Люксембург А.М., Янднев А.X

Серийный убийца: портрет в интерьере

Предуведомление авторов

Эта книга о жестоком серийном убийце Владимире Муханкине, от руки которого погибло 8 человек. Жертв могло бы быть и намного больше, если бы не случайное стечение обстоятельств. История жизни и преступлений маньяка поучительна и сама по себе, но к тому же, как нам кажется, проливает свет на многие стороны самого феномена серийного убийцы, ставшего одним из бичей нашей урбанистической цивилизации. Что приводит к столь страшным и необъяснимым на первый взгляд аномалиям: психические травмы, нанесенные формирующейся личности в раннем детстве, господствующая в обществе жестокость, биологические импульсы, изначально присущие человеческой природе и рвущиеся на свободу, как только для этого появляются благоприятные обстоятельства, а может быть, сочетание этих и многих других факторов? Если мы научимся когда-нибудь ориентироваться в этом и распознавать формирующегося человекоподобного монстра еще до того, как он, почувствовав потребность в крови, начнет охотиться, в соответствии со своими патологическими пристрастиями, на девочек или мальчиков, женщин или мужчин на улицах наших городов, сколько человеческих жизней не прервется иногда в самом расцвете — и сколько ненужных трагедий удастся предотвратить. О многом из того, что описано в нашей книге, читать неприятно, но зло надо знать, коль скоро мы ставим перед собой цель хоть в какой-то степени обуздать его.

К чему это предисловие, можете спросить вы, раскрыв эту книгу? Быть может, авторы не уверены в действенности своего сочинения, в его способности передать свое видение проблемы и потому чувствуют себя обязанными подробно, авансом разъяснять свои намерения и мотивы? Нет, уважаемый читатель, дело не в этом. Необходимость в данном предисловии возникла потому, что мы имеем дело с совершенно особенным случаем, потому, что Владимир Муханкин, в некотором смысле, еще более необыкновенный феномен, чем всем известный сегодня серийный убийца Андрей Чикатило, чье имя стало уже нарицательным. Психологи и психиатры немало уже написали о «феномене Чикатило», но мы не удивимся, если в самом скором времени его затмит «феномен Муханкина».

О некоторых его аспектах вы вскоре сможете судить сами, прочитав нашу книгу. Но есть момент, о котором мы должны прямо и недвусмысленно сказать сами, настолько он необычен и беспрецедентен. Дело в том, что у предлагаемого вашему вниманию текста в некотором смысле не два, а три автора. Один из них, Амурхан Яндиев, лично провёл следствие и в ходе его выявил многие глубоко упрятанные обстоятельства совершенных страшных преступных деяний против личности. Другой, Александр Люксембург, попытался реализовать в процессе работы над текстом давно сформировавшийся интерес к бессознательной мотивации человеческого поведения и проявлениям зла в нашей жизни. Но есть у книги и третий автор, и им явился сам Владимир Муханкин.

Человек малограмотный, с семиклассным образованием, преступник и патологический тип, он, как это ни парадоксально, проявил совершенно неожиданные для находящегося в его положении индивида творческие способности. Начав, как это иной раз бывает, вести, по совету Яндиева, свои заметки, цель которых мыслилась первоначально как чисто прагматическая — объяснить мотивы своего поведения и припомнить все обстоятельства, имеющие отношение к совершенным им преступлениям, Муханкин, безусловно, втянулся, с головой ушёл в сочинительство, и в результате в наших руках оказался целый ворох материалов, являющихся не только в высшей степени удивительным, уникальным человеческим документом, но и имеющих порой — и это-то особенно необычно — определённое литературное значение.

Что же написал Муханкин?

Прежде всего, это его «Мемуары», представленные двумя сериями тетрадей. В первой серии, включающей две тетрадки (А и Б), он описывает обстоятельства своего раннего детства, годы, проведенные в спецшколе для несовершеннолетних правонарушителей, молодость, прошедшую в криминальной среде города Волгодонска, и первый суд, по приговору которого он провёл 7 лет в исправительно-трудовой колонии. Во второй серии, состоящей из семи 18-страничных тетрадей, повествуется о том, что произошло в жизни «мемуариста» после его выхода на свободу, о его браке, взаимоотношениях с женщинами, второй судимости, религиозных исканиях и многом-многом другом.

Однако «Мемуары» Муханкина не столько документ, сколько литературный текст. Чем дальше писал он, тем сильнее уходил в сторону от изначально поставленной следователем задачи, ибо как автор преследовал сразу несколько, друг друга дополняющих, а иногда и вступающих в противоречие целей. Несколько основных мотивов, лежащих в основе избранной им писательской установки, обнаруживаются в процессе знакомства с «Мемуарами».

Первая из целей связана с попытками убедить следствие в необходимости снисхождения к автору. Тут и акцентирование на жестокости со стороны матери, проявленной по отношению к нему в раннем детстве, и безотцовщина, и, условно говоря, социальный аспект. Усвоив принятую в советское время социологическую манеру интерпретации поведения личности, Муханкин вновь и вновь бросает обвинения в жестокости социуму, не оставляющему будто бы таким, как он, шанса на нормальное человеческое существование. Его рассуждения подобного рода выглядят злой пародией на еще до сих пор окончательно не искорененную тенденцию объяснения преступности с вульгарно-социологических позиций, хотя, вопреки сознательной установке автора, дают немалый материал для понимания образа жизни и стиля поведения люмпенизированных, деклассированных городских низов и социальных процессов в городах типа Волгодонска с их, мягко говоря, своеобразной демографической ситуацией, обусловленной во многом целенаправленной политикой отечественных властей. Критически оценивая муханкинскую риторику, мы можем, однако, извлечь из его текста немало деталей, действительно повлиявших на формирование его личности.

Вторая цель автора — косвенно опровергнуть интерпретацию его деяний как сексуальной патологии. Муханкин действует сразу по нескольким направлениям. Во-первых, он всячески подчеркивает свои воровские наклонности, стремится выдать себя за неисправимого мелкого воришку. Подробнейшим образом он перечисляет, что, где и при каких обстоятельствах он похитил, демонстрируя при этом немалую ловкость и изобретательность. Во-вторых, он стремится посеять сомнения в своей вменяемости. Вот почему он последовательно вводит сообщения о своем беспробудном пьянстве, о медицинских препаратах, которые будто бы начал бесконтрольно принимать, о загадочных провалах в памяти, вследствие которых многие ключевые моменты якобы совершенно не фиксируются ею, а некоторые предстают в какой-то загадочной полупризрачной дымке. Не хуже, чем иной профессиональный литератор, Муханкин начинает внедрять эти мотивы малыми дозами буквально с первых страниц своих воспоминаний, но резко активизирует их начиная с тетради № 1 второй серии.

Особенно существенный аспект этой второй цели — внушить читателю «Мемуаров» представление о том, что ему, Муханкину, отнюдь не чужды нормальные сексуальные взаимоотношения с женщинами. Зачем ему нужно было бы убивать женщин ради получения сексуального удовлетворения, если у него были многие десятки женщин, с которыми он опробовал почти все мыслимые варианты сексуальных действий? Учтем, что в тетрадях № 3–6 второй серии, где сосредоточено большинство эпизодов эротического характера, наш повествователь резко меняет стилистику текста, и читатель этой книги, добравшись до них, сразу же заметит, как умело он репродуцирует стереотипы эротического романа. Трудно сказать, приходилось ли самому Муханкину читать когда-либо подобные книги. В целом это маловероятно, потому что активным читателем он, по-видимому, никогда не был. Но его текст временами кажется не менее профессионально выполненным, чем, скажем, нашумевший эротический бестселлер американского писателя Генри Саттона «Эксгибиционистка».

Конечно же, вошедший в состав «Мемуаров» эротический романный пласт не является в полной мере человеческим документом. Бурная фантазия Муханкина активно трансформирует и преображает реальную действительность, наделяя одних женщин свойствами, которыми они, очевидно, никогда не обладали, и, похоже, конструируя других, которых, наверное, никогда не существовало. Но помимо того, что эротические эпизоды «Мемуаров» являются иной раз весьма занимательными, они, вопреки изначальным намерениям автора, косвенно передают те или иные психологические установки, характерные для его личностного склада, и дают ключ к выявлению мотивации его поведения и тех или иных особенностей его предпочтений.

В частности, в них угадывается и третья цель автора — реализовать в данных эпизодах свои эротические фантазии, разгоревшиеся, вероятно, еще в годы заключения и распалившиеся до последнего мыслимого предела по ходу разворачивания инициированной им смертоносной серии. Можно легко представить себя, какие чувственные ощущения испытывал Муханкин, дописывая тот или иной эпизод интимно-сексуального характера.

Впрочем — и это, возможно, главное, — прагматические установки не помешали Муханкину-литератору вжиться в свой своеобразный творческий процесс. Каждый, кто прочтет включенные в текст данной книги про странные фрагменты его «Мемуаров», почувствует, что он достаточно серьезно относится к своему творчеству и, несомненно, получает от него немалое удовлетворение. В этом убеждают, например, обращения к читателю, которые мы не раз и не два обнаруживаем в муханкинском тексте. Например, такое:

Описывая свою жизнь, я не делаю каких-либо открытий. Есть биография — значит есть, о чем писать, какой бы она ни была. Возможно, что в моей писанине есть свое своеобразие описания неудавшейся жизни. Писать о себе и тех людях, которые попали в эти записи, нелегко. Но, раз душа наклонила опыт и я взялся вкратце за описания, значит, можно отсюда извлечь какие-то истины. Хотя художник я никудышний, но на что-то читателю стоит обратить внимание. Для кого-то моё творчество может представлять определённый интерес. И как бы то ни было, я все же не уверен, что мои записи, каракули имеют цену для кого-то. Судьба есть судьба. Каждый проживает свою жизнь, не похожую ни на чью другую. Жизнь меня не ласкала, и я прошёл её по жестоким, колючим и больным дорогам отвергнутых, выброшенных на помойку.

Не станем воспринимать буквально самоуничижительные характеристики нашего писателя. Очевидно, что он высоко оценивает свое сочинительство. И, думается, не зря. Ведь, читая написанные им страницы, замечаешь, что он обладает интуитивно сложившимся чувством стиля, особенно наглядно заметным в диалогах, что он резко меняет стилистику последних в зависимости от того, кто является его собеседником, и от романтически окрашенной беседы с той или иной женщиной в полумраке спальни легко переходит к изобилующему жаргонизмами диалогу с дружками по колонии. Муханкин-автор широко использует прием монтажа, умело ведет изображаемые им эпизоды к кульминации, свободно перемещается во времени и в пространстве, то отодвигая действие назад по шкале времени, то забегая вперед и апеллируя Не станем воспринимать буквально самоуничижительные характеристики нашего писателя. Очевидно, что он высоко оценивает свое сочинительство. И, думается, не зря. Ведь, читая написанные им страницы, замечаешь, что он обладает интуитивно сложившимся чувством стиля, особенно наглядно заметным в диалогах, что он резко меняет стилистику последних в зависимости от того, кто является его собеседником, и от романтически окрашенной беседы с той или иной женщиной в полумраке спальни легко переходит к изобилующему жаргонизмами диалогу с дружками по колонии. Муханкин-автор широко использует прием монтажа, умело ведет изображаемые им эпизоды к кульминации, свободно перемещается во времени и в пространстве, то отодвигая действие назад по шкале времени, то забегая вперед и апеллируя к еще не описанным событиям. Профессиональный литератор не без удивления, наверное, заметит квалифицированное использование им приема ретроспекции.

Но в наших руках оказались не только «Мемуары» Муханкина, но и его псевдодневник. Собственно говоря, сам Муханкин выдает этот текст, занимающий две с половиной 18-страничных тетради, за подлинный дневник и начинает его с середины 1994 года, то есть с момента, когда, освободившись из колонии, он, стремительно эволюционируя, стал серийным убийцей. Однако принимать данный текст за настоящий дневник нет никаких оснований, хотя автор настойчиво подчеркивает, что все записи делались тут же, по свежим следам событий, и неоднократно упоминает, как взял одну из тетрадей с собой, собираясь совершить тот или иной поступок.

Но не будем наивны: перед нами опять-таки литературный текст, но написанный в данном случае в традициях другого жанра. Автор, конечно же, сочинял его в тюрьме и писал в тетрадях, полученных от следователя. Отсутствие же помарок и аккуратность оформления текста говорят о том, что сперва он набрасывал его вчерне на каких-то других листах, а потом уже переписывал в тетради. Псевдодневник, по-видимому, писался синхронно со второй серией «Мемуаров» и должен был очень четко согласовываться с представленной там версией событий, хотя Муханкин передал его Яндиеву позднее и эти тетради имеют номера 8-10.

В «Дневнике» Муханкин выбрал сниженную, арготическую стилистику. Если в «Мемуарах» он держится преимущественно рамок литературного языка, то в «Дневнике» постоянно оперирует арготизмами, жаргонными словечками с таким расчетом, чтобы читатель мог слышать как бы его собственный голос, не пропущенный сквозь фильтр стилистической самоцензуры. Многие события, описанные в «Дневнике», уже знакомы нам по «Мемуарам», но здесь они обрисованы жестче, циничнее и нарочито прямолинейнее. Автор стремится убедить нас в том, что в настоящем тексте дан срез страдающей, больной души, мучающейся от того непрерывного психологического напряжения, которое она не способна стоически выдерживать. Однако здесь прибавляется и целый пласт событий, отсутствующих в «Мемуарах», где Муханкин заведомо сознательно воздержался от описания убийств. В «Дневнике» же для них, по замыслу нашего писателя, находится естественное и «гармоничное» место.

Помимо «Мемуаров» и «Дневника», мы оперируем и рядом других муханкинских материалов. Это его письма и заявления, протоколы его допросов (пусть и записанные другой рукой, они, как заметит читатель, демонстрируют стилистическое сходство с авторизованными текстами), а также стихи, среди которых и социально-окрашенная поэзия, и, как это ни парадоксально, любовная лирика. Поэт Муханкин гораздо менее оригинальней, чем прозаик, но его стихотворения иной раз содержат важные ключи, необходимые для адекватного понимания этой странной, болезненной личности. Муханкин написал также и два трактата, один из которых направлен против видного ростовского психиатра, а другой посвящен проблеме серийных убийц.

Наша правка муханкинских сочинений была минимальной и имела преимущественно косметический характер. Были выправлены орфография и пунктуация, убраны ошибки и отдельные повторы, кое-где сокращены длинноты. Но при этом всякий раз учитывалась сверхзадача — сохранение того индивидуального стиля, который характерен для рукописей нашего автора-персонажа. Мы не ставим перед собой цель воспроизвести рукописи Муханкина в полном виде и в той последовательности, в какой они были созданы, так как их следовало приспособить к задачам данной книги и сделать её органичной частью, но большая часть им написанного в конечном счете попала в неё.

Мы надеемся, что, благодаря описанным выше особым обстоятельствам, «феномен Муханкина» предстанет гораздо более зримым, так как мы располагали возможностью взглянуть на него и извне, и изнутри.

Пролог

В день, который еще совсем недавно был одним из самых чтимых советских праздников, 1 мая 1995 года, около половины второго 27-летний Олег Ч. возвращался вместе с родителями с кладбища в городе Сальске. Когда еще навещать могилы близких, как не в праздники, считает подавляющее большинство граждан России, чьи будни, как правило, посвящены вещам куда более обыденным и прозаическим. Человек, по-видимому, довольно энергичный, он не мог держаться неторопливого прогулочного шага и, постепенно отрываясь от приуставших отца и матери, все дальше и дальше уходил вперед. Пройдя через территорию асфальтового завода, Олег вышел к железной дороге и вдоль неё решительно зашагал по направлению к Нижнему Сальску. Возможно, он думал о чем-то своем, хотя, конечно же, не совсем отрешился от замершей в честь праздничного дня, но все же не совсем остановившейся окружающей жизни.

Вдруг Ч. услышал душераздирающий женский крик, выведший его из состояния расслабленности и благодушия. Как тут не разволноваться? В наш век, когда вокруг кишит всякая нечисть, всегда стоит оставаться настороже. Обернувшись, он только сейчас неожиданно понял, насколько оторвался от родителей: их нигде не было видно. Рефлекторно, еще не поняв ничего на сознательном уровне, Ч. быстрым шагом, почти переходя на бег, устремился назад. Завернув за угол какого-то придорожного строения, он увидел странную и страшную картину: прямо на железнодорожном полотне, между рельсами, на шпалах какой-то мужчина сидел на распростертой под ним, почти уже не сопротивлявшейся женщине и в остервенении, замахиваясь, наносил удары ножом.

Не каждый день доводится нам собственными глазами видеть такое, и поди знай, как поступать в подобных ситуациях. Растерявшийся Ч. крикнул во весь голос: «Ты что делаешь, гад!». К его удивлению нападавший стремительно вскочил и, мгновенно перемахнув через забор находившегося рядом элеватора, скрылся где-то на его территории.

О дальнейшем известно от сотрудника милиции, прибывшего на место происшествия, осмотревшего его и опросившего изрядно растерянного свидетеля. Как следует из рапорта, неожиданно неподалеку послышался звон битого стекла. Подбегая, они увидели какого-то парня, затаившегося за металлическими бочками, который не стал дожидаться, пока его задержат, и побежал. На крик «Стой!» он не отреагировал и не остановился. Бежал парень быстро, но бестолково, и за территорией его удалось догнать. Почувствовав, что ему не уйти, беглец обернулся, срывающимся голосом закричал: «Это не я!», — и, поскользнувшись на краю какой-то лужи, упал лицом в грязь.

Так закончилась эта непродолжительная погоня. В кармане убийцы были обнаружены золотые изделия, часы и ключи, принадлежавшие работавшей на железнодорожной станции Сальск Елене Ш., которую не могли найти с 10 часов утра. Но сотрудников правоохранительных органов вскоре ждал удивительный сюрприз. На первом же допросе пойманный с поличным преступник неожиданно заговорил. И не просто заговорил, а хвастливо заявил, что они услышат нечто такое, чего им никогда в жизни слышать не приходилось. «По сравнению со мной дело Чикатило покажется вам примитивным и неинтересным», — утверждал он.

Самое удивительное в том, что Владимир Муханкин, по-видимому, был прав. «Феномен Муханкин» действительно в ряде отношений превосходит «феномен Чикатило».

Глава 1

Портрет преступника в юности

Каковы истоки преступления? Почему и откуда появляются ни перед чем не останавливающиеся жестокие убийцы-садисты? Кто ответственен в большей мере за формирование аномальной личности — наследственность или среда, семья или общество, индивидуальное или социальное? Эти взаимоисключающие предположения давно уже дебатируются учеными-психологами, криминалистами, писателями, религиозными мыслителями, а то и просто весьма ординарными людьми, пытающимися понять то, что еще в XVIII веке осознал знаменитый французский философ Жан-Жак Руссо, который уверенно заявлял, что прогресс материальной цивилизации отнюдь не ведет автоматически к прогрессу в сфере нравственности.

Если бы мы сами были однозначно уверены в истоках «феномена Муханкина», то сразу же сформулировали бы свой тезис, обратившись то ли к аксиомам психоаналитической доктрины, то ли к азам социологии. Но нам не хочется торопиться. Тем более, что наш «соавтор», пусть его информация и не всегда надежна и достоверна, снабдил нас огромным фактическим материалом, неспешное и критическое осмысление которого поможет, наверное, постепенно разобраться в тех обстоятельствах, что на самых ранних этапах развития личности ребенка привело к её деформации. Попытаемся же создать портрет преступника в юности, опираясь на его собственные суждения и наблюдения.

Для меня было бы лучше, если бы я совсем ничего не помнил о своей жизни, но, к сожалению, я помню очень многие моменты лет с трех…

С чего начать и откуда, даже не знаю. У меня тем более нет таланта, личного восприятия художника, нет собственного выработанного метода писания, творчества и чистой литературной техники. Соответственно, бороться здесь за чистое звучание каждого слова я не буду — ума не хватит для этого. Хочу сразу сказать, что разжалобить и расчувствовать я никого не собираюсь, так как я уже давно утонул. Если взглянуть на содеянное мною, то и без того ясно, что прощения мне нет. Людей, убитых мною, не воскресить, а следовательно, и мне на этом свете не место. Хочется, чтобы скорее прошёл процесс, суд и окончательный приговор.

Итак, мы видим по этим фрагментам, как в самом начале своей рукописи Муханкин, пусть и отрицая наличие «метода писания», по-литературному точно расставляет акценты. Он приступает к рассказу о потрясениях детства, не придерживаясь строгой хронологической последовательности событий, прерывает время от времени изложение фактов своими истолкованиями, забегает вперед или возвращается в более ранний пласт прошлого, пытаясь увязать между собой прихотливые факты, соединяющие воедино узор человеческой жизни. Не зная, кем станет наш «соавтор», мы, наверное, в отдельных пассажах обнаружили бы явные свидетельства природного писательского дара, позволяющего незнакомому с изящной словесностью автору повторно открывать весьма изощренные повествовательные приемы, усиливающие эстетическое воздействие текста и его читательский потенциал.

Родился я 22 апреля 1960 года в Ростовской области, в Зерноградском районе, в сотне километров от райцентра, в колхозе «Красноармейском». И день тот был знаменателен тем, что совпал с днём рождения великого Ленина. Долго мамочка не думала, как меня назвать. Пусть сын будет назван в честь вождя пролетариата Владимиром. Наверное, и мысль промелькнула в голове молодой матери, а вдруг её сын тоже хоть не очень великим, но станет.

