звонок раздавался ночью, а Юрий Петрович ещё не пришёл, в детской спал маленький сын, а за окном беспросветный дождь или беспросветный снег… Унылое время года. Серые улицы, серые дома, люди в серых одеждах, с безрадостными лицами». Ну, ясное дело – «эта ё…анная страна» и эти женщины – сплошь стервы, что ещё может быть в этом жалком СССР.

Наверное, благодаря подобным сетованиям «холодной, высокомерной, умной и властной, всегда закрытой непроницаемой броней», какой видели «неукротимую Катерину» некоторые подобострастные околотеатральные люди, пошла молва о том, что якобы дамы Таганки возненавидели венгерку, которая увели из-под их носа такого завидного жениха как Любимов. Знаете, уважаемый читатель, очень всё это до чрезвычайности сомнительно. Вот как ни силюсь, не могу себе даже представить, чтобы Алла Демидова, Зинаида Славина, Инна Ульянова, Нина Шацкая, Мария Полицеймако, Татьяна Сидоренко – тогдашние первые красавицы Таганки могли хотя бы в мыслях «претендовать» на престарелого Любимова, тем более на своей шкуре испытавшие его непростой характер. Возможно, Кунц в промозглые вечера беспокоили какие-то другие женщины «с пониженной социальной ответственностью». Не знаю, не берусь судить. Тем более, что ни утверждать, ни опровергнуть сии фантазии невозможно.

Буйная, зачастую выспренно-слащавая фантазия – первый признак неискренности, корыстолюбия, расчётливости и лицемерия есть определяющая черта характера «неукротимой» по мнению мужа Каталины-Кати. Судите сами, дорогой читатель: «Я могу показаться бесстрастной. Даже высокомерной. Это броня от внешнего мира. Щит. Весь мой детский и юношеский опыт, прочитанные книги, да и потом взрослая жизнь, лишь подтверждали, что нужно быть защищённой от мира. Он не слишком добр. Но с Юрием Петровичем всё пошло по-другому. Может быть, он и в самом деле увидел за маской меня саму. Но я думаю, что здесь сыграл роль другой фактор. Фактор, который определил всю мою жизнь, прожитую здесь, в России, с русским человеком. Это моя безумная любовь к нему. Вот что диктовало мне и особое поведение, и то, что были сброшены маски, и то, что я никогда не думала собирать манатки и бежать из России. Москва же с первого моего приезда туда в 60-х всегда оставалась для меня холодным и каменным городом. Я любила солнце и тепло, в Венгрии и того и другого было много, в Москве – мало. Здесь я столкнулась со множеством неприятных и непривычных для меня вещей. Например, первый раз увидела, что на земле лежит пьяный человек и никто его не поднимает. Именно здесь я чаще всего слышала слово «нельзя». Я сильно страдала от холода, от того, что он всё никак не кончается. Были очереди в магазинах. Не было фруктов.

В театре, я уже говорила, как невзлюбили меня, так и продолжали не любить. Я даже не пыталась понять почему. Меня это просто не интересовало. Природа человека, к сожалению, такова, что в ней есть и зависть, и подлость, и глупость. Но я рассудила, что, если муж начнёт защищать меня от всего этого, тогда ему некогда будет заниматься своей работой. Для этого не останется ни сил, ни времени. Напротив, я старалась, чтобы его ничто не отвлекало от репетиций, не мешало осуществлять свои идеи. Я не лезла в его дела, как считают многие. К Юрию Петровичу бесконечно обращались сотни людей за помощью – устроить сына в институт, устроить в больницу, подписать какое-то письмо, защитить, выступить, решить. Он много помогал. Это требовало от него немало сил. Он и актёров, и своих сотрудников всё время устраивал в больницы, договаривался о медицинских консультациях и так далее. Но суть не в этом. Силы в основном вытягивала работа. Я видела, каким он возвращался домой после сложных репетиций или очередного скандала с бюрократами. Как нелегко ему даётся сохранять оптимизм, когда закрывают один за другим спектакли только потому, что они не понравились партийным начальникам. Как тяжело он переживал смерти друзей, тот же уход из жизни Владимира Высоцкого. Я старалась максимально снять с него нагрузку. Сделать так, чтобы хоть дома он мог расслабиться, проветрить голову, выспаться, почитать книгу, послушать музыку… Я старалась сама решать хозяйственные и иные вопросы, связанные со школой, другие мелкие и крупные задачи. Мы с Юрием Петровичем одинаково смотрели на многие вещи. Я не очень люблю получать подарки, не люблю драгоценности и вообще вещи. Он не особенно баловал меня подарками. Правда, однажды купил мне в Америке на день рождения автомобиль. Но это был единственный случай. Цветов дома у нас всегда было много. После каждого спектакля он их приносил охапками. Важнее цветов, машин и драгоценностей я считала простые человеческие отношения. Про измены и предательства я не думала, была уверена, что Юрий Петрович с его добротой никогда так не поступит со мной. Я боялась простых разногласий, ссор, обид. Именно они ведут к отстранённости, уходу в себя, одиночеству. И слава богу, нас это минуло! Нам всегда было интересно вдвоём. Единственное, из-за чего мы ссорились, если это можно назвать ссорами, – его отношения с актёрами в театре. Когда я видела, как ему откровенно хамят молодые и не очень молодые актёры. Я задала моему мужу вопрос: «Юрий, скажите, пожалуйста, почему вы позволяете так обращаться с вами?» Он взглянул на меня и грустно ответил: «Катя, пойми, если я обращал бы внимание на всё это, я не мог бы сделать ни одного спектакля».

Оставим в стороне джульетовскую лирику о «безумной любви», хотя девять из десяти человек, знавших Кунц, вряд ли усомнятся в её расчетливости относительно нестандартного замужества. Да и вообще любовь – вещь тёмная, рассудку не поддающаяся. А вот утверждение Кати – «Я никогда не думала собирать манатки и бежать из России», – заведомо циничная ложь. О чем красноречиво свидетельствуют следующие рассуждения о «холодном и каменном город», где нет солнца, тепла и фруктов, зато есть очереди, всюду валяются пьяные, а самое распространённое слово «нельзя». Ещё бы присовокупила сюда медведей, свободно разгуливающих по городским улицам, то была бы полная картинка «правдивой западной пропаганды» относительно «немытой России». Правда же заключается в том, что эти двое – «одна сатана» – с тех пор, как сошлись, так и неустанно трудились над тем, чтобы слинять «из этой проклятой страны». Слова эти Любимов неоднократно повторял в самых различных ситуациях. А вот свидетельство Валерия Золотухина, которого трудно заподозрить в нелюбви, тем более, ненависти к Любимову: «Вот о чём думаю я перед ответственейшим спектаклем, который принесёт очередную пачку долларов Любимову. «И потом поймите: НИ МОЯ ЖЕНА, ни Петя не хотят жить в Союзе». Это мы давно поняли! Почему вы и остались. Ларчик ваш мы открыли давно. Театр нужен вам как гастрольный по заграницам, чтобы с ним под нашу марку заключались там контракты. Не надо только думать, что вам удалось запудрить мозги всем. Какой омерзительный монолог был произнесён им на второй репетиции «В.Высоцкого»: «Ваша система, ваши вшивые деньги, ваше советское воспитание» и пр. Как было стыдно за него, как хотелось встать и уйти, как хотелось крикнуть: «Да замолчите же вы, остановитесь в своём хамстве и холуйстве. Да знаем мы не хуже вас про своё отечество». «Извини, но я его (сына Петю – М.З.) люблю больше, чем этот разваливающийся организм (театр или Россию он имел в виду?), да-да, он мне дороже. Ведь я девять месяцев работал как проклятый, на износ. Я поставил рекорд, который должен быть внесён в эту идиотскую книгу Гиннеса. За такую зарплату нигде не работают – мне персонально выделено 600 рублей, в перечёте – 60 долларов в месяц». (Позволю ремарку. В те времена все остальные режиссёры Советского Союза получали ровно в три раза меньше – М.З.).

Пропустим далее красочно-подробные рассуждения Кати относительно её повседневной заботы о муже. Равно как и такой пассаж: подарками особенно не баловал, но на день рождения подарил автомобиль. Право, пустячок какой-то. А вот на «доброте» режиссёра, и на утверждении «Он много помогал» есть смысл остановиться подробнее. Вот видит Бог, не ёрничаю, но мне бы на самом деле искренне хотелось бы прочитать или услышать от «актёров и сотрудников» хоть какие-нибудь подробности о том, как Юрий Петрович для них «всё время устраивал в больницы, договаривался о медицинских консультациях и так далее». С превеличайшим удовольствием я вставил бы те «многочисленные» случаи бытового любимовского альтруизма к актёрам и сотрудникам в эти заметки о нём, как о заботливом отце-руководителе. Боюсь, что подобных случаев днём с огнём не сыскать. Потому как правда заключается в том, что «шеф ЮП» никогда и никому ЛИЧНО ничего не делал, никому не звонил, ни с кем не договаривался, никому ничего не устраивал, никому не помогал. В крайнем случае, он мог распорядиться, чтобы те же Дупак или Кислицкий, Янклович, Глаголин, Безродный, другие помощники сделали то-то и то-то. Сдаётся мне, что Юрий Петрович и сей бренный мир покинул с твёрдым убеждением: квартиры, путёвки, машины и заграничные поездки выдавали генсеки, а после них – президенты СССР и России.

Весьма примечательная мысль Кунц о том, «Как тяжело он переживал смерти друзей, тот же уход из жизни Владимира Высоцкого». Насчёт друзей говорить не берусь. Очень даже возможно, что и переживал. Живой же человек и ничто человеческое ему чуждым не было. А вот уход Высоцкого для Любимова оказался ударом непоправимым точно. В уме и смётке Юрию Петровичу отказать грешно. И он наверняка, где-то очень в глубоких закоулках души понимал, что так часто произносимы хвалы в его адрес: «Мы говорим «Таганка» – подразумеваем Любимов. Мы говорим Любимов – подразумеваем «Таганка» – всего лишь неприкрытая лесть. А сермяжная истина заключалась в том, что настоящей «Таганка» была лишь тогда, когда на её подмостки выходил Высоцкий…

О чём мне бы хотелось сказать под занавес этих небесспорных заметок о действительно крупном, даже выдающемся советском и российском режиссёре Любимове, так это о том, что Юрий Петрович и до брака с венгеркой не всегда по совести ладил с людьми, особенно с подчинёнными. Не существовало в театре ни одного актёра, с кем бы ЮП не вздорил, зачастую и множество раз. А после венчания он ещё больше ожесточился. Молодожёны всё больше времени проводили за границей, благо Любимову приходили приглашения на оперные постановки. Он совсем забросил театр и больше двух лет (!) вообще в нём не появлялся. Труппа роптала, изнывая без работы. Дупак и Николай Губенко без устали призывал главного режиссёра вернуться к своим обязанностям, но тот оставался глух. Ибо Кэт нравилось заграничное житьё-бытьё.

Весной 1984 года Любимов предпринимает очередной, ничем не спровоцированный демарш в отношении своей страны. В интервью газете «Times» едко изничтожает культурную политику в СССР: «Мне 65 лет, и у меня просто нет времени дожидаться, пока эти чиновники начнут понимать культуру». И тогда появляется знаменитый Указ: «Учитывая, что ЛЮБИМОВ Ю. П. систематически занимается враждебной Союзу ССР деятельностью, наносит своим поведением ущерб престижу СССР, Президиум Верховного Совета СССР постановляет: лишить гражданства СССР Любимова Юрия Петровича». Режиссёр добился того, чего так страстно вожделел. Разъезжая по миру, размахивал, как флагом своим «изгнанием». О котором верно сказал всё тот же В.Золотухин: «Когда меня выгнали из СССР…» – вот это самая противная для меня фраза в любимовском построении оправдательного слова. Он пытается внушить, и многим он мозги запудрил, что его якобы выдворили, выслали из России. Как ему хочется, чтоб было, как у Солженицына! Зачем? Меня тошнит от его интервью».

Тошнило не только Валерия Сергеевича. Вот выдержки из письма актёров Таганки: «Уважаемый Юрий Петрович! Вы, как человек творческий, как режиссер, наделенный небывалым воображением, судя по всему, и впрямь отождествили нас с «подонками квартала» из Вашей легендарной брехтовской постановки. «Хамло, быдло, непотребство, подонки, негодяи, подверженные бешеным приступам идиоты», – вот неполный перечень тех званий, в которые в течение одной календарной декады Вы успели произвести Ваших учеников и многолетних соратников от мала до велика. В пылу обуявшего Вас гнева весьма сомнительно выразились и о покойниках. Стоит ли пятнать память Л. Филатова публичными домыслами об интимных подробностях его жизни? Да и В. Высоцкий, которому Вы некогда посвятили выдающийся спектакль, все-таки останется в людском сознании как поэт и артист, а не как Ваш личный домашний информатор. Ваш сын, получивший благодаря Вам прекрасное западное образование и возможность жить в любой стране мира, всегда может с полным правом и с гордостью сказать: «Мой отец – великий режиссер, составивший славу русской советской культуры, основатель всемирно прославленного театра». Почему же нашим детям и внукам Вы не уготовили ничего, кроме позорной участи стыдливо отводить глаза, когда им кто-нибудь бросит в лицо: «Вы из семьи тех негодяев, которые развалили прекрасный театр? Тех, кого можно оскорбить, опорочить, смешать с грязью, а они малодушно этого не заметят? Тех, кого можно выкинуть на улицу, как использованную тряпку? Тех, кому можно при всех плюнуть в лицо, а они утрутся и пойдут дальше «кривляться» и заниматься «профессией падших», как Вы изволили обобщить суть актерского ремесла?» Но Вы ошиблись, уважаемый Юрий Петрович, если подумали, что мы, как стадо баранов, жертвенно склонив головы, потащимся на заклание и потянем за собой свои семьи».

В мае 1988 года Любимова встречали в Москве, как победителя. Ему вернули гражданство, его имя появилось на афишах Таганки. Пошли запрещённые ранее спектакли «Борис Годунов», «Владимир Высоцкий», «Живой». Но как раз тогда вспыхнул конфликт, и последовал раскол. Отделилась часть труппы под руководством Николая Губенко. Любимов вместе с оставшимися актёрами создал новую команду Театра на Таганке. О их дальнейшей участи читай письмо выше.

…За 97 лет жизни и почти 60 лет режиссёрской деятельности Любимов сделал несметное число постановок. Так что действительно зря им не заинтересовалась «идиотская» по его мнению «Книга рекордов Гиннеса». И поэтому на его похоронах было очень много народу (более трёх тысяч человек) и очень мало «кирпичей-таганковцев», тех, с которыми Юрий Петрович когда-то начинал. Но всё-таки были: А.Васильев, А.Демидова, М.Полицеймако, Л.Ярмольник, В.Смехов и А.Калягин. Русский актёр, как и русский народ – люди отходчивые и добрые. Но вот хоронили Любимова, безусловно, выдающегося российского режиссёра-постановщика, из… театра имени Вахтангова. Он сам так распорядился. То есть, как бы сам вычеркнул из своей жизни «свою «Таганку».

Зинаида Славина

«А что – театр? Он всегда со мной, во мне. Все спектакли, все реплики помню. И готова хоть сейчас на сцену. Иногда даже ругаюсь чужими словами. Но для себя никогда ничего не прошу. И воспоминаний писать не буду. Пусть останутся легенды». Зинаида Славина.

«Ваша любимая актриса?» – «Славина. И вообще, пока в театре Зинаида Славина, я за театр спокоен». Владимир Высоцкий.

«Свойство актрисы Славиной – играть роль, словно идти на свое первое и… предсмертное дело. Играет так, как летят в пропасть, когда вы можете услышать даже удары ребер о каменные выступы. Неэкономное горение рискованно. И оно требует баланса – в характере. Увы, природа расточительна. Славина не бережлива. Почти все устные и печатные упреки в адрес Славиной начинаются со слова «слишком». На это можно лишь ответить сожалением в адрес множества её коллег, «сестер» по профессии: разбор их работ слишком часть хочется начать со слова «недостаточно». Вениамин Смехов.

* * *

В том самом первом Театре на Таганке, о ярчайших звёздах которого написана эта книга, не существовало для меня ближе и дороже человека, чем Зинаида Анатольевна Славина. Скажу больше. На своём долгом веку я был знаком с очень многими и очень разными актрисами. И глубина, плотность наших общений была разной. Так вот, я с полным основанием могу утверждать: редко кто из них мог бы «посоревноваться» в доброте и душевной щедрости с Зинаидой Анатольевной. Она – человек какой-то патологической, неестественной доброты, которая встречается лишь в слезливых романах. Невозможно себе представить в принципе ситуацию, при которой Зина могла бы сознательно кого-то обидеть, оскорбить, подставить. Некоторые высокомерно называли ее в театре «святошей», потому что не могли, не умели постичь смысл её бескорыстия и щедрого альтруизма.

Нас познакомил мой начальник редакторского отделения полковник Анатолий Утыльев, о котором здесь уже многажды говорено. С тех пор, как я начал «окучивать» «Таганку», но ещё не обзавёлся там ни хорошими знакомствами, ни прочными связями, Зина на все спектакли с личным участием давала мне свои личные билеты, а на чужие выпрашивала, вымаливала для меня и моих друзей у церберов-администраторов Янкловича и Безродного контрамарки. (В театре каждый артист получал на месяц строгое число билетов и контрамарок на спектакли, в которых был занят. Билеты и контрамарки на особо популярные вещи, типа «Мастера и Маргариты», «Гамлета» приравнивались тогда к материальной помощи, ею по существу и являлись, за справедливостью раздачи которой следили партийная, комсомольская и профсоюзная организации. Мне приходилось видеть, как люди за билет отдавали верхнюю одежду, часы, другие ценные вещи). То есть, Славина могла бы запросто делать на билетах свой маленький «гешефт», но отдавала их мне, другим своим многочисленным знакомцам.

Как её ценил Высоцкий, вы уже знаете, дорогой читатель. А вот авторитетное мнение другого выдающегося таганковца Николая Николаевича Губенко: «Мы начинали с Зиной вместе. Она много сделала для того, чтобы театр стал популярным. Зина – потрясающая работяга. Такая лошадка, которая всю жизнь, от восхода до заката, ходит по кругу. По кругу театра. Ведь это феноменальная цифра – было сыграно 1600 спектаклей "Доброго человека из Сезуана», где она была бессменной Шен Те и Шуи Та. Если разделить эту цифру на годы, то получится каждый день в течение пяти с лишним лет. Каждый спектакль заканчивался десятиминутными овациями. Потом было 800 спектаклей «Мать», 1000 спектаклей «Тартюфа». И всегда она играла так, что казалось – после этого она умрет. Особенно у нее получаются трагические роли, хотя она и потрясающая комедийная актриса. Это блистательная, подвижническая отдача себя. При всех сложных обстоятельствах её жизни. Она всегда везла этот воз безропотно, ничего не прося и не клянча – ни ролей, ни зарплаты. И всегда оставалась доброжелательной. Я уже привык к тому, что на каждом спектакле, когда выходишь на сцену, она уже стоит в кулисах, а по окончании она тебя провожает. И каждому актеру говорит: «Как ты хорошо сегодня работал!» Во время спектакля она никогда не уходит в гримерную, если только ей не надо переодеться или поправить грим. Всегда стоит за кулисами и слушает.

Помнится, первые годы существования Театра на Таганке мы с Зиной, поскольку оба были иногородние, жили в котельной. А за занавеской стоял котел, который отапливал весь театр. И нам это не претило. Потому что в театре был мощный дух студенчества, когда важен был смысл того, что мы делали, а не внешние обстоятельства. И мы – в первую очередь Зина – переживали и разделяли все успехи и неуспехи своего театра в полной мере. В её душе все нанизывалось на любовь – к партнеру, к Любимову, к роли, которую она играла в тот момент. Профессия всегда выручала её в жизни. Она не отчаивается и держится за работу, как за некий спасательный плот. Я не знаю человека, который бы так безвозмездно и безропотно трудился на этой ниве. При том, что она народная артистка, а получает мизерную зарплату и могла бы обидеться, что в связи с очередным юбилеем её никак не премировали, не повесили какой-то значок. Но создается ощущение, что ей ничего этого не нужно. Главная награда – новая роль, возможность работать на сцене, поддерживая партнёров».

Здесь каждое слово правда. Это печатно подтвердили многие из тех, кто ушёл из нашего бренного мира. Не дадут мне соврать и те немногие таганковцы, которые, слава Богу, ещё живы. Вот, к примеру, Иван Бортник мог бы сказать много доброго в адрес Славиной, которая не единожды выручала его в трудную минуту. Но пока писались эти строки, Иван Сергеевич тоже нас покинул. Борис – муж Зинаиды Анатольевны и мой хороший товарищ сказал: «Она как услышала от меня эту печальную весть, так охнула и присела. Я испугался за её сердце и не разрешил идти на похороны. Сам отправился».

И при всём том, Славина чрезвычайно закрытый человек, просто-таки жуткий интроверт. Отыграв на сцене многие тысячи спектаклей, снявшись в более, чем трёх десятках фильмов, она взяла однажды и уехала со своим мужем в сельскую глушь. И уже несколько лет кряду практически не показывается на людях. И о ней при жизни уже складываются легенды, одна другой стрёмнее. Однако она к ним глуха и безразлична. («Зинаида Анатольевна, это правду говорят, что на похоронах Высоцкого вы сказали: «Как много здесь жидов» – «Говорят, что в Москве кур доят, а пошли – даже титек не нашли». Буду я на всякую ерунду реагировать»). Никогда, ни в каких тусовках она участие не принимает, в рекламе категорически не снимается, политикой не интересуется напрочь. Наверняка и поэтому наши корыстолюбивые СМИ тоже мало интереса проявляют к Славиной. А зря. Она – чрезвычайно самобытная и потому очень интересная личность…

Зина родилась в Петергофе, где отец служил сверхсрочную. Когда началась война, его часть по тревоге перевели в Моздок. Первые ощущения жизни и смутные детские воспоминания связаны с тем осетинским городом: «Однажды мне понадобилось перейти Терек по деревянному мостику. На ногах были сшитые мамой башмачки. А страх, как хотелось, чтобы они стучали, как будто у них – каблучки. Цок-цок… Стала стучать пятками и свалилась в бурную реку. Мой пес меня спас. Буквально: схватил за шкирку и вытащил. Сидела, потом мокрая, на песке. И оплакивала жизнь свою горемычную. Ходила в одну из школ Моздока, а десятилетку заканчивала уже в Риге, куда папу перевели. Посещала там драмкружок, театральную студию при местном Дворце пионеров. Наша мама занималась исключительно мной и старшим братом. Мной, кажется, чуток больше, потому что очень меня любила и страсть как хотела видеть меня актрисой. Наверное, сама втуне мечтала о такой романтической профессии. И если бы не отцовская служба, то пошла бы в артисты. Очень красивой женщиной была. Папа тоже слыл красавцем. В этом смысле они друг друга стояли. Ну не зря же их портреты висели в витрине фотоателье в самом центре Риги. И все ими любовались.

Жили мы по нынешним понятиям весьма скромно. Ну что ты хочешь, если в дивизии, где служил отец, личную машину имел только генерал комдив. Нам с братом даже дни рождения не всегда справляли. Помню, вернулась я однажды с детского утренника и так была поражена увиденным там изобилием, что дома долго ни с кем не разговаривала. Мама поинтересовалась: «Доченька, ты чего такая хмурая?» А я почти со слезами: «Мама, ты себе не представляешь, какой там был стол! А на нём – сладости разные, напитки и даже… виноград». Мама враз посерьёзнела и сказала, как отрезала: «Доченька, мы себе подобной роскоши позволить не можем. Ты должна это понимать и попусту не огорчаться». И странное дело, но те мамины слова словно отрезвили меня. Больше я никаких праздников не просила, на обновы маме не намекала. Довольствовалась тем, что было.

Жили мы в двух комнатах большой коммуналки невдалеке от Верманского парка. Это почти что центр Риги. Там – сплошь старые, дореволюционные дома, где высота потолков четыре метра и все печи в изразцах. Наша квартира располагался на последнем шестом этаже, а лифта дом не имел. Вода к нам днём не поднималась из-за слабого напора. Поэтому все жильцы коммуналки мылись только ночью. Семь квартир, в каждой – минимум по три человека – два десятка жильцов. Представляешь себе очередь в ванную? В коридоре – семь выключателей и семь лампочек. Столько же на кухне и в туалете.

Росла я пытливой, но и страшно шкодливой. Помню, родители купили мне пальто: серенькое такое в еле заметную крапинку. Ну одень ты его и спокойно топай в школу. Ан, нет, я вниз на спине – по перилам. А хулиганистые пацаны понатыкали в дерево еле видимых кусочков из лезвий. Скатилась я на первый этаж – из пальто в нескольких местах вата торчит. Первая мысль: от родителей влетит на орехи. Побежала домой, завернула рваную обновку в газету и спрятала в шкаф. Через несколько дней идём в гости. Мама говорит: «Надень новое пальтишко». Тут я и заревела белугой. Мама развернула газету и в сердцах мне бросила: «Зараза худая!» – самое страшное её ругательство. А потом сделала из моего пальтишка коврик. Вышила на нём двух красных лебедей и на стенку повесила. Большая мастерица была.

В другой раз мама купила себе капроновые чулки – ты не представляешь, какой дефицит по тем временам. А у меня была единственная игрушка – плюшевый мишка, с которым я нянчилась, как с живым существом. Чтобы сделать ему приятное, залезла в шкаф, отрезала ножницами от чулок резинку и сделала мишке шапочку. Маму чуть кондратий не хватил. Отец тоже ругался. А я никак не могла взять в толк, из-за чего такой сыр-бор. Ведь медвежонку холодно…

– Зина, вы пришли в профессию хоть и не кружным, но довольно тернистым путём. Согласитесь, четырежды штурмовать театральные вузы и добиться своего лишь на пятый раз – это не только упорство, как черта характера, но и, наверное, ещё что-то. Так вот поступление в Щукинское училище – это целиком ваша заслуга или же тут настояние матери сыграло свою роль?