Удивительный и впечатляющий штрих. И не столь уж важно, реален он или является последующей находкой Муханкина-автора. Не парадоксально ли, что серийный убийца походя соотносит себя с Лениным, которого, выросши в Богом забытой глубинке гигантского коммунистического государства, воспринимает как эталон величия, достижимого смертными мира сего?

В 1959 году моей матери было 19 лет, отец её симпатичность увидел и стал ухаживать за ней. В июле отец добился успеха, и моя мать забеременела. Далее нужно было что-то решать, и решили жить у его матери на другой улице в том же колхозе. Время шло, и мать, и отец работали, мать не очень здорово переносила беременность, а свекрови это не нравилось. Она издевалась психически над моей матерью, высказывая, что та свинарка и что есть для отца достойные жены, например девчонки из конторы, магазина и т. д.

Свекровь всю еду прятала под замок в погреб, и мать худела с каждым днем, ей было очень плохо, и утром, голодная, она уходила на работу в свинарник, но отцу об этом не говорила, боялась. Бывало, отец допоздна где-то погуляет и с холода придёт домой в зимнее время, мать его накормит и уложит в нагретую другую постель спать отдельно от матери. Она все время гадости всякие про мою мать говорила ему и т. д.

Моя бабушка от людей узнала, что матери моей очень плохо. Все думали, что мать доходит и может скоро умереть. Когда бабушка поговорила с матерью, та во всем призналась. Бабушка забрала мать от отца и свекрови и долго отхаживала её. И в 1960 году 22 апреля моя мама родила меня. А отец тем временем гулял свадьбу с девушкой, которая работала в магазине; с ней он до сих пор живет. И родился я незаконнорожденным и во всем всегда виноватым.

Можно легко представить себе, каким могло быть настроение не очень уравновешенной женщины, бывшей в течение нескольких месяцев объектом издевательств, а затем брошенной с совершенно ненужным ей ребенком на руках.

Внутри мамы была злоба на неудавшуюся жизнь с моим родным отцом, который в те дни женился на другой девушке, а может быть, и раньше, — отец, узнав о моем рождении, бросил все дела и прибежал в больницу посмотреть на сына. Конечно, ему стоило больших трудов прорваться в палату, где лежал я — живой комочек — и спал. Отец стоял, смотрел на меня и на мать и плакал. Мать, конечно, ядом дышала на отца, дерзила и прогнала его из палаты.

Няньки тоже бросали в сторону отца змеиные взгляды и шипели, выражали свое недовольство.

И вот: шестидесятые годы, колхоз глухой, забитый, и вдруг из больницы выходит мать-одиночка с дитём на руках, а колхоз есть колхоз — палец людям в рот не клади, откусят руку по самый локоть. И пошли кривотолки, посмеивания, покусывания.

Мама была психичная и загоралась от всякой мелочи, как спичка. Были доброжелатели, и гадалки, и всякие твари-советчицы. Мама по своей молодости мозгов, по-видимому, не имела и начала маяться дурью. Насоветуют чёрт знает что ей подруги, она хватает меня и бежит на другую улицу в конец колхоза к моему отцу, бросает меня там на лавку около забора, то ли на крыльцо и орет: «Забери своего сына!» Опомнится и давай забирать назад.

Нервотрепка продолжалась долго. И вот однажды отец не выдержал, пошёл в сельсовет, объяснил председателю колхоза ситуацию и сказал: или пусть нам дите отдаст, или пусть угомонится. Вскоре все прекратилось. Однако отцу запретила мать приходить к сыну и от всех услуг отказалась.

Из этого сообщения мы можем без труда извлечь представление об удивительной по накалу чувств драматической ситуации. И действительно, представим себе, как в небольшой деревне, где все на виду и каждый знает все о каждом, к дому молодоженов чуть ли не каждый второй день устремляется в неистовстве потерявшая контроль над собой молодая женщина и подбрасывает ребенка, и снова подбрасывает, и с одной подспудной сверхзадачей: добиться того, чтобы разыгрался как можно более громкий скандал. Быть может, ей кажется, что отец ребенка вернется к ней, но едва ли сама она искренне верит, что подобными методами сумеет добиться какого-либо ощутимого результата. Скорее, ею движет мстительность, надежда разрушить отношения молодоженов, скомпрометировать отца ребенка в глазах окружающих.

Какие чувства способна она испытывать к своему первенцу? Любовь? Нежность? Едва ли. Какая любящая мать бросит орущего младенца на скамейке и уйдет восвояси? Нет, этот ребенок для неё не просто помеха, обуза, он бессознательно воспринимается как воплощение зла, символ несчастья, постоянное напоминание о том, что она брошена, покинута. Его истошные вопли, пусть она и сама того не понимает, становятся своеобразной компенсацией: не одной ей плохо, могла бы подумать она, если бы была в состоянии анализировать собственные поступки, ребенку еще хуже. Конечно, наш рассказчик повествует обо всем этом с чужих слов. Взрослый человек никогда, как правило, не может воспроизвести по памяти того, что приходится на три первых и, возможно, решающих года его жизни. Тут, наверное, использовано то, что слышал он от самой матери, о чем рассказывала бабушка, а что-то, возможно, дошло до него впоследствии в пересказах деревенских сплетников. Не забудем, что он, помимо всего прочего, хочет растрогать своего главного, основного предполагаемого читателя следователя Яндиева. И все же мы чувствуем искренние нотки в этом рассказе. Ведь, в сознании Муханкина прочно отложился тот факт, что в наш мир он пришёл непрошеным и никому не нужным, что само его тело стало разменной монетой во взаимоотношениях между матерью и отцом. Страшнейшая травма, перенесенная уже в первые недели жизни, налицо. Образ матери начинает связываться в восприятии ребенка с мучениями, истерическими криками, холодом, чувством заброшенности. Этот холод окружает его, обволакивает со всех сторон. Женщина, давшая ему жизнь, делает все для того, чтобы превратить его жизнь в непрекращающуюся муку. Так каким же должно стать со временем отношение к этой женщине? Или женщине вообще? А что, если от этого импульса идёт потребность отомстить обидчице за перенесенные муки?

Реконструируя историю Муханкина, у нас есть возможность многое сравнить и сопоставить. В частности, мы имеем, как уже стало понятно, различные тексты нашего героя-«соавтора», которые отчасти дополняют, а отчасти противоречат друг другу. Втянувшись в литературные взаимоотношения с Яндиевым, наш герой выступает в разных жанрах и ролях. И не только мемуариста, но и комментатора-теоретика. Среди многочисленных текстов мы обнаруживаем тетрадку, в которой содержатся развернутые комментарии к четырем проблемам, затронутым в беседе со следователем. И в связи с первой из них: «Влияют ли наследственные данные на совершение убийств, изнасилований и т. д., если да, то что именно?» — Муханкин пишет:

Лично я считаю, что влияют. Говорю откровенно о том, что нужно Вам знать.

Моя мать, когда родилась, то все думали, что она умрет, такое у неё было от рождения состояние здоровья. От здоровья родителей очень многое зависит. Жизнь у неё была трудная с периодическими болезнями… Родилась мать в 1940 году 12 февраля.

О родном отце знаю немного. Он лет на десять старше моей матери. Я слышал, что он психичный, гулящий, если наступал у него момент расстройства, то его трясло, он бледнел, и неизвестно, чего можно было от него ожидать. И от людей слышал, что мой родной отец не пропускал в колхозе своем и рядом находившихся колхозах ни одной девушки, женщины, ни одной юбки, как говорится, не пропускал и таскался за женским полом. От женщин слышал, что он был хороший парень из обеспеченной и богатой семьи, не знающий ни в чем нужды.

Девушки в те далекие 50-е и т. д. годы им были довольны как самцом, мужчиной. Мой отец тогда работал в колхозе, возил на автомобиле председателя. Всю жизнь начальство отцом как работягой было довольно, имеет он массу поощрений. До сих пор работает, в данный момент возит в колхозе или агронома или еще какого-то начальника. Скоро пойдет на пенсию. Держится как мужчина хорошо и выглядит моложе своих лет. Имеет двух сыновей. Жизнь отца и его детей обеспеченная и прекрасно сложенная. Полный у всех достаток.

От мужиков и своего отчима слышал, что мой родной отец трусливый, общается только с теми, кто ему выгоден и нужен, лишних знакомств не заводит, живет как куркуль или кулак и лишний раз не обратит внимания на боль или страдания ненужных и неудобных ему односельчан, сам по себе скупой, расчетливый, в понятиях его только дом свой и своя семья и только гребет все под себя, нужда других его отвращает и не интересует. До сих пор ухаживает за женщинами, которые ему нравятся, а бабаньки от него без ума. Значит, он еще способный и не атрофирован.

Прервемся на минуту и отметим очень сильно выраженную неприязнь нашего повествователя к отцу. Если неприязнь к матери часто бывает у него подспудной, закамуфлированной, то ненависть к отцу лежит буквально на поверхности. И дело не только в том, что отец — формальный виновник его несчастливого детства, спровоцировавший буйные выходки и изуверские поступки матери. Отец явно отторгается нашим героем-писателем еще, как минимум, по двум соображениям. Он, во-первых, воспринимается им, как воплощение удачливости, как символ устроенности и благополучия, как человек, сумевший вписаться в систему, приспособиться, организовать свой быт, и в этом он полярен Муханкину — прирожденному отщепенцу и изгою. Дом, семья, сыновья, работа, комфорт, почет и уважение — не слишком ли много для одного человека? Справедливо ли это? С точки зрения Муханкина, нет. Но обратим внимание на то, что за «во-первых» следует несомненное «во-вторых». Ловелас-отец очень удачлив в отношениях с женщинами. И в молодости умел находить к ним подход, и в пожилые годы, похоже, если верить тенденциозной версии повествователя, с ними не теряется. Не надо быть особо изощренным психологом, чтобы почувствовать почти неприкрытую зависть. Так завидовать может лишь тот, кто чувствует невозможность конкурировать с собственным отцом. Итак, если образ матери (женщины) с раннего детства становится воплощением обидчицы (и на неё направляется жажда отмщения), то образ торжествующего, непобедимого отца (мужчины) приобретает черты недостижимого идеала. Не с ним ли соревнуется наш герой в своих эротических текстах (см. главу 7)? Унизить, растоптать женщину, перещеголять, победить мужчину — вот те два подспудных страстных желания, которые, по-видимому, начали формироваться уже очень давно. Учтем к тому же такой фактор, как отдаленность, недосягаемость отца, превращающегося волей обстоятельств в некую почти ирреальную, мифологизированную фигуру.

С ним я заговорил в 1994 году. Это в 34 своих тогда года! А всю жизнь у меня с отцом родным никаких отношений не было, хотя мы и жили в одном колхозе. К общению первым сделал шаг я.

В целом не так много в нашем распоряжении фактов о раннем детстве Владимира. Но, сопоставляя их, мы можем выделить несколько доминирующих мотивов: отчужденность от матери, ищущей себе друга, спутника жизни, пробующей, ошибающейся и вымещающей злость за неудачи на ребенке; чувство «жизни под замком», противоречиво сочетающееся с полной вольницей и бесконтрольностью; смакование жестокости (муханкинская память сохранила — и, разумеется, не случайно, — особенно много садистских эпизодов). Но передадим слово нашему рассказчику, чтобы, как говорится, из первых уст получить представление о картине событий.

Прошло три года. Я помню, что ко мне приходил мой отец. Мать ему дверь не открыла, и я с ним общался через стекло на веранде.

Каждый день, можно сказать, я был под замком. Рос под этим же замком. Помню, что на другой улице жила сестра матери с мужем и сыном, моим двоюродным братом.

Отца брата называл папа Ваня. Помню, как он меня катал на велосипеде, мотоцикле. Проявлял ко мне любовь, заботу и внимание, всегда уделял мне много времени, играл со мной и был для меня вроде как отец. Однажды сестра матери с семьей своей уехала, и моя радостная жизнь на этом кончилась. Рос я также под замком. Из окна наблюдал, как другие дети играют зимой и летом на улице. Иногда кто-нибудь из материнских подруг не выдержит такого зрелища, зайдет во двор, найдет ключ от хаты и заберет меня к себе домой, а я, как волчонок забитый, на месте кручусь и не знаю, что мне делать и как и с кем играть, и говорить с детьми, такими же, как и я, по годам, тоже не мог: не знал о чем.

Как-то внезапно появился в нашей с матерью жизни новый папа-белорус. Начали жить кое-как с ним. Этому папе новоявленному нужна была мама, но не я. Сначала Вася-белорус меня не трогал, а потом, когда обжился, начал наглеть, бить меня слегка, но рубцы оставались на теле, — как сейчас, помню все. Только за то, что я не такой, как все, не то сделал, не туда пошёл, не то взял, не так ответил и т. д., он то пинал, то швырял меня. В пять лет Вася-белорус мне уже смело в морду кулаком бил и куда попало, а мама, в свою очередь, по полдня и полночи на колени меня ставила в угол на уголь, соль крупную, горох, пшеницу. Я до сих пор не пойму, что с того мать имела, может быть, кайфовала по-своему, а может быть, так надо было наказывать свое дитя в те годы — не знаю. И не могла мать не видеть, что мне было ужасно больно, не видеть моих страданий. Защитить же меня было некому, и некому было пожаловаться. Возможно, уже тогда рождались во мне злоба, ненависть и страх.

Мои провинности выглядели так. У Васи-белоруса закончилось курево. Он меня посылает к соседу, тот дает мне начатую пачку «Севера». Я её приношу и отдаю Васе. Васе кажется, что тот не мог дать уже начатую пачку, и он идёт к соседу. Тот спьяну не помнит, что дал, и говорит, что пачка была целая. Вася приходит домой и разбивает мне кулаком нос и губы. Я умываюсь кровью, а мать ноль внимания на это.

Бывало, я убегал к бабушке на другую улицу, жаловался, но она могла меня только пожалеть, а в семью нашу не лезла. Конечно, приходила к бабушке мать, забирала меня домой, и опять следовало наказание.

Стало немного легче жить, когда Вася-белорус уехал в Белоруссию, в город Пинск Брестской области. Скоро и мы с матерью уехали из колхоза туда же, к этому Васе. Помню только: приехали в Пинск, пришли на паром и ждем с матерью чего-то. Рядом проплывает теплоход, с парома кто-то прокричал, чтобы вышел на палубу Василий такой-то. Смотрю, мать повеселела, замахала руками, кричала, что мы приехали, взяла меня на руки и приподняла над перилами, а я, как увидел, что на палубе стоит этот Вася, весь задрожал и начал вырываться из рук матери, заплакал и просил мать, чтобы назад уехали в колхоз, говорил, что боюсь этого Васю. Конечно, маму долго просить не надо было, и прямо там, на пароме, получил я ремня по пятое число; как говорится, это было вступление к новой жизни.

Город меня, дикаря колхозного, конечно, пугал. С другой стороны, много в городе интересного было и заманчивого. Многие люди разговаривали на незнакомом мне языке, национальном, белорусском. Дети, такие же, как я, по годам, вели себя более цивилизованно, были чище и одевались по-современному, во всем превосходили меня. Я с ними не мог играться, зато наблюдал за ними и радовался, когда им было весело и хорошо.

В городе жили мы намного беднее, чем другие люди. Мне до сих пор кажется, что из-за городской суеты до меня не было никакого дела ни матери, ни Васе. Я радовался тому, что у меня была свобода. Я мог часами бродить по карьерам и по берегу реки Припять. В лесу любил бродить сам по себе, и мне было хорошо одному. Время от времени схватывал ремня и зуботычины от мамы и Васи-белоруса, особенно, когда попадал под горячую руку. Старался всеми силами не попадаться им на глаза лишний раз.

Некоторое время мы пожили на пароме, а потом сняли квартиру на улице Железнодорожной в частном секторе. Хозяева, которые сдали нам комнату в своем доме, были многодетные и имели небольшое хозяйство. Все их дети были девчонками. Семья очень приличная и порядочная была. Я таких семей и такого воспитания до сих пор больше не видел и не знаю. Ко мне относились и взрослые и дети, как к своему сыну и брату. Там, из этой семьи, я и пошёл в первый класс. Учился очень хорошо и был отличником. С девчонками дома мы ставили спектакли и пели песни. В школе гербарии собирали и клеили, зоокружок вели и везде во всем друг другу помогали. Если кто-то из нас получал четверку, то для всех это было горем, из самой школы шли все вместе и плакали.

А тем временем Вася-белорус загулял, запьянствовал, и мать с горем пополам с ним разбежалась. Не знаю почему, но после первого класса мать решила уехать опять в колхоз к бабушке в Ростовскую область. Не успели лето пожить в колхозе, как мама сорвалась с места, и мы уехали в Сальский район в птицесовхоз «Маяк». Жили мы у материной сестры. И вот перед вторым классом нежданно-незванно появился в доме другой папа. Это был молодой, красивый парень, который, оказывается, давно был знаком с мамой, и она ему очень полюбилась. И оказалось, что они издавна переписывались.

Наступил момент, когда завели меня в дом и спросили, как я буду этого дядю называть. А я вижу: в руке у него большая шоколадка, и я уже мысленно её ем. Порешили, что я должен называть этого дядю папой. Я согласился и за это получил шоколадку.

И опять молодая пара увлеклась собой, не видя берегов и что еще среди них есть я. Вскоре перешли на квартиру к соседке. Это была старая бабуля, вечно чем-то недовольная. Какую-то вещь затеряет, а мать из меня выбивает признание. Села на градусник и раздавила его — я виноват, и опять меня били как собаку, потому что я якобы лазил по её вещам и раздавил градусник. Тетка моя тоже ко мне прикладывалась — надо или не надо. Тетка у меня — большая, крупная женщина. А рука у неё — как у медведя.

Нам недостает объективной информации о детстве Владимира, но нетрудно, переосмыслив его собственные рассказы, вывести заключение о все нарастающем чувстве злобы и одичании ребенка, путающегося под ногами у неопределившейся матери, постоянно чувствующего свою ненужность окружающим и одиночество, страдающего от садистских актов жестокости и ощущающего, как в нем самом зреют зверские порывы.

Вот так началось моё детство. Мать взрослела и начинала налаживать свою жизнь, а с ней был я, как обуза, и деться-то некуда было от меня, а матери, ясное дело, и погулять хотелось, и жизни хорошей хотелось. Мать налаживала свою жизнь, а моя жизнь убивалась. Смена мужей, мест жительства, и т. д. — все влияло на психику ребенка.

Нельзя сказать, что меня день и ночь били, истязали и по-разному издевались надо мной мать и новые отцы. Но года в три или четыре я понял, что такое очень больно и почему бы не сделать больно мне кому-нибудь — хотя бы животным, птицам и детям, с кем игрался, бывало, вместе в овраге, только более слабым и меньше меня. И я, чуть-что малейшее, сразу, без обдумывания последствий, мог ударить любого палкой, камнем или гвоздем уколоть. Колеса пробивал людям на велосипедах, мотоциклах, машинах.

Вот смотрите и на такой момент: лет в шесть я уже мог нанести рану корове или лошади чьей-нибудь, мог разорвать кошку живьем, курицу и другую небольшую живность, но это только в том случае, если меня избили или еще как-нибудь наказали. Если за дело наказание было, то я понимал, что виновен и так делать нельзя.

Муханкин сам подводит нас к мысли, что жестокость его всегда была ответом на чужую жестокость и только. И все же: почему один ребенок, когда его несправедливо обидят, забивается в угол, или убегает в овраг, или еще куда-нибудь подальше от взрослых и страдает, и мается в одиночестве, и проливает горькие слезы, и мучается оттого, что ощущает свою покинутость и заброшенность, а другой начинает кромсать и сокрушать все вокруг себя и в состоянии совершить по отношению к другим живым существам во сто крат больше жестокостей, чем выпало на его собственную долю? Не потому ли, что помимо внешних факторов, воздействующих на личность, тех влияний, что испытывает она от домашних и посторонних, в детсаде, школе и где-либо еще, существуют и некоторые внутренние свойства самой этой формирующейся личности? Если это и так, то Муханкин признать такое даже в камере не готов.

И в то же время обратите внимание на тот факт, что, когда я уже, допустим, после незаслуженного наказания (а это уже от ума родителей зависит) разорвал живьем кошку — так сказать выместил на ней свою обиду и злобу, — я отходил, мяк, и мне было очень обидно, и больно, и тяжко за то безобидное животное. Я видел, что родителям хоть бы что: им не больно, не холодно, не жарко, и я не знал, что делать, и плакал, и жалел куски мяса от кошки, шкурку, кишки и другие её части, собирал их в кучку и где-нибудь хоронил и часто приходил на место захоронения и видел в памяти происшедшее, бывало, разрывал землю зачем-то, чтобы посмотреть на останки, а оттуда вонь невыносимая гниющего. И было так противно и плохо.