– Знаешь, мне непросто ответить на такой вопрос. С одной стороны я действительно была с детства заряжена на то, чтобы стать актрисой. А с другой я сдавала ведь экзамены сначала в Ленинграде (Рига не имела театрального вуза). Затем уже в Москве пробовалась и во ВГИК, и в Щепкинское, и в школу-студию МХАТ. Лишь со Щукой повезло. И, честно говоря, не раз, и не два руки у меня опускались. Тогда мамочка моя милая подключалась и вдохновляла меня, и укрепляла мою веру в меня самоё. Мама тонко чувствовала дар, которым меня наградили свыше. Она верила в мой успех, словно знала наперед всё, что меня ждало. Зато потом я училась очень прилежно. Через то, что театральный вуз дался мне такой дорогой ценой, ценила его и ту науку, которую в Щуке нам преподавали. Во всём хотела «дойти до самой сути». Когда в училище назначили на роль Катарины в «Укрощении строптивой», побежала в Ленинку – литературу читать. Со мной учились Марина Полицеймако, Алла Демидова, Алексей Кузнецов. Я любила свой курс, как что-то родное и дорогое. Об этом сейчас никто не вспоминает, но идея сохранить наш курс для будущей работы на сцене любого из театров страны была моей. Ну да ладно, на том свете славой сочтёмся. Причем, что особо тебе хочу подчеркнуть: руководитель нашего курса незабвенная Анна Алексеевна Орочко, которая любила меня и ценила, категорически не советовала идти в театр за Любимовым. Говорила: «Вы ещё умоетесь у него кровью». Она давно знала Юрия Петровича по работе в театре Вахтангова. А я, грешным делом, тогда подумала: ревнует. Любимов, кстати, не всех из нашего курса взял. Тщательно отбирал кандидатов. Я читала ему из Салтыкова-Щедрина. Натурально хохотал. Потом он с нами поставил «Доброго человека из Сезуана». Театральная Москва натурально встрепенулась. Все говорили: это нечто необыкновенное. Мы действительно работали с упоением, с восторгом. Когда передо мной встал вопрос о переходе в Театр на Таганке, я перекрасила волосы – кто-то обмолвился, что Любимов предпочитает блондинок – так хотелось попасть к нему. Показалась, он был в шоке: «Вы что натворили? А ну приведите себя в порядок!» Денег на краску у меня уже не оказалось. Пришлось воспользоваться гуталином. Он одобрил: «Очень хорошо!» И я была рада. Долгие годы, даже десятилетия я ловила его знаки внимания и похвалы, как лучшую оценку своего скромного труда. Такая натура, что уж тут поделаешь. Вообще я с детства такая: в любой молитве лоб расшибу. Меня попросят выкопать ямку – вырою окоп. Надо было толкнуть ядро в пионерлагере – выполняла это так, что чуть не отрывалась рука. Но ядро падало к мои ногам. Поставят задачу пробежать сто метров – убегу на километр. Причем в другую сторону. Играю в волейбол – сбиваю в кровь пальцы. Шла однажды вечером по Риге вдоль кладбища и завернула туда (любопытная – жуть). А там диковинные ягодки на дереве. Зимой! Потянулась за ними, и оказалась в свежевырытой могиле. Кричать страшно – тогда в Риге убийства случались. Еле выкарабкалась.

Как-то Орочко пригласила наш курс к себе на дачу и попросила меня, между делом, натереть паркет. Ну, я натерла, конечно. Да так, что всяк входящий сразу падал. Потом взялась приводить в порядок грядки с гладиолусами. И вместе с сорняками, все цветы повыдёргивала. Анна Алексеевна так страдала! Я её успокоила: привезу вам из Ригу в сто раз лучше гладиолусы. И привезла огромный мешок клубней. Орочко снова расстроилась. Это ж на целый посёлок посадочного материала. Вешала у неё же шторы – навернулась с подоконника. Полезла протереть окно, полетела со стремянки. Говорю же: такая натура стрёмная. Но я ведь так всегда стараюсь. Слава Богу муж мой Боренька прекрасно и во всём меня понимает.

– Более четверти века вы работали со всеми актёрами театра на Таганке. Кто из партнёров остался для вас наиболее памятным?

– Всех помню, все в моём сердце. Когда начали репетировать с Володей Высоцким Янг Сунга из «Доброго человека» (его ввели в очередь с Колей Губенко) он даже в глаза мне не смотрел. Бледный такой был, весь зажатый. Как будто на казнь шел. Оно и понятно, хотелось ему не ударить в грязь лицом. И в целом его театральное оснащение было очень приличным. Но у нас же присутствовали свои особенности, которые не сразу и поймёшь. Вот и у нас с ним сразу не получалось. Я – к нему, а он всё – мимо, мимо… А Юрий Петрович ещё в училище нам твердил: когда общаетесь, вы как бы петелька и крючочек, петелька и крючочек. Я его аллегории сразу не поняла, а потом начала учиться вязать, и все встало на свои места. К слову, в свободное время шапочки мастерила коллегам. Володя удивлялся: «Зин! Ну, зачем это тебе?» Но когда пошли уже спектакли, его нерв душевно слился с моим. Мы очень славно работали. Практически всегда с овациями. Когда их почему-то не случалось, Володя поднимал тревогу, а я его успокаивала: «Ничего, Володенька, в следующий раз мы с тобой наверстаем!» Он потом и песню написал, упомянув там наши с Бортником имена. Нас Ваней он действительно как-то выделял. («Диалог у телевизора» – М.З.).

Нет, у меня, слава Богу, со всеми коллегами в театре складывались добрые отношения. В основном потому, что я принципиально не принимала никакого участия ни в каких закулисных играх. Одно время говорили, что я якобы с Аллой Демидовой соперничала. Вроде бы я у неё отбирала роли, а она у меня. Чушь какая-то. Мы были совершенно разноплановыми актрисами, этого не видеть могли только глупцы. Ну ты представляешь себе Аллу в роли Шен Те? Вот то же и оно. Вполне допускаю, что кому-то я не нравилась, кто-то ревновал меня к Любимову, который, чего греха таить, использовал меня всегда на полную катушку. Ну так и я всегда отдавала себя сцене до самого донышка. Одна из моих коллег как-то заметила: «Я дома так устаю, так устаю. Только когда прихожу в театр – отдыхаю». Я посмотрела тогда на неё, как на малахольную, больную на всю голову. Потому что сама в театре никогда не отдыхала, а только вкалывала, как ломовая лошадь. Любимов это понимал, как никто другой. И ему этой моей истовости хватало. Вне сцены у нас с ним никогда никаких заморочек не наблюдалось – исключительно служебными были отношения. Всякие иные обязательно, как шило из мешка, вылезали бы наружу. А у нас: актриса – режиссёр. У него – только кнут и пряник, у меня – преданность, послушание и творчество до изнеможения. Когда репетировали Катерину Ивановну в «Преступлении и наказании», я и без того «зараза худая» на шесть кило похудела. Муж Боренька мой любимый даже хотел меня в больничку свезти. В спектакле «Мать» Любимов распорядился: узнайте, как женщины стирали в старину. Я провела целое этнографическое исследование на эту тему. Мамины рассказы вспомнила о том, как её сельчане стирали бельё у речных полыней. Потом классно обыграла сцену со стиральной доской. А ещё принесла в театр чугунный угольный утюг, настоящую скалку. Это вообще-то заботы постановщика, художника. Но я никогда не чуралась никакой работы, если она шла на благо родного театра. Хочешь знать, так я и обеды Юрию Петровичу носила, во время становления нашего театра. Так заботилась, чтобы он мог творить, не растрачивая себя на мелочные пустяки. Продукты покупала на свои деньги, готовила с моими подругами-поклонницами Аней и Надей. Они очень много мне помогали.

Надо честно признать, что Любимов никогда не держал Славину на голодном театральном пайке. Играть давал ей вволю. Это была его «плата» за её преданность. Но и мытарил Зину нещадно. Впрочем, только ли её. Он и для остальных прочих артистов всегда был жестоким, коварным Карабасом-Барабасом. И при этом умел влюблять в себя «жалких актёришек». Зина вообще в нём души не чаяла. На этой почве и самую страшную трагедию в своей жизни пережила: «В добром человеке из Сезуана» есть две мощные темы – тема добра Шен Те и зла Шуи Та. Я счастлива, что сумела достойно нести именно первую. Вторая любой актрисе по плечу. Мне нечего стыдиться и своей нетеатральной жизни. Вне сцены я жила и живу, руководствуясь верой в добро. Я люблю людей. И хотя порой приходится очень трудно, просто невыносимо трудно, я не изменяю себе, остаюсь такой, какой родилась, какой воспитали меня семья, жизнь. Когда Любимов уезжал из страны, оставив театр, нас, своих актеров, я умирала от боли и обиды. Мне казалось невозможным пережить такое предательство. Я его боготворила. Уехав, он разом перечеркнул всё, что было у нас общего, всё, чем я жила многие годы. Меня перечеркнул! Выстрелил в моё сердце. Я не захотела жить. Так не захотела, что и в самом деле оказалась почти что у роковой черты. Той самой черты, за которой, быть может, и ничего уже нет. Ни театра, ни дружбы, ни света… Мне казалось, что с уходом, отъездом Любимова мир рухнул. Как вообще можно играть что-либо, когда тебя – перечеркнули?

Врачи, что называется, вытащили меня с того света. Я вернулась, но абсолютно пустая. Бесконечная моя благодарность мужу Бореньке, который удержал меня на плаву. Я понимала, что он для меня сделал. Он не дал мне уйти. Он требовал, чтобы я жила. Это была особенная ситуация. Мы ведь и познакомились с ним в больнице. Тогда моему Борису грозила неподвижность. В лучшем случае он мог бы передвигаться на инвалидной коляске. Когда я узнала об этом, не испугалась. Нас всегда держала любовь, возникшая с первого взгляда. И мы её пронесли через всю дальнейшую нашу жизнь. Борис перенес сложную операцию и пошёл. Точно так же и меня заставил: встать и пойти вперед, поверить, что жизнь продолжается, не всё в ней утратило смысл.

Другим моим спасителем стал Анатолий Эфрос. Он знал, что со мной произошло, понимал, что как актрису меня вернёт к жизни только сцена. Только работа. Он вызвал меня и приказал тоном, не терпящим возражений, сделать пусть крошечный, но все же шажок к жизни. Так я стала играть горьковскую Василису в «На дне». С помощью этого сверх талантливого режиссера я сумела выплеснуть злость и обиды, так не характерные для меня, на сцене. И снова почувствовала свою актёрскую силу, принадлежность к театру, поняла, что по-прежнему нужна зрителям.

…Многие годы спустя, Любимов возобновил «Доброго человека из Сезуана». Лишь одна тема в нем прозвучала – тема зла. Доброта оказалась глухой и невзрачной. Полагаю, не случайно».

Театральные работы Зинаиды Анатольевны Славиной: Шен Те – Шуи Та («Добрый человек из Сезуана» Б. Брехта); Катерина («Бенефис» по пьесам А.Н. Островского, «Гроза»); Ольга Берггольц («Павшие и живые» по стихотворениям военных лет); «Антимиры» по стихам А. Вознесенского; «Послушайте!» по произведениям В. Маяковского; Козимо Медичи («Жизнь Галилея» Б. Брехта); Дорина («Тартюф» Мольера); Ниловна («Мать» по М. Горькому); Пелагея («Деревянные кони» по Ф. А. Абрамову); Азазелло («Мастер и Маргарита» по М. А. Булгакову); Катерина Ивановна («Преступление и наказание» по Ф. М. Достоевскому); Рита Осянина («Зори здесь тихие…» по Б. Васильеву); Вера Павловна («Что делать?» по Н. Г. Чернышевскому); Катерина («Гроза» А. Н. Островского); Василиса («На дне» Горького); Люба («У войны не женское лицо» по С. А. Алексиевич); Софи Глюк («Прекрасное воскресенье для пикника» Т. Уильямса); «Живой» Б. Можаева; «ВВС (Владимир Семенович Высоцкий)»; Авдотья Назаровня («Иванов» А.П. Чехов); Доктор («Белые столбы» по произведениям М.Е. Салтыкова-Щедрина); Мать солдата («Афган» Н. Губенко); «Очень простая история» (лошадь); «Четыре тоста за победу»; «Мисс и мафия».

В кино снималась с 1965 года, дебютировав в роли Ии Коноплевой в картине «Дорога к морю». Сыграла Катю в ленте режиссера Александра Володина «Происшествие, которого никто не заметил». Среди других наиболее заметных работ на экране – комиссар московского ЧК Ольга Листопад в историко-приключенческом фильме «О друзьях-товарищах», Соня в драме Иосифа Хейфица «Салют, Мария!», Доротти Стивенс в «Вашингтонском корреспонденте», учительница русского языка и литературы Елена Боричко в фильме «Каждый вечер после работы», Баба-Яга в фильме-сказке «Иван да Марья».

Зинаида Славина считает себя, прежде всего, театральной актрисой: «Я всегда очень любила театр. Театр был и остаётся для меня главным в жизни. Здесь особый воздух, особый аромат. В кино всё как-то отстраненнее. Оно не так мощно вторгается в душу. Так мне кажется. У меня в кино были три главные роли и семь ролей второго плана. Но второстепенных для меня не было. Кинозвездой не стала, но я и не стремилась к этому. Случалось, расстраивалась от невнимания кинорежиссеров. Но, так – самую малость. А вот Театр всегда давал мне всё».

Леонид Филатов

«О не лети так, жизнь, слегка замедли шаг.

Другие вон живут, неспешны и подробны.

А я живу – мосты, вокзалы, ипподромы.

Промахивая так, что только свист в ушах

О не лети так жизнь, уже мне много лет.

Позволь перекурить, хотя б вон с тем пьянчужкой.

Не мне, так хоть ему, бедняге, посочувствуй.

Ведь у него, поди, и курева то нет.

О не лети так жизнь, мне важен и пустяк.

Вот город, вот театр. Дай прочитать афишу.

И пусть я никогда спектакля не увижу,

Зато я буду знать, что был такой спектакль

О не лети так жизнь, я от ветров рябой.

Мне нужно этот мир как следует запомнить.

А если повезет, то даже и заполнить,

Хоть чьи-нибудь глаза хоть сколь-нибудь собой.

О не лети так жизнь, на миг хоть, задержись.

Уж лучше ты меня калечь, пытай, и мучай.

Пусть будет всё – тюрьма, болезнь, несчастный случай.

Я все перенесу, но не лети так, жизнь».

* * *

«Наблюдал я, как Леня медленно не то чтобы входил, „вползал“ на Таганку, очень осторожно, пробиваясь между тогдашними уже мастодонтами: Высоцким, Губенко, Демидовой. Нельзя сказать, что после какой-то роли, сыгранной Филатовым, все ахнули и он встал вровень с Высоцким. Не было такой роли. А была какая-то очень духовная роль в этой компании, которая, в общем-то, не была компанией добряков и не стала бы с любовью пододвигаться при любом натиске извне, а все-таки для Лени раздвинулась и нашла место. Я думаю, что дело тут не в какой-то актерской удаче, а в том, что Леня внес в этот необыкновенный, разнообразный, талантливый спектр личностей, из которых состояла Таганка, свою личностную окраску, такую своеобразную, которую не спутаешь ни с чем, как бы ерническая Таганка. Поскольку Таганка – детище 60-х годов, романтический статус ее создателей и почитателей очень ценился, некий такой романтический либерализм. И вдруг Леня позволяет себе выступать, в общем-то, пародистом романтических постулатов такой Таганки. В том, что его приняли в театре, сказалось здоровье труппы, которая ощутила как необходимость вот эту ерническую краску. Отношение к Таганке у Леонида бесконечно уважительное. Я бы сказал, что, может быть, самым главным романтиком из таганковцев оказался Леня. Когда настали дни перемены руководства театра и Анатолий Васильевич Эфрос пережил не лучший год с этим театром, как и театр с ним, то огромное количество любимовских романтиков проявили себя вполне разумными и прагматическими существами, которые попытались каким-то образом приспособиться к ситуации. Безумствовало очень мало народу. Самым главным романтичным безумцем был Леня, который на всех углах кричал о случившемся. Можно было подумать, что он внебрачный сын Любимова, а все остальные из детского дома». Сергей Соловьёв, кинорежиссёр.

* * *

Во всех справочниках и энциклопедиях о Леониде Алексеевиче Филатове говорится: советский и российский актёр, режиссёр, поэт, публицист, народный артист России. И это сущая правда. В перечисленных ипостасях он успел за недолгую жизнь (умер в 56 лет) сказать своё, неповторимое слово. Вот его главные спектакли в Театре на таганке: «Что делать?», «Мастер и Маргарита», «Вишнёвый сад», «Дом на набережной», «Пристегните ремни», «Пугачёв», «Антимиры», «Товарищ, верь», «Гамлет», «Павшие и живые», «Жизнь Галилея». В кино вообще сыграл 41 роль. (Для сравнения: у Аллы Демидовой их 45. Золотухин не в счёт. Он побил все рекорды среди таганковцев).

Вот достижения Филатова на литературном поприще. У него вышли книги «Про Федота-стрельца, удалого молодца», «Большая любовь Робина Гуда», «Любовь к трём апельсинам», «Лисистрата», «Театр Леонида Филатова», «Я – человек театральный», «Сукины дети». Он автор пьес «Пёстрые люди», «Часы с кукушкой», «Художник из Шервудского леса». Написал песни к спектаклям «Театр Клары Газуль», «Мартин Иден», «Когда-то в Калифорнии», «Геркулес и Авгиевы конюшни». Был соавтором спектакля «Под кожей статуи Свободы». Вместе Владимиром Качаном выпустил диск с песнями «Оранжевый кот».

А чего стоит десятилетие Филатова, отданное телевидению. Имею в виду его пронзительную личную телепрограмму «Чтобы помнили», посвящённую незаслуженно забытым, хотя и известным в прошлом артистам, покинувшим сей бренный мир. 113 передач сделал Леонид Алексеевич, а 114 и последняя была посвящена уже самому автору. Правда, что не забытому. Видит Бог, всякий раз, когда смотришь эти телепередачи, слёзы на глаза наворачиваются, хотя не причисляю себя к сентиментальным людям. Не случайно же за свой телецикл Филатов получил Государственную премию и специальную премию «ТЭФИ».

При всём притом, задумываюсь сейчас: что же составляло стержневую сущность Леонида Алексеевича, дорогого моему сердцу Лёни? В чём было его главное жизненное призвание? И не нахожу ответа на, казалось бы, простые вопросы. В том смысле, что на «Таганке» трудилось несколько таких довольно известных «многостаночников», как Филатов. Это, прежде всего, Владимир Высоцкий. Затем – Валерий Золотухин, Алла Демидова, Вениамин Смехов, Николай Губенко, Иван Дыховичный. Но кто же станет отрицать тот факт, что Высоцкий – прежде всего гениальный русский поэт, потом – актёр. Золотухин – актёр, затем – певец и литератор. Демидова – актриса, потом уже – философ-теоретик. Смехов – актёр, затем – режиссёр, популяризатор театра и литературы. Губенко – актёр, далее – политический деятель, режиссёр. Дыховичный – актёр, затем – режиссёр. То есть все они изначально были лицедеями. А всё остальное, что потом у них случалось в творческих биографиях, можно рассматривать лишь как увлечение разной степени серьёзности. Ну, как нечто, сродни хобби.

Пример с Филатовым – разительно противоположный. Стоило ему напечатать в «Юности» (1987 год) своего Федота-стрельца, как это поэтическое произведение народ вмиг разобрал на следующие звонкие искромётные цитаты: «Чтоб худого про царя / Не болтал народ зазря, / Действуй строго по закону, / То бишь действуй… втихаря». «Ну и ушлый вы народ – / Ажно оторопь берет! / Всяк другого мнит уродом, / Несмотря, что сам урод». «Утром мажу бутерброд – / Сразу мысль: а как народ? / И икра не лезет в горло, / И компот не льется в рот!». «Хороша ль, плоха ли весть, – / Докладай мне все как есть! / Лучше горькая, но правда, / Чем приятная, но лесть! / Только если энта весть / Снова будет – не Бог весть, / Ты за эдакую правду / Лет на десять можешь сесть!». «Сознаю свою вину. / Меру. Степень. Глубину. / И прошу меня направить / На текущую войну. / Нет войны – я все приму – / Ссылку. Каторгу. Тюрьму. / Но желательно – в июле, / И желательно – в Крыму». «Ты у нас такой дурак / По субботам али как?». «Коли шансы на нуле, / Ищут злата и в золе! / Девка тоже в смысле рожи / Далеко не крем-брюле!». «Что касается ума – / Он светлехонек весьма: / Слава Богу, отличаем / Незабудку от дерьма!». «Вот не стану есть икру, / Как обычно, по ведру, / И на почве истощенья / Захвораю и помру!». «Энто как же, вашу мать, / Извиняюсь, понимать?». «Чудес в мире – как мух в сортире, а нужного чуда – не видать покуда». «Целый день генерал ум в кулак собирал. / Все кумекал в поте лица – как избавиться от стрельца. / Да в башке мысли от напряга скисли».

Любой бы другой на его месте да после такого успеха, навсегда бы остался навсегда в литературе. Тем более, что ею Лёня занимался со школьной скамьи. Да и последующие работы доказали законность его литературных притязаний.

Или взялся он, скажем, как режиссёр, снимать картину «Сукины дети». Наверное, не всем моим читателям известно, что фильм этот был завершён за… 24 дня! Чтобы со множеством действующих лиц (более шести десятков), да при разнообразных декорациях уложиться в такие сроки. Во всяком случае автору подобные рекорды неизвестны в отечественном кинематографе. Зато сам Филатов загремел в больницу.

Ну про телецикл «Чтобы помнили» и говорить нечего. Многие из вас, дорогие читатели, верно, помнят, как Лёня, превозмогая адские боли, через силу произнося слова после тяжелейшего инсульта, всё же вытягивал каждую передачу на одних обнажённых нервах и невиданной силе воли. И так было в каждом деле, за которое брался Филатов. Оно, большое или малое, становилось для него всегда главным и решающим в жизни именно в тот момент, когда он им занимался. Словно последним…

«Увы, но свою жизнь я живу быстро. Для меня самое большее мучение, когда вижу, как впустую тратятся минуты. Сейчас, например, понимаю, что после «Сукиных детей» мне кровь из носу надо было отдохнуть и подлечиться, а не сразу браться за «Любовные похождения Толика Парамонова». Следовало бы хоть чуть-чуть отлежаться. Однако я полетел в Париж, где уже находилась съемочная группа. Меня покачивало, как на штормовой палубе. Чувствовал: координация движений нарушена. Французы за моей спиной спрашивали у актеров: «Этот ваш режиссёр? Он что, пьёт?» Друзья мне говорили: «Лёня, остановись, так работать нельзя». Но я, – такая дурная, брат, натура, – пропускал всё это мимо ушей. Чепуха, полагал. Сейчас понимаю, что судьба меня предупреждала: мужик, сделай паузу, переведи дух. Тем более, что и на самой картине как будто лежала печать проклятия. Из рук всё валилось, финансирования не хватало. Во время съёмок на русском кладбище ограбили съёмочную группу, разбив стекло в машине. А директор в парижском аэропорту забыл негативы с отснятым материалом. Но и это предупреждение судьбы я проигнорировал. В результате фильм остался незавершенным. Сегодня завершить его уже невозможно. А ещё я совершил огромную глупость, взяв себе главную роль. Играл бы другой актер, фильм ещё можно было доснять. Умирать буду – не прощу себе этой ошибки – собственной жадности».

…Родители Лёни – однофамильцы. Познакомились во время войны благодаря именно данному обстоятельству. Мама, Клавдия Николаевна, работала на заводе в Казани. Парторг однажды раздал девушкам списки холостых бойцов, которые желали заочно познакомиться с девушками. Так Филатовы и переписывались до конца войны. А после Победы сыграли свадьбу. Лёня родился в 1946-м. Когда ему исполнилось семь лет, родители разошлись. Мама с сыном уехали в Ашхабад к дальней родне. Оттуда, из пыльной Туркмении, Леонид прибыл в столицу СССР, чтобы поступить на режиссерский факультет ВГИКа. Сомнений в том, что поступит не испытывал ни малейших.

«Всё это было от моей провинциальной наглости, а не от уверенности в собственных силах, – вспоминал в наших беседах. – Я понял, как огромна Москва и как в ней много таких "гавриков", как я. Выяснилось, что во ВГИКе меня никто не ждёт. Ну что ж, пошёл и сдал экзамены на актерский факультет Щукинского училища».

В 1969 году 22-летнего выпускника «Щуки» приняли в Театр на Таганке. Это было лучшее за всю историю «Таганки» пополнение, ничуть не уступавшее первому любимовскому набору, получившему название «кирпичей». Смотрите, кто пришёл с Леонидом Филатовым: Виталий Шаповалов, Иван Дыховичный, Наталия Сайко, Борис Галкин, Александр Пороховщиков.

«Я, конечно, не был среди ребят заморышем. Потому что, откровенно тебе говорю, мечтал стать, как минимум союзной знаменитостью, а, если повезёт, то и мировой. А уж осчастливить собой всё человечество и навсегда остаться в памяти благодарных современников – это, как бы само собой подразумевалось. Не получилось, однако. Любимов круто и споро привёл меня, других ребят однокурсников в чувство. Но всё-таки тогда и потом я испытывал настоящее удовлетворение. Понимаешь, «Таганка» явилась для меня самым счастливым местом во всей нашей несчастной стране. Здесь я встречал и весьма близко узнавал людей, даже о мимолетном знакомстве с которыми можно было только мечтать из моего ашхабадского далёка. Юрий Любимов, Владимир Высоцкий, Юрий Трифонов, Белла Ахмадулина, Федор Абрамов, Сергей Параджанов, Альфред Шнитке, Булат Окуджава… "Таганка" – это университет жизни. Здесь вблизи я видел замечательные образцы человеческой отваги, хотя не менее близко сталкивался и с человеческой трусостью. Именно в этом доме я научился жалеть и прощать. Другое дело, что в пору юности я наивно думал, что и весь окружающий меня мир так же нормален и прекрасен, как "Таганка"».

…Десятилетие «второго творческого призыва» в Театре на Таганке с особым шумом не отмечалось, но кое-какие мероприятия всё же проводились. Помню это потому, что именно на конец семидесятых приходится моё тесное сближение с этим необычным творческим коллективом и его руководством. Здесь не время и не место лишний раз распространяться о собственных перед ними заслугах, однако факт тот, что однажды я сильно пригодился дирекции театра, а в другой раз серьёзно помог Владимиру Высоцкому при строительстве его дачи в Пахре. После чего стал как бы «своим человеком» среди таганковцев. О некоторых из них написал в военные газеты: (Высоцкий, Золотухин, Славина, Смехов, Васильев, Дупак, Любимов). Но с Филатовым никаких отношений не наладил. Сказать по правде, Лёня тогда ничем особенным в моём представлении и не выделялся. Даже о том, что он пишет стихи, эпиграммы, драматические вещи я и не знал вовсе. Лишь несколько лет спустя мы с Лёней не то чтобы подружился, но перешли на «ты» и до самой его смерти встречались, как говорится, к обоюдному удовольствию. И об этом есть смысл порассказать подробнее, поскольку «открыл» для меня Филатова как бы заново Калягин. Оба они окончили Щукинское училище. До 1967 года работали вместе на Таганке и были очень дружны. Однажды мы с Александром Александровичем «за рюмкой чая» заговорили о бурных событиях, которые в то время разворачивались вокруг Любимова в связи с его репетициями «Театрального романа» М.Булгакова. Мудрый Калягин уже тогда заметил: «Петрович этой постановкой готовит себе трамплин для прыжка на Запад». С капитанским задором и бахвальством я тоже не преминул похвастаться Калягину о своих «крепких связях» с Таганкой. «А ты Лёню Филатова знаешь?» – «Разумеется. Но он там – серая мышка» – «Пройдёт время и многие поймут: после того, как Высоцкого не стало, Филатов – самый способный, умный и талантливый человек на Таганке. Другой вопрос, что вождь ЮП (Любимов – М.З.), обжёгшись на молоке, сиречь на Высоцком, – всегда будет дуть на воду. Ему не нужны личности в театре. Он довольствуется «крепкими исполнителями». Поэтому никогда не даст развернуться во всю ширь и мощь на самом деле очень большому творцу, коим является Лёня Филатов». Это уже было более, чем серьёзно. Вскоре мы встретились втроём ещё в старом здании Дома актёров. Даже помню дату той встречи: 25 мая 1984 года. Отмечали день рождения Александра Калягина. Причём, нам не хватило, и встал вопрос, кому бежать. Калягин – Филатову: «У тебя какое звание?» – «Лейтенант запаса» – «И я – лейтенант запаса. Что же мы целого капитана будем за водкой посылать?» – «Мужики, да я для вас готов прямо сейчас самогонки наварить, а не то что в елисеевский сбегать». Александр Александрович не даст мне соврать, что именно так оно и было… Разумеется, с тех пор я уже вполне осмысленно и заинтересованно следил за творчеством Филатова и его поведением, которые при ближайшем ознакомлении предстали в высшей степени поучительными и в бытовом, и в нравственном отношении.

Прежде всего, Лёня был радикальным государственником. Никогда не держал фиги в кармане по отношению к властям. Наоборот, всегда повторял: «Всяка власть – от Бога». Ещё говорил: «Как же трудно сейчас Путину наводить порядок после ельцинского бардака». Немножко в державном патриотизме он мне Михаила Задорнова напоминал. Кстати, не многим моим читателям тоже, наверное, известно, что Филатов и Задорнов сдружились ещё в обоюдной молодости, когда каждый советский рубль был для них повесомее, чем для нас сейчас стодолларовая банкнота. Они на самом деле корешовали очень крепко. (Филатов был на два года старше Задорнова). Мой покойный тёзка всегда гордился своей дружбой с таганковцем. Восхищался его стержневой нравственной крепостью. «Снять с себя последнюю рубашку, чтобы отдать другу, для Лёни это никогда подвигом не являлось – нормой. Не помню, чтобы он восхищался чем-нибудь забугорным – от джинсов до «битлзов». Не заигрывал с диссидентствующими элементами, коих около Таганки всегда наблюдалось с избытком. Наоборот сочувственно говорил: «Человек без родины – всегда ущербный». Во многом он именно поэтому поначалу так рьяно стоял за Любимова. Ошибочно полагал, что тот по России скучает».

Далее, Лёня умел, как редко кто из таганковцев, дорожить честью актёрского братства. Был наделён опять-таки не очень распространённой среди своих коллег скромностью и вместе с тем потрясающей самоиронией без малейшего цинизма. Неудивительным поэтому оказалось и горячее сострадание Леонида Алексеевича к сложной и неоднозначной судьбе Ю.Любимова. Тогда, в середине восьмидесятых, всем нам казалось, что худрука «Таганки» притесняет и мытарит «подлая власть», лишившая его и театра, и гражданства. Именно поэтому творческий коллектив с редким единодушием не принял Анатолия Эфроса в качестве замены на капитанском мостике «Таганки» и, в конце концов, свёл его в могилу. Однако нервы не выдержали у троих актёров, которые устали скрывать собственную нелюбовь к Эфросу и заявили о своём уходе в другой коллектив – в «Современник». Теми актерами были: Леонид Филатов, Вениамин Смехов и Виталий Шаповалов. Троица относилась к тому самому костяку «Таганки», которая продолжала бузу вокруг имени Любимова, искренне полагая, что тем самым они делают святое дело – борются с чиновничьей братией за своего Учителя. Они продолжали находиться в неведении относительно того, что Учитель давно от них отрекся и особым желанием вернуться на родину не горит. Впрочем, даже если бы они и знали всю подноготную Любимова, это, мало что бы изменило в их поведении. Ведь они считали себя революционерами, борцами с системой. Остаться под началом Эфроса означало для них стать конформистами, предателями тех целей и идей, которые они столько лет проповедовали, будучи актёрами любимовской «Таганки». Впоследствии лишь один Леонид Алексеевич признал свою бесспорную вину за участие травле Эфроса и искренне сожалел об этом в течение всей своей жизни. За год до возвращения Любимова, Филатов сам вернулся на «Таганку». Казалось, что на круги своя. Тем более, что Юрий Петрович на бурных перестроечных волнах и с великой помпой прибыл «в свой дом». Однако, как выяснилось, он и его жена Каталин Кунц слишком уж буквально понимали это «свой»…

Пройдут годы и таганковцы разберутся, «кто есть ху». Они напишут главрежу резкое открытое письмо, отрывки которого уже есть в этой книге (очерк о Любимове). Филатов к горчайшей досаде своей «раскусил» Любимова ещё в начале 1992 года. О чём красноречиво свидетельствует стенограмма обсуждения ситуации в театре. Л.Филатов: «Нужно с этой легендой попрощаться. Существовал один Любимов, теперь он другой. Я в этом заморском господине фазанистом не узнаю того человека, который меня научил даже вот возможности сегодня говорить. Поэтому я прощаюсь. Я спокойно опускаю занавес над тем периодом, достаточно благородно, никого не пытаясь оскорбить. Что случилось – не знаю. Это на сегодняшний день предмет для изучения психиатров, а уже не предмет для исследования искусства или чего-нибудь ещё. Не знаю. Буду даже наоборот рад, потому что тогда будет ясно: ну заболел человек. Это печально, горько. Но это опять личное дело Юрия Петровича. Страшнее другое: никто не сумел добиться от него ответа на вопрос, что же будет с людьми. Он говорит: «Это не моё дело». Но это не ответ на вопрос. Если все остаются при своих зарплатах – тогда другое дело. Они хотя бы доживут до пенсии. Людям хочется немножко ещё пожить, немножко позаниматься искусством, немножко поиграть.

Я только одного не понимаю. Бесконечно понимая, что театр наш умер, Юрий Петрович именно в это время затевает реорганизацию. У Булгакова сказано: «Какие странные похороны». Это что такое: с одной стороны вроде бы смерть, а с другой – перспектива? Чего? Будут артисты играть лучше или он будет чаще бывать в стране. Или спектакли – гарантировано, что это будут шедевры, или их будет больше? Кто мешал ему до сих пор заниматься искусством? Как мешали эти люди, ведь он с ними так и не работал. Зачем теперь обозначать тех, «кого я люблю» – ну, ты и так их обозначил уже. Я думаю, что из этой шпаны никто не пришёл – я что-то не вижу любимовцев, вот что такое страх, вот какая омерзительная вещь.

Я вам скажу даже немножечко лирического от себя, буквально три-четыре слова. Я в этом театре, честно говоря, держусь из последних сил ввиду аморализма и энной части труппы, и её художественного руководителя. Я человек, который им воспитан, я не могу в этом месте находиться. Я считаю, что этот дом безнадёжен. Но если что-то получится, я буду рад. Я говорю от себя, потому что тут никого это не очень волнует, но я обязан сказать. Атмосфера в этом доме проклятая. Он проклят, проклят. Проклят. И сегодня такого обилия трусов, наверное, нет ни в одно другом театре страны. И то, что этот самое нравственное и до сих эти слова произносятся, а живут здесь гнилушки – уже и возраст такой – это вообще зрелище невозможное. Я не поимённо, ребята, поймите меня правильно, я никого не хочу обидеть. Я просто говорю о том, что ситуация, вы же сами видите, вы же сами, наверное, от этого кисните. Сегодня другие трусы, позавчера были другие. Ну это же так. Я же как бы не обвиняю и не сужу, я же и сам не могу понять: вот что на сегодняшний день делать? (Голоса: «Ну помогите нам! Скажите, что делать?») Я не Ленин, я не знаю. Сообразите сами. Вы же и сейчас хотите быть паразитами: «Помогите нам!» Вам собрали документы, вы соучредились, решайте сами».

Дальше вместе с Николаем Губенко, Натальей Сайко, Ниной Шацкой, Зинаидой Славиной и ещё 30 другими актёрами Филатов создаёт творческое объединение «Содружество актёров Таганки». К этому времени Леонид Алексеевич уже приобрёл всесоюзную славу актёрского лидера, устойчивый авторитет среди кинодеятелей, почётное звание, титул секретаря Союза кинематографистов, международные премии, фестивальные призы… И наряду с этим его постоянно преследовали: издерганность, многочисленные болячки, неспособность бросить курить в день по нескольку пачек сигарет. Столь серьёзные проблемы со здоровьем вынудили Филатова отойти от активной актёрской работы. Занимался он только литературой и телевидением. В предисловии к сборнику его стихов "Уважайте удачу" поэт и драматург Александр Володин напишет: «Перед нами большой, ни на кого не похожий Поэт. Читаешь его стихи… и кажется, что он уже всё сказал и о себе, и о нас, читателях… Но оказывается – нет: вот ещё о себе и ещё о нас. Это Поэт, которого знали тысячи и тысячи людей, любящих кино и театр. Артист Леонид Филатов. Какими разнородными талантами он одарен! Яркий кинорежиссер. Блистательный пародист. Сказочник. И всё, что он делает – и печальное и мудрое, – на радость нам. И всё же – он не разный в своих дарованиях. Он – единое явление. Его поэзия создает образы душевной жизни людей, не похожих друг на друга, даже противостоящих друг другу. Это свойство истинного искусства. "Мир – это театр", – по слухам, говорил Шекспир. Читая стихи Леонида Филатова, каждый может сказать: мир – это и поэзия».

Всеобщим любимцем советских людей Филатов стал в 1980 году после выхода в свет фильма «Экипаж». Ленту посмотрели свыше 70 миллионов зрителей. На артиста обрушилась просто-таки невероятная, смерчеподлобная слава. Осмыслил он её следующим образом: «Теперь мне приходится очень часто выступать перед разными аудиториями, хотя я и понимаю, что подобные выступления ущербны. Ясно, если артист едет на заработки и даёт несколько концертов в день, то срабатывает некий механизм самосохранения. Он старается больше рассказывать, чем показывать. Ну, а зрители, как правило, не в обиде, актёрские байки издавна пользовались успехом. Кроме того, будем откровенны, работает извечная жажда узнать что-нибудь пикантное из жизни артистической среды. Кто ты, женат или нет, кто твоя жена, бабник или нет? И такие вопросы бывают. Как будто если я действительно бабник, то тут же доложу им об этом. Бывают записки откровенно оскорбительного свойства, эдакое желание анонима самоутвердиться за счёт твоего унижения. В таких случаях я обычно приглашаю собеседника на сцену. Как правило, не выходят. Он может нападать на тебя только из стаи. Сразу оговорюсь, большинство из тех, кто приходит на встречу, вполне порядочные и искренне заинтересованные люди, но, как говорится, ложка дёгтя… Иной раз, читая записку, чувствуешь, как ты кому-то просто физически ненавистен. Тут и юмор вымученный, и озлобленность плохо скрытая. Странно, за собственные деньги сидеть в зале и ненавидеть меня. Зачем же мучиться? Встань и уйди. Просто видишь, как сидит этот жлоб в зале и пишет свои записки с жалкими потугами на остроумие, но с единственной мыслью: сейчас я посмотрю, как ты будешь вертеться. Я бы к этому относился спокойно, если бы не знал, что такого рода интерес чреват смертельным исходом. Тот, кто стрелял в Леннона, боготворил своего кумира, он орал ему из толпы, увешал комнату фотографиями Джона, а Леннон никак его не выделял. И в результате – выстрел. Сейчас очень много нереализованных, не умеющих самовыразиться людей, а отсюда желание заполнить своё существование чужой жизнью. И в случае неудачи – мгновенная озлобленность. Я, конечно, не Леннон, но механика ненависти ко мне та же. Вот типичный диалог: «Вы знаете, я очень хотел бы с Вами познакомиться». – «Извините, но я не хотел бы с Вами знакомиться». И сразу же без перехода: «Дерьмо, ты что о себе думаешь?»… Эту ненависть человек носил в себе давно как свидетельство собственного ничтожества. А тут ничтожество это лишний раз подтвердилось: знакомиться с ним не захотели. А чего стоят, эти постоянные предложения в ресторанах пересесть за их столик или навязчивые приглашения потанцевать? И как только ты объясняешь, что ты в кабаках не танцуешь и пришёл сюда поесть (а где ещё я могу поужинать на гастролях после вечернего спектакля), тут же возникает обида и озлобленность. Этот феномен толпы страшен. Слухи о смерти того или иного известного человека разлетаются с невероятной скоростью. Ещё до выхода газет с некрологом, все уже знают, все посвящены и причастны. Но, увы, причастность эта не задумавшегося и огорчившегося человека, а причастность обывателя, который, услышав информацию, хватается за телефонную трубку. Чтобы обзвонить знакомых. У нас даже уважение, любовь народная – и та какого-то особого свойства. Где-нибудь в провинции, в гостиничном ресторане подходит незнакомый человек: «А, это ты в таком-то фильме играл?» И попробуй ему в чём-нибудь откажи. Моё нежелание потанцевать с его девушкой тут же рождает взрыв дикой ненависти: «Ты что о себе воображаешь? Мы, работяги! А ты рылом торгуешь!» Вот вам любовь публики. А потом меня же упрекают за то, что я куда-то не поехал, потому что там якобы мало платят. Да деньги для меня всегда были на третьем, пятом плане».

…Кое-то полагает, что Филатов подорвал здоровье из-за «всяких излишеств» богемной театральной жизни. Это не так. Курить он, правда, курил безбожно, проклиная эту дурную привычку, а что касается спиртного, был с ним очень даже сдержан. Полагал, что табак способствует умственной деятельности, а вино её губит. На самом деле все болячки Лёни берут своё начало в его полуголодном детстве. Плюс, как уже говорилось, запойный стиль работы тоже не укреплял здоровья. После тяжёлого инсульта, Лёне удалили почку, а спустя какое-то время, и другую. Два с лишним года он пролежал на гемодиализе – аппарате «искусственная почка». В октябре 1997 года актёру сделали операцию по пересадке донорской почки. Практически с этого времени над Филатовым держал шефство Леонид Ярмольник.

«Мы давно с ним знакомы, я хорошо к нему относился, но друзьями мы никогда не были. В моём представлении он совсем не из тех людей, которые в тяжелый момент должны были оказываться рядом. Но мой тёзка неожиданно появился и больше не уходил. Дико занятой малый, бесконечно что-то крутит, вертит, всё время какие-то фильмы запускает, проекты на телевидении. Почему он мои беды на себя взвалил – ума не приложу. Ведь это же мука, не день, не два, и даже не месяцы, а годы ухаживать за мной, как за дитём малым. Он и деньгами помогал, и не деньгами. Нужна была новая аппаратура итальянская, какие-то трубки, шланги – он куда-то съездил, приобрел, лекарства тоже нашёл, с врачами контакт ежедневный… Вот я живу сейчас в Барвихе – благодаря Лёньке! Правительству и в голову не пришло такие подарки делать! Я знаю, что платит какая-то организация – Лёнька договорился. Ну, мне в подноготную неловко вникать. Вот они – жена, мама, Лёнька – и вытащили меня. Ну и врачи, конечно».

О второй жене Филатова Нине Шацкой тоже следует сказать особо. В Театре на Таганке она всегда слыла красавицей номер один. Именно что не примой, а красавицей. Это знали и понимали все, начиная с Любимова. Нине Сергеевне он доверил главную женскую роль, впервые в истории театра раздев её догола и усадив спиной к залу в знаменитом спектакле «Мастер и Маргарита». Об этом и Высоцкий всегда говорил в своих сольных выступлениях: «Почему люди так тянутся, рвутся в наш театр? Конечно, не из-за того, чтобы посмотреть голую спину Нины Шацкой. Спина, не спорю – красивая».

Шацкая, повторюсь, пользовалась бешеным успехом почти всех у мужчин Таганки, но официальный брак оформила лишь с Валерием Золотухиным. И родила ему сына Дениса. А что касается Филатова, – его она долгое время как бы в упор не замечала. Меж тем, Лёня признавался, что тайно влюбился в Нину, как только впервые её увидел. А на другой красавице Таганки – Лиде Савченко – женился в призрачной надежде, что забудет Шацкую. Не получилось.

«У нас довольно долгое время был тайный роман. Афишировать наши отношения было нельзя, тем более что наши мужья и жены несли моральный ущерб, все держалось в тайне, неприлично даже было вместе работать, чтобы не зародилась в их умах отгадка нашей загадки. Мы с ней долго противились себе… но в конечном итоге это оказалось сильнее нас, и мы стали жить вместе, чего нам это стоило – разговор отдельный. Нашим близким было несладко, когда всё выяснилось. Но так должно было случиться».

Нина Сергеевна вспоминает, что обратила внимание на Лёню случайно, хоть и не без некоторой мистики. Однажды гадала на старый Новый год, сжигая бумагу в тарелке. В образовавшемся пепле ей, якобы, привиделось человеческое лицо с рогами и козлиной бородой. А ещё – щенок и сцепленные руки. Подруга просветила: «Козёл – определённо Филатов, потому что он Козерог. И щенок – тоже он – родился в год Собаки. Ну, а сцепленные руки – это ваша будущая жизнь». Однако после гадания прошло более двух лет, а ничего не изменялось. Встретятся в театре: привет – привет. Как-то Филатов пригласил Нину в кафе и прочитал ей стихи, в которых признавался в любви. Прошёл ещё год. Всё решилось, когда Шацкая увидела плохой сон о Филатове. Сама не помнит, как примчалась в театр, хотя у неё был выходной. В дверях остановилась и подумала: «Ну и чего ты, дура, припёрлась?» И вдруг кто-то поцеловал меня в затылок. Обернулась – Леня! И наши руки сплелись… Вот так, как в плохом кино, начался наш роман. И больше мы не расставались».

Конечно же, Золотухин ревновал жену. Однажды признался, что Нина никогда его так не любила, как соперника. «Вот случись со мной несчастье и вряд ли бы она так самоотверженно за мной ухаживала, как за Лёней».

Шацкая с Филатовым прожили 21 год в потрясающей любви, в удивительном согласии. И Денис, к слову, относился к Лёне, как родному человеку. Нина, Лёна и Валера часто сиживали за одним столом. Говорили, даже спорили. А, расставаясь, всегда душевно расцеловывались. В последние время нечасто встречается такая семейная гармония, особенно среди артистических людей.

В октябре 2003 года Филатов простудился на телестудии. Началось двустороннее воспаление лёгких. Десять дней Лёня был подключён к аппарату искусственного дыхания и находился в состоянии «лекарственного и медикаментозного сна». Нина от него не отходила ни на минуту. Для лечения необходимо было принимать лекарства, повышающие иммунитет. Однако подобное невозможно для человека с донорской почкой. 26 октября сердце Леонида Филатова перестало биться.

Под занавес – несколько пародий Леонида Филатова, посвящённых той великой, неповторимой «Таганке», о которой и написана сия книга. И не то ценно, что они с неотразимым филатовским юмором, а то, что каждой строкой правдивы. Почти мистически правдивы…

Евгений Евтушенко

Мне говорил портовый грузчик Джо,/ Подпольный лидер левого движенья:/ «Я пльохо понимайт по-русски, Женья,/Но знаю, что Таганка – хорошо!»

Потягивая свой аперитив,/ Мне говорил знакомый мафиозо:/ «Таганка, Женья, это грандиозно!/ Мадонна, мне бы этот коллектив!..»

Душою ощущая ход времен,/ Забитая испанская крестьянка/ Сказала мне по-русски: «О, Таганка!/ Проклятый Франко, если бы не он…»

Звезда стриптиза, рыжая Эдит,/ Сказала, деловито сняв рейтузы:/ «Ты знаешь, Женя, наши профсоюзы/ Считают, что Таганка победит!..»

О том же, сохраняя должный пыл,/ Мне говорили косвенно и прямо – / Рабиндранат Тагор, и далай-лама,/ И шахиншах… фамилию забыл…

Поскольку это шло от естества/ И делалось отнюдь не для блезира – / Спасибо вам, простые люди мира,/ За ваши безыскусные слова!

Меня пытал главарь одной из хунт,/ Он бил меня под дых и улыбался:/ «Ну что, таганский выкормыш, попался?/ А ну положь блокнот и стань во фрунт!..»

Таганка, ты подумай, каково/ Мне в сорок лет играть со смертью в прятки!../ Но я смолчал. Я сдюжил. Все в порядке./ Они про вас не знают НИ-ЧЕ-ГО!

* * *

Роберт Рождественский

Может, это прозвучит резко,/ Может, это прозвучит дерзко./ Но в театры я хожу редко,/ А Таганку не люблю с детства.

Вспоминается такой казус,/ Вспоминается такой случай:/ Подхожу я как-то раз к кассе,/ Эдак скромно, как простой Слуцкий.

Говорю, преодолев робость, – / А народищу кругом – пропасть! – Мол, поскольку это я, Роберт,/ То нельзя ли получить пропуск?..

А кассир у них точь-в-точь робот,/ Смотрит так, что прямо дрожь сводит:/ «Ну и что с того, что ты – Роберт?/ Тут до черта вас таких ходит!»

Вот же, думаю себе, дурни! – / А в толпе уже глухой ропот! – / Да сейчас любой олень в тундре/ Объяснит вам, кто такой Роберт!

В мире нет еще такой стройки,/ В мире нет еще такой плавки,/ Чтоб я ей не посвятил строчки,/ Чтоб я ей не уделил главки!

Можно Лермонтова знать плохо,/ Можно Фета пролистать вкратце,/ Можно вовсе не читать Блока,/ Но… всему же есть предел, братцы!

…Но меня, чтоб я не стал драться,/ Проводили до дверей группой…/ Я Таганку не люблю, братцы./ Нехороший там народ, грубый.

* * *

Сергей Михалков

Один Фитиль, гуляя спозаранку,/ Увидел у метро какую-то Таганку/ И говорит: «Сестра,/ Куда как ты остра,/Занозиста не в меру!/ Слыхал, опять прихлопнули премьеру?/ Вот я… Могу воткнуть свечу,/ Кому хочу. Однако же молчу!../ А ты? – Фитиль Таганку поучает. – / Худа, бледна, всегда в загоне и всегда одна…»/ Таганка слушает и головой качает,/ Потом тихонько отвечает:/ «Фитиль, Фитиль, пошел ты на…»

Мораль сей басни такова:/ Таганка не всегда права./ Нельзя, когда стоишь с лауреатом,/ Браниться матом.

* * *

Андрей Вознесенский

Таганка, девочка,/ Пижонка, дрянь!../ Что ты наделала,/ Ты только глянь!..

О, Апокалипсис/ Всея Москвы…/ Толпа, оскалившись,/Крушит замки!..

Даешь билетики!../ А им в ответ:/ Билетов нетути!/ Физкульт-привет!..

Такое скопление людей я видел только трижды в жизни: во время студенческих волнений в Гринвич-Виллидж, на фресках Сикейроса и в фильмах Бондарчука.

Лоллобриджидочка,/ Чернявый бес,/ Вы были в джинсиках,/ А стали – без!..

Очкарик и свитере,/ Второй Кювье,/ О как вам свистнули/ По голове!..

Профессор с Запада,/ Заморский гость,/ Где ваши запонки,/ А также трость?..

Знаменитости стояли в очереди особняком. Банионис кричал: «Я – Гойя!» Ему не верили. Все знали, что Гойя – Я.

Кассирша в ботиках/ И в бигуди/ Вопит: о Господи,/ Не погуби!..

Ату, лабазники,/ Ату, рвачи!/ Как ваши блайзеры/ Трещат в ночи!..

Пусть мир за стеночкой/ Ревет в бреду!../ Сижу, застенчивый,/ В шестом ряду.

* * *

Белла Ахмадулина

О, вряд ли кто-нибудь предполагал,/ Что я, бродя в окрестностях Таганки,/ Однажды с праздным видом чужестранки/ Рискну войти в тот сирый балаган!..

Надменно и взыскующе шурша/ Программкой предстоящего миракля,/ Я села. Все затихло. И обмякла/ Моя высокомерная душа…

…Как заново рожденная на свет,/ Я шла к дверям. И тут явился некто,/ Чей лоб, на редкость чуждый интеллекта,/ Являл намек, что он – искусствовед.

Он закричал: «Должно быть, это сон!»/ (Когда б мы с ним вот так столкнулись лбами/ Не здесь, а в раздевалке N-ской бани,/ Он, верно, был бы меньше потрясен).

Он продолжал: «В Москве полным-полно,/ И даже свыше нужного, пожалуй,/ Иных театров. Есть Большой и Малый./ Есть МХАТ. Качели. Шашки. Домино»./

Я улыбнулась: «Вам не по плечу/ Представить жизнь вне покера и дерби,/ А мне, мой друг, за собственные деньги/ Угодно видеть все, что я хочу…»

Он пригрозил: «От взрослых до детей – / Любой поклонник данного театра/ Закончит век в приемной психиатра,/ Страдая от навязчивых идей!..»

Я рассмеялась: «Уж скорее вы – / Находка для Канатчиковой дачи,/ А впрочем, я желаю вам удачи,/ Которой вы не стоите, увы!..»

…Я шла домой, и бедное чело/ Точила мысль, похожая на ранку:/ Сойти с ума! Примчаться на Таганку!/ Пробиться в зал, где шумно и светло!..

Во тьме кулис, ликуя и скорбя,/ Узреть простых чудес чередованье!/ Прийти в восторг! Прийти в негодованье!/ Прийти домой! И там прийти в себя.

* * *

Расул Гамзатов

У нас в ауле есть такой обычай:/ Мужчина – что поделаешь, Восток! – / Приходит в дом избранницы с добычей,/ Способной вызвать в девушке восторг./ И если горец сватает горянку,/ Он знает, свадьбе попросту не быть,/ Покамест он билеты на Таганку/ Для милой не сумеет раздобыть.

Для этого нужны – коварство кобры,/ Злость барса и выносливость коня,/ А все это, к моей великой скорби,/ Из всех мужчин есть только у меня.

Печально, но под крышами аула/ Не родился еще такой орел,/ Который бы без помощи Расула/ Билеты на Таганку приобрел.

Мне вывернули душу наизнанку,/ Когда я раз приехал в Дагестан:/ «Расул, достань билеты на Таганку!/ Ты можешь все! Пожалуйста, достань!»

И, обращаясь к целому аулу,/ Я простонал, согнувшийся в дугу:/ «Хотите турпоездку в Гонолулу?/ Пожалуйста! А это – не могу».

* * *

И последнее, о той самой мистичности. Никогда не забуду, как мы однажды сидели с администратором Театра на Таганке Янкловичем в крохотном его кабинетике, предвкушая уже скорое и скромное застолье, потому что вот-вот должен был начаться спектакль. А после третьего звонка окошко администраторской попросту захлопывалось, и стучать в него было бесполезно. Тем более, что добровольные помощники администраторов (такая категория любителей-театралов существовала исключительно и только на «Таганке») к этому времени уже оттесняли всех страждущих попасть на спектакль. И вдруг слышим какую-то неестественную, непривычную даже для «Таганки» громкую и шумную возню за дверьми. Валерия как будто что-то подмыло встать и открыть дверь администраторской. На пороге стоял весь взмыленный и разъяренный великий Расул Гамзатов!

– Это безобразие! – кричал он. И, не заходя в комнату, начал перечислять свои заслуги.

– Я – член Верховного Совета СССР, председатель правления Союза писателей Дагестана, секретарь правления Союза писателей СССР и секретарь правления Союза писателей РСФСР! А эти сопляки на меня в драку полезли. Я сейчас, прямо от тебя, дорогой, Брежневу позвоню и пусть он наведет порядок в вашем бардачном театре!

Валера вмиг оценил всю опасность и сложность создавшейся ситуации: в его театре по существу хорошо намяли бока представителю высшей власти страны! У такого скандала могли быть совершенно непредсказуемые последствия. И Янклович сладкоголосо, витиевато стал ублажать, задабривать великого дагестанского поэта. О, как виртуозно Валерий Павлович это проделывал! Уже через пару минут успокоившийся Гамзатов согласил выпить чашку чая, а ещё через минуту мы уже чокались рюмками с коньяком. Гамзатову, разумеется, принесли четыре (как и требовал) билета на завтрашний день. Чтобы рассчитаться, он засунул руку в карман своей дубленки и вынул оттуда пригоршню двадцати пятирублевок! Ни разу в жизни до того я не видел ни такого количества таких денег, ни столь презрительного к ним отношения. Но Валерка наотрез отказался брать деньги у такого великого поэта, написавшего бессмертных «Журавлей». Меж тем Гамзатов норовил помимо платы за билеты, всучить моему дружбану ещё и взятку: четыре билета не тянули даже на чирик, а он не хотел брать сдачи с двадцатипятирублевой купюры. С восторгом я наблюдал всё это великолепное еврейско-кавказское состязательство, закончившееся вничью. Янклович быстро отправил гонца за новой бутылкой коньяка!