Это удивительное признание, не вошедшее в муханкинские «Мемуары» и вырвавшееся у него на самой последней стадии следствия, очень красноречиво. Мы видим, что уже в шестилетнем возрасте мальчик Вова обладает не только садистскими, но и выраженными некрофильскими наклонностями. Иначе как бы разорвал он злосчастную кошку на маленькие кусочки, как бы потом без отвращения возился в останках — шкуры, мяса, кишках — складывал все это в кучку, хоронил? Более того, возвращался потом на место захоронения, разрывал бы его и вдыхал тошнотворные трупные запахи? Без сомнения, лукавит наш повествователь, утверждая, будто не хотелось ему этим заниматься. Скорее всего, уже тогда почувствовал он первые уколы еще не сформировавшегося до конца наслаждения — сперва от возни с трупом, затем от смрада гниющей плоти. После всего того, что уже известно о последующих преступлениях Муханкина, генезис его патологических пристрастий устанавливается с достаточной определённостью.

Но есть в этой истории и другие обращающие на себя внимание моменты. Скупое упоминание о том, что мальчик, возвращаясь мысленно к совершенному убийству живого существа, «видел в памяти происшедшее», говорит о рано развившейся у него способности к фантазированию. Да, он специально, намеренно возвращался к месту захоронения и раскапывал его, потому что, помимо всего прочего, вновь мысленно переживал самый миг убийства, слышал, весь напрягшись, истошные вопли погибающей жертвы, хруст ломающихся костей, чувствовал липкую манящую прелесть плоти, истекающей кровью под рвущими её на части пальцами. Только извращенное сознание, разумеется, способно на такие крайности, но, прочитав это, мы понимаем, что в психике ребенка уже в раннем детстве проявились очень глубокие и страшные по возможным последствиям аномалии. И, хотя наш рассказчик никогда, конечно же, добровольно не сознается в этом, логично предположить, что, разрывая на части кошку, или совершая какое-нибудь иное зверство, или роясь впоследствии в полусгнивших останках и вновь переживая в воспоминаниях происшедшее, он, скорее всего, сводил счеты с матерью: может быть, прямо, а еще более вероятно, подменяя её в своей фантазии какой-либо знакомой или сконструированной воображением женщиной. Матери, а не кошке, собаке или корове предназначались, по-видимому, эти живодерские и некрофильские выходки.

Не каждое животное, стремится убедить нас Муханкин, могло подвергнуться экзекуции, а только чужое, к которому он был равнодушен, эмоционально бесстрастен.

И еще прошу обратить внимание на тот факт, что свое любимое животное, например, собаку, кролика, кошку, птичку, я не трогал: не знаю, почему, но, вероятно, потому, что оно свое и ему плохо будет и больно и потом его у меня не станет. Кажется, был какой-то страх, если мог так о своем подумать.

У меня была в года 4 собака, и я с ней дружил. Звали собаку Жульбарс. Однажды эту собаку, красивую, громадную, добрую и все понимающую, соседи отравили. Я это не смог нормально перенести, у меня по существу оторвали часть души и сердца, я лишился чего-то более высокого, чем люди, и я до сих пор безошибочно могу за огородом старого дома, где мы тогда жили, показать, где собака моя похоронена.

Трогательно? Да, безусловно! Но какое же продолжение у этого рассказа? Самое, надо сказать, неадекватное.

Я пытался поджечь солому, чтобы весь дом и двор соседей сгорел бы вместе с ними, но огонь успели потушить взрослые, и мне, конечно, сильно досталось, но я все равно был доволен тем, что сделал. А вредил я соседке до тех пор, пока мы не уехали в Белоруссию к новому мужу матери.

Типологически сходен с описанным выше случаем и такой, взятый из другого муханкинского текста. И здесь вначале мы узнаем о вызывающем жалость случае издевательства над животными, за которым следует жестокая, неадекватно мстительная реакция рассказчика.

У тети моей был сын — мой брат старший. Помню: его побьет тетка за что-нибудь, а тот думает, что я его в чем-то выдал. Выловит меня и на мне зло свое сгоняет. В лицо не бил, чтоб следов не было, а в живот, грудь и по спине бил с расстановкой и наслаждением. Прекрасно знал, что я жаловаться не буду. Я уже тогда думал о том, что, если говоришь правду, не верят, а если сказать неправду, верят.

Как-то брат взял меня с собой покататься на лодке по реке. В лодке были еще старшие пацаны. В руках у них были котята. Выплыли на середину реки, и пацаны начали бросать в воду котят и кошек. Для меня это зрелище было ужасное. Я хотел прыгнуть и спасти утопающих кошек, но меня держали пацаны, били и смеялись, приговаривали: «Смотри, гад, тонут ваши кошаки!»

Я не находил их поступку объяснения, ведь кошки им ничего плохого не сделали. Я тогда страдал по тем животным, словно они были мне родными. Меня из лодки выкинули на берег, и я побрел, куда глаза глядят.

Брат в те годы собирал юбилейные рубли, которые складывал в трехлитровый баллон, и собрано уже было полбанки. Я проник к тетке в дом и забрал этот баллон с деньгами. На улице я собрал пацанят, и мы пошли и стали по мусорникам разбрасывать те рубли из баллона. За это меня избила мать, так, что долго-долго отходил от побоев. Тетка тоже первой меня побила. Когда я отошёл и почувствовал себя хорошо, то решил отомстить и тетке. У неё были золотые часы, в то время дефицитные и дорогие. Тем более она их только купила тогда. Я нашёл их и при людях, соседях и детворе, положил их на булыжник посреди дороги и другим булыжником со всего маху ударил по ним, когда тетка шла с работы на обед. Убегать никуда не стал, а стоял и ждал, когда будет надо мной расправа. Опять меня били как собаку…

Мы видим, как в своих воспоминаниях маленький Володя кажется порой страдальцем, мучеником. Над ним издеваются, его мучают, его, а не кого-либо другого признают виновным во всех случающихся происшествиях. Мы пропускаем здесь некоторые из его рассказов, потому что их слишком много и иной раз они повторяют друг друга, но сколько там случаев неоправданных, по-видимому, унижений. Загорелись, например, скирды соломы в результате игры мальчишек со спичками, а взрослые решили, что именно Володя — поджигатель, да к тому же злонамеренный, сознательно пытавшийся спалить солому. И опять мать избивает его чем попало так, что он, выражаясь его собственными словами, «еле оклемался».

Но мы не должны однозначно, безоценочно воспринимать получаемую информацию. Конечно, зло порождает зло, и трудно ожидать от озверевшего мальчугана, что, получив очередную дозу побоев, он непременно станет активным пропагандистом идеи непротивления злу насилием, терпимости и всепрощения. И все же, анализируя повествование Муханкина о детстве, мы замечаем, как стремительно развивается у нас на глазах процесс формирования асоциальной личности, человека с психологией изгоя, который любые свои жестокости всегда готов списать на жестокость мира, в котором он живет, любому своему зверскому поступку найдет какое-то психологическое оправдание.

Да, его били как собаку. Но он готов был и другим воздать за это сторицей. И если на его пути оказывалась реальная, настоящая собака, то он мог преподнести ей очень наглядный урок обращения с «верным другом человека», продемонстрировать, как надо бить собак.

Очень показателен в этом отношении эпизод, относящийся к тому времени, когда семья Муханкина переехала в одно весьма удаленное селение Сальского района.

В школу я пошёл, но особого рвения учиться не было. Я встретился с детьми в школе не так, как у всех нормальных детей это получается. Я никого не знал, и меня никто не знал. У них были свои традиции и свои колхозные понятия. Я был как гадкий утенок в этой школе и в этом хуторе-отделении.

Помню, как-то увидел учитель, директор школы, на подоконнике немецкий крест, ручкой нарисованный, а моя парта около окна стояла. Якобы ему сказали, что это я нарисовал. Этот директор выбежал на улицу и чем-то металлическим разбил мне лоб, и из дырочки хлынула кровь. Удар был сильным, лоб раздуло, и глаза опухли. Я в школу некоторое время не ходил, хотя утром собирался и делал вид, что ухожу в школу, а сам шёл за колхоз и бродил по лесополосам, вокруг пруда около воды, а вечером приходил домой вроде бы как из школы. Никто мною не интересовался ни в школе, ни дома.

У директора была собака любимая (большая, не помню какой породы). Эту собаку я притащил к большому камню. На улице в трещину этого камня просунул веревку и подтянул собаку к камню вплотную, так, что голова легла на камень и вырваться она никак не могла. Рядом со мной на земле лежал металлический прут, который я принес с собой. Когда начали собираться пацаны и девчонки неподалеку от меня, не понимающие, что я буду делать, я взял прут и ударил собаку по голове. Детвора знала, что это собака директора школы и что он мне разбил голову. Когда собака завыла от боли и детвора завопила, я начал бить собаку прутом по голове до тех пор, пока всю голову ей не размозжил, хотя она уже была мертвая.

Потом я пошёл в школу и ждал, когда директор выйдет из коридора на улицу, и, когда он вышел, я стал в него бросать камнями. Он успел заскочить в школу, но кое-какие камни попали в него. Директор этот никому ничего не говорил о случившемся, так как понимал, что ему тоже несладко придётся.

Обратим внимание на то, как живо передает Муханкин историю убийства собаки. Заметно, что этот случай навсегда врезался в его память. Наверное, не раз в свое время в его фантазиях повторялся этот страшный момент: рычащая в ужасе собака, прут, опускающийся с размахом, хруст костей… Повторялся до тех пор, пока его не вытеснили более актуальные и впечатляющие фантазии.

Психологи и психиатры знают, что многие люди с повышенной возбудимостью или психическими аномалиями часто на протяжении многих лет страдают от навязчивых повторяющихся фантазий, в которых анализ позволяет выявить истоки испытываемых ими душевных аномалий. Знание таких фантазий помогает, например, лучше оценить смысл действий серийного убийцы, совершающего преступления с подспудной сексуальной мотивацией. И то, что человеку несведущему может показаться случайным проявлением бессмысленной жестокости, то для более компетентного истолкователя представится закономерным следствием давно сложившихся пристрастий или антипатий.

Одно лишь непросто: добиться от находящегося под следствием преступника правдивого рассказа о своей затаенной фантазии. Он не заинтересован в том, чтобы признаться. Признание такого рода допустит следователя в святая святых. Ведь одно дело — в мельчайших деталях рассказывать о тех или иных второстепенных обстоятельствах убийства или, например, об украденных вещах, и совсем другое — сообщать о намеренно вызываемых у себя играх воображения, которым ничто не мешает предаваться даже в тюремной камере, во время следствия. И если рассекретить свою давнишнюю фантазию, многое в тебе сегодняшнем станет куда понятнее и зримее.

Мы считали, что так и не узнаем никогда об этом и что нам останется лишь строить гипотезы о её содержании. Но, давая письменные ответы на последние философичные вопросы Яндиева, Муханкин, вероятно, увлекшись, проговорился.

Я не знаю, во сколько лет (ну примерно, с 4 до 12 лет) видел неоднократно во сне, как я выхожу из влагалища матери на свет. И вот они, ляжки, по бокам, и как будто бы влагалище все вокруг сильна волосатое, и вокруг меня, моей головы слизь какая-то, а плечи и руки что-то сдавливает, и мне больно и страшно, будто я вот-вот в бездну упаду, и ухватиться не могу ни за что, и от беспомощности своей и всего происходящего кусаю то, что есть перед волосами, и кровь идет, а я кусаю, и все сжимается, как будто и я опять где-то оказываюсь в том мире вроде бы, где и был…

Изначальное сновидение, ставшее затем фантазией, навязчиво вызываемой у себя Вовой, убедительно подтверждает фиксацию агрессии на материнской фигуре.

Рассказывая впоследствии о своих деяниях, Муханкин готов признать многое, но только не тот факт, что он действительно является сексуальным маньяком. В чем причины такой скрытности? Конечно же, страх перед максимальным наказанием. Но есть, похоже, и более глубинное психологическое объяснение: гипертрофированное нежелание позволить другим заглянуть в бездны своей души и обнаружить там и увидеть присущие ей выверты, ущербность, неспособность к естественным формам половой близости. Но, отрицая очевидное, наш повествователь иной раз с головой выдает себя.

Если бы у меня в этом плане были проблемы и комплексы, то я обязательно и без сомнения слыл бы сексуальным маньяком-убийцей, а то и хуже. И, конечно же, сам Андрей Чикатило отстал бы от меня намного. Чтобы быть сексуальным маньяком, нужно в чем-то быть ущемленным с детства или иметь недостатки и комплексы в этом плане. Чтобы им стать, нужно было об этом мечтать, переживать в диких фантазиях.

Но ведь все это было, было! Дикие фантазии, проблемы и комплексы, ощущение ущемленности, кошмарное детство, ненависть к матери, отвращение ко всему, связанному с Женщиной, вызревающее чувство собственной неполноценности в сопоставлении с отцом. Вместе с тем Муханкин (нахватавшийся, кстати, как заметят читатели этой книги, психологической терминологии) пытается подсунуть нам явно сфабрикованную и нужную только для затушевывания сути его психологических проблем историю, цель которой — убедить нас в якобы присущих ему с раннего детства обычных и естественных сексуальных пристрастиях.

Вот такой момент был в жизни: в детском садике у меня была любимая девочка, и я только с ней общался и больше ни с кем. Мы сильно любили друг друга: я ведь все помню, а сколько же лет прошло! Так вот, в 4, 5, 6 лет мы с ней ловились много раз на том, что, уединившись в укромном уголке, раздевались наголо, и я вроде как муж её, а она вроде как жена моя, и вот я лежал на ней, дрыгался (а целовались, кажется, взасос с ней) или же лежали под грибочком, сыпали друг другу теплый песок на половые органы. Вроде бы дети, а интересно было. Нас ловили на этом, так сказать, нехорошем деле и наказывали. И дошло до того, что мы однажды решили убежать ото всех и жить за колхозом у пруда, и убежали и прожили до вечера, пока нас не поймали. Сколько разговоров было, и, конечно, мы были наказаны.

Разумеется, подобный эпизод мог быть в жизни любого мальчишки. Теоретически он мог бы случиться и с Муханкиным. Но не так для нас важно сегодня, является ли он стопроцентным плодом воображения или только повернут в нужном рассказчику ракурсе. Куда существеннее сам факт использования его в полемических целях.

Жизнь Володи только-только начиналась, но она уже стремительно шла под откос. Неуправляемый, озверевший мальчишка вот-вот должен был превратиться в официально зарегистрированного несовершеннолетнего правонарушителя. Ждать оставалось недолго.

Глава 2

Воспитание в аду

К десяти-двенадцати годам образ жизни Владимира Муханкина вполне определился. Никому не подчиняясь и никого не боясь, он вёл полукочевую жизнь, то и дело исчезая из дома.

Я продолжал убегать из дома и домом своим считал землянки, которые рыл и жил в них. Там находили меня, и в лесополосах находили. Убегал я за сто километров в город Зерноград, и там меня ловили те, кто учился от колхоза в сельскохозяйственном училище. И через КПЗ милиции прошёл. Помню, в комиссии по делам несовершеннолетних работала Любовь Андреевна, если память не изменяет. Я её просил, чтобы она поговорила с родителями, чтобы они меня не били. А им было до лампочки. Так получалось, что где-то что-то случится, и бегут к матери, выговаривают, что кроме её сына никто не мог за ту или иную беду отвечать. И без разбора меня колошматили постоянно. Я уже, наверное, и привыкать стал к побоям и к тому, что меня ненавидят. Я как шакал жил: как где кому попадал на глаза, так меня и пинали. А пинали, били все, кому не лень.

До сих пор все вроде бы ясно. Но дальше следует вывод-добавление, требующий нашего особого внимания.

Я себе, помню, сделал землянку на кладбище, и там меня никто не находил. Это было самое надежное моё убежище в любое время года.

Характерное признание. Если Муханкин не вводит нас в заблуждение (а зачем ему, спрашивается это?), то выходит, что его некрофильские пристрастия заметно прогрессируют. Ему уже недостаточно выкапывать из земли зловонные кошачьи останки, а хочется подолгу находиться в средоточии трупных, кладбищенских запахов. Рассказчик, правда, не расшифровывает своих истинных мотивов, но, скорее всего, лишь потому, что недоучитывает степени сообразительности своих будущих читателей.

Вернемся, впрочем, к тому, как развивались события.

Потом перед спецшколой для трудновоспитуемых детей я связался с семьей алкашей, жившей в самом конце хутора, в последней хате. Кличка их была «Пастушка и пастух», и были у них сын и дочка. Их сын был моих лет (12 или 13 лет). Мы с ним лазили по погребам и воровали еду, самогон и кое-какие вещи. Какая-то бабушка увидела, как я, «Пастух» и его сын украли из её курятника кур, и заявила в милицию. Меня поймали и повезли в Зерноград. Взяли показания и отпустили домой.

Ездили мы на следствие с матерью. Потом был суд. «Пастуху» дали лет пять за все подряд, а меня и его сына начали готовить в спецшколу. Но сначала в горсовете была комиссия, и мать того пацана лишили материнства [т. е. родительских прав], а мою не лишили, но решили отправить меня на перевоспитание в спецшколу для трудновоспитуемых детей.

Помню, как за мной приехал в колхоз милиционер на мотоцикле. Нашли меня на колхозном элеваторе, где я отдельно от своего класса перебирал початки кукурузы. И отвез меня милиционер в Зерноградскую КПЗ, а оттуда в Зерноградский детприемник. Было мне 12 лет, а ростом я был немного выше метра. Метровая линейка была почти наравне со мной. В детприемнике я просидел долго, и, что характерно, он чем-то напоминал тюрьму. Для детей оттуда сбежать невозможно. Там были свои порядки и режим похлеще, чем в тюрьме. И наказания в форме побоев, и карцер были, и одежда, как в колонии.

Когда меня привезли в детприемник, то прошёл шмон медиков, как и в тюрьме. Подстригли налысо, для острастки «вступительную» прошёл в бане: сразу шнуром от электрообогревателя побили, переодели в х/б костюм не моего размера и отвели в общую для детей-подростков громадную камеру. Стены, правда, были белые, лавки стояли и столы, как в колонии в столовой, и впереди место для воспитателя и дежурных-вольнонаемных.

Кстати, из Зернограда меня в Ростов везли в воронке, как зэка. И большие железные ворота помню с глазком, которые открылись и закрылись за мной навсегда. Работа была там нехитрая: клеил я на коробки наклейки для будильников. Выгибал гвозди и собирал картонные ящики. Не сделаешь норму — наказание получишь. Контингент подростков был разный и многое, чего не знал я в свои 12 лет, увидел там, в детприемнике, и оттуда началось моё формирование личности. Во всяком случае, я так считаю.

На вопросе о воздействии на личность подростков нравов и порядков исправительно-трудовых учреждений для несовершеннолетних мы еще остановимся специально чуть дальше. То, что роль эта значительна и, к сожалению, в основном негативна, сомнения не вызывает. Редко кто из тех, кто попадает туда, убеждается в полезности и социальной значимости труда. Мало кто, начавший свой путь с хулиганства, разбоя или грабежа, приходит к добропорядочности и смирению, и на то есть свои причины. Наглые становятся обычно еще наглей, жестокие еще больше ожесточаются. Садисты зачастую совершенствуют приемы издевательств над более слабыми и сломленными индивидами. И все же… И все же вряд ли даже самая ужасная обстановка в исправительно-трудовом учреждении может существенно повлиять на повадки некрофила, готового обитать в землянке на кладбище или разрывать на части живое существо. Вряд ли она способна изменить сексуальную ориентацию взрослеющего человека, если в её основе лежит наслаждение от умерщвления себе подобных. Вряд ли она повлияет хоть сколько-нибудь на внутренний конфликт, обусловленный желанием отомстить матери или чувством неполноценности при сопоставлении с отцом. Велика, разумеется, роль внешних факторов, но они часто лишь подталкивают к тому, что уже заложено или сформировалось в душе человека.

Но вернемся вновь к заметкам Муханкина.

Между подростками были свои понятия арестантские, где была своя правда и где выживает сильнейший. Впервые я увидел, как пацаны находят жертву для полового удовлетворения и как формируются разные группировки.

Выделим особо упоминание «о жертвах полового удовлетворения». Оно, конечно же, не случайно. Возьмем его пока на заметку.

Шёл уже учебный год, когда меня привезли в спецшколу. Нас было человек пять, кого рано утром подняли и отвели в комнату, где лежали наши вещи. Мы переоделись в свою одежду и сдали казенную дежурному. Каждому из нас дали рюкзаки с чем-то тяжелым, привязали друг к другу веревкой и вывели с одной стороны детприемника на улицу. Нас приняли два милиционера и повели куда-то по улице. Воронком нас довезли до железнодорожного вокзала, там посадили в электричку, и мы поехали. Ехали весь день, а может, немного меньше. Где-то мы с электрички встали и добирались долго на попутных машинах. Как мне после пацаны объясняли, на дорогу деньги конвою даются, а они их не тратят на нас, а брали сухпаек по своему усмотрению, и он-то и лежал в рюкзаках.

Когда мы прибыли в село Маньково Чертковского района, нас сдали, как положено, дежурному по спецшколе. Нас развязали, и выяснилось, что в рюкзаках наших лежат кирпичи, и их мы тянули от самого Ростова, не снимая. Нас всех отвели на другую вахту, проходную в изолятор, и раскинули по камерам до следующего дня.

На другой день нас повели в кастелянскую, где мы свои вещи оставили, а получили казенную одежду, матрасы и все что положено иметь воспитанникам в том заведении.

Не знали, в какой класс меня определить, так как я не знал школьной программы и за третий класс. Из таких, как я, сделали объединенный класс, где надо было учить программу третьего и четвертого классов. И начались мои новые мучения. Режим дня расписан по минутам, и ни шагу влево-вправо.