Валерий Павлович, слава Богу жив и не даст мне соврать…

Борис Хмельницкий

«Мы раньше играли в Чапаевых, Мересьевых, Робин Гудов. Дети должны расти на добре, а нынче они во что играют? Каждая передача на телевидении напичкана кровью, смертью, дьявольщиной в чистом виде. Поколение воспитывается на войне, ненависти и злобе». Борис Хмельницкий.

«Я не хочу обижать жителей столичных городов, но, на мой взгляд, дальневосточники, сибиряки более цельные натуры с сильнейшей природной закалкой. В городах люди мельчают, цивилизация накладывает на них разлагающий отпечаток. С дедом мы ходили и на медведя, и на кабана, и ловили руками рыбу. Красную икру солили бочками. До сих пор дух захватывает от огромных кедров, таежных птиц и зверей, от мощи Тихого океана. Стоит только выйти на его берег – забываешь все! Эта необъятная махина будоражит в тебе фантастические ощущения». Борис Хмельницкий.

«Для меня Борис Хмельницкий стал одной из самых значимых фигур-шестидесятников, которые прокладывали путь к свободе, ибо он и театр на Таганке как раз и стали выразителями лучших идей того времени». Марк Розовский.

«Это был уникальный человек, удивительно добрый и открытый. Он бесконечно любил людей, и его любили все. Он всегда находился в центре всех актерских компаний. С его уходом от нас ушла душа». Алла Демидова.

* * *

В Театре на Таганке всегда служили артисты, как бы помягче, поделикатнее выразиться, несколько отличительнее, экстравагантнее, что ли, своих коллег из других творческих коллективов столицы. К примеру, можно ли себе представить, чтобы, предположим, в МХАТ или в Малый каждый день, в любую погоду приходил на работу человек с густой, слегка поседевшей окладистой бородой и… босой? А на Таганке такой индивид был – жаль я запамятовал его фамилию. В самые лютые холода мужик тот ходил, шлепая босыми пятками по закованному во льды асфальту, а потом, к злости уборщиц, следил по закулисным лабиринтам.

Борис Алексеевич Хмельницкий тоже носил бороду иссиня-чёрного цвета. В этом определенно просматривался своего рода задиристый эпатаж, поскольку в советские времена артисты, как и военные, дипломаты, работники правовых структур и прочий государев люд не имели права просто носить бороды, за исключением особых случаев. Таким особым случаем, скажем, для служивых людей полагалось физическое увечье, для работников искусства – необходимость играть какой-нибудь острохарактерный или исторический персонаж. Все прочие бородачи считались жуткими нарушителями устоявшейся общественной нравственности. Советская система почему-то злостно не любила бородачей. При этом не давала себе труда даже вспоминать о том, что основоположники научного коммунизма Карл Маркс, Фридрих Энгельс и их лучший ученик Владимир Ульянов-Ленин тоже носили бороды!

Да, так вот у Борьки была просто-таки роскошная борода. К зрелым его годам она, конечно, капитально поседела, но роскошности своей ничуть не потеряла. А ещё он временами заикался. В раннем детстве любимый, но слегка чудаковытый, дедушка по матери принёс в дом петуха. Усадил его на шкаф. Под утро птица, движимая генетическим инстинктом, решила прокукарекать, но в темноте оскользнулась и упала на спящего мальчика. Тот жуткий испуг и стал причиной заикания, к чему мы ещё вернёмся. Пока что лишь заметим, что с подобным недостатком нельзя было даже мечтать об актёрской стезе. Однако Борис с юных лет бредил сценой и добился своего, о чём тоже будет сказано. Как и о том, что со временем Хмельницкий почти избавился от заикания. Лишь в редких случаях, и то вне сцены, съёмочной площадки мог раз-другой запнуться.

Ко мне Борька всегда относился более, чем прохладно. Да почти никак не относился. Хотя контактировали мы с ним достаточно часто. Борька всегда числился в активе театрального коллектива – либо в профсоюзной, либо в партийной организациях. Достаточно близко мы с ним сошлись лишь в начале девяностых, когда я стал постоянным бильярдным партнером телевизионного шоумена Якубовича. Вот Лёня и познакомил меня с известным всей Москве бильярдистом… Борисом Хмельницким. Может показаться странным, что раньше я подобной информацией об артисте не располагал. А всё объясняется просто. Хмельницкий «обувал лохов» на бильярде исключительно в Доме кинематографистов. На других столичных площадках – в ЦДРИ, в Доме литераторов, в Парке культуры – «не работал» принципиально. А в «пристанище киношников» я получил доступ лишь с тех пор, когда там заместителем директора стал мой сослуживец по Баку Виталий Пименов. Кстати, они с Хмельницким дружили семьями.

…Помню, как мы впервые сразились на зелёном сукне. От понятного волнения я быстро «слил» Борьке партию, и он с кисленькой такой миной заметил: «А Пименов говорил мне, что ты боец стоящий» – «Это потому, что я «прицел не поправил». Бэмби – театральная кликуха Хмельницкого – врубился мгновенно. Мы поднялись в ресторан, выпили, закусили и вновь вернулись к столу с зелёным сукном. Как и следовало ожидать, врождённый тремор моих рук исчез, и я очень прилично «вставил» Борьке, на языке бильярдистов «по самые помидорки». Он несказанно оживился: такой партнёр неожиданно свалился! Начал складывать шары «на интерес», и тут ему случился облом. Дело в том, что я с юности не играю на деньги. «Но почему?», – белугой завопил Боря. Пришлось рассказать…

После техникума я работал мастером лесокультур на станции Мехнат Узбекской ССР. Там впервые и взял в руки кий. Моим учителем стал бригадир Юрий Шулепов. У того хлопца явно имелся и врожденный педагогический дар такой мощности, который наблюдался разве что лишь у восточных гуру, сенсеев, Песталоцци, Ушинского и Макаренко. Обладатель семилетнего кишлачного образования, Юрка помнится, меня наставлял:

– Кий должен быть продолжением твоей руки. А геометрию стола и законы вращения шара надо знать лучше таблицы умножения, чтобы о них никогда не думать, действовать автоматом. Если бьёшь и хотя бы на йоту сомневаешься, что забьёшь – не забьёшь точно. Вера в победу, брат, всегда сильнее мастерства. Если оно у тебя, конечно, имеется.

Месяцев четыре или пять я тренировался в ленинской комнате сутками напролет. Потом, с благословения Шулепова, которого начал регулярно обыгрывать, поехал в райцентр Сыр-Дарью и довольно успешно стал сражаться с местными аборигенами на деньги. Они жутко возмущались невесть откуда появившимся мастером-раздевальщиком и, в конце концов, проучили меня на всю оставшуюся жизнь, за что я им бесконечно благодарен.

Однажды я, как всегда, пришёл в местную бильярдную к самому её открытию, чтобы размяться до прибытия основных соперников. Они почему-то запаздывали, зато появился какой-то безрукий старичок. И нахально так предложил мне погонять шары. Столь же нахально я его отбрил. Дескать, без «интереса» не играю, тем более – с безрукими. Дедок не обиделся на меня дурака, а вкрадчиво убедил сразиться «по пятерочке». И я согласился…

Такое бывает только в цирке. Одной правой рукой, без упора и без прицела мой случайный напарник закатывал теоретически не бьющиеся шары. У меня создавалось такое впечатление, что он их и не забивал вовсе, а передвигал по столу с помощью телекинеза. Короче, за полтора часа дедок «раздел» меня на всю мою наличность и на часы в придачу. Ссудив «пятериком» на обратную поездку в Мехнат, незлобно заметил:

– Никогда, сынок, не играй на деньги, иначе это тебя погубит. Ты норовишь отыгрываться, а такое – смерть для любого игрока.

– Вот с тех пор, Боренька, я никогда не играл на деньги. Даже со своим многолетним звёздным партнером Леонидом Якубовичем. А уж как он меня периодически к этому понуждает – словами то тебе не передать. Но я остаюсь кремнём.

Хмельницкий заметил, что всё это, мол, ерунда полная, но, как ни странно, больше ни разу не предлагал сражаться с ним «на интерес». Виделись мы часто. Не реже и застолье делили. Несколько раз Борис откликался и приходил на корпоративные праздники в тех организациях, где мне приходилось трудиться после увольнения в запас. Причём, что я особенно подчёркиваю, приходил безвозмездно. Единственное, что мог по-дружески попросить: еды и выпивки «сухим пайком». Общались мы всегда к обоюдному удовольствию. Конечно, он не помнил тех времён, когда я с ним решал в театре не одну общественную проблему. И мои таганковские триумфы не запечатлелись в его памяти, что тоже немудрено. По натуре своей Хмельницкий был все-таки гонористым малым, пофигистом приличным и советским бретёром в придачу. Но память по себе у тех людей, кто его знавал близко, оставил, в оконцовке, очень добрую и светлую.

… Он родился в городе Ворошилове (ныне Уссурийск). Отец служил офицером-кульпросветработником – командовал сначала солдатскими клубами, потом – домами офицеров в разных гарнизонах. Мама – Зинаида Ивановна – вынужденно занималась домашним хозяйством. У Бориса была сестра-погодок Луиза. В самом начале войны Хмельницкие отправили детей в таёжный посёлок, где жили отцовские родители дед Гриша и бабушка Ульяна. Так что первые жизненные впечатления Борьки связаны с бытом людей особых – чалдонов – сибирских переселенцев. Впоследствии он часто и с восхищением вспоминал о захватывающей жизни на природе, вдали от городов, где ощущалось хотя и отдаленное, но все же дыхание войны.

Отец воевал в Маньчжурии. Одно время был комендантом дворца последнего китайского императора Пуи. После войны майор Хмельницкий привез домой не шмотки и ковры, что делали все офицеры, а музыкальные инструменты. Он очень любил музыку, хотя сам не играл ни на чём, даже слуха не имел. Маму тоже музыка всегда приводила в восторг и трепет. Поэтому в доме всегда имелись рояль, гитара, аккордеон, баян, балалайки, домры. И детей всегда учили музыке. Когда семья переезжала в другой город, мама первым делом шла не на рынок, а искать детям учителя.

В 1945 году дети с родителями встретились и вместе продолжили скитальческую жизнь семьи военнослужащего. Но куда бы судьба Хмельницких не забрасывала, необходимый культурный минимум всегда им сопутствовал. Так что Борис и его сестра перепробовали занятия во всех кружках при домах офицеров: музыкальных, танцевальных, драматических. Последним Борис всегда отдавал предпочтение. Отец весьма скептически относился к увлечению сына, а мать не то, чтобы его одобряла, но как-то молчаливо сострадала. Меж тем, тоже понимала: блажь сына глупая. С его заиканием об артистической карьере следует забыть окончательно и бесповоротно. Хотя лечила сына неустанно и даже у известного профессора В.Деражне.

Когда отец служил в Киеве, судьба свела его с гремевшим на ту пору эстрадным артистом-менталистом (ясновидящим) Мессингом. Выступая с психологическими опытами в местном Доме офицеров, Вольф Григорьевич безнадёжно влюбился в Зинаиду Ивановну. Он не делал из своих чувств секрета перед её мужем и потому долгие годы благоволил им обоим и их детям. И вот он сумел вселить в юношу Бориса твёрдую уверенность в том, что если хочешь чего-то в жизни достичь – действуй всегда смело, решительно и успех придёт.

В 1961 году Борис Хмельницкий заканчивает Львовское музыкальное училище и получает специальность дирижера. Вдохновлённый молодой человек решает штурмовать ВГИК и, разумеется, безуспешно. Его отчисляют после первого же тура со слабо закамуфлированной формулировкой, которая легко прочитывалась: заикам тут не место. «Молодой человек, – сказал ему член приёмной комиссии, – заикающийся артист выглядит столь же нелепо, как хромой футболист». Бориса не убедила житейская мудрость театрального аксакала. Вместе с сестрой Луизой, твёрдо решившей помочь брату стать актёром, через справочное бюро они находят адрес Мессинга и заявляются к нему в гости. Вольф Григорьевич, не заглядывая в записные книжки, принялся обзванивать своих знакомцев из артистического мира. Итог тех тщаний ясновидящего – Хмельницкого зачисляют в Театральное училище имени Бориса Щукина на курс Бориса Захавы. Видать, Мессинг, которого всегда упрекали в корыстолюбивом и лживом разглагольствовании о своих необыкновенных способностях, применительно к Борису уж точно проявил завидное оракульство. Уже на третьем курсе Хмельницкого и Васильева приглашают выступать в Театре на Таганке. А после окончания училища обоих выпускников зачисляют в основной состав. Их дуэт (Хмельницкий – на аккордеоне, Васильев – на гитаре) украшал практически все первые спектакли «новой Таганки».

23 года кряду Борис Алексеевич будет работать в этом прославленном театре. Артиста не раз приглашали в другие столичные коллективы, но он оставался верен «Таганке». Там он сыграет в «Добром человеке из Сезуана» и в «Десяти днях, которые потрясли мир» по несколько ролей, Вершинина в «Трёх сёстрах», Маяковского в «Послушайте», Воланда в «Мастере и Маргарите», Разумихина в «Преступлении и наказании», Галилео в «Жизни Галилея», Крямина в «Пугачёве» и в ряде других спектаклях. Ещё активнее будет сниматься в кино. За 67 лет жизни сыграет в 68 фильмах – в год по картине, включая и младенческий возраст. Это много, с какой ни посмотри стороны. Хмельницкий действительно был замечательно востребован отечественным кинематографом. Среди наиболее примечательных его работ я бы отметил роли в таких лентах, как «Софья Перовская» – Николай Кибальчич; «Война и мир» – адъютант отца Пьера Безухова; «Вечер накануне Ивана Купала» – батрак Петро; «Красная палатка» – Вильери; «Князь Игорь» – князь Игорь Святославич; «Пой песню, поэт» – дядька Есенина; «Наперекор всему» – Никанор; «Стрелы Робин Гуда», «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго» – Робин Гуд; «Антарктическая повесть» – Дугин; «Дикая охота короля Стаха» – Ворона; «Человек меняет кожу» – Кристаллов; «Юность Петра», «В начале славных дел» – стрелец Кузьма Чёрмный; «Чёрный треугольник» – анархист Ритус; «Пароль – «Отель Регина» – Ларионов; «Чёрная стрела» – лорд Томас Грей; «Жизнь и бессмертие Сергея Лазо» – Попов; «В поисках капитана Гранта» – капитан Гарри Грант; «Этюды о Врубеле» – Семён Гайдук; «Караван смерти» – главарь; «Карьера Артуро Уи. Новая версия» – Xук; «На углу, у Патриарших-2» – Потоцкий; «Семейные тайны» – Ребров; «Сага древних булгар. Лествица Владимира Красное Солнышко» – Святослав Игоревич и шведский король Эрик; «Тюрьма особого назначения» – Коля Архангельский; «Одна любовь души моей» – Александр Поджио; «Тарас Бульба» – Бородатый (после смерти актёра его озвучил Н. Джигурда). Примечательно ведь то, что в доброй трети из перечисленных кинофильмов – это, как правило, главные или же очень заметные роли. Но, наверное, самое примечательное, даже не в их численности – в качестве. Редко кто из киноактёров, может повторить вослед Хмельницкому такое признание: «Я ни разу не «засветился» в плохом кино. Нет ни одного фильма с моим участием, где был бы сценарий никудышный, или сама идея в чём-то хромала. Я никогда не играл тупых, примитивных злодеев. Изо всех сил я их как бы романтизировал, всегда работая без акцента на насилие и подлость. Мои злодеи, преступники, убийцы, воры – это обычные, в принципе, люди, которых жизнь кинула в жестокие обстоятельства и в тех обстоятельствах они сломались. Я всегда был категорически против повального осуждения, против тотальной безысходности, против любой «чернухи». Потому как всегда понимал: в кино вообще всё не так, как в жизни. И очень часто то, чего в жизни обычно не бывает, в кино просто необходимо. Кино должно звать за собой добром, а не злом».

Хмельницкий и женщины – тема особая. И вовсе даже не в том смысле, который приходит на ум сразу при подобном словосочетании. Хотя, конечно, Борис и в исконном смысле пользовался необыкновенной популярностью у представительниц прекрасной половины человечества. Любил он многих, ещё больше его любили. Можно даже утверждать, что продолжительное время он представлял из себя самого крутого мачо на «Таганке». Всё в нём импонировало прекрасным дамам: весёлый нрав, неотразимый внешний вид, необыкновенное мужское обаяние – та самая маскулинность, по которой всегда сохнут все женщины.

Первой женой Бориса должна была стать Людмила Шляхтур. Читатель, наверняка, вспомнит её Верку-модистку, сыгранную в фильме «Место встречи изменить нельзя» и Наталью в сериале «Тени исчезают в полдень». Помолвку приурочили к двадцати пятилетию Бориса. На сие двойное торжество молодой жених пригласил весь личный состав «Таганки» во главе с Любимовым. Сначала гости тоскливо ходили в ожидании невесты вокруг накрытого стола. Потом присели за него и стали молча выпивать, закусывать. Борис сидел как на иголках. Но ничего предпринять не мог, тогда же мобильников не существовало. Через три с половиной часа, слегка уже навеселе, появляется невеста Люся Шляхтур. Повисает немая сцена, которую каким-то образом разрядил находчивый Любимов. Когда гости разошлись, Борис резко объяснился с Люсей. И больше они не встречались. Шляхтур в дальнейшем несколько раз выходила замуж, но все её браки оказывались скоротечными. Первым её супругом стал сын знаменитых Ивана Пырьева и Марины Ладыниной Андрей, вторым – режиссер Валерий Усков, третьим – какой-то ученый. И пошло, и поехало… В начале семидесятых она сменяет фамилию Шляхтур на Давыдову. Долго лечилась в психиатрической клинике. Вышла из неё и на следующий день покончила с собой.

Обжёгшись, что называется на молоке, Хмельницкий долгие годы (больше десяти лет) дул на воду. И женился в 36 лет, когда многие его сверстники из театрального мира успели уже по нескольку раз развестись. Зато и супругу он избрал себе по всем статьям уникальную. Ею стала старшая дочь известного певца Александра Вертинского – Марианна. Была она в те поры очень яркой, образованной, талантливой и необыкновенно женственной. В ней во всём чувствовалась та самая порода, которой нельзя научиться или в себе её воспитать. Или она есть, или её нет.

Они учились на одном курсе. И курс тот был особенным именно своим женским составом. Педагог Анатолий Иванович Борисов умел разыскивать и селекционировать девушек-самородков, истинных бриллиантов. Помимо Марианны, которая ещё на третьем курсе снялась в потрясающем фильме «Застава Ильича», там училась Инна Гулая. Актриса необыкновенного таланта. Сражала всех своей обнажённой откровенностью, искренностью. Чистота её и высокая нравственность всегда отсвечивала трагическим оттенком. И почти все фильмы у неё – с тем же трагическим оттенком. Да и жизнь в итоге увенчалась трагедийным финалом. Муж талантливый сценарист Геннадий Шпаликов повесился. Сама она тоже ушла из жизни добровольно.

Не менее трагично сложилась судьба однокурсницы Хмельницкой Валентины Малявиной. Та даже в заключении побывала. А ещё вместе с ним учились Наталья Селезнева, Эра Зиганыпина, Земфира Цахилова, Алла Музыка, Люба Корнева, Татьяна Грибкова, Флора Нерцессова, Галя Яцкина. Это я к тому, что у Бориса имелся широчайший выбор, головокружительный «дамский ассортимент», однако он втайне «сох» по Марианне. Без малейшей взаимности. Вокруг неё тогда толпами бродили весьма престижные поклонник и воздыхатели. Она их и предпочитала. Забегая наперёд, замечу: ещё ни один пишущий не сумел установить точного числа воздыхателей Вертинской старшей, с которыми она хоть немного, но сожительствовала. Пожалуй, что и сама она затруднится с тем учётом. В училище Марианна вела себя чрезвычайно свободно и демократично. Часто приглашала всех сокурсников к себе домой в роскошную квартиру дома № 12 по улице Горького. Семья Вертинских славился своей хлебосольностью. Там Борис впервые познакомился со своей будущей тёщей – Лидией Владимировной. Избранница великого певца обладала поразительной красотой и весёлым нравом. И парень ей очень понравился.

Однажды рассказала собравшимся, как сама познакомилась с Александром Николаевичем. В Харбине случайно зашла в клуб, где выступал Вертинский. И было ей тогда семнадцать. Из детского ещё любопытства присела к игральному рулеточному столу. Не успела опомниться, как все деньги проиграла. Даже мебель домашнюю заложила. Элементарно попала в лапы опытному крупье, тот и раскрутили её по полной. И что делать? Как домой возвращаться? Села в уголочке и горько заплакала. А Вертинский в это время пел на эстрадном подмостке. Заметил рыдающую, подошёл к ней в перерыве и спрашивает: «Вы от чего плачете, деточка?» Узнав, в чём дело, заплатил долг.

Борис в свою очередь рассказал Лидии Владимировне о том, как изучил практически весь репертуар Вертинского по пластинкам. Их отец привёз из Маньчжурии. Супруга певца тонким женским чутьём уловила, что парень «не ровно дышит» к её дочери, поэтому всегда просила: «Боренька, миленький мой, соблаговолите сопроводить Марианну домой на обратном пути». И Хмельницкий долгие годы исполнял те обязанности сопровождающего. Да попросту опекал рисковую девушку, регулярно отчитываясь перед её матерью. Марианна, в свою очередь, относилась к Борису, как к очень близкому, но всё же только другу. Делилась с ним всеми своими секретами. Более того, познакомила однажды со своим бывшим мужем архитектором Ильёй Былинкиным. Но – никаких любовных заморочек не допускала. Впервые они случились в 1976 году.

Хмельницкого долго не снимали в кино, а потом вдруг поступило сразу два предложения: в Ригу на фильм «Стрелы Робин Гуда» и в Одесскую студию на «Капитана Немо». Борис поехал в Одессу на пробы. Режиссер Василий Левин стал советоваться насчёт подбора актёров. Хмельницкий предложил однокурсниц Марианну Вертинскую, Зифу Цахилова и директора Таганки Николая Дупака. А сам уехал в Ригу. И там узнал, что вместо него будет играть Дворжецкий. Марианна при встрече принялась благодарить и одновременно сочувствовать Борису. Однако, он без тени огорчения заметил: «Да ладно, Маша, никаких проблем. Тем более, что Влад мой друг. А для тебя я всегда готов всё сделать». Вот тогда Вертинская впервые дала понять, что вовсе не прочь связать свою судьбу с таким замечательным человеком. И они направили свои стопы в загс. Свадьбу сыграли скромную – этакий междусобойчик для близких людей. Борис переехал на квартиру Марианны в доме по улице Чехова. Чуть позже ту квартиру удалось обменять на бОльшую. Театральная Москва, конечно, гудела: «Как, неужели этот вечный холостяк и гроза всех столичных актрис связал себя цепями Гименея? С кем же? Ах, с Вертинской… Ну тогда понятно».

Два актёра в одной квартире, да ещё и два популярных актёра – хуже чем два медведя в одной берлоге. Но на молодую супружескую пару эта аксиома не распространялась по одной простой причине, которая уже мельком мной обозначена в самом начале разговора на тему Хмельницкий и женщины. И тут вот, что хотелось бы заметить. Этот мужик мог любить женщин вовсе не так как мы все остальные. Он умел в них как бы растворяться. Его любовь никогда не была эгоистичной, частнособственнической. При лёгком и покладистом характере он вдобавок ещё и всегда испытывал удовольствие, когда оставалась довольной его подруга. И не только в телесных усладах. Приготовить еду, помыть посуду, даже кофе в постель жене подать – всё это Борька проделывал с вызовом, да простится мне сие утверждение, с киками-то щенячьим восторгом. А какие подарки Марианне подносил!

Через год после свадьбы Театр на Таганке поехал на гастроли в Париж. На банкете в советском посольстве Боря познакомился с экипажем нашего Ту-104. «Ребята, а отвезите, пожалуйста, на улицу Чехова моей Марианне вот этот букетик». И приносит внушительную охапку каких-то невиданных для Москвы заморских цветов, потратив на них половину командировочной валюты. Марианна полдня названивала знакомым и хвасталась «сумасшедшей выходкой моего Борьки». Вообще она испытывала несказанное удовольствие от всех мужних поступков. Особенно ей нравилось, как он умел привечать гостей. Всё делал сам: покупал продукты, готовил, сервировал, разносил гостям кушанье и выпивку, убирал за всеми. Каждый год они отдыхали в посёлке Солнечном, невдалеке от Алупки. И там Боря обеспечивал жене максимально комфортный отдых. «Марина всегда повторяла: «Он был у меня очень надёжным мужчиной. И тёплым. Он был всегда весёлым, одухотворённым и нежным. Мне было с ним всегда уютно, как никогда и ни с кем другим».

А потом у них родилась дочь. Вообще-то они оба ждали сына. Маша рожала в областном институте акушерства и гинекологии. А его директор Владимир Иванович Кулаков давно дружил с Борисом. И сообщил ему: сделали, мол, снимок – жди сына. Хмельницкий, коротая время, читал своего любимого Набокова. Вдруг звонит Володя: «Борька, поздравляю! У тебя родилась чудная дочурка!» – «То есть, как? Ты же говорил: мальчик будет!» – «Да мало ли чего я говорил. Ну и как ты её назовёшь?» Взгляд Хмельницкого скользнул по обложке книги «Дар» Набокова. Божий дар… «Дарьей будет», – выдохнул в трубку.

Спустя какое-то время они с Марианной уже разводились. Как и положено – через суд. Председательствующий дотошно расспрашивал: «Почему разводитесь? Кто виновник расставания? Может быть, кто-то из вас застукал другого в измене? С кем дочь останется?» И всё в таком роде. Отвечали оба, скрепя сердце. А у самих уже всё было договорено. Дарья остается с Борей. Вертинская с лёгкостью на то согласилась. Во-первых, она уже имела дочь Александру от брака с Былинкиным. Во-вторых, была уверена, что новорождённой лучше остаться с мужем и его родителями. Там девочку окружат заботой и вниманием, которого она лично дать малышке не сможет. В-третьих… А как вам, читатель, нравится «во-вторых»? Давайте будем откровенны. Чувство материнства – никогда не являлось для Вертинской определяющим. Она сама спустя годы в том с горечью признавалась. А мудрый и терпеливый Хмельницкий знал о том доподлинно. Поэтому и взвалил на себя многотрудные обязанности матери и отца в одном, что называется, флаконе. С радостью стирал пелёнки и распашонки, кормил дочь из соски, гулял с ней и баюкал её, как заправская мамаша. Говорил всем: «Воспитание Дарьи – моё самое большое везение по жизни и счастье». А дочь в свою очередь впоследствии признавалась: «Я провела с отцом 30 лет в абсолютном счастье».

После развода, на удивление всем окружающим, Борис и Марианна оставались близкими друзьями. Говорю же: он обладал каким-то особым подходом к женщинам. Ну кто бы ещё на его месте так рьяно, так по-рыцарски самоотверженно отстаивал покинувшую его супругу. Ведь люди не дураки – сразу дали верную оценку эгоистическому поступку Вертинской. Да что там рассусоливать: нормальная, вменяемая мать никогда не бросит грудничкового ребёнка. Однако Хмельницкий, аки лев защищал бывшую половину: «Она ни в чём не виновата. Во всё виновен я. Это я уговорил её оставить мне Машу». И лишь немногие знали правду: Вертинская почти с радостью отказалась от дочери.

Спустя несколько лет Хмельницкий вторично попробовал создать семью. Его избранницей стала профессиональный психокорректор и психоаналитик, а также радиоведущая «Радио Россия» Ирина Гончарова. Тот брак, увы, оказался крайне скоротечным, несмотря на рождение сына Алексея. Зная характер Бориса, могу смело утверждать, что он и с сыном бы поладил точно так же, как с дочерь. Однако, выйдя вторично замуж, Ирина поменяла сыну отчество, что явилось для актёра тяжелейшим, непоправимым ударом. Правда, за несколько месяцев до смерти, Хмельницкому всё же удалось душевно пообщаться с сыном Алексеем, ставшем к тому времени уже бизнесменом.

Заботливо и нежно растя дочь, Хмельницкий не прекращал заниматься творчеством. Его колоритную типажность заметили даже голливудские продюсеры. В начале 80-х сам Кирк Дуглас, так потрясающе сыгравший Спартака, пригласил Бориса в свою картину «Скалолаз». За одну из ролей в том фильме американский артист-долгожитель (ему сейчас 103 года!) пообещал Хмельницкому гонорар в миллион долларов США. Актеру так хотелось испытать себя в Голливуде, что даже согласился «всю зелень» отдать Госкино. Однако чиновники, поразмыслив, запретили Борису поездку в США. Как говорится, пришла беда – открывай ворота. Спустя какое-то время после «облома с Голливудом», Хмельницкий вынуждено расстался и с родной «Таганкой». Вот как об этом вспоминает его сестра Луиза: «Театр на Таганке Боря покинул в год рождения сына – в восемьдесят втором. Решение было осознанным и окончательным. Роль Воланда в легендарном спектакле «Мастер и Маргарита» Хмельницкий играл в очередь со Смеховым. В тот вечер на сцену должен был выйти Веня. И вдруг Любимов отдает распоряжение:

– Будет играть Бемби. Придут очень важные люди. Боря, переодевайся!

– Юрий Петрович, но так же нельзя, – возразил брат. – Это нехорошо по отношению к Вене.

– Значит, ты не будешь играть?

– Сегодня – нет.

– Ну, ладно, – не предвещавшим ничего хорошего тоном завершил разговор худрук.

Спектакль играл Смехов, а вскоре Любимов Борю с роли Воланда вообще снял. Безо всяких объяснений. За три дня брат стал совершенно седым. Какое-то время он ещё оставался в театре, а потом написал заявление об уходе. И Юрий Петрович, прежде так ценивший и любивший Хмельницкого, легко это заявление подмахнул.

Помню, мы с братом, Филатовым и Смеховым поехали в Омск с концертом. Сидим все за ужином, разговариваем, и я решаю узнать у Вени, что же произошло за кулисами, когда Боря отказался выходить на сцену. Сам-то Бобик никогда бы об этом не спросил. Смехов начинает излагать – спокойным, элегическим тоном:

– Петрович подошел к нам и, пожав плечами, сказал: «Значит, Бемби всё равно. А такие роли артист должен зубами выгрызать, по трупам идти!»

Борис вскакивает из-за стола и набрасывается на Смехова как разъяренный тигр:

– Это неправда! Любимов не мог так сказать!

Мне и Лене едва удалось их разнять. Проходит год, и Театр на Таганке приглашают на гастроли в Белград. С одним условием: Воланда должен играть Хмельницкий, которого в Югославии очень любят. Когда позвонили из театра, брат согласился. Предать зрителя ради своих амбиций – нет, это не про Борю. Спектакли имели огромный успех, белградская пресса восторженно писала о его Воланде, поклонники заваливали его цветами. В Москву труппа возвращалась поездом. Любимов позвал Борю к себе в купе:

– Бемби, зайди, поговорим.

Выпили по рюмке коньяку.

– Значит, так: приедем домой, будешь играть Воланда, – заявил Юрий Петрович.

– Никогда! – ответил Боря и спросил:– То, что я услышал от Смехова, – правда? Вы действительно сказали, что ради таких ролей, как Воланд, актёр должен идти по трупам?

Любимов подтвердил.

Мне брат потом сказал: «Я не имею права ни обижаться, ни осуждать Юрия Петровича. У него такая позиция. Но нет таких ролей, которые я стал бы выгрызать зубами. И по трупам тоже никогда ходить не буду. Выполни я тогда распоряжение Любимова – унизил бы Веню: смотри, какой я гениальный, а ты – ничто. Что бы ни случилось, на родителей и учителей не обижаются!» Любимова брат считал своим главным учителем в профессии и уважал до конца дней. А Смехов, мне кажется, поступок Бори даже не оценил.

В конце девяностых, в канун тридцати пятилетия «Таганки», Борис, уже давно покинувший театр, обратился с просьбой к управляющему делами Президента РФ Павлу Бородину: «А что если власти в связи с таким праздником подарят ведущим актерам «Таганки» машины? Не обеднеет наше государство?». Павел Павлович, относившийся к Хмельницкому с любовью, рассмеялся: «Думаю, нет». И тридцать актеров получили автомобили, но ни один не сказал Борису спасибо. Когда я попыталась с братом это обсудить, он запротестовал:

– Лузочка, я же не для благодарностей это делал! Потом с грусть добавил: «Но и не для того, чтобы в спину бросали камни…».

В 2001 году Борю представили к званию «Заслуженный артист Российской Федерации». Рассказывали, что когда указ лег на стол президента, Владимир Путин очень удивился: «Как, Борис Хмельницкий до сих пор не имеет звания?» – и велел внести его в список «народных». За спиной брата стали шептаться: «Ну конечно, с его-то связями!» – будто любимый всей страной актёр этого не заслужил.

Помню еще один эпизод, который меня потряс. Боря три месяца готовил гастрольный концерт памяти Высоцкого в Минске. Всё было на Хмельницком: составление программы, переговоры с артистами, аренда театра, поиски аппаратуры. Успех был огромный – зал аплодировал стоя. А за кулисами к Борису подошел родственник Высоцкого – самый что ни на есть близкий: «Борь, мне мало того, что ты уже заплатил». Брат отдал свои деньги – всё, что причитались ему как главному организатору, участнику и ведущему концерта. Когда родственник удалился, я только и смогла произнести: «Господи, как не стыдно!» – «Лузочка, не надо. Не стоит. Там, – он показал пальцем наверх, – разберутся. Если бы ты знала, какие удары я получаю чуть ли не каждый день. Дружбы в мире нет. Есть только любовь». Стало больно за брата до слез.

На съемках «Тараса Бульбы» он подвернул ногу. Уже знал, что у него рак, но скрывал. Никогда и никого не отягощал своими проблемами. Надо отдать Даше должное: она сделала все, чтобы спасти отца. Нашла телефон и договорилась о консультации с известным на весь мир урологом, доктором наук, профессором Дмитрием Пушкарем.

…На гражданской панихиде в Доме кино среди сотен пришедших проститься с Борисом Хмельницким я увидела группу бомжей. Они держались в стороне. Подошла: «Боря – мой брат. Спасибо, что пришли» – «А как же иначе? – сказал один. – Он же к нам как к людям относился. Идет гулять с собакой – в руках для нас пакет с едой. Остановится, поговорит. Лекарства приносил, одежду. Второго такого нет и не будет».

Леонид Ярмольник

«Мои родители живут в Америке. Я использую любую возможность, чтобы их проведать, хотя спокоен за их старость. Но сам уезжать никуда не собираюсь. При том, что за последние два десятка лет у меня было очень много заманчивых, по-настоящему комфортных предложений, связанных и с Америкой, и с Израилем. И наверняка за границей я не остался бы без работы, но… Наверное, по сути своей я невероятный патриот. Ну, просто не смогу жить где-то в другом месте. Потому что именно здесь моя земля, мои друзья, моя работа, моя семья, и все это ни на что не променяю. Я на самом деле люблю свою Родину, она мне нужна – поверьте, говорю это без пафоса, а совершенно искренне. И знаю, что и я ей нужен – тут есть много людей, которые от меня чего-то ждут: и как от артиста, и как от продюсера, и просто как от человека, а я со своей стороны знаю, что могу еще для них сделать что-то полезное. Вот это и есть моя самая главная привязка к той стране, в которой живу. Очевидно, я еврей только номинально, а на самом деле, по сути своей, наверное, больше русский, чем многие славяне, потому что, как ни странно, меня так воспитали – и родители, и друзья, и учителя в Щукинском училище».

Леонид Ярмольник.

* * *

Леонид Исаакович Ярмольник – большой, я бы даже взял на себя смелость сказать – очень увесистый кусок моей жизни, который я многажды, наверное, раз пятьдесят или сто, кто теперь сосчитает – осмысливал изустно и печатно. Однако сейчас проделываю это с особым удовольствием потому, что Лёня, как личность и даже как некий феномен удивительно соответствует или точнее будет: олицетворяет для меня всё то, что связано с моим прошлым и особенно с «Таганкой». Мы шапочно познакомились в самом конце семидесятых. Тогда я уже знал его по фильму «Сыщик» (знаменитая фраза его героя Гнуса стала с тех пор расхожей: «Да пошёл ты, козёл!»). Сыграв сына барона Мюнхгаузена, Ярмольник добился определённой известности в стране. Но она стала просто фантастической после его миниатюры «Цыплёнок табака». Сегодня этой кликухе – сорок лет и её люди помнят. Как бы вторичное наше знакомство имеет вполне конкретную дату. Это видно из моего дневника, с которого я и начну свой рассказ о Леониде Ярмольнике. «Таганке» он отдал 8 лет своей творческой жизни. Итак.

«9.03,92, понедельник.

Ко мне на работу приезжал Леонид Якубович. Основная цель его визита – извиниться за то, что подвёл нас. Он должен был вести аукцион на презентации женского номера журнала «Вестник ПВО», в котором я – главный редактор. Мы тиснули его фамилию в тысячах, расклеенных по Москве афиш, в буклетах, в пригласительных билетах для Дома кинематографистов. А он не пришёл, прислав вместо себя аукциониста-профессионала Арсена Лобанова. Тот, конечно, лихо «толкнул с молотка» два вертолёта, пятнадцать большегрузных автомобилей, двадцать кунгов и ещё кучу всякого «бэушного» военного имущества. Выручка наша составила более 3 миллионов рублей. Мы довольны. Но всё равно осадок остался хреновый, поскольку «барабанщик» Якубович оказался треплом. «Поймите меня правильно, – причитал он при встрече, – прямой эфир для меня – святое». Ну да, без году неделя на телевидении, а уже о святом. Правда, привёз бутылку водки, хоть и без закуси. Но всё равно это несколько меня смягчило и успокоило. Со своей стороны я тоже кое-что выставили. И уже на втором часу нашего общения я начал понимать: мужик-то он в принципе не плохой. Даром, что нахраписто балаболистый, из тех, кто впереди своего мнения редко кого пускает. Его «Поле чудес» меня ну никак не интересует, как и для него мои журнальные заморОчки – до лампОчки. Возможно, мы бы пообнимались спьяну, да так и разошлись, как в море корабли. Однако судьбе угодно было, чтобы уже при расставании Лёня невзначай обронил: «Поеду сейчас в бильярдную на Ленинградский проспект. Там мы с Владом Листьевым и Лёней Ярмольником договорились шарики покатать». Мне сразу вспомнилось удивление генерала Чарноты из кинофильма «Бег», когда он узнал о карточном увлечении прохвоста Корзухина. Нечто подобное испытал и я: «Леонид Аркадьевич, вы же только что пили водку и коньяк с мастером спорта по бильярду. Если – не с заслуженным мастером» – «Тогда я не понял, почему мы здесь сидим без водки. И заодно, почему ты ко мне на «вы»? Ведь пили же на брудершафт?»

Когда я садился в Лёнину белую «Волгу» по кличке «Машка», боковыми зрением и задней мыслью понял, почему ведущий «Поля чудес» уважил меня своим посещением. Его четыре колеса буквально вопили о необходимости хотя бы косметического ремонта. Весь кузов пестрел, как бабий сарафан в горошек, ржавыми кругляшами. «Аркадьич, помнишь, слова Козлевича насчёт «дать ремонт своему «Лорен-дитриху»? Твоя «Волга» его не просто требует – вопиёт» – «Ты озвучил моё сокровенное! А помочь можешь?» – «Да хрен его знает. Но попытка не пытка. «Правильно я говорю, товарищ Берия». Анекдоты – второй пункт, на котором мы в этот день сошлись. Якубович знает их несравненно меньше моего. Ведь я уже лет двадцать пять, как коллекционирую народные байки. Зато, как рассказчик, я не гожусь ему даже в денщики.

Бильярдная на Ленинградском проспекте, что в подвальном здании легкоатлетического комплекса, мне давно известна. Правда, захаживал я туда в последние годы весьма спорадически, если не сказать: от случая – к случаю. В дальнем углу Ярмольник с Листьевым уже мирно стучали по шарикам. Познакомились. Стали играть два на два: мы с Якубовичем против Лёньки с Владом. Естественно, я выиграл. Потому как мой партнёр держать кий то уже умеет, но до того, чтобы правильно им пользоваться ему ещё «как до Киева рачки». Так говорят мои земляки, имея в виду что-то чрезвычайно отдалённое, а то и даже трудно осуществимое. Игра у меня пошла ещё и потому, что был я изрядно разогретым. В таком состоянии врождённый тремор рук моих исчезает полностью. Ну и плюс ещё кураж мой подогревали три далеко не рядовых зрителя. Наверное, со стороны было видно, что я старался мужикам понравиться. Да, а всю нашу компанию «пас» Георгий Степанович Митасов – то ли местный заведующий, то ли просто знаменитость, перед которой мои новые знакомцы держали себя весьма корректно. Когда он взял кий в руки, я понял почему. Как любят говорить поляки: видно пана по холявам. Играл мужик блестяще. Само собой, я старался в компании не потеряться и, по-моему, мне это удалось.

10.12.93, пятница.

Вышел в свет 12 номер моего журнала «Вестник ПВО» – последний в этом нелёгком году. Останется ли моё славное детище на плаву в следующем году, одному Богу известно. Содержание 100-страничной книжки меня в целом удовлетворяет. Большинство материалов, конечно, для дела, но есть и для души. Один из них – наша беседа с Лёней Ярмольником.

«Аркадий Инин (признанный юморист, между прочим) так написал о моём герое: «Я пригляделся к Ярмольнику: глаза как глаза. Вот, может быть, нос – это, пожалуй, да, действительно… Но глаза? По-моему, такие глаза вполне могут быть у белоруса. А также у русского, у молдаванина, у эстонца. Хорошие глаза, небольшие, правда, но вполне разумные, разве что чуть печальные. Роль его может быть побольше, может – поменьше, может вовсе микроскопической, но в ней всегда очевиден характер. Яркий, определенный, увлекательный, полный пусть и отрицательного, но все равно чертовского обаяния! Да, пусть негодяй, пусть оболтус, пусть (чем как-то особенно любят одаривать Ярмольника режиссеры) даже придурок, а то и вовсе идиот. Но каким же надо быть умницей, чтобы убедительно сыграть идиота!»

Конечно, я извиняюсь за длинную цитату. Но вы, читатель, не поленитесь, ещё раз её прочтите и наверняка убедитесь: сложная, ой, не простая эта штучка – Ярмольник. Талантлив? Бесспорно. Обаятелен? Ну о чем речь? Умён? А кто бы сомневается? Удачлив? Человек редкого везения. Только любой современный популярный актёр, что у нас на слуху, обладает всеми этими качествами и свойствами ещё и поболее Ярмольника. В чём же его личная самость? Не зная разгадки, предлагаю догадку. Весь менталитет Леонида, вся его творческая сущность и артистическая подноготная, по-моему, удивительно отвечают нашему мятущемуся времени. Именно он сегодня – герой нашего времени. Его неполных сорок лет во многом соответствуют тем последним годам, которые мы прожили в застое, в перестройке, в постперестроечном бардаке. Не только в буквальном содержании – тут никто из нас не выпадает из рамок быстротекущего времени, но – главное – в каких-то неуловимых обертонах, которые и выделяют его из массы себе подобных. Одно слово – уникум. Но, чтобы окончательно не увязнуть в скользких материях умозрительных заключений, хватаюсь за спасительные ветви конкретных событий из биографии Леонида. А вам, читатель, судить.

Родился на Дальнем Востоке, где служил его отец-офицер командиром мотострелкового батальон. Затем поездил с батей по всему Советскому Союзу: Ленинград, Москва. Львов… Во всех школах учился легко, без напряжения, но и без усердия. Родители мечтали видеть его инженером. Каждый по отдельности учитель надеялся, что Леонид пойдет в направлении его конкретного предмета. Сам Лёня любил литературу, но поступил во Львовский институт радиоэлектроники. Честно признаётся: чтобы не загреметь в армию, изнанок которой успел насмотреться. Год там проучился, затем решил попытать актёрского счастья в Москве. Но поскольку аттестат его лежал в институте и на руки никто его не выдал бы, пришлось Лёне заново одолеть 13 экзаменов. Сдал экстерном, почти все на тройки (до сих пор у него хранятся два аттестата о среднем образовании). Вот с этим «троечным» аттестатом и поступил в Театральное училище имени Щукина. Преподаватель Юрий Васильевич Катин-Ярцев рассмотрел в парнишке серьёзные задатки. Первокурснику предоставили комнату в общежитии ГИТИСа – там студенты-«щукинцы» занимали один этаж. Тогда же Лёня и познакомились со второкурсником Сашей Абдуловым. Сдружились они на всю жизнь. Всё делили поровну: и пьянки-гулянки; и творческие проекты; и хулиганничали понемножку; и прогуливали занятия; и подрабатывали, как могли; и бутылки чемоданами сдавали, потому что 50 рублей, присылаемых родителями, категорически не хватало. И влюблялись, конечно же. Все было вперемешку.

После «Щуки» Ярмольника зачислили в Театр на Таганке. Работал там восемь лет. Сыграл ведущие роли в таких спектаклях, как «Десять дней, которые потрясли мир» Д. Рида (Керенский), «Мастер и Маргарита» М. Булгакова (Азазелло), «Павшие и живые», «Час пик» Е. Ставиньского. В числе самых первых, ещё советских артистов, Ярмольник ушёл в свободное, автономное плавание, став самостоятельным, суверенным, хозрасчетным предприятием. Он и по сию пору, когда вы читаете эти строки, не состоит ни в каких штатах – ни театральных, ни кинематографических. Он функционирует по ещё не очень привычному для нас, но, поверьте, очень прогрессивному принципу самофинансирования: что потопала, то полопал; как попахал, так и взял. Или – не взял. Такое тоже бывает. Может быть, поэтому подавляющее большинство его коллег по цеху руками и зубами вцепились в штатные расписания при театрах и студиях, существующих на жидких субсидиях. Какие скандалы из-за этого обстоятельства прогремели во многих творческих коллективах, в частности, в родной для Лёни «Таганке»! Лозунги везде произносятся громкие, красивые, а подоплека кругом простая, как дышло: люди не желают расставаться с кормушками, ещё при застое сооруженными и обустроенными. Ярмольник рискнул и сейчас, как писал все тот же Инин, пьёт шампанское. А что вы хотели – единица, личность! Причём, в таком жанре, где нехватки этих самых личностей отродясь не наблюдалось.

– Лёня, я тут немного рассказал военным читателям о тебе, однако жанр моих публикаций в журнале таков, что обязательно требует диалога с избранным героем. Поэтому прошу тебя поработать со мной в паре, как за биллиардным столом. В первом вопросе я, наверное, не буду оригинальным и спрошу: ты "линять" из России не собираешься, ведь твои родители уже живут в Америке?

– Вот уж точно, оригинальности в твоём вопросе, как в Москве порядка. Что ж, я тоже изощряться не стану. По многим причинам. Вот одна из них. Я занимаюсь такой профессией, которая для меня возможна только здесь, в СНГ. "Там" я не могу понять их, они – меня, Я не знаю, отчего они плачут, отчего смеются. Никто так не "скушает" моего цыпленка, как бывший советский народ. Это не в осуждение ему сказано, наоборот. Здесь, поверь, меня очень многое не устраивает – это разговор отдельный – там очень много мне по душе, нравится. Жить там можно, и красиво жить – работать нельзя. А какая мне жизнь без работы? Потому артистическую свою карьеру я закончу там, где её начал: в России. Ну а что касается родителей. Мишаня, мой отец – подполковник запаса. За свою службу он хлебнул столько, что нам с тобой и не снилось. Но оставшуюся жизнь он рисковал потратить на поиски, зачастую безуспешные, нужных лекарств. Там он хотя бы этих проблем не знает.

– Извини за некоторую некорректность вопроса. Однако по части, "что здесь не устраивает" я тоже, пожалуй, мог бы дать тебе фору, впрочем, как и большинство наших потенциальных читателей, не всегда регулярно получающих причитающееся им жалование. Так что ты уж лучше про Америку нам рассказывай. Бывал же там, видел всё своими грустными глазами.

– Ага, бывал я в этой слаборазвитой капстране. Забавная, признаюсь, держава. Американцы, как многие утверждают, чем-то похожи на нас. Действительно: у них – две ноги, две руки, два глаза, два уха, по носу на каждого, но… больше никаких сходств, сплошные отличия. Они как бы для другого и по-другому живут. К нам испытывают жуткое любопытство пополам с симпатией. Природу этих сложных чувств я понял, посмотрев несколько местных фильмов о нас. Оказывается, они все время ждали, что мы их рано или поздно завоюем. Вся наша страна для них – сплошная снежная Сибирь. В их картинах поэтому или медведи, или военные в шапках-ушанках бродят. Они, наверное, искренне полагали, что у нас 12 месяцев в году зима, остальное – лето. Очень обожают Горбачёва за то, что он избавил их от страха. Наши политические обозреватели типа Зорина внедрили мне в сознание мысль о том, что США успешно загнивают и там со дня на день созреет социалистическая революция. Может быть, поэтому в аэропорту Кеннеди (это примерно 15 наших Домодедово) я разменял 3 доллара. Думал: ну сейчас нищие, голодные и холодные американцы ломанутся ко мне, как те черепахи из зоопарка. Раздам все до цента, покажу интернационализм в действии. Не удалось даже увидеть тех бедолаг, хотя не исключаю, где-то попрятались по такому случаю. Дома спрашиваю политобозревателей: «Ребята, где вы раскапываете в США трущобы, бездомных, голодных?» Они отвечали с кагэбэшной многозначительностью: «Места надо знать, парень. А ты не в свои дела не суйся».

Америка вообще подарила мне множество потрясений. Вслед за Горьким, Маяковским, Ильфом и Петровым я бы мог из этих ошеломляющих впечатлений соорудить целую книжку. Зашёл как-то в магазин. Народу – толпа, я шестой посетитель. На прилавки гляжу и вдруг смекаю, что могу назвать штук шесть-семь продуктов. Остальных – сотни, тысячи – отродясь не видал, не знал. Во всем остальном США – страна как страна. Есть в мире места и получше. Я сейчас вот езжу, убеждаюсь – правда есть.

– А много ездишь?

– Да. После Америки побывал еще в нескольких загнивающих странах. Нам бы хоть немного так "погнить".

– Ну а в лучшее будущее нашей страны, нашего народа веришь?

– Конечно, верю. Я же безнадежный оптимист.

– Расскажи, кто формировал твоё творческое мировоззрение, кто учил тебя артистическому уму-разуму?

– Много хороших и разных преподавателей у меня было в театральном вузе. Я бесконечно благодарен Михаилу Ульянову, Александру Ширвиндту, Алексею Кузнецову. В Таганке тоже было у кого учиться: Алла Демидова, Валерий Золотухин, Владимир Высоцкий…

– О Владимире Высоцком тебя, небось, всегда просят рассказать?

– Разумеется. Я ведь четыре года бок о бок с ним проработал. Некоторые его роли перешли ко мне. Но, видишь ли, мне не нравится, когда немало людей ударились в экзальтированные воспоминания, в которых сами себя изображают чуть ли не закадычными друзьями Высоцкого. Я его другом не был, но научился у него многому.

– В таком случае поведай о своих друзьях. Чем руководствуешься при их выборе? Что ценишь, прежде всего, в дружбе?

– Друзья не помидоры, чтобы их выбирать по степени спелости и цене за килограмм. Мудрая жизнь как-то сама руководит мною в подборе друзей-товарищей. Я вроде в этом сложном деле как бы и не первая скрипка. Чаще всего через совместную работу я выходил на ту степень человеческих отношений, которые называются дружескими. Так было с Олегом Янковским, Александром Абдуловым, Мамукой Кикэлейшвили, Борисом Хмельницким, Леонидом Филатовым, Леонидом Якубовичем. Михаил Светлов справедливо утверждал, что дружба – понятие круглосуточное. Я бы добавил: и универсальное. Так что я всё в дружбе ценю. В ней нет мелочей, второстепенностей. Я за друга – в огонь и в воду, и он за меня, надеюсь, также.

– Что любишь читать, смотреть, слушать?

– В этом вопросе стараюсь быть как можно шире. Но предпочтение отдаю всё же литературе. Верно, потому, что лучше её знаю, нежели остальные виды искусства. Сейчас среди писателей, по-моему, на первом месте стоит Михаил Жванецкий. Живой классик. И этим все сказано.

– Жене Оксане и дочери Александре много внимания уделяешь?

– Гораздо меньше, чем мне бы хотелось. Но своих женщин я люблю больше всех на свете.

– Прости, Леня, за некоторую тщеславность, но я уже её как бы обозначил и как тут удержаться. Так вот у нас с тобой и с Лёней Якубовичем есть ещё одна и пламенная страсть – игра на бильярде. В связи с этим, вот что я спросить хотел. Когда сам гоняю шары, никто на меня внимания не обращает. Вдвоём или втроем играем – зевак вокруг полно. Ты, узнаваемый всюду человек, как относишься к своей огромной популярности?

– Не стану кочевряжиться, она меня не тяготит, хотя и не всегда получаю от неё одни приятности. Есть у славы и вторая сторона медали. Но жить можно, и на свою судьбу я не жалуюсь. Сам её себе выбирал, как и профессию.

– Последний традиционный вопрос о планах.

– Планов у меня если и не громадьё, то очень много. Кто хоть изредка посматривает телевизор, очень скоро убедится, что я не хвастаюсь. Снимаюсь сразу в нескольких кинокартинах отечественных и зарубежных. Есть грандиозная задумка с Якубовичем создать одно увлекательное предприятие.

– Пожалуйста, передай военным читателям свои пожелания.

– Научитесь, друзья, с достоинством воспринимать жизненные превратности. Старайтесь в своём деле стать настоящим профессионалом. Многие беды во всех сферах нашей жизни проистекают из-за того, что у нас мало настоящих, крепких профессионалов. И всегда умейте отвечать за свои поступки. Всего вам наилучшего! Ваш всегда – Леонид Ярмольник».

* * *

Эту же беседу вручил я Саше Ткачёву для публикации в «Красной звезде».

6.07.92, понедельник.

С утра за кофе читал «Владимир или Прерванный полёт» Марины Влади. И вдруг подумал о том, что Володя за восемь лет совместной жизни по-настоящему любил эту женщину года три – четыре. А потом совершенно к бабе охладел. Но дура-француженка восприняла его холодность, как половую слабость. Эта «колдунья подлая», как любит о ней отзываться Семён Владимирович, поинтересовалась бы насчёт половой потенции поэта и барда у Оксаны Афанасьевой, нынче жены Ярмольника. Мне об этом ещё предстоит написать в подробностях. Почему-то с тревогой подумал: я же оригинал рукописи «Босой души», правленой Семёном Высоцким, послал Юре Отёкину в Тихоокеанскую флотскую газету «Боевая вахта». Не приведи Господь, он её потеряет? Надо срочно позвонить дружку. Оригинал мне пригодится в будущем. А вдруг кто-то поставит под сомнение тот факт, что именно отец поэта и барда правил мою рукопись.