В школе этой была заведена неведомо кем балльная система. За нарушение режима снималось с отряда до 25 баллов, а за что-то хорошее прибавлялись на отряд баллы. Нельзя было по корпусу бегать, быстрым шагом идти, быть где-то вне отряда, разговаривать в строю, столовой, умывальнике, на проверке, во время физзарядки, около санчасти, во время утренней и вечерней уборки помещений, в школе на уроках и на работе и так далее. Нельзя было рассказывать о домашних похождениях и о темах, приближенных к ним. Все нельзя, и за все наказание.

Режим содержания можно было растянуть в любую сторону. Перевоспитанием считалось, если воспитанники друг за другом наблюдают, и на подведении итогов за день (перед отбоем это делалось в школе) каждый воспитанник должен сказать перед всеми в отряде, что ему известно о чьей-то провинности или поступке, и вынести свое предложение о наказании того, о ком рассказал. А если вдруг кто-то о ком-то что-то знал и не сказал, то он считался вдвойне виновным и наказывался сурово — вплоть до карцера.

В карцере сидели от суток до двух, 24 часа или 48 часов. Питание в карцере было пониженным. Если кто-то попадал в карцер, то там его раздевали до трусов и ставили перед глазком на дверях по стойке смирно, и не дай Бог дежурный увидит, что ты не стоишь перед глазком в камере, а лежишь на полу, ходишь, сидишь, — будешь битым.

В камере изолятора все так же, как в тюрьмах, только кровать стоит с голой сеткой и более ничего нет. Камера с тусклым светом, маленьким окошечком, в два слоя решетка. Бывало, воды на пол пару ведер выливали с небольшим количеством хлорки. На колени перед глазком ставили. И так далее.

Придраться можно было ко всему. Коронным номером в школе было писать в постановлении «неактивное поведение», «грубость старшим», «хамство» и так далее. Однако беспредельная наглость, хамство и грубость были со стороны дежурных, учителей, мастеров, воспитателей.

После отбоя и до шести утра в туалет по одному ходили, и хоть в штаны наложи, но не пойдешь в туалет, пока первый не вернется оттуда. Сутки расписаны по минутам, поэтому на оправку ходили строевым шагом. Время оправки зависело от настроения такого же, как и все воспитанника; только тем он отличался, что морда побольше и кулак, но зато он со всеми строем не ходил, а сбоку, в стороне.

В каждом отряде было по несколько активистов, как и на малолетке, которые пользовались определёнными благами от администрации. И как в колонии, так и там, в школе, в хозкаптерке или умывальнике актив отряда вёл профилактическую работу через кулак с теми воспитанниками, кто были не такие, как все, кто где-то что-то нарушил, подозревались в чем-то или не угождали воспитателю или кому-то из администрации школы.

Я лично много страдал во время школьных занятий с сентября до лета следующего года, потому что был тугодум, многое в свое время упустил на воле из школьной программы, а далее учиться без начальных знаний не так уж и просто. И получалось, что в школе я плохо учился и ненавидел её и всех, кто вокруг меня, но молчал и не считал нужным с кем-то разговаривать. Мне объявляли бойкот: было так заведено в школе, и не дай Бог, если кто-то со мной заговорит. Постоянно чистил всему отряду ботинки, был вечным дежурным уборщиком умывальника и после отбоя был в числе нарушителей — мыл полы в корпусе, убирал плац и мыл на улице асфальт. Руки были у меня в цыпках и потрескавшиеся, в глубоких ранках. А после уборки и мытья меня заставляли ходить по кругу плаца строевым. А утром опять подъем, зарядка и в школе занятия, а какие занятия могут быть, если все болит и засыпаешь на уроках. На переменах я вечно стоял около класса по стойке смирно с учебником в руках, что-то учил и почти ничего не запоминал.

На работе после школы у меня вроде бы все ладилось и было все хорошо. Одна беда для меня была — это занятия в школе, все, можно сказать, беды были из-за неё.

Один раз в неделю привозили кино в клуб, но редко удавалось посмотреть кино. Вместо фильма я ходил строевым по плацу или его подметал, как и всю территорию спецшколы с другими нарушителями. Посылки можно было получать только с разрешения воспитателя. Для меня это удовольствие было редким. Как-то кто-то из своей посылки дал мне несколько конфет, и я их не съел, а спрятал в карман, а потом смотрел на них, нюхал и вспоминал волю, колхоз, может быть, еще что-то. У меня нашли эти конфеты, привязали к ним нитки и одели поверх ушей за то, что я не съел их в столовой, а украл со стола и вынес из столовой, что строго запрещалось. Недели две, наверное, я с этими конфетами на ушах ходил по школе и был бит всеми, кто пожелает, был посмешищем. А сколько раз двойки на ушах и на шее приходилось носить и терпеть унижения как от взрослых, так и от пацанов! И что характерно: идиотизм какой-то происходил в этой школе. Если я сегодня нарушил режим содержания, то из-за меня всех наказывают, завтра другой что-то нарушит, и из-за него нас всех накажут. Потом еще кто-то что-то сотворит, и из-за него всех накажут. И так бесконечно продолжается. Из-за меня, например, отряд наказан, и мы вместо отдыха ходим по плацу, и я, как нарушитель, хожу впереди строя. Сбоку идёт воспитатель и разжигает пацанов, давя на психику: «Вот видите… это из-за него вы ходите, а могли бы отдыхать. И как вы терпите?.. Или вам нравится вместо отдыха из-за какого-то негодяя в такую холодину строевым топать?» И уходит в корпус, и смотрит из окна за отрядом. А отряд, только за угол зашёл, налетает на меня (или любого другого нарушителя), и начинает бить кто во что горазд, желательно не в лицо. Воспитатель выйдет, что-нибудь крикнет типа: «Эй, председатель, почему разошлись? Что случилось там?». А председатель отвечает:

«Да споткнулся нарушитель и упал, ему помогли товарищи подняться, и сейчас будем дальше ходить строевым».

Жизнь в спецшколе представлена как непрекращающийся кошмар, ад, потребность вырваться из которого становится лейтмотивом всего существования.

Если бы в спецшколе было хорошо детворе, то не было бы там и членовредительства и все было бы хорошо. Я знаю, к примеру, Крестина Володю, который несколько раз пытался отравиться клеем, щелочью, гвозди глотал или кнопки, попадал в вольную больницу, но ненадолго, и опять травился, и опять больница, и сразу назад. И издевки в его сторону были и от администрации, и от пацанов. Фамилии многих я не помню, кто и ноги, и руки, и сухожилия умудрялся себе порвать и т. д.

Про себя скажу, что хотел вырваться из того ада и тоже смог договориться с одним пацаном, чтобы он меня кинул через себя с высоты вниз на землю, чтобы что-нибудь поломать или разбить, и успеха добился, но небольшого: все получилось, но поломал лишь левую ключицу. Были и ушибы и кровоподтеки, но главное — перелом, и месяца три я в гипсе по пояс проходил. Меня загипсовали и сразу назад привезли и в изолятор посадили. Но было хуже сначала: меня в кабинете режимника за перелом избили как собаку, а потом только повезли в больницу, но пацана я не выдал.

Чтобы там как-то выжить, поневоле будешь время от времени зубы как собака показывать, чтоб совсем не запинали. Я по прибытии старался повода никому не давать ездить, как говорится, на мне в той спецшколе, стоять за себя было нужно, и я стоял до последнего года и дня моего пребывания там. Было время, когда невыносимо стало терпеть унижение и насилие со стороны таких же пацанов, как я, и других. Так, однажды меня наказали за что-то, и я сидел и всем тридцати человекам отряда чистил в каптёрке ботинки. Активисты подговорили Бойко Сергея, воспитанника моего отряда, чтобы он меня избил, пока отряд на политзанятии. От него я совсем не ожидал такого, но что-то, наверное, ему пообещали за расправу надо мной.

Сергей был крупный, рослый пацан и сильнее меня, и, конечно, он меня избил. И что-то у меня планка упала в голове, и как-то получилось, что я допрыгнул до его головы, уцепился за уши и об угол стены сильно разбил ему голову сзади и покусал, куда попало и опомнился тогда, когда меня вытащили из-под обувного шкафа. Когда я ему голову разбил, он закричал, и вскоре забежали активисты и воспитатель временный и забили меня ногами под этот стеллаж или шкаф (разницы нет).

Я был весь в крови, и меня отволокли в сушилку под кран, где была вода. Только я отошёл, пришёл в себя, как в сушилку вошёл Хазов Сергей из моего отряда, что-то затрубил с понятиями, думая, наверное, что я не могу постоять за себя, потому как меня побили сильно. Но тут меня опять заклинило, и я ему голову тоже разбил о батарею. И опомнился тогда, когда меня зам по режиму затащил в кабинет и бил. Я там все стулья собой, собственным телом, собрал в кучу. Помню, что он бил меня своей пепельницей по голове и стопой то ли журналов, то ли книг. Очнулся я в карцере, где проходная жилзоны. Ну и далее всяко было, ну да ничего, выжил.

Помню, случай был на работе. Мне какую-то подлость сделал Вася Петруньков из моего отряда. Меня наказали жестоко, а тем временем мы укладывали доски в штабеля на улице, и в конце дня нужно было как-то слазить со штабелей на землю, а высота примерно до балкона второго этажа. Решили спрыгивать на ветку соседнего дерева и оттуда на землю. Настала очередь Васи прыгать. Я подошёл по штабелю досок к ветке и, когда он прыгнул, я её отодвинул, и Вася, промахнувшись, полетел на сухую землю и поломал руку. Я слез на землю и вижу: рука переломана. Взял и дернул её и, повернувшись к пацанам, хоть они и здоровее меня были, сказал, что если меня кто выдаст, то среди ночи всех вырежу как собак и сам себя убью.

Мое дело сказать, а там сами думайте, правду я сказал или нет. И меня никто не выдал: бояться стали. Меня уже считали все маленькой мразью и говорили за глаза, что я чокнутый на всю голову. Пацаны постарше, из других отрядов, говорили, что я такой маленький и дерзкий гад и бить меня бесполезно и страшно, еще действительно проткнет чем-нибудь.

Впрочем, создается впечатление, что Муханкин несколько преувеличивает свои подвиги. Так, из текста видно, что он по-прежнему моет умывальники, начищает краны и выполняет другую черную работу, характерную для низших каст неформальной иерархии. Отметим и такое его сообщение:

В 1975 году, помню, до того довели меня все, что я не хотел жить. Отказ от еды был. Вскоре я взял да и затянул на шее полотенце, и больше ничего не помню. Еле-еле откачали. Вот потом мне было плохо возвращаться к жизни!

Итак, опыт пребывания Владимира Муханкина в спецшколе был исключительно негативным, и в этом нет ничего удивительного. То, что он испытал в Ростовской спецшколе, связано, вероятно, не с какими-либо её специфическими отрицательными особенностями, а с тем общим, заведенным когда-то в эпоху расцвета сталинского ГУЛАГа порядком вещей, который в ряде значительных аспектов сохранился в исправительно-трудовых учреждениях.

Конечно, коль скоро существует преступность, обществу всегда будет необходимо существование специального института карательно-воспитательного типа, в котором бы изолировались социально опасные подростки и предпринимались попытки воздействовать на их мировосприятие, отвлечь их от преступных и асоциальных пристрастий, заставить задуматься о своем образе жизни и попытаться привить им нравственные и духовные ценности.

Однако эта задача, хорошо выглядящая в теории, на практике приводит к весьма плачевным результатам. Одна из причин этого связана, видимо, с тем непреложным фактом, от которого нам так или иначе не дано уйти: ведь всякая колония или спецшкола — это закрытая система, где в принудительном порядке в замкнутом пространстве собрано большое количество молодых людей, которые объединены в глазах окружающих общим для всех них одинаковым статусом преступника, человека, неодобряемого обществом, чувствующего себя изгоем.

К тому же все они болезненно реагируют на возникшую ситуацию изоляции, сочетающуюся с постоянным принуждением, исходящим от администрации, различного рода правилами и нормами, которые они обязаны неукоснительно соблюдать и невыполнение которых связано с различного рода наказаниями. Ограничения свободы вообще неприемлемы для большинства людей, поскольку стремление к свободе органически присуще каждому индивиду. Тем более болезненно реагируют на него рано повзрослевшие подростки, привыкшие в условиях безотцовщины к вольготному образу жизни и реально не считающиеся с привычными для большинства их сверстников родительскими указаниями. Мы, например, уже имеем определённое представление о бродяжничестве Владимира, о его скитаниях по лесополосам, оврагам и кладбищам, о первых воровских набегах, принудивших его делать ставку на собственную ловкость и ни во что не ставить некогда священное право собственности, давно низведенное до чего-то весьма малозначимого в масштабах всего советского государства. И потому нам относительно нетрудно умозрительно представить себе, каким образом он и ему подобные должны реагировать в непривычных обстоятельствах полного ограничения какой-либо личной инициативы и любых способов самовыражения.

Ситуация изоляции человека вообще, а тем более принудительной, как давно поняли психологи, нередко приводит к возникновению отрицательных эмоций, неврозов, психических срывов, росту агрессии и различного рода выходкам, и это может выливаться и в нарушения режима содержания, и в посягательства на жизнь, здоровье и личное достоинство других осужденных и представителей администрации, и даже в действия, направленные на самого себя (так называемая аутоагрессия).

Положение заключенного осваивается молодыми правонарушителями в тот период их развития, когда вступает в ключевую фазу их половое созревание, и это также автоматически влечет за собой пагубные последствия. Пребывание в исключительно однополой среде подталкивает к сексуальным экспериментам гомосексуального характера, не обязательно предопределённого общей сексуальной ориентацией личности. В большинстве случаев гомосексуальные акты происходят не на основе взаимного согласия, а становятся следствием насилия над личностью и сопровождаются сильными психическими травмами, которые деформируют мировосприятие ребенка на долгие годы, и по выходе из спецучреждения его антисоциальная активность способна еще более возрасти. Насилие против личности, к которому подросток привыкает в условиях колонии и которое становится для него естественной формой существования, превращается и в естественный аспект его будущей жизни. (Если там это было позволено по отношению к нему, то почему, тут, в большом мире, это не может быть дозволено ему в отношении других?) К тому же не будем списывать со счетов и фактор ожесточения, то, что гомосексуальный контакт обычно прилюден и лишен в местах заключения какой-либо интимности, то, что он выглядит чаще не как радостное событие, а как своего рода кара, — это, конечно же, не может не влиять на отношения юного правонарушителя со своими будущими половыми партнерами, кем бы они ни были — мужчинами или женщинами. Очевидно, что нашему пуританскому во многих отношениях обществу стоит задуматься над тем, какими разумными способами можно свести к минимуму сексуальные эксцессы в местах лишения свободы, особенно там, где находятся несовершеннолетние, и делаться это должно мудро, с использованием непринудительных и нелобовых методов, иначе это никогда не даст ожидаемого результата. Не надо лицемерно думать, что трудотерапия или практикуемое из-под палки обучение отвлекут здоровых молодых людей от естественной сексуальной активности, тем более, что вынужденная скученность и ограничение в передвижениях делают её практически неизбежной.

Сжатое пространство исправительно-трудовой колонии или спецшколы во многом похоже на модель большого социума. На первый взгляд, ведущей силой здесь является администрация, так как именно она ответственна за функционирование всего заведения и за поддержание в нем порядка. Однако, как и в другой жестко регламентированной организации — армии, для повседневного существования большинства индивидов важнее оказываются неформальные (внеуставные) взаимоотношения, в соответствии с которыми формируются различные категории воспитанников (заключенных). Хотя порочность подобной практики общеизвестна, реально борьба с ней почти не ведется: во-первых, потому что искоренить её практически невозможно, а во-вторых, администрации удобнее решать многие вопросы, используя специфику сложившейся иерархической структуры. Кстати, в рассказе Муханкина о порядках в спецшколе, как, безусловно, заметил читатель, присутствуют примеры такой тактики.

Общеизвестно, что в пределах иерархии исправительно-трудовых учреждений существует четыре неформальные категории лиц, отбывающих наказание. Это особо устойчиво-привилегированные («блатные», «воры», «борзые» и им подобные), устойчиво-привилегированные («пацаны»), неустойчиво-привилегированные («чушки», «приморенные пацаны») и устойчиво-непривилегированные («обиженные»). Нетрудно понять, что свой путь в местах лишения свободы Владимир начинал в лучшем случае в рамках третьей категории, скатываясь постепенно в сторону четвертой. Поясним, почему.

Как отмечается в специальных исследованиях, «чушки» — это лица, которые обладают относительно невысоким интеллектом, слабой волей, неспособны быстро ориентироваться в новой среде и найти там поддержку, не умеют скрыть чувства страха. Невысокое положение в неформальной иерархии обязывает их выполнять в пределах своего исправительного учреждения всю черновую работу: убирать камеру, мыть туалеты и т. д. Когда, например, нарушитель-Муханкин регулярно метет плац, — это симптоматично.

Мобильность «вверх» для «чушек» маловероятна; скорее, они могут лишь скатиться на самое дно неформальной иерархии, угодив в число «обиженных». Последние выполняют все требования, предъявляемые к ним со стороны представителей, выше них стоящих неформальных категорий. Совершив в местах лишения свободы какой-либо проступок, резко противоречащий неформальным нормам, «обиженные» могут в наказание за это подвергнуться сексуальному насилию со стороны тех, кто принадлежит к более привилегированным слоям этого замкнутого сообщества. Тот, кто был «опущен», то есть стал исполнять функции пассивного гомосексуального партнера, никогда уже не сможет рассчитывать на лучшую долю в замкнутом социуме спецшколы, колонии, лагеря, тюрьмы.

Повествование Владимира Муханкина интересно соотнести с нашумевшим в перестроечные годы романом Л. Габышева «Одлян, или Воздух свободы», в котором рассказывается о трудной судьбе подростка, отбывающего наказание в исправительно-трудовых колониях, где он проходит очень тяжелый путь вживания в аномальную обстановку зоны, сталкивается со структурой неформальных отношений и неоднократно становится их жертвой, но, постепенно притерпевшись, сам усваивает уроки жестокости и начинает практиковать их по отношению к более слабым. Критик, написавший послесловие к одному из изданий произведения, очень верно обозначил основные его отличия от многих образцов отечественной словесности: «На своей шкуре испытал [Габышев] то, о чем литература социалистического реализма, как деревенская, так и городская, предпочитала не говорить и о чем нынешняя вседозволенность тоже не говорит, а только информирует, маскируя крикливой сенсационностью полное равнодушие к человеческому страданию. Во всеуслышанье Габышев высказывает сверхгосударственную тайну нашего посткоммунистического общества: оно настолько пронизано насилием, что мы самим себе не решаемся в этом признаться».

В том-то и специфика романа, что он показывает зону именно как некую утрированную уменьшенную копию всего общества, и царящие здесь жесточайшие порядки в полной мере отражают повседневную жестокость, обезличенность, бездуховность нашего общества. Структура же неформальных отношений выписана в романе так:

В колонии восемь отрядов, в каждом более ста пятидесяти человек. Нечетные отряды работали во вторую смену, а в первую учились. Четные — наоборот.

В зоне две власти: актив и воры. Актив — это помощники администрации. Во главе актива — рог зоны, или председатель совета воспитанников колонии. У рога два заместителя: помрог зоны по четным отрядам и помрог зоны по нечетным. В каждом отряде — рог отряда и его помощник. Во всех отрядах по четыре отделения, и главный в отделении — бугор. У бугра тоже заместитель — помогальник.

Вторая элита в колонии — воры. Их меньше. Один вор зоны и в каждом отряде по вору отряда. Редко по два. На производстве они, как и роги, не работали, в каждом отряде по несколько шустряков. Они подворовывали. Кандидаты на вора отряда.

Актив с ворами жили дружно. Между собой кентовалисъ — почти все земляки. Актив и воры в основном местные, из Челябинской области. Неместному без поддержки трудно пробиться наверх.

Начальство на воров смотрело сквозь пальцы. Прижать не могло, авторитет у воров выше рогов, и потому начальство, боясь массовых беспорядков, или, как говорили, анархии, заигрывало с ними. Стоит ворам подать клич: бей актив! — и устремиться на рогов, как больше половины колонии пойдет за ними и даже многие активисты примкнут к ворам. Актив сомнут, и в зоне начнется анархия. Но и воры помогали в колонии наводить порядок. Своим авторитетом. Чтобы лучше жилось.

Хотя, как мы видим, некоторые конкретные особенности неформального устройства иные, но принцип вырисовывается такой же, как и в «Мемуарах» Муханкина. Кроме того, повествование последнего — это история непрерывных жесточайших избиений. Каждый бьет каждого «как собаку». Из десятков избиений складывается жизненный опыт, познается порядок, неписаный закон.

История героя романа «Одлян, или Воздух свободы», парня по кличке Хитрый Глаз, складывается из множества подобных эпизодов:

В колонии кулаками не били, чтоб на лице не было синяков, а ставили так называемые моргушки. Сила удара та же, что и кулаком, но на лице никакого следа. Удар был сильный. Хитрый Глаз получил первую моргушку. В голове помутилось.

<…>

Тогда бугор залепил Хитрому Глазу две моргушки подряд. Но бил уже не по щеке, а по вискам. Хитрый Глаз на секунду-другую потерял сознание, но не упал. В зоне знали, как бить, и били с перерывом, чтоб пацан не потерял сознание.

<…>

Он похлопал его по щеке и с силой ударил. Помогальник бил слабее, чем бугор, ставить моргушки еще не научился, да и силы меньше.

<…>

Опытный рог или вор со второго или третьего удара по груди вырубали парня. Но у помогальника удары не отработаны и он тренировался на Хитром Глазе.

<…>

Пять дней дуплил помогальник Хитрого Глаза. Иногда бугор помогал, иногда рог отряда санитаров. Дуплили не жалея. Ставили моргушки, били по груди.

<…>

Помогальник ребром ладони ударил по почкам. От резкой боли Хитрый Глаз нагнулся. Дождавшись, пока боль прошла, помогальник повторил удар.

А вот маленький штрих из романа, позволяющий нам дополнительно уточнить неформальный статус Муханкина:

В спальне жили около тридцати человек, а пол мыли только семь. Остальные: вор отряда, рог отряда, помрог, бугор, помогальник, разные там роги и просто шустряки пол не мыли. Вот и хотели бугор с помогалъником бросить Хитрого Глаза на полы. Восьмым будет.

Текст «Одляна» написан гораздо более уверенной рукой, чем муханкинские «Мемуары». Впрочем, он писался с установкой на публикацию, что не могло не сказаться на тщательности работы автора. К тому же личностные свойства писателя, видимо, резко иные, чем у нашего повествователя. Не забудем, что роман, конечно же, прошёл серьезную редактуру. И все же иной раз ловишь себя на мысли о том, что есть что-то из ряда вон выходящее в том, что написанные серийным убийцей и закоренелым преступником «Мемуары» вообще могут сравниваться с добившимся общественного признания романом. И это — тоже одна из граней «феномена Муханкина».

Лишь в одном случае наш рассказчик находит более светлые краски для описания быта спецшколы.

Я хочу сказать, что в этой школе было и что-то хорошее наряду с плохим. Питание было нормальным, кроме карцера: там было пониженное питание. По распорядку дня выделялось время и для отдыха. А где отдыхать и как, то диктовали тот же режим содержания и распорядок дня. За забором было футбольное поле, но за высоким забором. А на территории был плац, расчерченный белыми линиями (по ним ходить нельзя). А посредине спецшколы было с десяток тополей и под ними лавки. И баскетбольная площадка была.

Минут 15 или час отдыха — сиди на лавке, стой у сетки рядом с площадкой, если не хочешь играть, то болей за играющих. Небольшие радости для кого-то были временами: праздники какие-то устраивали то и дело — летом по-своему, зимой по-своему.

Кружки, секции разные были. Я лично одно время был в духовом оркестре, играл на альте, басе, но в основном постоянно был барабанщиком. У меня были большой барабан и тарелки большие блестящие. Впечатление было такое, что барабан сам играет с тарелками, меня из-за них видно не было. Однако я лихо справлялся с ними. Для меня было благо, когда нас, духовиков, переодевали в вольную одежду и вывозили играть на каких-то торжествах, похоронах и собраниях. Кто-то из людей мог нам купить конфет и угостить нас, и хоть связь с вольными запрещалась, но все же было хорошо, что ты не в спецшколе, а на воле; сбежать же было почти невозможно. Охрана была надежной, да и не дай Бог поймают, будут бить смертным боем и на воле, и свои пацаны в спецшколе.

Лично мне не хотелось подводить своего руководителя, да и мужик он был неплохой — хотя иногда и давал втык, но не сильно, а главное, не писал рапортов или докладных на нас и не был, как другие, ядовитым и кровожадным. Были, конечно, и хорошие учителя и работники администрации, кто с пониманием относился к детворе и был действительно справедлив к нам. От таких даже в радость было бы понести за какой-нибудь проступок наказание.

Похоже, игра на барабане в духовом оркестре стала действительно значительным событием в тусклой жизни Владимира. В остальном же это место явно создавалось без особого эмоционального подъема. Трудно удержаться от искушения предположить, что оно добавлено специально для Яндиева, чтобы он меньше сомневался в достоверности всего остального.

Мы уже отмечали то обстоятельство, что проблемы полового созревания несовершеннолетних правонарушителей, традиционно недооцениваемые в наших исправительно-трудовых учреждениях, на самом деле, несомненно, гораздо более значимы, чем кажется порой иным людям старой закваски. В этом убеждают нас и «Мемуары» Муханкина, хотя в его конкретном случае ситуация осложнена, дополнительными привходящими обстоятельствами.

Банный день как дурдом какой-то был. Постоянно набьется много учителей и воспитателей, прачек и раздатчиц белья в предбанник, а дверь в баню, если её так можно назвать, всегда открыта, и вылупятся они во все глаза, и хихикают, и что-то показывают друг другу, и тычут в нас пальцами, а у самих глаза, как у тварей, блестят.

В предбаннике стояли лавки и стулья, на которых эта свора усаживалась и наблюдала за нами. И какое там мытье, если видишь, как некоторые дамы сидят, раздвинув ноги, и глаза на тебя пялят, а из бани хорошо видно, что находится у них между ног. И как бы я ни старался не смотреть в их сторону и думать о чем-то другом, не получалось. Все равно какая-то неведомая сила поворачивала голову в сторону женщин, и глаза упирались им под юбки и халаты. Поневоле что-то дергалось внутри организма, и было возбуждение вполне естественное, и когда ты выходил в предбанник помывшись, то обязательно кто-то из женщин подходил к тебе и тер рукой по разным частям тела, вроде как проверяя, не катается ли где грязь, вдруг ты плохо помылся. И если что-то было не так, то тебя возвращали домываться в баню.

У меня лично от прикосновений, особенно когда мой член брали в руки и оттягивали шкурку, проверяя, не осталась ли на головке опрелость, и терли по члену пальцами, бывало так: я не мог преодолеть и побороть себя, член поднимался, и меня сразу отводили в коридор и стыдили. Хватается, скажем, женщина за член и спрашивает, что это за хамство и наглость такая и что я себе такое позволяю. Ну и, конечно, за плохое поведение такое заставляла после бани идти к дежурному и записываться у него в нарушители: не за то, что у меня член встал, а за дерзость или хамство старшим. И с отряда за это снимали пять баллов.

Были случаи, когда я уже был постарше, что некуда было деться: тут же она тебя ругает, а из рук член не выпускает и туда-сюда открывает его и закрывает, и тогда поневоле кончаешь. С одной стороны, было стыдновато даже перед самим собой, а с другой стороны, хоть и стыдили, ругали, что-то было далекое, неестественно приятное, и хотелось, конечно, чтоб еще такое было, но чтоб не наказывали. Бывало, и не наказывали, делали вид, что ничего не случилось или вроде как простили. Но когда был банный день, то уже с утра появлялись разные мысли, и представлял, как увидишь что-то волосатое, не такое, как у тебя, и что когда-нибудь можно будет член всунуть, и тогда, должно быть, хорошо станет. И тут же как-то боялся и хотел, если что опять случится, чтоб не наказали и не придирались.

В спецшколе, конечно, было много молодых педагогов, если так можно этих молодых женщин и девушек назвать. И, конечно, в разные времена кого-то из воспитанников на связи половой ловили с девушками, которые входили в штат спецшкольных работников. Всеми силами администрация эти случаи скрывала, гасила, и кого-то увольняли по собственному желанию. Бывали случаи, что кого-то из воспитанников ловили за онанизмом. Наказывали и гасили это нарушение. В спецшколе установка была такая: темы эти оставлять без огласки, и не дай Бог кто-то будет из воспитанников говорить. Ни единого намека на тему секса не было, её боялись, как огня.

Не будем торопиться с выводами, хотя, конечно же, очевидно, что мы не можем буквально воспринимать описанный здесь эпизод. Как бы развращены ни были сотрудницы спецшколы в Чертково, все описанное выше выглядит, разумеется, совершенно нереалистично. Учтем к тому же, что запертый в следственном изоляторе повествователь, лишенный каких-либо иных радостей жизни, как нормальных, так и аномальных, по-видимому, изрядно распалял свое воображение, сочиняя текст для Яндиева, и, скорее всего, стремился совместить две не обязательно противоречащие друг другу задачи: удивить своего следователя и вместе с тем добиться сексуальной разрядки. Из общения с Муханкиным Яндиев вынес совершенно однозначное впечатление, что, написав какой-нибудь особенно головокружительный эпизод своих «Мемуаров», тот перевозбуждался и переходил к мастурбации.

Однако элементарный учет психологических факторов позволяет нам вычленить из во многом фантастичного рассказа определённое позитивное содержание. Не вызывает сомнения, что что-то, связанное с посещениями бани в спецшколе, прочно связалось в воображении Муханкина с приятными эротически окрашенными впечатлениями.

С какими же именно? Отметим, что у нашего рассказчика в банный день «уже с утра появлялись разные мысли»; иначе говоря, он предавался систематическим эротическим фантазиям. При этом он представлял себе «что-то волосатое, не такое как у тебя», то есть его фантазирование концентрировалось вокруг образа женских половых органов. Поэтому в баню Владимир попадал уже изрядно распалившись, и во время мытья возбуждение нарастало. Хотя не исключено, что в предбаннике действительно находились сотрудники (а кто знает, возможно, и сотрудницы) спецшколы, его воображение наполняло помещение множеством женских фигур. Презрительные интонации, и сейчас звучащие в описании этой смеси фантазии с реальностью, не удивляют: ведь женщина в восприятии Владимира ассоциировалась с враждебным, недобрым началом. Её порочность, развращенность для него аксиоматичны и соотнесены с образом матери.

Стержень навязчивой фантазии подростка легко угадывается: уж слишком волнуют и сегодня нашего рассказчика с ним, этим стержнем, связанные обстоятельства. Раз за разом представлял он себе, как женщина подходит к нему, как она касается рукой его члена и, то оттягивая крайнюю плоть пальцами, то вновь отпуская её, доводит его до оргазма. Кто эта женщина, Муханкин не конкретизирует, и тут возможно несколько альтернативных объяснений. Быть может, женская фигура деперсонализирована и ему безразлично, какой именно носительнице женского начала отведена эта функция. Впрочем, он мог варьировать образы героинь своих видений, действительно помещая в них поочередно различных сотрудниц спецшколы. Наконец, любой профессиональный психоаналитик мог бы заподозрить и возможность помещения материнской фигуры в контекст этого эротического действа, тем более, что в связи с ним возникает мотив наказания.

Возможно, наказания, упоминаемые в рассказе, действительно имели место, только обусловлены они были несколько иными обстоятельствами. Ведь не зря Муханкин ссылается на случаи, когда «воспитанников ловили за онанизмом». Не исключено, что во время мытья обычно происходила групповая мастурбация подростков, которые совмещали получение доступного им удовольствия с бунтом против правил. Еще более вероятно, что сам Муханкин демонстративно предавался мастурбации, привлекая к себе внимание сотрудниц спецшколы, и все это свидетельствует о начале формирования у него эксгибиционистских наклонностей, то есть стремления к использованию самообнажения и обращения к мастурбированию на глазах у женщин как к средству достижения сексуальной разрядки. Возможно, именно в спецшколе подросток Муханкин открыл для себя эксгибиционистскую мастурбацию и почувствовал к ней вкус.

Таким образом, взглянув на описанный эпизод под специфическим углом зрения, мы получаем возможность истолковать его не столько в социально-критическом, сколько в сексопатологическом ключе.

Самое удивительное — и это говорит о степени значимости «банной фантазии» для Владимира, — что в первой серии «Мемуаров» мы обнаруживаем еще один эпизод, отчасти повторяющий предшествующий, но содержащий некоторые новые важные в смысловом плане детали. Речь в нем идёт о молодых практикантках, присутствующих якобы при процедуре мытья.

Я не переносил органически, когда в предбаннике в банный день собиралась толпа этих молодух и пялила глаза на нас, голых, с обросшими волосами, с уже что-то представляющими членами. Я-то что, а вот у некоторых пацанов член был немного выше колен, и если бы дать попробовать им, то мало не показалось бы. И тоже, как те, кто работал в школе, так и деваха потрет тело на выходе из бани у тебя в разных местах, не катается ли грязь, не осталась ли опрелость на головке члена, отодвигает двумя пальчиками шкурку, а ты стоишь как баран и ничего сделать не можешь. Тут же и медичка, и прачка, и раздатчица белья в окне торчит, глаза таращит.

Я хоть и бесился, но совесть начинала тухнуть и чувства переходить из одного состояния в другое. Хотелось всех их раздеть и посмотреть, как они при нас будут мыться, или в туалет ходить, или бежать в одних трусиках утром на зарядку. Хотелось тоже потереть их по телу рукой и между ног, так сказать, проверить на грязь, не катается ли по телу, и раздвинуть ноги, и проверить, не заросла ли щель их половая. Были, конечно, и такие дамы, которые в баню не заходили, наверное, понимали, что нет такой необходимости еще туда лезть и что есть на то медичка, а может, человеческие понятия не позволяли. Как говорится, не место красит человека, а человек место.

Вдумчивый читатель заметит здесь развитие проанализированной выше фантазии и не упоминавшуюся ранее вторую её часть, где фантазирующий повествователь начинает уже мысленно манипулировать женским телом. Настораживает, кстати, и желание подглядеть как практикантки ходят в туалет — еще один штрих к складывающимся психопатологическим наклонностям.

Мы располагаем, впрочем, одним весьма характерным признанием Муханкина, вырвавшимся у него по ходу следствия, которое помогает уточнить сделанные здесь выводы.

С 15-летнего возраста, когда еще находился в Ростовской спецшколе (это село Маньково Чертковского района), я под влиянием соучеников стал подглядывать за женщинами, например, стоял под лестницей, а в это время по лестнице спускалась учительница. Мне снизу под платьем были видны её ноги выше колена и трусы, и я в это время занимался онанизмом, т. е. своими руками возбуждал свой половой член, что заканчивалось семяизвержением. Но заключительный акт наступал только в том случае, если я видел интимные места женщины. Постепенно эта привычка укоренилась и появилась регулярная потребность в занятиях онанизмом.

(Из протокола допроса от 26 августа 1988 г.)

Есть в разделе «Мемуаров», посвященном спецшколе, и другие моменты, явно свидетельствующие о значительности той эротической окраски, которая может показаться чрезмерной, если учесть медленное физическое развитие этого хилого и слабого подростка:

Каждое лето откуда-то приезжали в спецшколу практикантки. Они были не так уж и намного старше воспитанников старших классов. Может, лет на 20 выглядели и были модницами, в общем, молодые, красивые, симпатичные девушки. Акклиматизировались они быстро, но, самое главное, у них над нами была власть. Они также могли наказывать и миловать. Они друг перед другом рисовались и чёрт знает, что мнили о себе: ведь у каждой был свой отряд человек 30 пацанов, а главное, они хозяева положения были.

Но как бы там ни было и какими бы они ни были строгими и неприступными, но часов в пять утра эти практикантки уже были каждая на своем этаже и в своем отряде. Летом на зарядку выбегали в одних трусах. Но главное — это подъем. Пацаны вскакивают с кроватей и бегут в каптёрку обуваться. У многих пацанов трусы палаткой торчат спереди, а практикантки стоят меж отрядов или на лестнице, на площадке, переглядываются и хихикают, тащатся по-своему, покрикивают, подгоняют, чтобы быстрее бежали. Если бы девушки были постарше, то еще чёрт с ними, терпимо. Но видишь их молодость и что они недалеко ушли от нас по возрасту и это хихиканье, особенно глаза их блестящие и многоговорящие, и все настроение на весь день портится. Совесть и стыд, конечно, у пацанов были, и, конечно, была какая-то подавленность, раздражённость какая-то неестественная. Им все можно, и они начальство, и попробуй, дотронься до них — хана, изобьют как собаку дежурные или режимник и актив. А хотелось бы на них посмотреть голенькими, да и не только посмотреть — и более, если б можно было.

В целом, воспоминания о практикантках подредактированы нашим рассказчиком с таким расчетом, чтобы убедить нас в естественности его сексуальных пристрастий. В конце концов, что уж такого удивительного в страстном желании мальчишки разглядеть как следует самые интимные места молодой женщины, помечтать о ней? Тем более, что далее следует пространный патетический рассказ о мечтах, связанных с воображаемой будущей невестой, явно не совместимый в психологическом плане ни с предшествующими пассажами, ни с возрастной категорией, к которой относится наш герой.

Настораживает, разве что, лишь одно: едва проскальзывающее раздражение, несколько неприязненная интонация, слегка прорывающаяся в расстановке акцентов. Но далее следует эпизод, который, быть может, вопреки намерениям рассказчика, вновь (после сна-фантазии о мучительной борьбе с материнским лоном) вводит тему опасности, исходящей от женщины.

Вспоминаю одну практикантку, которая после отбоя садилась на стул в дверях в умывальнике и наблюдала, как идёт уборка, и следила за тем, чтобы все сияло чистотой. Ну пацаны уберут свои назначенные санитаром места, а я, как всегда, и краны начищал до блеска и ложился спать последним, когда был уже полный порядок.

Глаза ведь не выколешь и не закроешь, и вот они время от времени нет-нет да и глянут этой даме между ног под юбку, а член в трусах торчит и не падает, хоть убей, ничего с собой сделать не могу.

Отметим, что сперва Муханкин повествует как бы о других, но тут же сбивается на первое лицо, выдавая тем самым личный характер фантазии.

А она мне говорит, чтобы я ей тряпку под ноги положил, нужно подошвы вытереть, нужно же уважать труд и соблюдать чистоту. Я ей кладу чистую тряпку под ноги, а глаза мои между ног у неё поневоле. Я встаю и вешаю тряпку на ведра, а она мне говорит: «Что это ты спрятал в трусы?» Я мнусь и говорю, что там ничего нет. Она же мне говорит возмущенно: «Тебе что, не ясно? Доставай то, что спрятал в трусы».

В общем, это недолго длилось: она посмотрела и обнаружила, что там ничего нет, а член торчит. «Да ты заболел, дружок, нужно идти в санчасть». И она отвела меня к медичке.

И чёрт его знает: о чем бы я ни старался отвлекающем думать, ничего не получалось. Только наполовину упал член, пока шли вниз, в санчасть.

Они, дамы, пошушукались между собой и говорят: «Давай, показывай свою болезнь». Пришлось снять трусы. Стали они его трогать и так дотрогались, что я чуть не кончил. Сами вид серьезный создают, говорят, что это не страшно, а сами вот-вот рассмеются. И без труда все это было видно. Тем более обидно, что какие-то мокрощелки дурью маются, как будто больше делать нечего было.

Медичка слегка помазала тампон мазью Вишневского, положила в мешочек с лямками и надела мне на яйца, и на поясе лямки завязала. «Завтра, — говорит, — снимешь и выбросишь, болезнь твоя излечима, никто еще от этого не умирал. А сейчас дуй спать».

И опять на другой, на третий и т. д. дни я вечный дежурный умывальника, а процесс-сеанс продолжается, только девка была без трусов и я уже видел там между ног всю её прелесть. Однажды она завела меня в подвал под корпусом, где были какая-то наглядная агитация, кровать, стулья и разный хлам. Села в кресло и начала объяснять, что она может сделать так, что я буду ходить вне отряда в столовую, строевая меня касаться не будет, убирать мне ничего не придётся, никаких нарушений и ничего лишнего, никто меня не тронет и т. д. Давай, говорит, ты мне сделаешь хорошо, а я тебе в ответ блага, и предложила целовать себя в ноги далеко выше колен и еще выше, а сама ноги раскинула на подлокотники кресла, все между ног было открыто и чисто, и она меня направила так, как ей было удобно, дергалась и стонала.

Я сначала боялся, думал, что ей плохо, а она говорит: «Хорошо, давай, не отвлекайся», — и продолжалось это долго. После процедуры такой она, конечно, предупреждала, чтобы я, не дай Бог, не проболтался. «А то сам себе хуже сделаешь», — говорила она.

Хотел бы, конечно, всунуть ей много-много раз, но она не разрешала и не хотела. «Может быть, нельзя из-за чего-то», — думал я. Ну мне зато была лафа. Я при ней ожил немного, можно сказать, только ел, пил и ничего больше не делал.

И все же какая-то злоба и недовольство на неё остались осадком. Думал, могла бы тоже мне сделать приятное, но как-то боялся сказать ей. Ну ничего, вскоре она стерлась в моей памяти, и я старался не вспоминать о ней.

Иногда воспоминания вызывали у меня чувство отвращения, и я думал: вот попадется она мне на воле, разорву, как грелку, там я хозяин положения буду. Все вытерплю, выдержу, выживу и посмотрю, на чьей улице будет праздник.

В этой по-своему страшной истории, которую можно, очевидно, также воспринимать как развернутую фантазию, мы обнаруживаем несколько весьма существенных мотивов. Прежде всего женщина откровенно воспринимается Муханкиным как воплощение враждебного начала. Интерес к ней — желание рассмотреть то, что спрятано у неё между ног, влечет за собой тяжелое и опасное наказание: мешочек с лямочками, содержащий тампон с мазью Вишневского, грозящий рассказчику потерей мужественности. Это явный пример страха кастрации.