27.02.93, суббота.

Приготовился засесть за обзор откликов на собственные журнальные публикации. И тут позвонил Якубович. Ярмольник с Листьевым уже находятся в бильярдной на Ленинградском проспекте. Мне, стало быть, надо срочно подъехать к проходной Первого часового завода и там меня Лёня прихватит. Играли мы с Якубовичем против Ярмольника и Листьева. Выиграл, разумеется, я. Ребята, цокая языками, удивлялись моей кладке. Сами они, конечно, ещё приготовишки. Но молоды и у них, как говорится, всё спереди. Ярмола похвастался, что отцу его в штатах положили очень приличную пенсию, как фронтовику. Георгий Степанович Митасов судил наш «турнир». Играли мы «на сухо». До тех пор, покуда не уехали Листьев с Ярмольником. Якубович не боится ездить за рулём «с запахом». И мы втроём в каморке Митасова употребили столько, что я, грешен, отказался от услуг приятеля по доставке меня домой. До «четвероного друга» – кровати – добрался далеко за полночь. Какая там работа над цензурой, откликами! Ухайдакался!

Якубович рассказал анекдот. Мужик обращается к бармену: «У вас тут, на самом деле, девушки такие красивые или я уже напился?»

14.12.93, вторник.

Сегодня с утра долго общался с Владимиром Смирновым – помощником Гайдара по военным вопросам, у него на Старой площади. Поминутно стараясь душить собственные эмоции, пытался втолковать госчиновнику, какое это вселенское безобразие получится, если, к примеру, закроют мой профессиональный журнал «Вестник ПВО», но оставят бывший «Коммунист Вооружённых Сил». И, кажется, не зря размахивал перед Володей обнажёнными нервами. Он проникся моими ненавистью, негодованием и тревогой. Гвоздь в крышку гроба «КВСа» ещё не вбит. Но и молоток, и гвоздь уже лежат рядом с гробом.

Побывал на кафедре журналистики. Дружок Толя Гара мне торжественно заявил, что голосовал за коммунистов. Как там Бродский говорил: «Если Евтушенко против колхозов, то я – за». Так вот я после признания дружка искренне посожалел о том, что не отдал свой голос «Выбору России». Потом поехал в газету «Собеседник». Встретился с выдающимся современным фотографом (безо всякого преувеличения!) Валерой Плотниковым. Он мне подарил (безвозмездно!) фотографию юного Ярмольника. Отвёз снимок в «Красную звезду» Саше Ткачёву. В коридоре встретил Володю Житаренко. Он, оказывается, прочитал моё эссе про Горбачёва «Герострата ХХ века». Заметил, как всегда слегка заикаясь: «Очень ты дельно выпотрошил своего тёзку-под-длеца!» – «А Саша Ткачёв сказал, что у меня аналитики маловато» – «Зато хорошей злости много. И потому с интересом читается. Правда, «Красная звезда» такой материал никогда не опубликует. Это тебе учитель говорит». С курсантских времён я всегда называю Михалыча своим учителем. Ещё работая в отделе комсомольской жизни окружной газеты Прикарпатского военного округа «Слава родины» он печатал мои примитивные заметки, вытягивая некоторые даже для «Красной звезды».

14.01.94, пятница.

В прошлую среду «Красная звезда» опубликовала моё интервью с Лёней Ярмольником «Режиссёр одарил меня ролями негодяев, а жизнь – друзьями и любовью». Трусливый Саня Ткачёв поставил мой псевдоним – Михаил Пташник. Но снимок Ярмолы – чудный: сидит как узбек с двумя собственными скотч-терьерами. И все тридцать два зуба «выпилил» в улыбке!

10.02.94, четверг.

Сегодня играли на бильярде в украинском посольстве. Мой друг военный атташе Украины в России полковник Коля Назарюк – с Лёней Ярмольником, я – с Якубовичем. Естественно, выиграл я. У «цыплёнка-табака» к военному атташе есть конкретное дело. Двухкомнатная квартира его родителей «зависла» во Львове. Как её теперь оприходовать в долларовом эквиваленте – задача, которую должен помочь решить «пан полковнык». Мне ничего не остаётся, как помалкивать. Хотя прекрасно знаю: ничего у Назарюка с Ярмольником не получится. Для буйно помешанных на «нэзалэжности» львовских отморозков москаль, да вдобавок ещё и еврей – это же великолепный повод потешить больное, свихнутое бандеровское самолюбие. Так что с хатой придётся распрощаться навсегда процентов на 99. Даже при том, что Лёня собирается ради этой операции взять себе украинское гражданство.

Ярмольник рассказал потрясающую историю, которая, если вдуматься, возможна только в нашей стране. Как-то ехал он по Тверской в сторону Кремля. Перед Центральным телеграфом есть поворот налево. Но Лёня, не доехав до прерывистой линии, пересёк двойную. Естественно гаишник его тут же и тормознул. Понимая, что правила нарушены, Лёня без разговоров вынул 25-рублевую купюру и протянул блюстителю порядка. Увидев банкноту, тот заорал нечеловеческим голосом:

– Это ты, клоун, мне, офицеру, предлагаешь сраный четвертак?!

Его оскорбила мизерная сумма взятки на фоне случившегося нарушения. Такой логикой может руководствоваться только отечественный гаишник!

Якубович сегодня признался мне, что будет разводиться со своей женой Галкой. Просил пока ничего не говорить Ярмоле. Тот, дескать, скажет жене Ксюше и пойдёт молва по Москве. Как будто, если не скажет, молва будет топтаться на месте. В тоне дружка я уловил нотки сингальского изречения: даже тень жены, с которой хочешь развестись, кажется безобразной.

Кенарь Кеша недовольно рокочет, призывая меня отправляться к четвероногому другу кровати. Последую птичьему совету.

17.02.94, четверг.

Сегодня мы с Ярмольником выиграли у Якубовича с Назарюком всухую. Военный атташе в расстроенных чувствах констатировал: «Во, бля, я за его квартиру хлопочу, а он меня бьет, понимаешь». Пробовал уговорить Ярмолу плюнуть на ту львовскую жилплощадь – всё равно ничегошеньки не получится. «Да я бы с удовольствием давно умыл руки, но для бати львовская хата – 37 квадратных метров – символ того, что он получил от советской власти. Но ты прав, наверное. Отдам отцу 15 тысяч баксов и скажу, что получил их от продажи квартиры».

Потом мы все вместе поехали в Дом кинематографистов. Там Аркадьич взялся сражаться на бильярде с Борей Хмельницким. Мне нравится смелость усатого, но соревноваться с Борей, который никогда в жизни «на сухо» не играет, а только «на бабки», – это, конечно, самоубийство. Которое на наших глазах и случилось. Лёня «слил» Боре всухую. Плакали горючими слезами 100 баксов «барабанщика всея Руси».

Посидели потом немножко в ресторане. К нам присоединился Виталик Пименов – заместитель директора Юлия Гусмана, мой сослуживец по бакинской газете «На страже». С Ярмольником у него какие-то дела – я не интересовался. Десятки, сотни людей, похоже, завязаны на пробивном «цыплёнке табака». Даже немножечко завидую его активности и востребованности.

7.05.94, суббота.

А вчера Якубович, украинский военный атташе полковник Назарюк и я наконец-то съездили на дачу Ярмольника. Не обошлось без приключений. Лёня забыл отключить противоугонное устройство, и в десяти метрах за МКАДом его джип заглох. Пока связывались с фирмой через пейджер, пока разблокировали электронику, – потеряли добрый час. Ярмольники нас уже заждались.

От Аркадьича я был наслышан давно и много про жильё его тёзки-цыплёнка. И вот увидел. Это не дача, а дом для круглогодичного проживания за городом. Собственно, даже два дома. Побольше – жилище для семьи, поменьше – помещение для охраны. Оба строения великолепно отделаны по западным образцам и западными же материалами. На уровне второго этажа на специальных подпорках пристроена просто-таки шикарная просторная бильярдная, где мы, по существу, провели весь вечер. Там же – великолепный бар с таким количеством всяких напитков, что даст фору иным столичным питейным заведениям для «новых русских».

Бильярдный стол Лёне устанавливал сам Георгий Степанович Митасов. Сукно – супер из Голландии, шары из слоновой кости, кии ценой не менее 500 долларов за штуку. Играли на интерес, который «натурой» – спиртным – обеспечивал Ярмольник. Пришлось выйти победителем, потому как выпивали проигравшие. В свободное от игры время я играл с маленькой Александрой. Жена Лёни, Ксюша, приготовила отличный ужин. (Вторая супруга. Первая – Ленка Конева, внучка того самого Маршала Советского Союза). Трапезничали мы на кухне, которая тоже меня впечатлила размерами и обстановкой. Впрочем, у Лени впечатляет и баня, и все остальные, в высшей степени функциональные помещения. В гостиной стоит огромной величины японский телевизор. «Ящика» подобных размеров я ещё никогда не видел. На нём Ярмольник показывал мне свою только что записанную телепередачу «Эль-клуб». Спрашивал: «Ну, скажи, не лучше ли моя передача, чем Лёнькино заросшее сорняками «Поле»? – «Ярмола, – сказал я, находясь ещё в твёрдом уме и в нерасплавленной винными парами памяти, – если ребёнка спрашивают, кого он больше любит: отца или мать, то как честный человек он должен признаться, что больше всего любит мороженное» – «Ай-да полковник, ай-да маладца! Не зря ты столько лет ошивался в нашей «Таганке»!»

Этим 1994-м годом дружбан мой очень доволен. Приобрёл 4-комнатную квартиру на Котельнической набережной, купил мерседес, родителей с сестрой Людой хорошо пристроил в США. Теперь важно без потерь проскочить чёрную полосу, которая «не заставит в этой стране себя ждать». Сказал: «в этой», а не в нашей. Тут даже не оговорка по Фрейду – нацеленность ментальная: жить за рубежом. Но что ждёт того же Ярмольника в Америке? Демонстрирование собой: чайника, утюга, цыплёнка? А в России он всё-таки большая фигура артистического мира. И если уж быть честным до конца, то ещё и не вполне реализованная фигура. Давно наблюдая за Ярмольником, вижу, что он намного глубже, цельнее и мудрее Якубовича, не смотря даже на то, что ко мне относится хуже, чем «барабанщик».

В том же разговоре Ярмола случайно узнал, что у меня нет современного телевизора, и смотрю я цветной куб «Рубин» – ровесник трёхлинейки Мосина образца 1891 года. Дал мне Лёня координаты какой-то фирмы ТВТ, для которой на телевидении сам сейчас рекламирует телевизоры. Весьма оригинальный способ приобретения аппарата. С подобными вариантами мне ещё встречаться не приходилось. Сейчас беру телевизор за 610 тысяч рублей, а ровно через год деньги мне за него полностью возвращаются. Надо попробовать. Не будет же Лёня меня надувать. Словом, вечер мы провели чудный, несмотря на то, что перепили все сильно.

На обратной дороге в Москву нас остановили гаишники. Один из них засунул морду своего лица в салон джипа и чуть не потерял сознание от нашего роскошного амбре. Но Якубович упал на колени (буквально!) и честно рассказал служивым, где мы были и что делали. Капитан сел за руль джипа, а его напарник ехал впереди нас с работающей мигалкой. В столицу мы прибыли далеко за полночь. Капитан сказал: «Леонид Аркадьевич, вы зря так рискуете. А ну бы не на нас Валерой напоролись и что тогда?» Лёня обнял служивого и расцеловал. А мне пришлось заночевать в гостинице при украинском посольстве. От жены, конечно, влетело, но за всякое удовольствие, известно, надо платить и я заплатил натурально и фигурально. То есть – очередным скандалом.

Самое интересное, что друг-хохол даже не подумал меня пригласить к себе домой. Но ещё хуже, что и утром ко мне не наведался. Как говорят у нас на Украине: не дай Бог из Ивана – пана.

* * *

Новый анекдот от Ярмольника. Брежнев спрашивает Суслова: «А почему это у нас нет фильмов-ужасов, как, к примеру, на Западе?» – «Потому, Леонид Ильич, что при социализме нет и не может быть в жизни никаких кошмарных ситуаций в принципе» – «То есть, это как же нет? – переспросил Леонид Ильич. – А предположим, коммунист потерял партбилет?».

27.05.94, пятница.

Вчера участвовал в довольно-таки ответственном мероприятии. Якубович попросил меня организовать для Дома литераторов хороший подарок от военных. Как-никак главному пристанищу писателей – соли земли русской – исполняется 60 лет. Разумеется, я приложил максимум усилий и через своих приятелей раздобыл великолепный плексигласовый макет современного истребителя на шикарной подставке с электроподсветкой. Вели вечер Якубович и Арканов. Среди выступающих-поздравляющих были: Бакланов, Михалков-старший, Солоухин, Прут, Талызина, Толкунова, Моргунова, Брунов, Гусман, Мережко, Инин, Бэлза, Мирошниченко, Владислав Пьявко из Большого театра. Леня Ярмольник вручил писателям такой же телевизор ТВТ, какой при его помощи и я приобрел. Мне дали слово вслед за Мережко. Не стал я растекаться мыслью по древу. Сказал, что все положенные слова по такому случаю – в этой папке. От себя же могу добавить, что эта игрушка-самолёт не позволит никакому Русту сесть ни в одном из залов Центрального дома литераторов. Ярмольник с Якубовичем потом заметили, что я сильно волновался. Ещё бы не волноваться! У меня же, в отличие от них, никакого навыка подобных публичных общений, да ещё и на таком звёздном уровне. Остался в ЦДЛе на небольшой фуршет. Ко мне подошёл Михаил Глузский и сказал, что мое выступление было самым кратким, а потому самым толковым. Жаль, что мои друзья ЛЯ-ЛЯ не слышали этих слов. Кстати, они оба впервые увидел меня без роскошной бороды, которую я проносил два с лишним годна. Были весьма удивлены. Когда ЛЯ-ЛЯ уехали, мы с Глузскими душевно приняли на грудь и пошли через Тверской бульвар к метро. Наговорились всласть. Об этом артисте я всенепременно напишу. Кроме того, что он профессионал крепкий, так ещё и человек замечательный. Никогда не забуду, как он мне подсобил во время презентации «Вестника ПВО».

14.08.94, воскресенье.

В газете «Подмосковье» вышла моя беседа с «цыплёнком-табака» Ярмольником. А вчера я, без преувеличения, украсил своим откликом «Независимую газету». Пусть простится мне это самолюбование хотя бы потому, что очень редко к нему прибегаю. Бывший министр финансов Борис Фёдоров тоже дал славный отлуп беспардонству Стуруа. И всё-таки мой кунштюк лучше.

15.08.94, понедельник.

Разговаривал по телефону с Леонидом Васильевичем Колпаковым, заместителем главного редактора газеты «Век». Хороший мужик: умный, весёлый, а, главное деловой: с удовольствием согласился взять у меня материал про моих друзей ЛЯ-ЛЯ (Якубовича и Ярмольника).

19.08.94, пятница.

«Новая ежедневная газета» дала моё интервью с Ярмольником на полполосы: «Я столько раз прикидывался чайником». Читая собственную публикацию, вспомнил анекдот. «1-я задача: Дано – пустой чайник, кран, плита. Как вскипятить чайник? Физик: «Налить в чайник воду, поставить на плиту». Математик: «Налить в чайник воду, поставить на плиту». 2-я задача: Дано – полный чайник, кран, плита. Как вскипятить чайник? Физик: «Поставить чайник на плиту». Математик: «Вылить воду из чайника. Таким образом, задача сводится к предыдущей».

Надо будет позвонить Лёне и рассказать этот анекдот. Он же их, про чайники, коллекционирует.

2.03.95, четверг.

Вчера убили Влада Листьева. Второй день (я даже не знаю, как об этом писать), но телевидение (ОРТ) то ли скорбит, то ли широко и масштабно отмечает смерть своего Генерального директора. Все в каком-то шоке, в диком ступоре. Иначе бы такой нелепости не допустили. Ведь и завтра, и послезавтра, и до конца недели обещают скорбеть на весь мир по поводу этой действительно ужасной и всех потрясшей смерти. Вот я сижу и думаю: ну, а если, тьфу-тьфу, не приведи, конечно, Господь, но если завтра вдруг убьют президента Ельцина (а это многие давно хотели бы осуществить), тогда что, месяц держать на телевидении его портрет и стенать, рвать на себе волосы с еврейскими надрывом и клинической заполошностью?

Грешен, определённо кощунственные соображения роятся у меня в голове. Не могу отделаться от мысли, что мы всегда и во всем, даже в оценке смерти человеческой, не знаем меры. Мы – люди крайностей. И потому даже собственные добродетели умеем доводить до пороков. Желаем всегда, чтобы было, как лучше, а получаем всегда хуже, чем уже было. Какие такие цели преследуют хозяева ОРТ, круглосуточно демонстрируя молчащий экран с портретом убиенного телевизионного деятеля? Никто ничего вразумительного на сей счёт не скажет. А ведь ещё древний китайский философ Хань Фэй предупреждал: «Если смотреть с напряжением, глаза не увидят ясно; если слишком вслушиваться, уши не услышат отчётливо; если чрезмерно размышлять и обдумывать, в знаниях появляется хаос». Кому-то очень выгодно держать всю страну в постоянном хаосе.

Вчера впервые поехал на собственной служебной машине в Шереметьево встречать Якубовича и Ярмольника. За несколько сот метров до метро «Войковская», уазик заглох. Солдатик пыхтел, потел, но так и не завёл свой примус. Пришлось дойти до станции, упросить дежурного дать возможность воспользоваться телефоном. Слава Богу, Юра Широченко оказался на месте. Друг от Бога и Войск ПВО понял меня с полуслова: «Стой у входа в метро. Машина будет через двадцать минут». В аэропорт я успел вовремя. Первым по трапу спустился Лёня Ярмольник. Уткнулся в мою шинель лицом и рыдал несколько минут. И я даже растерялся. Только поглаживал рукой по его густым, растрепанным волосам. Потом появились его жена Ксюша, Марго – директор Лёни, Артем – сын Якубовича. Последним из самолета вылез, почти что выполз Аркадьич. Пожалуй, я никогда не видел его таким пьяным. Он не произнёс ни единого слова и только шатался из стороны в сторону. Когда Ярмольник пришёл в себя, мы быстро загрузили все вещи в две машины и поехали в Москву. Спустя три часа оба Леонида были на гражданской панихиде, которую я дома смотрел по телевизору. Грозно гремел и скорбел Ельцин, увольнял кого-то там, негодовал, просил у кого-то там прощения. Всё это, лицемерно, концертно, натужно и, в конце концов, глупо. Хотя кто знает, как оно должно быть на самом деле? И первый незнайка – наш разлюбезной президент – самодур и далеко не умный человек. Иной раз, слушая его, мне становится стыдно за себя, за страну и за президента как первое лицо государства.

Сегодня меня на службе все расспрашивали о Владе, зная, что я был с ним близко знаком. Что я мог сказать? Скорее всего, парня грохнули за деньги, причем за деньги очень крупные. У многих нынче эта версия на устах, но так точно, как наш общий с Листьевым друг Арсен Лобанов, её ещё никто не сформулировал. А он мне вчера по телефону заметил: «Беда Влада была в том, что щепетильным в денежных расчетах он никогда не слыл».

14.03.95, вторник.

Позвонил Якубович и предложил «увлекательный план действий», который разом перечеркнул мои намерения закончить эссе о Великой Победе. «Дельные соображения» шоумена в первой своей половине не отличались яркой новизной: «Давай встретимся у хохла. Поиграем, попьём коньячку, а затем поедем в театр «Летучая мышь». Прибыл я первым. Назарюк играл со своим коллегой Георгием, фамилию которого я забыл, потому что и не знал её. Туповатый малый, зато чрезвычайно себе на уме. Он искренне полагает, что со временем сумеет занять место Коли. Наивный. Хотя с другой стороны на моей родине сейчас такие времена, когда кухаркам впору занимать генеральские должности. Коньяк «Метаксу» мы запивали водкой «Привет», а то и другое закусывали солёными орешками. Завтра все четверо будем искренне дивиться тем, что у всех болит голова.

Якубович, не задумываясь, пообещал мне, что элементарно устроит Наташку по выпуску из училища в коллектив Славы Зайцева. Вот эта лёгкость посула меня и настораживает. Дал пригласительный билет на премьеру фильма «Московские каникулы». Продюсер – Лёня Ярмольник, в главной роли – Лёня Ярмольник, режиссёр – его старшая подруга Алла Сурикова. Лёня Якубович играет роль милиционера. Фабула: богатая итальянка Лучана Фаррини прилетает на историческую родину своей русской бабушки. Исполняя её завещание, она везёт в самолете умершую собаку, чтобы похоронить её на российской земле. Работники аэропорта, не зная об этом и думая, что собака умерла в полёте, подменяют её первым попавшимся живым псом. В аэропорту "Шереметьево-2" Лучана знакомится с обаятельным москвичом, «частником» Гришей, который привозит иностранку с собакой к себе домой. Лучана, пытаясь разобраться, куда делось тело её бывшей собаки, попадает в разные комические ситуации, сталкиваясь с оборотной стороной российской действительности: с преступниками, алкоголиками, аферистами и милицией. Влюбляется в собаку, которой дала имя Сюрприз, и в Гришу. Гриша и Лучана чувствуют, что становятся близки друг другу. Восстановив с помощью Маурицио свой "утерянный" итальянский паспорт, Лучана хочет вернуться в Италию, но в самолете встречает… Гришу и Сюрприза. И – немножко секса.

Ярмола в гриме откровенно «косит» под Джона Леннона. Из Лёни любовник, как из меня балерун. Но это мои предварительные, так сказать, гипотетические сомнении. А ковёр, точнее – экран покажет.

16.03.95, четверг.

Ходил с дочерью Наташкой на премьеру фильма «Московские каникулы» в центральный Дом кинематографистов. С Ярмолой пообщались почти на бегу: «Ты деньги за телевизор взял?» – «Какие деньги, за какой телевизор?» – «Ну как же – ты и мой охранник в прошлом году брали телевизор в фирме ТВТ. Прошёл ровно год. Можешь поехать и забрать стоимость телевизора». Надо же! Откровенно говоря, я действительно забыл о том, что в прошлом году по совету Ярмольника ездил куда-то в район Черкизовского рынка и взял телевизор, который «по ящику рекламировал» Леонид Исаакович. И хоть помнил он больше о своём охраннике, а обо мне во вторую очередь, но всё равно я был тронут. Смахнув скупую мужскую слезу, попросил: «Лёня, разреши с тобой сфотографироваться. Для истории. Век не забуду твоего благодеяния!» Посмеялись, разошлись. У Ярмолы – пар из того места, где спина кончает своё благородное название. Ещё бы: организовать просмотр премьерного фильма в Доме кино, – это вам не фунт изюму и не шубу в трусы заправить.

Прохаживались с Якубовичем по фойе Дома кино. Он живописал передо мной нашу будущую поездку в Чечню. Мне она нужна чуть больше, разумеется, чем рыбе зонтик, но как откажешь «выдающемуся шоумену современности», регулярно изнывающему от безделья. Потому что если бы у человека было серьёзное занятие, он бы не стал маяться дурью. А может мужик именно таким образом себя встряхивает, чтобы совсем уж не закиснуть? Хрен его знает этих шоуменов. Во всяком случае, это и про него написал Игорь Губерман: «Творимое с умом и не шутя/ безделье освежает наши души;/ с утра я лодырь, вечером – лентяй,/ и только в промежутке бью баклуши». Вот Лёне Ярмольнику некогда дурью маяться. Он пашет, как Папа Карло, крутится, как белка в колесе, трудится по 12–13 часов в сутки.

Звонил Виктор Ильич Шварц – хозяин газеты «Частная жизнь», в которой идёт мой материал о Лёне Ярмольнике. Просил «добавить немного Листьева». «Граммов триста-четыреста Влада тебя устроит?» Реготал совершенно искренне. А про Плисецкую помалкивал. Знать, ещё не прочитал.

1.04.95, суббота.

Якубович рассказал: «Вчера мы с Борисом Бруновым заседали в Московском городском правлении Фонда мира. На трибуну вышла громадная бабища. Брунов шепчет мне на ухо: «Лень, посмотри, какой бабец за мир». А в перерыве разговариваю с Мариной. Подходит журналист из «Московского комсомольца»: «Это ваша новая жена?» – «У меня нет жены, – отвечаю. – Я живу с Ярмольником. Лёнька замечательно готовит, а Макар приезжает к нам белье стирать. Готовить Макаревич ведь вообще не умеет, это он только передачу вести горазд, а сам даже яичницы поджарить не может. Но белье стирает неплохо. А Пельш – наш приемный сын, он потом гладит после Макара. Первого апреля мы никого разыгрывать не будем. Мы с Лёней и так шутим круглый год. Пусть в этот день за нас другие потрудятся. Мы отдохнем». Всю эту хрень я от балды спорол, а журналист напечатал в «Московском комсомольце». Не газета, а помойка».

15.05.95, понедельник.

В «Частной жизни» вышло моё интервью с «цыплёнком-табака», сделанное, в основном на базе материала, что печатался в «Красной звезде». Тогда никаких претензий у артиста к нему не наблюдалось. Однако хозяин газеты Виктор Шварц насел на меня и потребовал «кое-что изменить, кое-что обновить, кое-что добавить». Он вообще мастер из пустяков сооружать эксклюзивы. Видит Бог, я несколько раз по этому поводу пытался связаться с Ярмольником – не получилось. Лёня, кроме сумасшедшей работы по телевизионному «Эль-клубу» занимается еще и торговлей, и коллекционированием, и продюсированием, и стоматологию собственную открыл, и чёрте чем он ещё ни занимается. Из четырёх его телефонов я ни по одному так и не дозвонился. И материал благополучно пошёл в печать. А в нём оказалось, как мне впоследствии заявил по телефону Леонид Исаакович, «три крупнейшие ошибки!» Во-первых, его жену хоть и зовут Ксюша, но она Оксана, а не Ксения, как я её обозвал. (Каюсь, мне всегда казалось, что имя Оксана – это украинизированное Ксения). Во-вторых, зачем я на весь мир растрезвонил о том, что родители Лёни живут в США? «То, что знаешь ты, не обязательно знать всему народу». И, наконец, в-третьих, почему в материале стоит фотография семилетней давности? Знакомые язвят: вы что, второго ребенка завели? «Если ты уж так стремишься быть приближённым к моей семье, – резко подытожил Ярмольник, – то, как минимум, должен вести себя корректно по отношению ко всем её членам и соображать, что пишешь!».

Давно уже я не получал таких жестких, увесистых упреков, большая половина из которых несправедлива. Да и не стремлюсь я ни к кому «быть приближённым». Однако Ярмольник, судя по всему, решил проучить «распоясавшегося полковника», который по его, видать, разумению стал много зарабатывать на «звёздном» имени «цыплёнка табака». Потому что всё остальное яйца выеденного не стоит. О Ксюше я уже говорил. Что касается родителей, то из этой информации сам Лёня никогда никакого секрета не делал. Наоборот всегда подчеркивал, что они и сам он поступили единственно правильно, хотя бы потому, что отец и мать имеют возможность без труда получать все необходимые им лекарства. И кто ж этого не поймет, не одобрит? А если так, то, что же здесь предосудительного?