Мы помним фантазию Муханкина, в которой он, сжимаемый материнским лоном, остервенело кусает его и льются потоки крови. В контексте этой фантазии требование так называемой практикантки целовать её половые органы вызывает у него брезгливость и отвращение: как можно целовать то, что грозит смертью. (Позднее, когда мы в главе 7 рассмотрим эротические тексты Муханкина, то увидим, что, несмотря на обилие в них различных вариантов сексуальных действий, приведенное выше отсутствует начисто. И именно потому, что для позитивных фантазий нашего рассказчика оно неприемлемо.) Наконец, угроза когда-нибудь разорвать практикантку, как грелку (а почему не как кошку?), выдает повествователя с головой, и мы понимаем, что первые четко сформулированные мечты о расчленении женских тел относятся уже к возрасту 12–14 лет.

Подводя итоги своему пребыванию в спецшколе и её воздействию на личность, Муханкин пишет:

Хочется сейчас сказать о том, что почти все воспитанники из РСШ (так кратко называется Ростовская спецшкола, хотя она находится в Чертковском районе в селе Маньково) после освобождения (а выходят из спецшколы в 16 лет) совершали непростые преступления и много серьезных, связанных с насилием над личностью, и т. д. И, насколько мне известно, кое-кого из бывших воспитанников той спецшколы уже расстреляли, к примеру Лаговотовского (имя не помню), и еще кого-то, но всех в разные времена.

Лично я тех, с кем страдал в спецшколе и кого знал, встречал по этапам в тюрьмах и колониях, а также и тех бывших воспитанников, кто был там и до меня, и после меня. Насколько мне известно, сейчас в той спецшколе громадные изменения в лучшую сторону, но есть негативные явления и до сих пор.

Так вот, могу указать здесь, кого встречал и помню пофамильно. В 1979 году я сидел в одной камере усиленного режима в Новочеркасской тюрьме со Скворцовым Николаем из Константиновска. За убийство и еще что-то он сидел. У него было 9 лет лишения свободы, а у меня 7 лет. В колонии я сидел с ним тоже в одном отряде, и такое вот совпадение: ведь и в спецшколе мы были в одном отряде. И так судьба свела, что по другому сроку на уже строгом режиме в городе Шахты я был в одном отряде с этим же Скворцовым Николаем, но у меня было 6 лет нового срока, а у него 3 года. А после освобождения он попал опять за тяжкие преступления (кажется, в Константиновске), и дали ему около 15 лет, и сейчас он сидит на строгом режиме в Батайске.

Мы проверили и подтвердилось: действительно, Скворцов отбывает уже третий срок: первый был за грабеж и убийство, второй — за кражу, третий — за сопротивление работнику милиции и кражу.

Сидел также из моего отряда в спецшколе со мной в колонии усиленного режима Рогов Сергей, и с ним я встречался здесь в СИЗО в 1988 году. У него уже был строгий режим и тоже тяжкие преступления, судя по слухам.

У Рогова, как мы установили, уже три судимости: первая — за причинение тяжких телесных повреждений со смертельным исходом, вторая — за угон машины, третья — за причинение тяжких телесных повреждений.

Кисляков (имя не помню) сидел со мной в одном отряде на усиленном режиме: тоже тяжкие статьи, если мне не изменяет память. Проскуряков (имя не помню) тоже примерно за то же. Кашнов Иосиф из города Волгодонска за тяжкие преступления сидел, не знаю точно где, но была у него раскрутка в зоне, и освободился он из особого режима, когда уже было ему за тридцать лет. Кажется, он опять сейчас сидит, если меня правильно информировали. Малый Сергей тоже сидел со мной на строгом режиме. Он из города Волгодонска и на усиленном сидел со мной в соседнем отряде. Кривовицыны братья-близнецы Юра и Женя тоже сидели, сейчас они еще на свободе. Толокольников Саша, покойный, сидел и на общем и на строгом — и не раз, и он кончил свою жизнь, если это правда, в городе Шахты в соседней колонии. Тубанар [паникер], не захотел дальше жить и специально сделал себе укол-передозировку какого-то вещества.

Как мы видим, своеобразная вырисовывается картина. Но это еще не все.

Вася Петруньков сидел со мной на усиленном режиме. В спецшколе мы с ним были в одном отряде и на строгом сидели где-то в области — кажется, на Хатунке. Хазов Сергей был со мной в одном отряде в спецшколе, сидел со мной на усиленном режиме и теперь где-то на строгом режиме сидит, а может, уже освободился.

Для справки. Петруньков имеет уже три судимости: первую — за изнасилование, вторую — за хулиганство, третью — за тройное изнасилование и отбывает 12-летний срок лишения свободы. В отличие от этого насильника, другой «соученик» Муханкина Хазов — по преимуществу грабитель и тоже отбывает третий срок. Так что общая картина получается весьма неприглядная, в чем нельзя не согласиться с Муханкиным. Правда, как увидим, лишь отчасти.

Выходит что-то не так воспитывают в той спецшколе детей, если выносится оттуда столько злобы и ненависти, и отражается это на безвинных людях, как отражение ужасное от зеркала к зеркалу и от него — в общество. Луч этот поражает всех подряд, кто попадает под него. И такие рассадники зла для детей от 11 лет, попавших туда, еще существуют. И вот вам пример — я и моя оконцовка (а другие примеры выше приведены мною пофамильно). Об этом можно было бы и в конце написать, но пусть будет так, как получилось.

Впечатляет печальная статистика, к которой подводят нас наблюдения Муханкина, при том, что он, похоже, не знает о «подвигах» ряда своих сотоварищей. Не упоминает он о таком очевидном рекордсмене воровства и разбоя, как Костенко, имеющем уже шесть судимостей; о Костышине с четырьмя судимостями (в том числе и за убийство), о Калоше (с тремя судимостями), о Грибове (с четырьмя судимостями). В целом же из 19 маленьких правонарушителей, с которыми Владимир находился в одном отряде в Маньково, на начало 1996 года 14 были уже привлечены за различные противоправные действия и не однажды побывали в зоне. Ясно, что при таком положении дел ни о каком перевоспитании говорить не приходится. Напротив, возникает, действительно, такое представление, что спецшколы — это некие «рассадники зла» и тот, кто в них попадает, может лишь раз и навсегда увязнуть в трясине жестокой, аморальной воровской и разбойничьей жизни.

Все это так, и непутевые мальчишки, прибывшие с Владимиром Муханкиным в Маньковр, выросли в матерых хулиганов, воров, грабителей, убийц и даже насильников. Но никто другой из них не стал, однако, серийным убийцей. И это лишний раз говорит о том, насколько специфична проблема серийных убийц, совершающих преступления на сексуальной почве. Ведь криминальная среда, плодя множество различных моральных уродов, никогда, наверное, не произведет серийного убийцу из того, в ком нет определённой предрасположенности к этому, кто не испытал сильнейшей психической травмы в детстве, не возненавидел свою мать, в частности и женщин в целом, кто, испытывая трудности с реализацией более естественных сексуальных желаний, не нашёл для них суррогатных видов замены, компенсирующих не утоляемые иначе неудержимые разрушительные желания.

Впрочем, о феномене серийного убийцы речь еще впереди.

Глава 3

Вкус первой крови

Итак, свобода. Для кого-то желанная, необходимая, дающая, наконец, возможность ощутить вкус к жизни и, отринув кошмар спецшкольного ада, попытаться реализовать себя. А для кого-то, напротив, обескураживающая, ибо вне замкнутого, охраняемого исправительно трудового учреждения приходится уже испытать всю ответственность выбора, что и само по себе непросто, а в случае Владимира Муханкина было осложнено началом формирования подспудных, не дающих покоя пристрастий.

Многого из пережитого, конечно, не описать, с чем встретился я, что увидел своими глазами на свободе и с чем столкнулся. Я был дикарь, деградировавший и не знавший, как жить в новом для меня мире. И что мне делать, и как мне быть, я тоже не знал, и чувствовал, что не смогу жить как все, и это меня угнетало. Я ненавидел себя и окружающих и больше старался быть один. Жизнь я подымал по-своему и большей частью тем, 12-13-летним, умом и немного — 16-летним.

Я с месяц, может быть, погостил у бабушки, как вдруг однажды на улице меня ловит участковый, хватает за шиворот и тащит в сельсовет. Там (и по дороге) дал мне по бокам и объяснил, чтобы я в тот же день исчез из колхоза. Ты, говорит, должен находиться не здесь, а в городе Волгодонске и стоять давно на учете в милиции. В тот же день случайно в колхоз приехал отчим на машине, и вместе с ним я отправился в Волгодонск.

И вот я становлюсь на учет, а в горотделе для профилактики меня побили не сильно, но чувствительно. Объяснили, конечно, как мне жить и что я могу делать, а что нет, и где мне быть и до скольки, а где нет». За провинность, сказали, будут наказывать, а это значило, что будут долго и больно бить и пожаловаться будет некуда.

И что бесило: ведь ни один человек из начальства по-мужски не поговорил и не спросил, как я, что я, может, чем помочь, как лучше подойти к какому-нибудь сложившемуся вопросу, что в душе и сердце у меня и т. д. И чем меньше начальничек по званию, тем злее и гадостнее. И о какой человечности можно было говорить, если вокруг да около шакалы и твари позорные. Я для них был гадом, а для меня они были хуже гадов. Я до сих пор вижу в людях, не говоря о тех, кто стоит вроде бы на страже закона, те же крысиные повадки и всю гадостность, гниль, неумение выслушать и понять правильно человека. Они не имеют сострадания и не способны откликнуться с искренним сердцем на боль и беду ближнего. А если кто-то откликается, то вроде как глядя со своей колокольни: пусть де увидят, что они на копейку добра сделали, а эта копейка раздута чуть ли не на червонец.

Трудно, конечно, видеть в нашем обществе оплот гуманизма. О его жестокости и аморальности написано уже немало, и тут непросто что-нибудь прибавить. Воспитание адом, пройденное Муханкивым, также едва ли способствовало приобщению его к нормальной жизни. И все же, хотя он, в силу особенностей своего внутреннего устройства, неизменно стремится переложить ответственность на других, заметны вполне обозначившиеся крайности его воинственной асоциальной позиции. Даже подбор слов более чем красноречив: «шакалы», «твари позорные», «гады»… «С волками жить — по-волчьи выть» — к такому выводу явно подводит нас любящий пословицы, поговорки и клише рассказчик.

Но не только безразличие дальних, но и незаинтересованность близких людей отмечена в «Мемуарах» Муханкина.

Живя у матери, я понял, что для неё и отчима я как лапка в колесе. Они жили своей жизнью, я их не понимал, да и не старался понимать. И, конечно, частенько находила коса на камень в семье, и я был крайним. Жили не тужили, и вдруг я опять появился среди них. Я это понимал, отчего мне еще хуже становилось и иногда кусок хлеба в горло не лез. Масса упреков, начиная от одежды и кончая куском хлеба, который они заработали, а от меня ни толку, ни пользы нет.

А ведь только я начинал жизнь. Неужели мне и в 16 лет не хотелось видеть и почувствовать добро, любовь, ласку, искренность уважение, внимание! И, конечно, было такое, что я им стал открыто говорить, что не дай Бог только дотронутся или кинутся на меня, буду бить, и святого мне никто не прививал с детства. И частенько я им говорил, что я мразь конченая, без флага и родины, без отца и матери.

Первой нарвалась на меня мать. Мы жили тогда, в 1976 году, с подселением, и вот кинулась ома на меня с кулаками и успела ударить по лицу. Тут я её схватит за кисти рук и хотел оторвать руки по самые плечи, но услышал в своих руках хруст её кистей, сжатых в кулаки, отпустил их и оттолкнул её так от себя, что она собой открыла дверь в коридор и полетела на стенку, а от стены упала на пол. Состояние у меня было неописуемое, но мне было плохо и больно за неё и за то, что я на неё поднял руку. А ведь о матери-женщине столько святого сказано древними, и еще после нас женщину-мать будут воспевать и обожествлять!

Отвлечемся от риторики последнего абзаца, явно не отражающего в полной мере позицию ‘мемуариста’, и вдумаемся в ситуацию. Разумеется, мы не можем её перепроверить, но в данном случае в правдивости, достоверности основных деталей сомневаться не приходится. Сколько случаев такого рода приходится постоянно наблюдать вокруг себя… Иной раз, занимаясь чем-нибудь в своей стандартной квартирке многоэтажного дома, мы слышим вдруг из-за стены невидимой аналогичной квартиры истерические женские крики, слышим, как чья-то мать, ненавидящая свое нежеланное дитя, поносит его последними словами, именует «сволочью», «гадиной», «недоумком», «дерьмом собачьим», а то и похуже. Впав в ярость, эта женщина обрушивает на маленького мальчика или девочку все ресурсы нецензурной лексики русского языка. Страдая ярко выраженным неврозом и истерией, она вымещает на безответном и неспособном возразить существ, всю ту ненависть, которая накопилась у неё к окружающему миру, всю ту неудовлетворенность, которая аккумулировалась в её психике годами.

Ей хочется выразить в этой брани ненависть к собственной матери, которая била и истязала её годами, отыгрываясь за собственные комплексы и выплескивая неизрасходованные ресурсы сексуальной энергии, подпитывающей агрессию (ведь её бросил очередной любовник, после чего она осталась один на один с нелюбимой дочерью). Она мстит собственному мужу, которого когда-то шантажом заставила жениться на себе, грозясь выброситься в окно. Тогда он сдался, опасаясь, что скандал может плохо сказаться на его карьере, но прошло время, страх перед неприятностями притупился, и, хотя муж формально существует, живет он в основном далеко (и своей собственной жизнью), ограничиваясь относительно небольшим денежным воспомоществованием, и в постель его не заманить чаще раза в полгода. Да и в этом нет особого смысла, потому что женщина эта практически лишена способности что-либо ощущать, она фригидна, и, быть может, только опытный психоаналитик смог бы скорректировать её сексуальное поведение. Но этого никогда не произойдет: хотя бы потому, что в силу неадекватного состояния психики и недостаточной образованности женщина даже не понимает, в чем корень её проблем.

Она обрушивается на ребенка как бы за троих, потому что не только вымещает на нем злобу и ненависть к собственной матери и мужчине, не приобщившему её к чувственным радостям, — она ненавидит и его самого: за то, что он здесь, постоянно, всегда, за то, что он живое напоминание о всех тех неудачах, которые выпали на её долю.

Сперва женщина только кричит, но истерические вопли и матерная брань не дают, не обеспечивают настоящей, глубинной разрядки, потому что слишком уж колоссальны неизрасходованные ресурсы агрессии. И от психологического террора происходит стремительный переход к террору физическому — к тумакам, пощечинам и даже жестокому избиению. Она чувствует себя в своем праве: она мать, она родила этого ребенка, он в её власти, и пусть кто-нибудь только посмеет что-то сказать!

Если вы сосед, который изо дня в день слышит все это, то вы оказываетесь в трудном в моральном отношении положении. Вы знаете, что творится безобразие, что происходящее не только аморально, но и преступно. Вы слышали, возможно, даже о принятой ООН Конвенции о правах ребенка. Но вместе с тем вы предугадываете, что вызывать милицию бессмысленно, что в 99 случаях из ста ребенок никогда не подтвердит, что мать его избивает, и все закончится ничем, а вы лишь наживете себе осложнения и неприятности. И вы молчите со всеми вытекающими последствиями.

Когда-то одному из нас случилось видеть молодую мать — жену дальнего родственника. Эта женщина лет двадцати пяти всегда сидела за столом с каменным лицом, не говоря ни слова. Её поведение резко контрастировало с поведением её мужа, недалекого весельчака и балагура. Казалось, она где-то очень далеко, в своем собственном измерении, и лишь изредка её губы кривились от злобной улыбки, Бог знает чем спровоцированной. Работала она воспитателем в детском саду, и их собственная малышка дочь ходила туда же.

Удобная ситуация: мать при деле, и ребенок тут же на глазах. Позже довелось услышать, что в минуты дурного настроения она хватала девочку за ухо и на глазах у всех остальных детей поднимала в воздух. Скрытые мотивы её поступка, надо полагать, были примерно такие же, что и в описанном ранее случае.

Но рано или поздно ребенок вырастает, и наступает день, когда он ответит тумаком на тумак, когда вся накопившаяся ненависть может прорваться ответным ударом. Когда все акты мести, мелькавшие годами в изощренных, обраставших все новыми деталями фантазиях, начинают обретать реальные очертания.

Дня не три я ушёл из дома и жил в спецкомендатуре с «химиками» за городом. Однажды я пришёл домой, но не в дом, а в сарай: там у меня стояла кровать и было, как в комнатке, чисто к уютно. Тут пришёл отчим диктовать, угрожать, и мы с ним на улице схватились за грудки, и я ему сказал, что я не тот пацанёнок, который терпел побои, когда был мал, что я вам, твари, отобью всё, что можно отбить, разорву как собака зайца.

И мотив разрывания на части, как мы видим, закономерно возникает опять.

Если накапливается избыточная агрессия, то неизбежна какая-либо форма разрядки. Это непреложный психологический закон. И Муханкин, по существу, сам того не понимая, демонстрирует это в своих «Мемуарах», где последующее развитие событий представлено так:

Потом в поехал колхоз к бабушке и познакомился с одной девчонкой по имени Таня. Помню, гуляли с ней как-то допоздна и пришли к бабушке на огород под копну сена повыпивать да на звезды посмотреть, и дело к сексу шло, но выпили еще и еще, а пили самогон, и я (не знаю уж, как это получилось) уснул. Проснулся, а Тани нет, и дождь накрапывает. Обозлился я и на другой вечер пошёл к клубу на танцы, нашёл её, и мы пошли к сельсовету на лавочку. Посидели, поговорили, а я же папуас тупорогий и наукам не обученный с девушками разговаривать, все кумекаю по-своему и не понимаю, хочет она меня или нет. А я-то хочу и прямо об этом говорю. Ну, девка испугалась, наверное, моих квадратных глаз и непонятной речи индусской — никто, видно, с ней ранее так не обращался и кинулась наутек от меня. А я думаю, может, что предпринять нужно, а на земле цепь лежит, и я хватаю цепь и бегу за ней и, догнав, стегаю её комбайновой цепью со всей дури. А тут бабки сидели на лавочке около дома и айда кричать: «Что же ты, изверг, делаешь?!» — и она орет от боли.

Ну я её еще разок стеганул по-хозяйски и, несмотря ни на кого и ни на что, пошёл её провожать домой, как будто так и надо. Думал, что теперь у меня с ней все хорошо будет, и шёл домой довольный, что вроде правильно поступил.

А на другой день меня ожидали неприятности. Этой Тани мама с папой написали на меня заявление и начали меня вылавливать в центре колхоза. Только я показался, как меня участковым хватает за шиворот и тащит в сельсовет, там побил и кричал, что теперь посадит меня в тюрьму.

Сбегаю я из сельсовета и нарываюсь на Таниного палу. Смотрю, он с дубиной на меня бежит, а я вырвал из земли трубу метра полтора длиной и на него и дал ему по спине с оттяжкой. Тот, как бык звук издал, его выгнуло в обратную сторону, а я пошёл домой.

В этот день приехала в колхоз мать с отчимом, а я уехал в Волгодонск. Не знаю, как они уладили инцидент, но все обошлось.

Судя по тому, что эта история не привела ни к каким конкретным последствиям, скандал как-то удалось погасить. Вместе с тем сами по себе факты красноречивы. Правда, рассказчик пытается объяснить свое, мягко говоря, странное поведение тем, что он, «папуас тупорогий», недостаточно был обучен хорошим манерам и не обладал навыками общения с девушками. Почему же, однако, Таня испугалась выражения его «квадратных глаз»? Что она прочла в них?

Создается впечатление, что Муханкина могло интересовать, что угодно, только не обычный сексуальный опыт. Возможно, он бессознательно спровоцировал скандал, чтобы получить повод излить агрессию и прибегнуть к физическому насилию. Кстати, в его рассказе присутствует и не вполне правдоподобная деталь о комбайновой цепи, якобы лежавшей на земле. Логично предположить, что цепь он специально прихватил с собой: ведь женщина для него враг, в борьбе с которым любые методы хороши. Что касается отца Тани, то встреча с ним вряд ли могла планироваться заранее. Но и относительно упомянутой трубы у нас не может быть полной ясности: ведь из последующих текстов и признаний Владимира нам известно, что на каком-то этапе он стал постоянно носить с собой кусок трубы со спрятанным в ней «штыком».

За этой агрессивной выходкой последовала последняя в своем роде попытка Муханкина вернуться к учебе в обычной школе, но и она закономерно завершилась дебошем.

Я, конечно, сделал вывод, что нужно учиться, быть как все. В школу, как пионер, пошёл в дневную, в восьмой класс, а год уже 17-я идет, и в классе я как-то неловко среди других учеников себя чувствовал. Все пальцем тычут в меня, смеются, подковыривают, ехидничают. Терпел. Потом было ЧП. Я увидел, что пацаны хотят что-то забрать у одной девчонки и уже наглеют. Ну, думаю, нужно проявить себя джентльменом, и вступился за девчонку. А ума же не хватает, чтобы правильно это сделать: кого швырнул в сторону, кому в челюсть кулаком, в кому куда попало. Пацаны видят что задней скорости у меня нет. духу хоть на десятерых хватит, и уже они наслышаны всякого обо мне. В общем, угомонились они, но парням из старших классов на мена пожаловались.

И вот меня после уроков вызывают пацаны за школу разобраться, ну и толпой дали мне оторваться (побили), и очнулся я под досками, железками и партами, еле-еле вылез из-под того хлама. Голова шумит, из носа кровь идет, губы разбиты, ноги, руки не слушаются, бока, спина, живот ноют. Ну, думаю, попал в прожарку (в неприятное положение).

Пошёл, а через несколько дней к директору школы в кабинет забрать свои документы. Та, не выслушав, крик подняла, стала угрожать, обзывать. У меня к тому времени был уже обрез 16-го калибра и патронташ с заражениями патронами. Прихожу я с обрезом опять к директорше и думаю их всех перестрелять. Конечно, она испугалась и обманула меня, сказав, что все мои документы в милиции в комиссии по делам несовершеннолетних. Я тогда ушёл и бросил учебу такую от греха подальше, пока их там не пострелял или не вырезал половину.

Тут меня потащили в милицию за обрез. Я от всего отказался и сказал, что у меня ничего не было. Били меня как собаку в милиции, но ничего не выбили и ночью погнали, сказав, чтобы на другой день был у них.

В общем, решали в милиции, что со мной делать, и порешили: я должен работать и учиться в вечерней школе.

Итак, из прочитанного материала можно сделать вывод, что после возвращения из спецшколы Муханкин уже стал по-настоящему социально опасен. Никто, конечно, не мог бы оценить в полной мере, что творится в его голове, но и внешних проявлений накопилось более чем достаточно. Мало того, что он постоянно лез на рожон, вёл себя агрессивно, организовывал дроки, в конце концов, таких подростков скандалистов всегда хватает, но он доходит до того, что является с заряженным обрезом к директору школы! И что же? Да ничего. Остается на свободе.

Мы можем лишь гадать, почему. Конкретные причины могут быть разные, и к тому же сотрудники милиции, видимо, найти оружие не сумели. Но главное объяснение, возможно, в другом. Дебоширов, хулиганов, босяков и мелких уголовников среди молодежи Волгодонска не пересчитать — таков уж этот город. Если начинать против каждого уголовные дела заводить, то так и каждого второго в зону отправить можно. А кому это нужно? Да и не справиться органам правосудия с такой криминальной ордой. А в данном случае никто и не пострадал, и почему не счесть, что директору от страха обрез какой-то померещился? Пусть погуляет на свободе парень, а дальше видно будет.

Близорукая, конечно, с точки зрения общества политика, но ведь конкретные исполнители о проблемах глобальных предпочитают не размышлять и не рассуждать. Может быть, пока молодой бандит дозреет и что-нибудь эдакое вытворит, начальник отделения уже успеет пойти на повышение в областной центр, а там пусть преемник разбирается.

Вот и не додумались в райотделе милиции ни до чего иного, как пожелать успешно сформировавшемуся преступнику «полечиться» проверенным и привычным для советского человека лекарством — трудотерапией.

Взял я направление пошёл устраиваться на работу токарем, на Волгодонский лесокомбинат. Стал я работать, но там же работали, и «химики» из спецкомендатуры. Меня сразу определили своим человеком с понятием арестантским, а вершков я уже нахватался.

Преступники оказались куда наблюдательнее, чем профессиональные стражи общественного порядка. Пока последние делали вид. что уповают на трудовое перевоспитание, уголовники поспешили принять новобранца в свою среду.

…И работа стала у меня такой: прихожу на комбинат вовремя. Получаю задание на смену и отдаю его «химикам». Но какой-нибудь прут, деталь вставляю в шпиндель или зажму в кулачки, включу подсветку и все. Мастер в кабинет идет, а меня «химики» посылают с деньгами и сумкой за огуречным лосьоном, вином, одеколоном и водкой. К обеду приду, принесу сумку со спиртными душистыми напитками, а они за меня задание сделают: там на полчаса дела-то всего. Задание сделано, станок чист и я пошёл гулять!

Такой вот продуктивный, общественно полезный труд! Прекрасное средство воспитания гармонической личности светлого будущего! Уголовник и будущий серийный убийца лучше понял специфику общественного производства в эпоху «развитого социализма», чем многие из ностальгически настроенных лидеров наших дней, мечтающих о возвращении в «утраченный рай» 1970-х годов.

Меня вскоре перевели токарем по дереву в сувенирным цех, но «химики»-то по-прежнему рядом, и нужно было бегать за спиртным. Я и сам был заинтересован, чтобы выпить на халяву. А вечером ходил в ШРМ (школу рабочей молодежи), и около школы можно было сообразить на троих. Сидишь или спишь на уроках и ничего не знаешь, и тебе оно, это учение, триста б лет не нужно.

А тем временем в городе драки были между городом и шанхаем [поселком], кварталом и т. д. Дрались толпа на толпу, и в ход шло все, начиная от троса и кончая иногда огнестрельным оружием.

Я попал к городским и дрался за город, и лихо у меня получалось. Работы я стал менять одну за другой. Уволился с лесобазы, устроился на хлебокомбинат слесарем, потом пекарем и мукосеем. Все было бы хорошо, но угораздило меня повадиться ходить к девчатам, туда, где клеили ящики под торты, и там работала дочка механика. Работал я на хлебокомбинате недолго, но многих женщин и девушек успел поиметь прямо в рабочее время. Поругался с механиком. А он и сам был кобель в те годы и поимел там очень многих, и тут какой-то мукосей Вова на его пути стоит и еще на дочь его поглядывает. В оконцовке мне предложили уйти по-хорошему, и пришлось уволиться.

Для увольнения имелись, наверное, весьма веские причины, потому что стиль общения Муханкина с женщинами (вспомним про девочку Таню из колхоза и опробованную на ней комбайновую цепь) был, по-видимому, весьма специфичным. Впрочем, история о конкретных обстоятельствах его «трудовой» биографии умалчивает.

Нашёл я работу на ТЭЦ-2 и устроился слесарем-ремонтником и монтажником. Вскоре я не поделил с мужиками женщин разных начальственных, и, чтоб не было неприятностей мне предложили уволиться по собственному желанию.

По-видимому, свойственная Муханкину повышенная конфликтность давала о себе знать постоянно, и поэтому он долго на одном месте нигде не задерживался.

Я уволился и устроился на Цимлянский хлебокомбинат бригадиром грузчиков, и это была моя последняя работа, а потом была тюрьма и колония усиленного режима. А пока вернемся немного назад а 1976 год. [Вот весьма характерный пример чисто писательского, свободного оперирования повествователем категорией времени.]

Я понемногу осваивался на свободе, и уже после спецшколы началось моё формирование в условиях вольной жизни, где было другое течение зла и где ко мне никто не проявлял внимание и каких-нибудь человеческих чувств, заботу и добро. Однажды приехала какая-то женщина, и я случайно оказался во дворе. Она сказала, что ведет статистику для спецшколы о том, кто как живет, чем занимается, изучает, у кого какие условия жизни и т. п. С мамой она уже побеседовала и начала меня стращать новыми неприятностями, попугивать, на что-то намекать, и такую блевотину несла, а сама же хоть бы по-людски подошла и спросила, как я да что у меня, — я бы её я сарай пригласил к себе наедине о душе и сердца боли поговорить.

Так нет: она среди двора стоит, рот кривит, а я слушал-слушал и заткнул ей рот морально как мог. [То есть, разумеется, устроил отвратительный публичный скандал.] Это, говорю, тебе не спецшкола, дама. Какого черта ты сюда приперлась, хочешь жариться, так и скажи. Была б моя воля, я бы в вашей стране ни дня не состоял, и вообще я бы такую родину со всеми вами и властями за кусок сапа продал бы и выкинул псам помойным. Вали отсюда подобру-поздорову, пока мяса не наделал, крыса спецшкольная.

Мать влезла в разговор, а я ей и сказал, что всех ненавижу: и вас, и их, и ваших ментов. Была бы война — всех маханов и тварей казнил бы лютой казнью. Наговорил я им много чего, пока та женщина не поняла, что действительно лучше уйти, пока чего не случилось.

Мы, конечно, и можем быть укорены в том, что память нигде не подвела нашего рассказчика и что события расставлены им всегда действительно в той последовательности, в какой они реально происходили, но в каких бы ситуациях ни помещать их, одно очевидно: потенциал накопившейся агрессии уже перешёл у Муханкина критическую отметку, а разрядка все не наступала. Он лез на рожон, бросался на окружающих, провоцировал скандалы, бесновался, угрожал, лез в драки, но без каких-либо существенных последствий. Любой объективный наблюдатель сказал бы, что он, безусловно, социально опасен. Но какими реальными способами обладает общество для того, чтобы защититься от подобных агрессивных индивидов? По-видимому, никакими. Нет активного действия — не может быть и противодействия, не совершено преступления — не последует и наказания. И пока не прольется кровь, кто станет разбираться с очередным дебоширом, многие сотни которых окружают нас?

Обратим внимание также на то, что пафос обвинений Муханкина направлен против всех «маханов и тварей», которых он «казнил бы лютой казнью». Для недостаточно информированных читателей поясним: сленговое (жаргонное) слово «махана» (или «маханша») означает «мать». Правда, здесь присутствует оговорка: «была бы война». Эту войну оставалось только официально объявить.

А тут еще из милиции какие-то личности толпами ходят проверять, дома я или нет. И как где что случится, бегут меня хватать, тащат в милицию, лупят до утра как собаку, в отстойнике подержат толпу таких, как я, и нагоняют утром мы после обеда. Потом неделю отходишь, как проклятье, а может, оно действительно так и есть. Жизнь сразу спутывается: как не удалась, так и пойдет все наперекосяк. Если должно а судьбе это все случиться, то иначе не могло и быть. Никто не знает, у кого что на роду написано. Одному Богу да Дьяволу известно.

Тут, в этом месте, текст разрывает одно из характерных для муханкинских «Мемуаров» отступлений, обращенных к читателю.

И пока память не начала наменять, нужно записать все пережитое, хотя охватить все в жизни невозможно. Главное — побольше впечатлен и фактов что ли. Ну, а из этой тетради, в этих записях кто-нибудь подметит что-нибудь одно, свое, и вот об этом своем и скажет, другой подметит что-то другое, третий — третье. Мне кажется, что в моей писанине можно увидеть гадостное лицо нашего общества. И самый первый гад, нелюдь, мразь — это я у вас. Вы меня породили, вылепили. Для себя же делали меня и таких, как я. Вот то, что слепили, спекли, то и ешьте. Один съест — пройдет, другой съест — подавится, а третий — отравится. И что топку с того, что придёт время и меня за мои деяния расстреляют. Уверяю: не прибавится у вас от этого ни хрена и не убавится. Были и до меня убийцы, были и похлеще, и будут после меня. Научитесь быть добрыми и хорошими людьми, ведь добро только лечит, а зло калечит. От чего вы хотите избавиться, то в десять раз прибавится. Не для вас ли написано, что вы власть и начальство от Бога, но он далее сказал, что в первую очередь Господь судить будет вас.

Если вдуматься, то не парадоксально ли, что маньяк и серийный убийца обращается к нам с христианской проповедью и призывает к доброте и гуманности, к тому, чтобы, не ожесточаясь, мы были бы готовы добром ответить на зло, памятуя о том, что лишь доброта (как сказал в свое время наш великий классик) спасет мир. Конечно, мотивы его сугубо корыстны, потому что он хочет жить и любой ценой. Но, несмотря на этот спекулятивный аспект в его рассуждениях, нам в какой-то мере становится не по себе, потому что чувствуем, что, верша правосудие, мы отнюдь не в той мере праведны, в какой хотелось бы.

Впрочем, мы также замечаем, что наш мемуарист оборачивает против нас же самих стереотипы выработавшихся за советские годы вульгарно-социологических подходов к проблеме преступления. И хотя заманчиво было бы увидеть в Муханкине «гадостное лицо нашего общества», все же не стоит на самом деле забывать, что это общество, действительно ставившее когда-то задачу превратить простого человека в маленький винтик гигантского и жестокого тоталитарного механизма, способного расправляться ради высших целей государства с несчетным числом себе подобных, рубить вековые сосны в сибирской тайге, долбить кайлом уголь в сыром полумраке воркутинской шахты, рыть лопатой каналы или сторожить зэков с автоматом в руках на вышке, все-таки не стремилось целенаправленно воспитывать сексуальных маньяков, вымещающих ненависть к матери на ни в чем не повинных жертвах. Ведь и в гораздо более благополучных странах, чем наша, тоже рождаются и формируются жестокие серийные убийцы, демонстрируя тем самым, что помимо масштабного социального зла существует и зло так сказать «камерное», «интимное», индивидуальное. И отнюдь не менее страшное.

Но Муханкин, как мы понимаем, еще в придачу ко всему и вор. Священное право собственности для него не слишком значимо, а к тому же воровство — это тоже определённая форма разрядки, пусть и не самая эффективная. Кроме того, он готов психологически оправдать свои действия ссылками на собственную обделённость.

И вот в то время, когда мои сверстники имели мотоциклы (а это ж для парня было какое счастье, особенно если мотоцикл «Ява-350» — это в году-то 1977 или 1978, — да еще девицу могли посадить рядом, да на природу съездить отдохнуть, да ночью по трассе прокатиться с ветерком, у меня были одни мечты. Я терпел изо всех сил, чтобы не украсть. Но я уже был знаком не с теми, с кем нужно. Ездил в спецкомендатуру к «химикам», там научился таблетки разные глотать, курить гашиш, быть дерзким, наглым, вообще конченой тварью. И чем хуже, тем лучше. И за какой-то проступок, выходку, получал от взрослых мужиков, бывших зэков, одобрение, уважение и понимание.

По-видимому, он постоянно стремился доказать себе — или окружающим, — что способен на полноценные отношения с женщинами, но вряд ли это удавалось, и в своих рассказах на данную тему Муханкин впадает в весьма характерные преувеличения.

По Волгодонску не было такого женского общежития, в которое я не был бы вхож. Девочек, женщин и девушек поимел очень много и почти всегда один раз, и хотелось другую, новую и не такую, как те, что были. Бывало, мать поймает меня в сарае с девушками, и это для девчонок была катастрофа и ужас. Выгоняла их держаком от метлы, и за волосы если трепанет, то аж клочки летели на пол. А у меня девок человек пять собиралось, и были всякие — и взрослые и малолетки. И постоянно разные, а маму это бесило.

Впрочем, предполагаемые успехи у женщин явно недостаточно занимали Муханкина. Похоже, уголовные связи и пристрастия играли в его жизни куда большую роль.

Так получилось, что я в одном из женских общежитий познакомился с одним местным парнем. Он был старше меня, в армии отслужит и в дисбате побывал, и вот как специально отрицательное к отрицательному притянулось. Однажды вечером предложит он мне сходить в гараж, где у него стоит «Ява». Ну я без задней мысли пошёл с ним забрать «Яву» и перекатить к себе в сарай и разобрать её на запчасти: он, видите ли, новую купил, и ему запчасти нужны. Да и гараж нужно чужой освободить. Я, как всегда, рад стараться помочь, тем более, когда депо срочное. Ключи у него были от гаража, и мы пошли, забрали «Яву-350» и перекатили ко мне в сарай, где её и разобрали.

Покатался я с этим парнем на его мотоцикле недолго, и однажды, как всегда ты с того ни с сего, ко мне ребята из угрозыска, забрали меня и привели в милицию, для начала побуцкали, как мячик потом потащили в кабинет. Там мне Саша Воронов из уголовки пояснят, что мои пальчики нашли в гараже на разных предметах. «Где, — говорят, — мотоцикл?» Я сразу понял, в чем депо, и сказал, что разобрал на запчасти и распродал, а раму могу отдать.

Началось следствие, и меня через несколько дней выгнали под подписку с условием, что я потерпевшему милиционеру выплачу сразу 500 рублей. А в 1978 году это ж были деньги. Договорились, что остальные буду отдавать ему частями, так как денег у меня больше не было. А этот товарищ мой знакомый сразу как сквозь землю провалятся. Я-то его по делу не потянул и не выдал. И живет он до сих пор припеваючи. Семья, деньги, квартира, машина, дача и все блага. А меня тогда затаскали в милицию до нового. 1979 года и после, пока я марте не посадили уже конкретно…

Трогательно? Отчасти да, но почему-то, заметим мы знакомясь с жизнью Муханкина, все его случайные «друзья» регулярно куда-то пропадают, и вечно он оказывается страдальцем, крайним, отдувающимся за других. Поэтому не будем слишком доверчивы. Воровское житье-бытье стало для деклассированного парня с нестабильным внутренним миром куда привлекательнее, чем любая черная работа на волгодонских заводах и фабриках.

Перейдем, однако, к событиям начала марта, ознаменовавшим поворот в судьбе Муханкина.

Первое дело Муханкина может показаться малоинтересным эпизодом из жизни волгодонской шпаны, и вряд ли оно привлекло бы к себе сегодня чей-нибудь интерес, не будь оно первым кровавым эпизодом в цепи последующих событий. Хотя, впрочем, с точки зрения психолога и исследователя нравов, в подобных ординарных проявлениях бытового скотства наглядно обнаруживаются скрытые, замаскированные формы озверения, которые вполне могут сигнализировать о наступающем завершении формирования некрофильского характера.

Итак, 1 марта 1979 года, около половины одиннадцатого вечера, в буфете волгодонского ДК «Юность» весело проводила время тройка парней, не обремененных грузом чрезмерных интеллектуальных проблем. Один из них, 19-летний Александр Фролов, еще учился в ПТУ, другой. 23-летний Николай Левин, был рабочим Волгодонского лесоперевалочного комбината с 8-классным образованием, третий же. 17-летний Сергей Однойко, работал на Волгодонском опытно экспериментальном заводе. Попивая портвешок и лениво матерясь, троица, по-видимому, испытывала затаенное желание найти способ разрядиться. А когда жаждешь похождений, повод всегда найдется. Сергей Однойко обратил внимание на бородатого мужичка-одиночку, который не только спокойно купил бутылку «Русской», вместо того, чтобы «сообразить» на троих, но и позволил себе определённый форс — три плиточки шоколада. Бородач — некто П. — вёл себя заведомо неосторожно — вертел в руках деньги, тем самым провоцируя к себе интерес нищей и не слишком уважающей древнее право собственности шпаны.

Не Бог весть какой суммой располагал П. — какими-нибудь ста рублями, — но для Однойко и эта скромная сумма выглядела целым состоянием. Вряд ли ученик фрезеровщика мыслил в тот момент логически, но будь он способен на это, то, безусловно, представил бы себе, сколько поллитровок можно опрокинуть, не перетруждая себя во имя абстрактного блага общества развитого социализма.

Своими наблюдениями Однойко поделился с дружками, и у тех тоже разгорелись аппетиты. Неформальным лидером в этой компании являлся, видимо, Фролов, и он предложил грабануть П. Левин и Однойко тут же согласились. А почему бы и нет? Дело обычное, и каждому из них уже, наверное, не раз доводилось участвовать в перераспределении собственности. Во всяком случае, нравственные сомнения — это не та категория, которая могла бы помешать им несколькими ударами кулака обеспечить себе возможность оплатить дармовой недельный загул. К тому же П., который не опускался до складчины, явно не слишком твердо держался на ногах и обещал стать легкой добычей.

Дружки вышли из буфета и расположились у входа в ДК «Юность», ожидая, когда жертва сама придёт к ним в лапы. Однако их компания вскоре пополнилась неожиданно подоспевшим подкреплением, так как к ним подошли учащийся ПТУ 17-летний Виктор Гусев и Муханкин. Вряд ли всех их связывали сколько-нибудь близкие взаимоотношения, скорее, они едва знали друг друга, хотя и соприкасались периодически на различных тусовках. Однако есть ситуации, которые мгновенно сплачивают, и предвкушение легкой добычи является для шакальей стаи автоматически действующим объединяющим фактором.

Ничего не подозревающий П. около 11 часов вышел из буфета и, увидев поджидавшую его компанию, предложил её членам распить имевшуюся у него бутылку. Предложение было принято, и Муханкин, работавший в то время грузчиком на хлебокомбинате, отправился за дармовым казенным хлебом и кружкой. С ним за компанию пошёл и Гусев.

П. тем временем надумал сходить в туалет, расположенный в парке «Юность», и тем самым облегчил выполнение давно уже созревшего плана. Фролов, Однойко и Левин последовали за ним, и в туалете Однойко ударил П. ребром ладони по шее. Удар был сильным, и П. упал, после чего Фролов и Однойко стали избивать его ногами и кулаками, а Левин оставался снаружи, наблюдая за тем, что происходит вокруг, и готовый в случае чего предупредить дружков.

П. лежал в беспамятстве, а Фролов и Однойко тем временем обшаривали его карманы. Фролов забрал зачем-то паспорт, а также бутылку водки, а молодой, но расторопный Однойко реквизировал то главное, из-за чего все и было затеяно — деньги. Интересно, впрочем, что, когда позднее они делили добычу в подъезде расположенного неподалеку дома, он предъявил своим дружкам всего 37 рублей, хотя первоначально сумма была никак не меньше восьмидесяти.

Распределив деньги, выбросив паспорт и прихватив бутылку водки, троица возвратилась к ДК «Юность», где вновь встретились с Муханкиным и Гусевым, принесшими буханку хлеба, и бутылку «Русской» тут же приговорили. Похоже, возбужденные новой дозой спиртного, они ощутили жажду дополнительных острых ощущений. Иначе зачем им было идти гулять в парк? И надо же случиться тому, чтобы навстречу им опять брел пришедший тем временем в себя П.