К фотографии я вообще не имел никакого отношения. Снимок моего хорошего знакомца В. Плотникова в редакции поставили, даже не посоветовавшись со мной. Тем не менее, Лёня, судя по всему, обиделся сильно, а что касается Ксюши-Оксаны, то она и много времени спустя, по всей видимости, так и не простила моей промашки. Мы с ней несколько раз встречались и она демонстрировала саму холодность. Ну, а о связи Оксаны с «Таганкой» я уже писал. Из многих женщин Высоцкого, – эта была последней и едва ли не самой страстной, почти животной любовью барда. Случались времена, когда он мог засыпать только у неё на коленях. В моей повести о Высоцком «Босая душа» об этом много было сказано, но отец артиста и барда всё выбросил.

…Высвистал Ярмольника в украинское посольство, чтобы снять возникшие у него вопросы. Кажется, что аргументацию мою Яромола принял и обижаться не будет. Привёз бочонок пива на пять литров. Долго сидели, разбирались, как к нему монтируется краник. И я рассказал Лёне про своего училищного старшину. Он боялся сдавать кровь. А с нас её регулярно брали для воюющего Вьетнама. Командиры увещевали старшину по всякому – бесполезно. Тогда замполит сказал: «Чудак вы человек, да при каждой сдаче крови она бы у вас омолаживалась! Это же так полезно для организма!» – «Бросьте, товарищ подполковник! Если бы это было так полезно, Бог придумал бы краник!»

22.05.95, понедельник.

Наконец-то съездил в офис ТВТ и забрал деньги за телевизор, который мы уже год смотрим всей семьёй. Брал я агрегат с тем условием, что через 12 месяцев мне за него вернут деньги. Не верилось. Однако Лёня Ярмольник вчера вторично позвонил мне и (кто-то, верно, будет смеяться) буквально заставил взять причитающиеся деньги. Оказывается, он присоветовал человекам 20-ти воспользоваться такой халявой, записал их в свой кондуит и теперь восстанавливает материальную справедливость. Что ж, 600 долларов сейчас я как на дороге найду. Денежного содержания-то не дают уже третий месяц, а мне домой, на Украину ехать не с чем.

1.08.95, вторник.

«Дружок!! Неужели так сложно раз в пятьдесят лет – бросить всё и прийти на мой маленький праздник, который состоится 31 июля сего года в Московском коммерческом клубе по адресу: Большая Коммунистическая у. дом 2-а Швейцары здесь столь великодушны, что по одному билету всегда пропустят двоих. Жду! Съезд гостей с 17.00 до 18.00. Искренне твой Якубович». (Орфография и пунктуация – по оригиналу – М.З.).

Такое приглашение с усато-улыбчивым ликом «барабанщика», его замысловатой росписью и обозначением «Телекомпания ВиД» получили ровно 100 москвичей. Стало быть, Лёня ожидал на своё торжество ровно 200 человек. Но Татьяна моя сразу отказалась идти на том основании, что у неё 31-го тоже день рождения и она уже пообещала своим коллегам сабантуй. Ну что ж, леди с дилижанса – пони легче. Облачившись в форму (по просьбе Лёни), прихватив видеокамеру, я отправился по указанному адресу. Краткое содержание юбилейного мероприятия.

Меня опередили: Марина Видо – девушка Якубовича, Саша Коротков – его водитель и эстрадник Ефим Шифрин. Пока я налаживал камеру, появилась кинорежиссёр Алла Сурикова в чёрном костюме двойке с роскошным жабо. И сразу стала жаловаться курящей Марине: «Стоило мне бросить курить, как я тут же заболела!» Это, примерно, то же самое, как если мы не берём зонта, то начинается дождь. Прибыл Арсен Лобанов и тут же стал заигрывать с Аллой Ильиничной. На мой удивительный взор, поднял бокал шампанского за меня. Пришли супруги: давно не бритый Саша Цекало и Лолита Милявская в длинном чёрном платье с задним вырезом на левой ноге аккурат до пояса. Что я очень тщательно и нагло зафиксировал на видео. Марина не выпускала сигарету изо рта. Андрей Разбаш вошёл вместе с сыном Якубовича Артёмом. И потом долго никто не появлялся в комнате аперитива. Вышел я на улицу и там обнаружил: Ефима Смолина, Владимира Винокура, Александра Маслякова с пышкой женой Светланой. Удивительное дело: по Сашке миллионы советских девушек страдало, а он выбрал самую заурядную толстушку. Неисповедимы дела твои, Господи. В этой же компании стоял банкир Дима Усенко, который, по всей видимости, «слегка спонсировал» торжество Якубовича. К ним присоединились Александр Политковский и Владимир Семаго. Подошли Ярмольники: Лёня, Ксюша и дочь их Сашка в большой синей, роскошной шляпе. За ними – каскадёр Александр Иншаков, Игорь Угольников, конферансье Лев Шимелов. Когда во дворе появился Лев Лещенко, Лёня Якубович всех пригласил в зал ресторана выпить и закусить. Того и другого наблюдалось в изобилии.

Откуда-то с балкона спустился толстый, густо заросший чёрной неряшливой щетиной Пётр Подгородецкий, клавишник из ансамбля «Машина времени». Он бережно вёл под локоток женщину много выше себя, состоящую на 90 процентов из одних ног. Потом танцевал с ней в гордом одиночестве, и было такое впечатление, что он водит по кругу две сплошные ляжки. На улице в это время Ярмольник поменялся с Шифриным пиджаками, упрекая последнего дешевизной одежды. «Ну, неужели ты не в состоянии купить себе приличный пиджак? При таких-то гонорарах?» Обиженный Фима снял заодно и свои брюки. И у скучающей, пьющей, жующей публики появилось маленькое развлечение: рассматривать полуголого иудея Шифрина. Даже маленькая Сашка Ярмольник прибежала и вперилась в еле прикрытые редкими волосиками худые ноги эстрадника. Её сопровождал папа с огромным белым мобильным телефоном – большой редкостью даже среди «новых русских». Мне заметил в объектив камеры: «Когда вы, сэр, служили ещё на подводной лодке, я уже тогда к вам хорошо относился». Что радует и впечатляет, хотя бред полный. Мы обнялись.

Подгребли певцы Николай Фоменко и вечно путающийся в длинных соломенных волосах Владимир Пресняков-младший. А так же – телеведущая Кира Прошутинская. В ту же минуту официанты выкатили во двор громадный, как трехколесный мотоцикл, торт. Естественно – с пятьюдесятью горящими свечами. Страшно пуча глаза и неестественно надувая при этом щёки, Якубович пламенно тушил иллюминацию на торте. Ему помогали несколько отважных героев-добровольцев, среди которых особой рьяностью отличался Шифрин. Он же стал резать сладкое произведение кулинарного искусства большой специальной лопаткой: «Этому дала, этому дала…». Было смешно потому, что брюк Фимика так и не надел. И в это время перед уставшими, хорошо уже набравшимися гостями появился главный отечественный эстрадник, учащийся кулинарного техникума Геннадий Хазанов. Он принес громадную охапку тёмно-красных роз, где безо всякого подсчета просматривалась круглая цифра 50. С Якубовичем они долго и взасос целовались, а публика в это время потихоньку убывала. Все поняли, что Хазанов – последнее зрелище на этом пиршестве. Оставшиеся гости сидели в кабинках веранды и, словно соревнуясь друг с другом, кто больше произведёт дыма, – курили. Победителями я бы признал: среди женщин – Марину Видо, среди мужиков – Льва Лещенко. Опускающиеся сумерки постепенно проигрывали в борьбе с искусственным освещением. Уставшая Сашка Ярмольник тоскливо и лениво бродила среди взрослых курящих дядей и тётек. Ближе к полуночи мы принялись устранять последствия пиршества и грузить в специальную машину цветы с подарками имениннику. Уже далеко за полночь Лёня, Артем, Марина, Арсен и я приехали к Аркадьичу на новую квартиру. За нами следовала полная машина цветов, коробок и всяких вещей, которые, если задуматься, уже завтра на фиг нужны будут имениннику. Полчаса всё это добро мы заносили в дом. Потом обильно уничтожали шампанское. Домой я добрался в пять утра. Тут же сел за дневник. Видимо, после выпитого наступило «второе дыхание».

* * *

Анекдот, который Якубович рассказал мне с приподнятостью больше обыкновенной. Оно и понятно. В музее восковых фигур мадам Тюссо выставили новую коллекцию двойников русских Лёнь: Якубовича, Ярмольника, Голубкова и Брежнева. Экскурсовод о каждом рассказывает подробно. Дойдя до Брежнева, роняет равнодушно: «А это просто Лёня».

03.07.1996, среда.

Состоялись выборы президента России. Им, как и ожидалось, стал Б.Н.Ельцин, набрав 53,8 % (у Зюганова – 40,3 %). Голосовать я на этот раз отказался – весьма слабое успокоение на фоне той немалой и продуктивной деятельности, лично произведённой для того, чтобы в Кремле остался ненавистный мне Ельцин, но не пришёл туда ещё больше мне антипатичный Зюганов. В пользу «Беспалого» выступили с моей подготовки и подачи: Муслим Магомаев, Евгений Матвеев, Михаил Глузский. Ну и Якубовича с Ярмольником я поддерживал всячески. А друзья мои ЛЯ-ЛЯ натуральным образом воевали за Ельцина. Аркадьич «подарил» своему кандидату длительный перелёт в компании с Юрой Николаевым. Исаакович провёл добрый десяток концертов в поддержку ЕБНа. Никогда не забуду, как на одном из таких предвыборных мероприятий этот «медведь, бурбон, монстр Ельцин», по Чехову, с закрытыми глазами раздербанил горшок с молоком, а на другом танцевал твист ещё неуклюжее, чем герой Фрунзика Мкртчана в фильме «Кавказская пленница». Так ему хотелось остаться при власти. А Лёня Ярмольник ему азартно при этом аплодировал.

25.12.96, среда.

– Как, ты ещё дома? – Не здороваясь, с напускной серьёзностью обрушился на меня по телефону Якубович. – И что, так и будешь год заканчивать нетренированным? Я тебе удивляюсь. Удивляюсь твоей лени и нежеланию заняться полезным делом!

Ну как после такой тирады мне было не «вскочить» в дублёнку и не помчаться в бильярдную? К слову, прискакал я быстрее Лёни. Но скучать, ожидая его, не пришлось. Экстрасенс Алан Чумак помог скоротать время. Партию я выиграл у него, вторую – он у меня. И тут появился наш шоумен. С порога рассказал новый анекдот.

Перед приземлением стюардесса объявляет: «Наш самолет совершит посадку в Баден-Бадене». «Да ладно, – недовольно замечает «новый русский», – не лохи же сидят, чтобы дважды название города повторять!»

– Ну что, братцы, – продолжил Аркадьич после того, как мы отгоготали анекдот, – имею право поставить вам по сто граммов. Вчерась с Мариной Викторовной выиграл три с половиной тысячи долларов.

Долго потом мы сидели втроём за столом, так за весь вечер и не прикоснувшись больше к бильярду. Лёня поведал о вчерашнем юбилейном вечере своего тёзки Филатова. 50 лет артисту и режиссеру отмечали в его родном Театре на Таганке. Зрелище, говорил Аркадьич, удручающее. Во-первых, сам Леонид ещё до конца не выздоровел. Во-вторых, раскол, случившийся в труппе несколько лет назад, сказался и на человеческих отношениях. Многие соратники Филатова не пришли на юбилей. Аркадьич взахлёб и с восторгом рассказывал о той громадной, бескорыстной помощи, которую семейству Филатова оказывает Ярмольник. Он стал для тяжело болеющего приятеля, для его верной жены Нины Шайкой ангелом-хранителем. Помогает, прежде всего, материально, но не только. Часто их навещает.

В том, что Лёня Ярмольник не только субъект пробивной, но и человек очень умный, я никогда не сомневался. Маска этакого рубахи-парня, почти что компанейского клоуна – черта, Ярмольником благоприобретённая. На самом же деле он очень цепкий и расчётливый прагматик, способный перспективно и грамотно препарировать почти все возникающие бытовые, экономические, финансовые и творческие проблемы. И я давно оценил эти так востребованные нынешним временем способности своего, скажем так, хорошего знакомца (с некоторых пор остерегаюсь называть его своим другом). Но то, что Ярмольник, при всём своём не очень-то тщательно скрываемом прагматизме, способен был на столь трепетный альтруизм, как в случае с Филатовым, – для меня это стало приятнейшей и полнейшей неожиданностью. И я не только зауважал «Ярмолу» – молчаливо восторгаюсь им. Какой же он все-таки молодец! Позвоню, выскажу своё восхищение. Просто горжусь им.

17.06.97, вторник.

Вчера в бильярдной на Ленинградском проспекте Лёня Якубович хитро так спросил: «Я так понял, что тебя вовсе не интересует, как прошёл у твоей дочери выпускной вечер?» Откровенно говоря, очень интересует, и Наташка мне обо всём уже рассказывала. Выпускной они устроили в одном из помещений Большого театра. Кроме Якубовича были там ещё Ярмольники. Оксана, тоже занимавшаяся когда-то в художественном училище имени Калинина, которое закончила моя дочь, – активно патронирует свою alma mater. Но Якубович, тем не менее, внёс свою красочку в описание выпускного торжества: «Директор говорит: «Сейчас покажу вам, Леонид Аркадьевич, вашу крестницу». А я, грешным делом, вдруг понимаю, что совершенно не помню лица твоей Наташи. Она, скромница, никогда его мне, по-моему, и не показывала. Но подошла, и я, слава Богу, узнал девчонку» – «Не возражаешь, – интересуюсь, – если мы маленько вспрыснем дочкин диплом?» – «А почему только мы? А великому Митасову, что, думаешь, безразличен диплом художницы Наташи Захарчук?»

Домой Лёня меня отвёз в третьем часу ночи.

6.04.1998 года, понедельник

Встретились с Якубовичем в бильярдной спустя восемь дней после рождения Варвары Леонидовны. Как всегда, Аркадьич обижался от того, что у меня закатилось несколько шаров-дурачков. Даже приостановил игру, хотя её и так следовало завершать: Лёня спешил на встречу с Разбашем. Обижался, кстати, на публикацию в журнале «7 дней». Утверждал, что никто с ним конкретно не беседовал. Относительно фотографий некоего Иванова, то с ним, говорил, ещё будет разбираться. А чего там разбираться, если столько фото сделано на даче у Ярмольника. Которого, кстати, в фоторепортаже не оказалось. Какой-то нелепый «понт» получается. На каждом шагу мне Аркадьич талдычит-твердит, что никому не даёт интервью, а они периодически появляются и он периодически совершенно наигранно этим возмущается. Как бы в оправдание передо мной, что ли? Но это всё несерьёзно, если не смешно даже. А ларчик-то просто открывается. Лёне платят бабки и он, где надо – «раздевается». Ярмольник так не делает.

31.07.98, пятница.

Не успел я появиться на работе, как был вызван к Шварцу: «Полковник, собирайся на именины барабанщика с «Поля чудес» – «Извини, Ильич, но меня он не приглашал» – «Вот телефонограмма: Шварцу и Захарчуку надлежит прибыть в ресторан «011» на 53-летие Леонида Аркадьевича Якубовича». И мы поехали на Садово-Триумфальную, 10/13, что невдалеке от метро Маяковской. Лёня сгрёб меня в свои объятия: «Как я тебя давно не видел!» Больше мы к теме нашего расставания (шутка ли – не виделись с 9 мая с.г.) не возвращались. И сразу стал показывать мне пачку фотографии из своей дочери. Шварц один снимок «заныкал» и передал мне: «Спрячь, полковник. Тисну в «Частную жизнь». Возникла неловкость, точно не ускользнувшая от Якубовича. Спустя какое-то время ко мне подходил Артём, брал снимок и потом его возвратил. Значит, Лёня видел «воровство» Шварца и молчаливо его одобрил.

Можно сказать, что вечеринка удалась на славу. Лёня Ярмольник с женой Ксюшей пришли разодетыми под крестьян, в льняных одеждах грубого ткачества. Мы обнялись, и я не преминул съязвить насчёт Лёниного партикуляра: «Видать, это последний писк моды рядиться в домотканые платья?» – «Да, старичок. Весь цивилизованный мир давно понял, что лучше льняной одежды не бывает. Но тебе это не грозит. Льняных мундиров тоже не бывает» – «Лёня, я оценил. Счёт: один – один». Макаревич долго не находил себе места, пока не прибыла очень невзрачная девица, за которой он потом весь вечер демонстративно, но галантно ухаживал. Александр Любимов пришёл в числе последних. Долго Лёню тискал, сесть вынужден был уже на приставное место. Максима Вадимова почти все дразнили одной и той же дебильной песенной строкой: «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть: не оглянулся ли я?". Певец всякий раз перебивал Ярмольника, умудрившегося произнести аж пять тостов. И каждый раз они вдвоём с Якубовичем целовались. Разбаш с Альбиной сразу уселись по обе стороны помощника Генерального прокурора Александра Звягинцева и стали насиловать его расспросами. Оттеснила их лишь какая-то баба-начальник из телевидения. Очень хороший тост сказал Арканов, похваливший хозяйку Марину. А закончил не лучшим образом, типа того, что спасибо тебе, Лёня, за то, что ты – настоящий друг. В Москве уже никто не приглашает Ярмольника, ни в один дом и только ты ещё приглашаешь. Редкий случай, когда чувство меры Аркану отказало. Сидел я рядом с Мишиным. Наговорились мы с ним всласть. Тёзка был приятно удивлён, когда я ему без подготовки продекламировал: «Все люди зиму обожают,/ Хотят на лыжах все ходить,/ А если станут мерзнуть ноги,/ То можно выпить-закусить./ Весной поют на небе птицы,/ А люди ходят в долг просить:/ Ведь каждый человек стремится/ Весною выпить-закусить!/ Светило летом шпарит в темя – / Нельзя на солнце выходить./ Зато в кустах в такое время/ Все могут выпить-закусить!/ Осенним днем всем людям грустно – / Идут осадки цельный день./ Но можно выпить без закуски,/ Когда приходит к нам осень!» Это, кстати, любимое стихотворение моего училищного преподавателя Бугайца. Он читал нам лекции по жанру юмора. И от него я впервые услышал бессмертное: «Когда приходит к нам осень». Потом я подсел к Сенкевичу. И два бойца занялись воспоминанием о «давно минувших боях». Общался я и с Аркадием Ининым. Оказывается, Аркаша, тогда ещё Гуревич, вместе с моим другом Толей Журиным учился в Харьковском политехническом институте. Стас Намин подарил Якубовичу картину, где барабанщик изображён на фоне осла. Символично. Политковский не отходил от своей желчной и коварной Аннушки. А иной журналистка, ввязывающаяся в военную, да ещё и боевую проблематику, быть не может по определению. Артём пришёл на именины отца с какой-то крашеной девицей, которая курила, словно паровоз, прикуривая следующую сигарету от не потухшей предыдущей. Это притом, что сын Якубовича на дух не переносит сигаретного дыма. Его мачеха, Марина Видо, сильно раздалась вширь. Признаться, если бы я её встретил на улице – не узнал бы, до того изменилась баба. Как-то заматерела, укрупнилась и уже вряд ли вернётся в свои прежние параметры. Как ранее уже говорилось, девушка провела великолепную стратегическую операцию под кодовым названием «Гнездо», достойную самой умной, сильной и властной женщины. И я её тоже сильно зауважал.

30.11.98, понедельник.

«Комсомольская правда» рассказывает о том, что кризис пребольно ударил по личному бизнесу популярных артистов и спортсменов. Среди них: певец Александр Ворошило, биатлонист Александр Тихонов, хоккеист Вячеслав Фетисов, певица Анжелика Варум, режиссёр Никита Михалков, певица Маша Распутина, певцы Андрей Макаревич, Валерий Меладзе, Стас Намин и мои друзья ЛЯ-ЛЯ – Лёни Ярмольник и Якубович. Про последнего это громко сказано. Его фамилию Ярмола просто пристегнул при рекламе стоматологической клиники. Чем «барабанщик» сильно возмутился. Некоторое время они даже не разговаривали. Но теперь никакого бизнеса у них на двоих нет. Мне ли того не знать.

25.09.99, пятница.

Вчера смотрел «по ящику» беседу Михаила Швыдкого с Лёней Ярмольником. Последний постепенно выбирается в первый эшелон известных деятелей культуры России. Кто ещё из артистов его генерации сможет похвастаться таким размахом культуртрегерской деятельности? Так что не достаточно знать себе цену – надо ещё и уметь себя реализовать. Ярмола умеет. В отличие от того же тёзки Якубовича, которого на всякое новое дело бульдозером надо подпихивать, Леонид Исаакович сам ищет и всегда находит точки применении собственных не хилых усилий.

* * *

…В день 50-летия Ярмольника на 1 телеканале была показана телепередача Б. Бергмана и И. Жиндарева «Профессия – Ярмольник». О нём тепло говорили А. Абдулов, А. Макаревич, О. Янковский, М. Жванецкий, А. Герман, А. Сурикова, В. Тодоровский. Из того телерассказа многие зрители впервые для себя узнали, что, оказывается, такой сверх популярный артист и не имеет никакого звания. Лёня действительно никогда не забивал себе голову пустышками наград, званий, не гнался упоённо за славой. Более того, в 1994 году он отказался от звания заслуженного артиста России, а спустя десять лет оказался от народного артиста России. Его «подвиг» повторил ещё Веня Смехов с той же «Таганки». А более я не помню в истории подобного случая. Обычно люди искусства ни перед чем не останавливаются, чтобы получить вожделенные звания. Ведь за ними – существенные блага. Лёня все блага добывает себе сам. Как-то я предложил ему засесть за написание книги. «Еще рановато, старичок», – ответил.

Ярмольник всегда умел работать много и упорно. Но что особенно примечательно, никогда и никого не расталкивал локтями, активно при этом подгребая под себя. Редкое качество. Обычно шустрые по жизни люди так ли иначе наступают на ноги впереди идущим или тормозят задних. Ярмольника никто в этом не упрекнёт. Он живёт, не просто не делая подлянок другим – наоборот старается сделать им доброе. Строя себе дом в деревне Подушкино, что неподалеку от знаменитой Барвихи, он подвел к собственной усадьбе асфальт, газ, телефон. Заодно поделился этой инфраструктурой с соседями. Кто бы ещё до такого додумался? Макаревичу дом Ярмольника понравился и Лёня, как заправский кавказец уступил другу очень даже недурственное жилье. (Знаю, что говорю, я там бывал). А себе построил другой дом.

В начале 1990-х годов Ярмольник становится одним из самых популярных персонажей зарождающегося отечественного шоу-бизнеса. Ведёт ещё на советском радио «Шоу Леонида Ярмольника». Участвует в последнем выпуске капитал-шоу «Поле чудес» с Владиславом Листьевым. Учреждает и возглавляет студию «L-клуб» (дистрибуция фильмов). Ведёт одноимённую передачу на телевидении. А ещё ведёт телеигры: «Форт Боярд», «Отель», «Золотая лихорадка», «Гараж». В 1997 году вместе с Юрием Сенкевичем, Туром Хейердалом, Стасом Наминым, Леонидом Якубовичем, Андреем Макаревичем и Марком Гарбером совершает кругосветное путешествие через остров Пасхи. 12 раз подряд участвовал в жюри фестиваля КВН «Голосящий КиВиН». (Из-за разногласий с Александром Масляковым перестал работать в жюри КВН). Был членом жюри в шоу перевоплощений «Точь-в-точь». Спорадически работает в театре «Современник». И снимается в кино. Отставить. Ярмольник как бы собственноручно делает отечественное кино. За его плечами 82 художественных фильма, 4 роли в «Фитиле», 3 в «Ералаше», 7 в мультфильмах, 2 дубляжа. В картинах «Московские каникулы», «Перекрёсток», «Барак», «Мой сводный брат Франкенштейн», «Тиски», «Стиляги», «Ку! Кин-дза-дза» Леонид Исаакович – продюсер. Если вкратце, то это человек, который находит деньги для кино.

Так вот, одну из вышеперечисленных лент Ярмольник доснял за собственные деньги, продав ради этого свою квартиру. Покажите мне ещё одного такого отечественного продюсера и я сниму перед ним шляпу.

Самой трудной из всех своих работ в кинематографе Ярмольник считает роль дона Руматы в фильме Алексея Германа «Трудно быть богом». Работа над тем, прямо скажем, «убогим Богом» длилась для Лёни… 15 лет. Знаю, что мне возразят – картина, дескать, сложная, как и всё у Германа. А я так скажу: если вы картину видели и вам хочется её пересматривать, то я и перед вами сниму шляпу. Покойный Саша Абдулов очень точно «отрецензировал» эту картину следующим анекдотом: «Один киношник говорит при встрече другому: «Слышал, Ярмольник на съёмках у Германа умер!» Второй сокрушается: «Ухайдокал-таки, чёрт, замучил до смерти!» А первый ему: «Да, не-е-а, Ярмола от старости скончался».

Как уже неоднократно здесь говорилось, Леонид Ярмольник очень не простая штучка. Это человек, имеющий свои, зачастую густолиберастические взгляды на всё, что творится с нами и вокруг нас. Так на Президентских выборах в РФ он был доверенным лицом кандидата Михаила Прохорова. На съезде политической партии «Гражданская платформа» избирался в её федеральный гражданский комитет. Выступал одним из организаторов митинга в защиту животных, на котором пригрозил, что будет убивать догхантеров (живодёров). Является председателем попечительского совета Международного благотворительного фонда помощи животным «Дарящие надежду». Состоит в Общественном совете по проблемам безнадзорных и бесхозяйных животных. В марте 2014 года поддержал присоединение Крыма к Российской Федерации, назвав его исконно русской землёй. В том же интервью обвинил западных украинцев в ксенофобии, что подтвердил личным свидетельством того, как жители Львова четвертовали негра.

«Если бы меня спросили, что ты предлагаешь в ситуации с Украиной? Притом что я немножко знаю ситуацию, я учился во Львове и практически был 10 лет ситизеном (гражданином). Я знаю, кто такие бандеровцы. Не понаслышке знаю.

– И кто же они такие?

– Это люди с абсолютно другим составом хромосом.

– С каким «другим»?

– Это люди, которые без объяснения причин ненавидят русских. Ненависть по национальному признаку – это вообще необъяснимо, это сродни какому-то звериному инстинкту. Это свойство странных, обозленных, ничего не помнящих людей. Я этого никогда не пойму. Это идет от необразованности, от отсутствия воспитания, нормальной семьи, от безделья, от преступной распущенности и безнаказанности. Это даже не враги. Они – бандиты, и бороться с ними надо как с бандитами».

И в то же самое время подписал обращение в защиту Андрея Макаревича, выступившего с критикой политики российских властей на Украине. У него всегда свой собственный взгляд на мир. Так баллотируясь в Мосгордуму, заявил: «Я буду очень серьёзно относиться к своим депутатским обязанностям. И для начала займусь проблемой с бездомными животными. Как только её решу, займусь бездомными людьми». Ну такие у Лёни жизненные приоритеты, что ж ты с ними поделаешь.

…Видит Бог, и если я корыстолюбиво лукавлю, то пусть Он накажет меня по своему усмотрению, но заканчиваю этот очерк аккурат накануне дня рождения моего героя. Завтра Ярмольник отметит своё 65-летие. «Дорогой мой Лёня, или «Старичок», как ты любишь ко мне обращаться. Поздравляю тебя с круглой датой. Желаю тебе всех на свете человеческих благ и крепкого здоровья. Оставайся самим собой – тем ты нам всем и интересен. Но не забывай, что «гафтовский венец» тобой ещё не сыгран.

Почему «десять звёзд»? (вместо послесловия)

Где-то в середине девяностых мы с приятелем Витей Шварцем забрели на один литературный вечер. Выступал «специалист в области русской поэзии» (так было написано на афише). Снобистый такой, неопределённого возраста человек был в теме определённо подкован. Но вдруг взял и брякнул собравшимися, что после Пушкина и Лермонтова в русской поэзии творили много и разных поэтов, но гения уже больше не наблюдалось. Мы с Витей сидели в противоположных концах зала. Но нас обоих, словно что-то кольнуло. И мы, как по мановению дирижёрской палочки, громко крикнули: «А Блок!?»

Меньше всего бахвальства для здесь прочертился личностный момент. Просто в данный момент, кропая сии строки, я словно слышу из разных концов большой страны, где даст Бог, будут читать мою книгу, удивлённые возгласы: «Ну почему только десять? А где Алла Демидова, Вениамин Смехов, Иван Бортник, Иван Дыховичный, Готлиб Ронинсон, Инна Ульянова, Семён Фарада, Наталья Сайко, Александр Пороховщиков, Нина Шацкая, Виталий Шаповалов, Мария Полицеймако? И такой перечень можно продолжать до полного перечисления артистов труппы. Почему именно в таком порядке расположены «звёзды»?» Это я ещё не касаюсь содержания книги, которое, просто железно уверен, вызовет великое множество разных вопросов. Чаще всего недоумённых. Упреждать их – задача заведомо невыполнимая, если не сказать глупая. И всё-таки кое-что к уже написанному я добавлю.

Начну с того, что у меня не театроведческое исследование, у которого свои законы и правила. А буде оно таковым, я бы обязательно написал целую главу, посвящённую Анатолию Эфросу. Потому как полагаю его несравненно талантливее Любимова. Последний – плакатный художник. Его спектакли сплошь похожи на «Она РОСТА». Плюс всегда – фига-другая в кармане. Эфрос умел плести тончайшие кружева театрального волшебства. При нём бы «Таганка» не почила в бозе, а обрела здоровое второе дыхание. Но «злые детки» из театра Карабаса-Бараюбаса-Любимова спровадили на тот свет так и не понятого ими последнего советского театрального гения.

Почему именно «десять звёзд»? Ну это, как говаривал Ливанов-Холмс, – элементарно. Навеяно «Десятью днями, которые потрясли мир». Но ежели кроме шуток, то я изначально решил рассказывать только о тех таганковцах, которых хорошо знаю лично, а они знали или знают меня и о которых писал уже не единожды.

Почему не написал об Алле Демидовой – это целая история, которая отчасти просматривается в моих дневниках.

«24.05.94, вторник.

«Общая газета» отмечает 30-летие Театра на Таганке. Вступительное слово «великого актёра ХХ века» М.Горбачёва. Он поёт осанну коллективу и его лидеру-фюреру Любимову. Ещё выступил Алексей Граббе. Тоже восторгается. Алла Демидова смело ставит Любимова в ряд с Бруком, Стеллером, Штайном и заканчивает тем, что не терпит юбилеев: «Не люблю отмечать праздничные даты. Я никогда не отмечала свой день рождения, ни разу в жизни, ни в детстве, ни в юности, никогда». Прочитав это, я почувствовал лёгкий испуг и дискомфорт, как ножом по стеклу. Ещё подумалось: а зачем берёшься вещать, если не любишь юбилеев? Ну и, наконец, Валера Золотоухин отметился. Помимо всего прочего, упрекнул Губенко в развале театра. Дай Бог мне дожить до тех времён, чтобы Валерий Сергеевич и его сторонники поняли, кто такой Любимов!

10.04.97, четверг.

В «Литературной газете» – полосное интервью с Аллой Демидовой. Талантливая актриса и не менее талантливо пишущий, рассуждающий человек: «Для вас существует какое-то идеальное время, в котором вам хотелось бы жить?» – «Нет. Это игры первой половины жизни. Когда играешь, то поневоле вживаешься в какое-то время, – этим и хорош театр. Он наслаивает времена. Почему я так люблю Смоктуновского? Он владел этим наслоением, как никто другой из русских актеров. В его Мышкине чувствовалось и время Достоевского, и наше время, но вместе с тем сквозила личность самого Смоктуновского. Эта тонкая техника акварели доставляла удивительное наслаждение! Среди актрис, кстати, таких нет. Не знаю почему. Может быть, женский талант изначально слабее?» – «Вам не приходит в голову написать еще одну книгу об актерской профессии?» – «Приходит. И, как всегда, мысли, которые во мне бродят, притягивают энергию извне. Недавно пришла одна женщина, которая хочет организовать исследовательский институт по разработке научного кодового театрального языка. Чтобы мне сейчас писать книгу, нужно выработать особый язык. Сколько можно просто рассказывать байки? Мы все говорим на птичьем языке, а научного в театре нет. И его надо придумать, как в свое время ноты. Предположим, если бы Мейерхольд записал знаками свое искусство, то мы могли бы восстановить его спектакли. А время и исполнители привнесли бы свое, и появился бы Мейерхольд современный. Ведь ноты – это данность, все равно все зависит от исполнителя. Сейчас по ассоциации вспомнилось – это к разговору о публике: года четыре назад я была в Ялте на концерте современной музыки. Зрители были совершенно случайные и не понимали, кто пел "под фанеру", а кто – вживую. И, тем не менее, по аплодисментам судя, реагировали правильно. Тогда, лежа на пляже, я теоретизировала, что публика всегда права. А сейчас, в нынешний период развития театра, утверждаю противоположное. Хотя… ругать в газетном интервью публику для публики, которая будет это читать, все равно, что рубить сук, на котором сидишь, И я абсолютно это сознаю. Но как умному партнеру я могу сказать, что ему сделать, чтоб улучшить роль, так и публике я сейчас говорю: "Вы неправильно играете свою роль!" Но это, к сожалению, общие слова. Ведь публика – что такое или кто такой?!»

«Вы кажетесь замкнутым и одиноким человеком. Бываете счастливы?» – «Я действительно не очень открытый человек, но и не очень понимаю, зачем навязывать свою личность другим. Каждый человек одинок, только одни этого не осознают и страдают, потому что считают несправедливостью судьбы. А тот, кто осознает, считает это неизбежным. Может быть, я от этого и страдаю, но это никого не касается. Так сложилась судьба. Значит, остается терпеть. А счастье… В последнее время это происходит на природе. Собираю грибы и вижу, как прекрасен закат. В природе вообще не бывает некрасоты, и вот когда вибрация твоей души совпадает с этим. Еще бывает, дает сильный импульс чужое искусство, и тогда переживаешь секунды высшего счастья. В основном это случается теперь на хороших концертах, связано с музыкой. Или – когда бываю в Париже. Я езжу туда, чтобы прочищать мозги».

Для меня большая загадка: почему не написал о Демидовой? Ведь в те времена, когда я был в Театре на Таганке «своим в доску» человеком, сделать это составляло пару пустяков. А вот не случилось у меня с Аллой Сергеевной не то что романа, но даже и малой интрижки. В чём причина? Кто-то будет смеяться, если я одну из них назову и, видит Бог, не совру. Мне Демидова всегда была безралична. С тех далёких пор, когда я впервые (года, наверное, 1978-79) с ней заговорил, а она, отвечая мне, смотрела мимо меня тоскливо, равнодушно и даже пренебрежительно. Сверкнула мыслишка – обаять бабу, а потом подумал: а на хрена она мне нужна? И больше не смотрел в её сторону.

«14.07.99, среда.

«Общая газета» – «Актриса, никогда не игравшая себя». Алла Демидова рассказывает о своих ценностях жизни. Но на встречу с тружениками газеты «советской хандры» прихватила с собой нейтрализатор, долженствующий уберечь её от исходящей отрицательной энергии. Баба, пожалуй, права. Одного «негатива» со стороны Яковлева и его зама Соломонова достаточно, чтобы человеку испортить настроение. Верит в то, что публика в театр вернётся. Да, вернётся, но такая, как в период непа.

Демидова всегда была мне безразлична. До тех пор, покуда не прочитал её книгу о Смоктуновском «А скажите, Иннокентий Михайлович». И, видит Бог, зауважал актрису. Дурак я был, когда в своё время так и не сумел Аллу обаять. А теперь уже поздно».

* * *

Есть ещё один крупный деятель той, ушедшей в небытие, «Таганки» – Вениамин Борисович Смехов. О нём я просто обязан был написать отдельный очерк. Он, во-первых, достоин определения «крупный» безо всяких оговорок. Во-вторых, Веня стал первым актёром, который очень обстоятельно, даже задушевно когда-то в далёкие семидесятые годы прошлого столетия со мной в театре пообщался. И ещё рассказал анекдот такой скабрезности, что его и сейчас не процитируешь – сплошной мат. Однажды мы с ним опубликовались в газете «Советская Россия» на одной полосе. Мне это показалось забавным. Дай, думаю, разыщу координаты актёра и порадую его такими совпадением. Не помню уже почему, но у меня не получилось. Спустя какое-то время иду в бухгалтерию за гонораром и у окошка кассы нос к носу встречаюсь с Веней. «Смеховы, ты будешь смеяться, – невольно скаламбурил, – но я тебя разыскивал» – «В армию меня уже призывать поздно, товарищ полковник. Но как летит время. Я тебя помню, кажись, капитаном» – «Бери ниже – старлеем». Мы тогда славно пообщались. Сообщил я Вене, что пишу повесть о Высоцком. И встретил доброе понимание человека, на счету которого несколько десятков книг. Вообще Смехов самый плодовитый деятель «Таганки».

Наконец в у нас с Веней есть общий друг – Борька Шестаков, – живущий сейчас в Венгрии. Сам Смехов тоже постоянно обитает вне пределов России. Иначе бы я его всенепременно разыскал и взял живое интервью для этой книги. Однако придётся обойтись уже опубликованными рассуждениями артиста. Итак, монолог Вениамина Борисовича Смехова под условным названием «Моя Таганка».

«Когда к нам в Театр драмы и комедии в 1964 году пришел Юрий Петрович Любимов, он составил группу актеров и в "Добром человеке" поручил мне роль Третьего бога. И это уже был третий случай, когда мне хотелось уйти из театра, ибо – что такое Третий бог? До этого меня выгнал из Щукинского училища мой учитель Владимир Этуш. Потом я мучился в театре города Куйбышева и сбежал оттуда. А третий раз – московский Театр драмы и комедии, который оказался еще хуже, чем Куйбышев. После Куйбышева я тыркался в Москве в разные театры. Одна знакомая посоветовала: «Иди в Театр драмы и комедии – театр плохой, но зато там есть хорошие актеры. Перезимуешь, а там видно будет». Театр доморощенный, публики никакой. Но актеров действительно встретил замечательных. К концу первого сезона появился Петр Фоменко – и я задержался.

В это время в стране уже что-то менялось. Руководство СССР обратило внимание, что Ромео и Джульетту у нас, в основном, играли люди за 70. Имелся приказ о расформировании театра, нас смотрели разные комиссии. И тут любимовская компания с "Добрым человеком из Сезуана" въехала к нам. Началась знаменитая Таганка. Но я – только Третий бог. Потом вывесили объявление, что планируется экспериментальный спектакль под названием "Антимиры" по стихам Вознесенского. Все желающие могут прийти на репетиции. Но вызываются лишь Губенко, Золотухин, Высоцкий. Любимов возмущается: "Что за активность в этом театре? Я вывесил объявление – хоть бы один записался".

В ноябре Любимов услышал от меня на репетиции "10 дней": "Вы всех желающих приглашаете на репетиции "Антимиров", но при этом вызываете только избранных вами". Любимов вскинулся: "Где это написано?" И тут же стал ругать директора и завлита – они всегда были готовы для битья. И в этот же день на доске объявлений карандашом была начертана снизу моя фамилия. С этого, собственно, началась везуха, которую нельзя было запрограммировать. Я был активен, стихи вызывали во мне именно актерский зуд. Когда вышли "Антимиры", мы были именинниками. Наша сцена с Высоцким, где он играл циника, а я, пародируя его, изображал советского оптимиста, была одной из лучших. Это было сделано очень студийно, я бы сказал, очень студенчески – в разных углах театра репетировались разные куски. А Любимов собирал, освещал, уже тогда полюбив электричество в прямом и переносном смыслах. А режиссером был Фоменко. В "Антимирах" были еще какие-то лидерские моменты. У Высоцкого – "Ода сплетникам", у Демидовой – монолог Мерлин Монро. Вот это и было – из ничего сделать театр. И все длилось ровно столько, сколько жила легендарная Таганка, – 5–6 лет. Я говорю об уникальной Таганке. Потом мог появиться какой-то замечательный спектакль, а тут все подряд были замечательными. В одну из передач на телевидении "Театр моей памяти" я вытащил Окуджаву. Случился пятнадцатиминутный, один из последних, разговор с Булатом. Я был уверен, что имею дело с другом и поклонником Таганки, членом худсовета, заставлявшим нас говорить ему "ты" именно потому, что мы все – как бы одной крови. И вдруг Булат мне сказал: "А ты думаешь, мне так нравились ваши спектакли? Нет, Веня, я "Современник" любил". Для нас, актеров Любимова, "Современник" – это все то, что до нас; Товстоногов – просто таировский эпигон; Ефремов вообще не режиссер, хотя артист-то очень хороший; а оригинален один Эфрос. Спрашиваю Окуджаву: "За что же ты любил нас?" Отвечает: "Как клуб порядочных людей".

Помню вечер, когда у нас в театре сидели всякие академики, физики-химики офигенные и говорили, что избрали нас своими кумирами. Я спрашиваю: "Почему вам так понравилась Таганка?" Я-то ее все время изнутри ощущал как самодеятельность, потому что Любимов – да, колосс, а в остальном у нас много переборов. И вдруг слышу в ответ: "В театр ходить скучно, потому что там работают по старому расписанию реализма. А Таганка – это очень новая информация, в которой много и от реализма, и от авангарда, и от того-сего, – словом, нечто свежее". Хотя… Где-то в 1967 году смотрел я "104 страницы про любовь" Радзинского у Эфроса и ужасно гневался на зрителей. Выходят после спектакля и говорят: "Ну, актеры с Таганки – это театр, а тут что?" Я разворачиваюсь и гневно возражаю: "Если у вас в кармане три хорошие монеты, почему вы выбрасываете одну? Вы же будете беднее". То есть Ефремов, Эфрос, Любимов – такое триединство было короткое время на высоте.

… Для Любимова очень важно было соавторство. Импульсы он получал от своих авторитетов. Это – близкие ему люди вне и внутри театра. Часто художники, скульпторы – все, кого он звал, – работали бесплатно: для него было не жалко. Когда задумывался спектакль "Десять дней, которые потрясли мир" по книге Джона Рида, он обратился ко всем, кто умеет что-нибудь делать – кувыркаться, танцевать, режиссировать, сочинять. Были использованы и мои пристрастия – словесничество, литературность и страсть к режиссуре. Музыку писали Хмельницкий и Васильев, к ним присоединился Высоцкий. Потом нашлись свои певцы, гитаристы. И это делалось без всякой мысли об авторстве: все шло в один котел.

Когда читаешь о других главных режиссерах, понимаешь, что он – в ряду диктаторов (я это называю – единственная форма узаконенной монархии). А иногда кажется, что он – предатель. Любимов – абсолютно непонятный человек, но вызывающий так много килограммов благодарностей, что все остальное измеряется в граммах. То, что он делал, освящено театральной историей, спецификой театра, и слова "предательство", "обман" разбиваются, как только ты вспоминаешь, что он успел сделать, как много сотворил настоящего. Однако в чем он неизменен, так это в отсутствии благодарности. К актерам, к соавторам. Ну, да, читайте все его интервью. Режиссер Андрей Смирнов мне рассказывал, что снимал к 85-летию Любимова фильм и объяснял ему, какой он, Любимов, гений, вернее, как ему повезло работать с такими соавторами, как Боровский, Шостакович. Ответ сегодняшнего Любимова (дай Бог ему здоровья): "Все это я сам придумал".

Любимов сам по себе – необразованный режиссер. Он из актеров – сладких, симпатичных, более-менее успешных, среднего таланта. Любимов необразован в области живописи, изобразительного искусства – все нахватано на уровне интуиции. Он не музыкальный человек, нет слуха. В области литературы тоже скорее нахватанный, чем начитанный. В поэзии наивен: по Любимову, читать стихи надо по знакам препинания – ему так кто-то сказал. Вот составные. А дальше начинается магия. Он собирает спектакль, слышит всех, превращает сделанное кем-то в нечто другое. Потом вдруг мы въезжаем в период, когда он никого не слушает, а начинает освещать, редактировать, резать, собирать, сочинять, перестраивать и фиксировать. Дальше – генеральная репетиция. Ему кажется, что это провал, а приходят зрители – триумф.

В 1983-м Любимов по своим творческим делам был в Лондоне. И вот 2 сентября советские летчики сбили корейский самолет с 269 пассажирами. Любимов дал газете "Таймс" интервью, которое крайне не понравилось нашим властям. Посольские пришли в Лондоне на премьеру "Преступления и наказания", и Филатов, советский дипломат, сказал Любимову: "Преступление вы уже совершили – за наказанием поезжайте в Москву". Услышав эти слова, Любимов попросил защиты и остался на Западе. Иначе, подозревал Любимов, с ним могут сделать в СССР то же самое, что и с академиком Сахаровым. Последний спектакль любимовской эпохи "Товарищ, верь" состоялся 19 апреля 1984 года, а назавтра была назначена встреча с начальством. На 10 часов мы назначаем свое собрание. Мы – это Губенко, Золотухин, я. Обращаемся ко всем: "Театр должен жить. Любимов – там, он не хочет оставаться там. У нас есть шанс его вернуть. Поэтому ни слова, враждебного Эфросу. Договорились?" – "Договорились". Вдруг один актер говорит: "А я все равно скажу, что эта эпоха – говно!" – "Делай что хочешь, но помни, что ты – с коллективом". Началось представление, начальство очень хмурилось, потому что ни одного аплодисмента, никто не встал. Забегая вперед, скажу, что Эфрос был потрясен тем, что мы совершенно не похожи на актеров, что мы – команда. Он-то думал, что мы – марионетки, что Любимов работал хлыстом. После выступления начальства и представления: "Вопросы есть? Вопросов нет", все обрадовались. И тут Медведев говорит: "Я хочу сказать". – "Слово народному артисту…" Тот встал: "Я хочу сказать, что сегодня – похороны театра". Тишина. Потом Маша Полицеймако: "Анатолий Васильевич, вас так любил Юрий Петрович, без преувеличений он вас спасал, когда вас гнали из Ленкома. Как вы могли прийти?" Встал Эфрос: "Я очень уважаю Юрия Петровича. Что делать – так произошло. Пройдет время, и вы поймете, что все было к лучшему". Опять кто-то (кажется, Таня Жукова) говорит: "Я помню, как мы работали с вами в "Вишневом саде". Сейчас вы говорите, что так произошло, а это – страшная беда".

На меня начинают смотреть мои товарищи, по какому-то товарищескому закону я должен был что-то сказать. И я в своем дурацком духе говорю: "А мне кажется, что все всё понимают. Мы взрослые люди и понимаем, что все шло так, как должно было идти у людей типа Анатолия Васильевича. Перед тем, как прийти в театр, он позвонил Боровскому, поговорил с Демидовой, поговорил со мной, поговорил с теми, кого он хорошо знает, и сказал: "Ребята, у меня на Бронной неважно идет, у вас тоже неважно идет – давайте поработаем, тем более начальство этого хочет". Это первое. Во-вторых, мы знаем, что хорошо, что плохо, мы знаем, какая разница между Иешуа и Иудой". (Ночью по "Голосу Америки" было сказано, что ведущий артист театра на Таганке назвал Эфроса Иудой). Эфрос после меня берет слово: "Я понимаю, Веня, что ты имеешь в виду. Я действительно должен был бы поговорить с теми, с кем я в хороших отношениях, – с Аллой Демидовой, с Давидом и с тобой. Но я – другой человек. И поверьте, так будет лучше. Вопросов нет?" – "Нет". Разошлись. И Эфрос на следующий день потребовал, чтобы меня исключили из художественного совета. Медведева выгнали из театра. Прошло два месяца жизни при Эфросе, и я увидел, что артисты, с которыми мы договорились, что будем терпеть его ради Любимова (нас вызвали и объяснили, что выступления за Любимова имеют политический характер), приспосабливаются к новой власти и начинают вести себя с Эфросом, как с любимым отцом. А подхалимаж начался всего через неделю. Тем подлее, конечно, фраза Виктора Розова, что Таганка его, Эфроса, убила. Таганка стелилась перед Эфросом.

Заманчивость Эфроса на первых разборах была очевидна. Его первый спектакль, который он поставил, придя на Таганку, был "На дне". Нарочно не придумаешь: так наложились события за кулисами на то, что происходило на сцене. Мы играли окончание своей жизни. И я это играл, и Ваня Бортник. Политика первого периода у Эфроса была довольно жесткой. Нам запретили все выезды, меня лишили всех видов заработка. Только детский театр меня спас, ставили мою пьесу "Мы играем Маяковского". Ну, мы с Галей (Галина Аксенова – режиссер, педагог, жена В. Смехова – М.З.) намеревались уехать куда-нибудь в Тулу учителями. Тогда я написал две работы про все это. Одна называлась "Тартюф, или Обманщик". Там изложены факты, но с сарказмом, диким, безумным, за который мне сегодня стыдно. Но тогда пришедшие на Таганку казались мне победителями: Оля Яковлева, любимая актриса Эфроса, швыряла в меня туфлями. Оля, моя подруга, с которой я делал на втором или третьем курсе студенческие работы. На Таганку она пришла как враг. А им казалось, что это мы враги. Что же до Любимова, то он был просто потрясен, что именно Эфрос согласился принять его театр.

В апреле 1984-го на Таганке сменилась власть, и тогда же любимовскому театру исполнилось 20 лет. Сначала собирались отмечать юбилей в театре – капустник, "Добрый человек", гости. Потом отменили капустник. Потом – спектакль. Выяснилось, что и гостей нельзя. Просто предложили на репетиции выпить по бокалу шампанского, лучше – по чашке чаю с пирожными. Наконец, на доске вывесили: в театре в дни юбилея, 22 и 23 апреля, – выходные. Театр опечатывают. А накануне меня позвали в парторганизацию, хотя я не член партии. Они все сидят, мои товарищи, члены партбюро. Разговариваем. Я поначалу выламываюсь, потому что не понимаю их фальшивого тона. После незабываемой фразы: "Вы хотите сказать, что вы – патриот, а мы все – не патриоты?" – я сорвался: "Есть разные формы патриотизма. Вы – на словах, а я могу себя сжечь за то, что люблю этот театр". Когда через несколько дней театр опечатали, за мной ездила машина КГБ: мол, он дал знать, что себя сожжет. Ленька Филатов замечательно пошутил: позвонил на проходную и сказал: "Сейчас привезут две канистры – так это для Вени Смехова. Он скоро подъедет. Передайте ему, пожалуйста, что канистры – с бензином". Машина КГБ на самом деле была, даже две. Мы ехали куда-то на похороны, и Галка моя, которая была настоящим агентом, уследила. Я стал метаться, чтобы сбить слежку, и возле суперважного объекта, Генштаба, вместо левого поворота, куда показывал, резко свернул в туннель. Через две секунды эта машина шла сзади. Любую машину бы там арестовали. Потом на телевидении я говорю своим партнерам: "Ребята, хотите посмотреть на машину КГБ, номер такой-то… Вот я двинусь с места на своей, она за мной поедет". – "Ну, ладно, Веня, – это же шпиономания!" Пожалуйста: я сел, двинулся, и откуда ни возьмись – эта машина. Я обернулся на них, у них лица были такие, что кино надо снимать! А 20-летие мы все-таки отметили. Совершенно фантастическое празднование в ресторане Дома литераторов устроил нам Булат Окуджава.

Потом началась перестройка. На наше счастье Горбачев оказался человеком, который помнил и любил театр Любимова. И запрещенное имя он произнес в кабинете Любимова после "Мизантропа". Посетил премьеру спектакля, поставленного Эфросом, и в кабинете Любимова говорит: "Ой, молодцы, что вы ничего не убрали" – "А как вам Любимов?" – "Для нас спектакли его были – во! "Антимиры" я помню", – и начинает рассказывать. В 1989-м Любимову вернули отнятое у него советское гражданство, и он вновь возглавил Таганку. А Эфрос умер в январе 1987-го.

Моё отношение к театру изменилось тогда, когда умер Бродский. На моем вполне скромном уровне самооценки, по уходу Бродского стало ясно, что все, что на него накатывала критика, замолкло. Совершенно другая оценка человека: освещение меняется совершенно, ракурс меняется, и Бродский оттуда позволяет работать с его текстом, текст начинает оповещать меня о цене этого человека и, размышляя и записывая себе что-то, я стал многое понимать. Такие святые и мудрые люди, как Вячеслав Иванов, Борис Зингерман, Игорь Виноградов, Натан Эйдельман давно понимали, что произошло на Таганке и не переступали порог театра в его нелюбимовские годы. А Ульянов, Товстоногов, Ефремов только что не умоляли Эфроса не идти в это дело. Но он все-таки пошел. Так что мы не были такими уж бандитами».

* * *

Ну и, наконец, последнее дополнение. Изначально я долго мудрил над тем, в какой последовательности расположить своих тананковских героев. Что бы вы знали, дорогой читатель: это не такое уж и простое дело. Когда-то, например, в фойе театра первым висел портрет Любимова, затем шли: Губенко, художник Давид Боровский и далее – все прочие актёры. После разделения театра, Любимов выкинул портрет Губенко и повесил вместо него Золотухина. Валера попросил уборщиц снять свой лик. Любимов вернул его «взад» со словами: «Запомни: здесь ничего не должно делаться без моего ведома». Ну, так вот, Высоцкий у меня изначально стоял на первом месте, это даже не обсуждаемо. Настоящая «Таганка» блестяще, даже феерично жила исключительно и только при нём. И умерла вместе с этим удивительным гением – таково моё мнение. Далее я намеревался расположить очерк о Дупаке, как незаслуженно забытом, но «всамделишным» основателе «Таганки». Потом шли бы: Славина, как единственная представительница женской части труппы. А за ней уже: Любимов, Губенко, Золотухин, Филатов и так далее.

Поразмышляв, я отказался от своей схемы. Слишком уж она выглядела бы кустарной и неуклюжей. Поэтому таганковцы у меня даны просто в алфавитном порядке. Скромненько так и со вкусом. (Думается, здесь бы очень пригодилась та самая скобочка, которой пользуются для юмора интернет пользователи). Но вы и так понимаете меня, дорогие мои читатели.

…23 апреля исполняется 45 лет со дня рождения «Таганки». Сяду за стол, налью стакан водки, которую по велению врачей не пью уже 9 лет, и выпью за «свою «Таганку». А потом буду читать театральные программки. И с удивлением обнаружу, что в «Гамлета – сына прежнего и племянника нынешнего короля» всё-таки должен был играть Валерий Золотухин. Его фамилия напечатана после фамилии Высоцкого. А что запечатлено печатным станком, того не вырубить топором…

Дарьино – Москва, февраль 2019 года.

Content

Захарчук Михаил Александрович
11 звёзд Таганки

Как я штурмовал «театр свободы внутри тюрьмы». Вместо предисловия

Владимир Высоцкий

«Легенды, мифы и правда о Высоцком

Анатолий Васильев

Николай Губенко

Николай Дупак

Валерий Золотухин

Юрий Любимов

Зинаида Славина

Леонид Филатов

Борис Хмельницкий

Леонид Ярмольник

Почему «десять звёзд»? (вместо послесловия)