Приговор Волгодонского городского суда от 15 июня 1979 года резюмирует дальнейшее так:

… Гусев предложил отнять у П. оставшиеся деньги. С этой целью Гусев, Фролов и Муханкин побежали к П. Муханкин ударил П. металлической отверткой в живот, а Гусев и Фролов стали избивать П. Левин и Однойко находились рядом и своим присутствием обеспечивали Муханкину. Гусеву и Фролову нападение на П. Затем Гусев и Фролов стали обыскивать карманы П. Увидев какую-то проезжавшую машину, Левин, Фролов и Однойко убежали, а Муханкин и Гусев отнесли П. к парадному входу ДК «Юность» и постучали дежурным для вызова «скорой помощи». По приезде «скорой помощи» и милиции Муханкин и Гусев скрылись от ДК «Юность».

Впрочем, другие участники событий несколько иначе излагали обстоятельства, связанные с кульминационным эпизодом. Так, Фролов утверждал, что, распив отнятую у П. водку, они все вместе вышли к ДК «Юность». Муханкин собрался домой, Левин тоже, и он пошёл в сторону парка за ДК «Юность», но, отойдя немного, позвал их всех к себе. Фролов, Гусев и Однойко якобы побежали к нему в парк, где и увидели П., лежащего на земле. Согласно Фролову, Муханкин сказал, что он ударил П. отверткой в живот, или, как выразился другой обвиняемый Левин, «достал пикой до сердца». Никто П. будто бы не бил и по карманам не лазил.

Сам Муханкин изложил произошедшее в таком духе, что все его действия могли бы восприниматься как самооборона. В приговоре суда его объяснения изложены следующим образом:

Вернувшись с хлебом и кружкой для распития водки, он и Гусев никого не увидели около ДК «Юность». а потом он увидел ребят — Фролова, Левина и Однойко, — которые сказали, что бородатый мужчина отдал им водку и ушёл. Все вместе они пошли за плавательный бассейн «Дельфин», где распили бутылку водки, потом все вышли к ДК «Юность». Он собрался идти домой через парк за ДК «Юность». там из-за дерева на него выскочил П. и стукнул его чем-то по голове. Он ударил П. одновременно кулаком в лицо и имевшейся у него отверткой в живот, отбежал в сторону. Подбежали Гусев, Фролов, Однойко. Левин. Что они делали с П., который лежал на земле, он не знает.

Мы располагаем, однако, возможностью сопоставить краткий анализ событий, содержащийся в протоколе суда, с гораздо более развернутой, хотя, конечно же, не вполне достоверной версией из муханкикских «Мемуаров». Недостоверное в одних случаях видно с первого взгляда, в других мы, по видимому, сумеем его отшелушить и отбросить, зато история эта обрастет множеством дополнительных любопытных подробностей, важных для понимания сущности наметившихся изменений в поведении нашего героя. Кстати, именно с этого происшествия начинается первая тетрадь второй серии «Мемуаров» — возможно, потому, что их автор (не исключено, что бессознательно) ощущает его переломный характер.

1979-я год, февраль месяц… Я работал тогда бригадиром грузчиков на Цимлянском хлебокомбинате. В те годы организации устраивали празднества в Волгодонске в ДК «Юность», и люди сидели за шикарно накрытыми, полными всяких яств столами в большом зале. Спиртного было там полно. В последних числах февраля месяца начинал гулянку по поводу приближающегося дня 8 марта Волгодонской лесоперевалочной комбинат.

На работе я задержался и, когда на улице было давно темно, приехал домой в Волгодонск из Цимлянска. Проходя мимо ДК «Юность», я остановился у афиши с объявлением о кинофильмах на следующую неделю. Из-за угла кинотеатра (как многие называли тогда ДК «Юность») послышались шум и возня. Меня это заинтересовало, и я решил посмотреть, что там делается. Там оказались местные парни, которых я частенько видел на танцах и вообще в городе и знал, что это «местнота». Подойдя к ним и поприветствовав, я лишний раз утвердился в том, что тоже живу здесь, что я не ниже и не выше их и что я тоже местный. Раньше ж было утверждение личности иначе, чем в эти, сегодняшние времена. Пообщались немного, и я понял, что они к «взрослякам», внутрь помещения не ходили.

Вернулся я к афише и стал просматривать названия кинофильмов и ниже приклеенные объявления. Четверо из парней, что стояли за углом здания и глазели в окна, вышли к парадному входу и пытались пройти внутрь ДК, но их явно не впустили, и оны дурачились около входа. Из ДК вышел подвыпивший мужчина и, вероятно, собрался идти домой, но почему-то остановился около этих четверых и предложил им выпить. Не по возрасту перед молодыми начал молодиться: мол, я тоже молодой и шустрый, как вы. Из этих четверых парней лучше всех меня знал Гусев (по кличке Гусь), он отделился от своих дружков и подошёл ко мне с предложением, что, мол, нужно сходить на хлебокомбинат, взять хлеба хотя бы на закуску, а выпить есть что, у этого мужика водка, он угощает, на халяву и уксус сладом. Гусь знал, что я в прошлом на Волгодонском хлебокомбинате работал с его сестрой и что в смогу свободно пройти на территорией комбината, взять хлеба и выйти. Хлебокомбинат в трех минутах ходьбы от ДК.

Я согласился составить им компанию, и мы с Гусем сбегал, хлебом и кружкой, а когда вернулись назад, то у парадного входа в ДК никого не оказалось. Я сказал, что мне пора домой, и отдал Гусю хлеб и кружку. Послышался негромкий свист из-за елок от горкома партии: там за елками стояли и махали нам руками друзья Гуся. Когда мы с Гусем перешли на обратную сторону улицы к этим махавшим и звавшим нас парням, я увидел в руках у них бутылку водки. Не помню, у кого точно была в руке водка: ведь со света в полутьму перешли и бутылка гуляла из рук в руки. Я спросил: «А где же тот мужик? Что ж не дождался?» А мне эти трое парней коротко с усмешками пояснили, что мужичок отдал им водку, а сам ушёл спать домой.

Пошли мы за бассейн «Дельфин», там распили на пятерых эту бутылку водки и снова вышли на площадь к ДК «Юность». Я спросил у парней, а чего они за елками прятались, на что ответа, однако, не последовало. Но видно было, что этих парней что-то волнует, а главное, я понял, что в тот момент, после распития водки, я стал для них лишним. Парни шептались о чем-то с Гусем, и это для меня было унижением.

Я попрощался с Гусем и остальными парнями и пошёл через парк культуры домой. Не прошёл по парку и тридцати метров, как из-за дерева мелькнула тень, я резко повернулся вправо и почувствовал удар по голове. У меня заискрило в глазах, в голове загудело и т. д.

С самого детства я не был одарен ростом, силой, умом. Воспитывали меня улица и тюрьма всю жизнь, и это надо помнить, чтобы лучше понять меня. И потому не удивителен для вас тот факт, что я носил всегда и всюду в кармане нож, или отвертку, опасную бритву или прут в рукаве или за поясом, цепь или трос и т. п. Если у меня в силу каких-то причин не было с собой ножа или еще чего-нибудь, то я чувствовал себя плохо и болезненно, неуверенно, во мне преобладал какой-то страх.

Итак, необходимо отметить, что Муханкин уже годами постоянно носил с собой оружие. Конечно, для той криминальной среды, к которой он принадлежал, в этом нет ничего удивительного или необыкновенного, хотя не каждый берет с собой на всякую прогулку стальной прут или заточенную отвертку. Тот, кто никогда не расстается с подобными небезопасными предметами, наверняка знает (хотя бы теоретически), каким образом можно их применить. Муханкин, как мы поняли, обладал достаточно развитым воображением, и его фантазии представляли собой смесь садистски окрашенных эротических действий с неприкрытым насилием над личностью. Вот почему можно представить себе, для каких надобностей использовались в его фантазиях отвертка или прут. В контексте последующих событий их роль еще более прояснится.

В то время, в 1979 году, я носил в кармане отвертку. С ней я не расставался ни на день. А в тот вечер я носил её в руках, завернутую в газету. И когда эта тень, этот человек ударил меня кулаком по голове в парке культуры, я уже не соображал, в каком месте и где нахожусь. Молниеносно я ударил отверткой в того, кто ударил меня, и отпрыгнул в сторону. Когда же я пришёл в себя, то увидел перед собой какого-то мужчину: он лежал на земле и не двигался. Я услышал, как кто-то кричит: «Наших бьют», и топот ног, а потом увидел, как на лежачего набросились те парни, с которыми я только что попрощался. Я увидел, что они бьют этого мужчину ногами, и крикнул, что я его, наверное, зарезал, убил. И тогда парни кинулись бежать прочь. Проезжая, машина краем осветила убегающих, и они кинулись в другую сторону с криками: «Атас! Менты!» Я все же успел схватить одного из тех парней (им оказался Гусь) и сказал ему, что этого человека нужно отнести в ДК и вызвать «скорую» и милицию. «Не бойся», — сказал я ему, — не выдам, но нужно скорее этого человека отнести в ДК «Юность».

Отнесли. Кто-то из работников ДК вызвал по телефону и «скорую», и милицию, а меня Гусь потащил в туалет руки мыть. Когда мы с Гусем вышли в фойе, то «скорая» и милиция были на месте. Я врачу показал на животе у мужчины рану и хотел остаться для выяснения дела, но Гусь, видя моё ненормальное состояние, увёл меня из ДК. По дороге домой Гусь мне внушал, чтобы я в ДК и вообще в город не высовывался в целях безопасности. Также Гусь мне рассказал о том, что, пока мы с ним бегали за хлебом, его друзья (Однойко, Косой и Фрол) этого мужика, который предлагал им вылить у входа в ДК, ограбили в туалете и оглушили.

На том и расстались мы с Гусем. Я пошёл убитый домой. В моей жизни это была первая жертва при нелепом стечении обстоятельств.

Интересная, кстати, деталь: Муханкин пришёл «убитый» домой. Любой профессиональный психолог (а тем более психоаналитик) не упустил бы случая прокомментировать ту скрытую психологическую подоплеку, которая объясняет несколько странную в данном случае оговорку.

Но существеннее другое. Подвыпивший П. стал первым объектом нападения Муханкина. Было ли стечение обстоятельств таким, каким его представил нам «мемуарист» или каким оно выглядит по описанию из решения суда, судить трудно. Все непосредственные участники событий были заинтересованы в том, чтобы предложить следствию отредактированную их версию, а третьи лица при этом не присутствовали. Вполне возможно, что намерения напасть конкретно на П. у Муханкина действительно не было. Было, впрочем, другое: агрессия, которая все накапливалась и накапливалась, не получая выхода; садистские и некрофильские фантазии, в которых он уже не раз мысленно проделывал самые изощренные манипуляции с человеческими телами; глубинная ненависть к женщинам, мешавшая получению адекватного удовлетворения половым путем; заменявшие это естественное удовлетворение специфичные его формы, вызываемые садистскими и некрофильскими фантазиями, которые, видимо, завершались оргазмом (возможно, после мастурбации). При таком внутреннем разладе не случайно, что из всей компании именно Муханкин, а не кто-либо другой, напал на П. Время жертвы настало.

Что же испытал «убитый» Муханкин после того, как его заточенная отвертка вонзилась в живот П.? Безусловно, сильнейшее потрясение. Ведь одно дело фантазировать, а другое — реализовать свою фантазию. Разрядка от реальной агрессивной акции ощущалась несопоставимо сильнее, чем после самой детализированной фантазии. Фантазийный и реальный миры слились, тайное стало явным, и теперь уже в принципе все стало возможным. Но в этом переходе было для Муханкина и что-то сильно разочаровывающее. Так уж устроена человеческая психика (даже извращенная), что обычно фантазия привлекательнее, заманчивее, чем её конкретная реализация. Она гораздо красочнее и длится долго — даже неимоверно долго. Фантазирующий может остановить мгновение и наслаждаться каждой деталью, увеличенной до фантастически-грандиозных размеров объективом его воображения, а затем неспешно двинуться дальше, вновь приостановиться и, насытившись любованием очередной детали, еще одной частностью, продолжить движение вперед, все больше и больше оттягивая развязку. Воображение увлеченного фантазией человека способно заново моделировать ситуацию, переживая в который раз возникающие один за другим повторы.

Поскольку стремление к чему-либо гораздо привлекательнее для человека, чем достижение и обладание, такое малопродуктивное в целом занятие, как фантазирование, может длиться часами, ибо фантазирующий всячески тормозит достижение результата, чтобы впитать в себя, просмаковать, оценить и взвесить каждую мельчайшую деталь конструируемой воображением ситуации. В чем-то сходными, наверное, могут быть ощущения современного находящегося во власти магии компьютерных игр индивида, который застывает на многие часы перед экраном дисплея и точно так же мечтает о том, чтобы игра никогда не завершилась. Разница, пожалуй, лишь в том, что игрок-компьютероман гораздо более суетлив, он должен оперативно реагировать на смену изображения, следовать тем или иным командам, нажимать в соответствующий момент на те или иные кнопки. Ритм его действий и переживаний задается программой, он почти не зависит от собственных переживаний и ощущений.

Иное дело — фантазирующий индивид. Ему спешить некуда, он сам себе хозяин. И когда он все же не доводит свою фантазию до логического конца, то, скорее всего, чувствует желание тут же вернуться обратно, — на миг, два, три, чтобы добавить какие-то новые штрихи и испытать, соответственно, еще более впечатляющие переживания.

Существует, очевидно, множество людей, которые способны десятилетиями проигрывать в своем воображении самые страшные кровавые действа, не переходя к их практической реализации. Из них никогда не сформируются серийные убийцы, действующие под влиянием сексуальной мотивации. Но если человеку хочется реализовать подобную фантазию, если желание это начинает изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц крепнуть и нарастать, то рано или поздно наступает момент, когда сдерживаться далее почти невозможно.

Тут-то и надо переступить черту. И это весьма непросто, так как человек бессознательно ощущает необратимость подобного шага. Пока ты убиваешь, режешь, насилуешь, кромсаешь человеческие тела в своем воображении, это твоя тайна, и ты никого не впускаешь в свой персональный кинозал, в мир сокровенных устрашающих грез. Но когда тайное становится явным, когда сокровенное трансформируется в откровенное, ты бросаешь вызов миру, и впредь тебе придётся страшиться этого мира, жить в страхе, ожидая возмездия, потому что и серийный убийца, если он вменяем, если осознает, что творит, знает, что его привычки и сладострастные позывы несовместимы с принятыми в обществе нормами.

Как бы разочаровывающе прозаична ни была реализация фантазии в сопоставлении с её многокрасочной умозрительной версией, она все же действеннее, и вкусившему её обратного пути уже нет. Вместо того, чтобы перебирать в уме возможные варианты более изощренных и извращенных действий, маньяк должен теперь уже убивать вновь и вновь, пытаясь в следующий раз в чем-то-превзойти результат предшествующего и столь же постоянно убеждаясь, что стремление к совершенству отнюдь не адекватно его достижению.

Пока же можно, пожалуй, констатировать следующее: пьяница П., случайно подвернувшийся под руку Муханкину, был совсем не тем вожделенным объектом, который месяцами фигурировал в его грезах, а удар отверткой в живот оказался слишком стремительным и поспешным, чтобы испытать от него значительное наслаждение. Все основное по-прежнему маячило впереди.

Глава 4

Между двух эпох

Потрясение, испытанное Муханкиным в парке, стало водоразделом в его жизни. Много пережил он и перечувствовал в ту ночь, а утром…

На другой день утром я пошёл на место преступления, нашёл свою отвертку.

Кто-то сразу же подумает о предусмотрительности преступника, хладнокровно отыскавшего и унесшего с места события орудие преступления. Но не забудем и о другом: о тех импульсах, которые подталкивали Муханкина вернуться туда, где реализовалась его фантазия, и о тех видениях, которые мелькали перед его глазами, когда он повторно, в ритме замедленной съемки, вновь переживал недавний, но уже ушедший в историю интригующий эпизод.

До 7 марта 1979 года я продолжал работать, но на людях не показывался. Моя девушка, с которой я, можно сказать, сожительствовал, заподозрила что-то неладное в общении и моем поведении. Попыталась узнать, что со мной происходит, но я ей не признался.

7 марта день выдался хороша, морозный. Утром, как и во все рабочие дни, я в конторе оформил документы на получение муки для Цимлянского хлебокомбината на Волгодонском элеваторе. Съездили на элеватор, мои грузчики загрузили пару машин, и мы поехали назад в Цимлянск на комбинат. Все ладилось, работа спорилась, погода шептала о перемене к весне, теплу и обновлению жизни, а у меня внутри души тяжко и сердце поднывает, мысли всякие дурные, случай в парке из головы не выходит и не глушится.

Подъезжаем к Цимлянскому подъему, на повороте в город пост ГАИ. Я в головной машине. Впереди вижу волгодонские милицейские «Жигули», стоящие на взводе. Милиционеры выходят из «Жигулей», что-то говорят друг другу и знаками показывают в мою сторону. Гаишник выходит на дорогу и постукивает по сапогу полосатой палочкой. Милиционеры занимают каждый свое место, как в бою, что было видно и непосвященному. Я вижу все это и нервничаю. Шофер замечает мою нервозность. Спрашивает меня, что я так засуетился. Я не отвечаю на вопрос. Тяжело груженная машина поднимается медленно на подъем, а мне кажется, что она летит. И вот гаишник поднимает свой жезл, машина тормозит около милицейских «Жигулей», один из милиционеров вспрыгивает на подножку с моей стороны, открывает дверцу, и я опомниться не успел, как почувствовал лицом придорожную гальку и за спиной заныли в туго зажатых наручниках мои руки. Я хотел что-то сказать и приподнял голову, и в тот же момент поймал лицом чей-то ботинок, и, пока перед глазами шли круги и блестки, я как-то оказался в «Жигулях», и они на полной скорости мчались в сторону Волгодонска. Мне кто-то что-то говорил, а я смотрел и ничего не видел и не слышал, голова гудела и звенела. Перед ГЭС свернули вниз в рощу, к Дону.

Вытащили меня из «Жигулей», повели к вербе и над головой пристегнули наручники к одной из веток. Немного побуцкали меня, ничего не говоря по существу, и еще с расстановочной пару раз. В промежутках милиционеры любовались красотой разлива у ГЭС и природой, как будто все хорошо и все правильно и так и надо, все, значит, сходится. Потом дали мне умыться в ручье, рядом протекающем, и спросили: «Будешь говорить правду?» Я сказал: «Конечно, буду говорить все, что было, и, если нужно, что и не было. Какая, — говорю, — радушная встреча, дорогие мои. С самого детства только об этом и мечтаю, особенно о том, чтобы новые КПЗ и ИВС обжить, а то непорядок какой-то: в старом сидел и в новом грех не посидеть под неусыпным надзором».

Смотрят на меня граждане милиционеры, и душа у них радуется, на лицах появляются улыбки. «Вот, — говорят, — сразу достали взаимопонимания. Теперь вперед, скоро обед, а то как же такой сговорчивый без обеда останется, хоть на законное довольствие тебя, разлюбезный наш соловей, только завтра поставят».

Ну что, уважаемые читатели? Вы еще сомневаетесь в потенциальных литературных дарованиях нашего «мемуариста»? Бросается в глаза особый «литературный» привкус всего эпизода ареста. Муханкин, безусловно, переосмысливает его, стремясь добиться определённого эстетического эффекта, ему удается соединить два, казалось бы, плохо сочетающихся, подхода: психологический и комический. Не будем воспринимать его описание буквально: стремление воздействовать на своего читателя, конечно же, побуждает «мемуариста» отходить в деталях от фактов. И все же одно очевидно. Ожидание ареста, ощущение его неизбежности, психологическое напряжение, с ним связанное, оставили очень глубокий отпечаток в памяти Муханкина. Настолько глубокий, что этот фрагмент он писал с заметным подъемом. Он даже почти не нуждался (в отличие от других, с ним соседствующих) в редактуре, столь тщательно работал наш повествователь над каждым словом. Немало, наверное, размышлял он впоследствии об этом, и, возможно, снова и снова приходил к выводу, что впредь надо быть как можно осторожнее, чтобы никогда больше не повторилась эта страшная процедура задержания.

Но она, конечно же, повторилась.

Привезли меня в новую милицию, где в коридоре я встретился со своим подельником Гусевым, который твердо шёл к выходу из горотдела. Выпустили под расписку его. Вдруг он увидел меня с подбитой физией в окружении вооруженных бравых парней, так сказать стражей закона, где «наша служба и опасна, и трудна». Сразу Гусь в лице изменился и походка его помягчела. Он успел сказать, что меня не сдавал, только сказал, во что я был одет, где работаю и какая у меня кличка.

Взяли Гуся не за то преступление, за которое нас посадили, а из-за незначительного дельца. Парни из одного района города с другими в ДК «Юность» повздорили, и их, как блох, наловили прямо в зале ДК и в милицию отвезли всю толпу. Подошла его очередь ответ держать за дебош — «хулиганку», а он с перепуга выложил про это дело и про всех нас пятерых. Тогда опера ему по боку поддали, и он снова стал про дело это чесать. А в кабинет случайно зашёл следователь, который выезжал по нашему делу, и опера ему, видать, сказали, что ничего толкового от этого типа не добьешься, рассказывает тут басни, небылицы, что он в парке не резал кого-то, не грабил, может, у него с головой не того. Решили вот, говорят, отпустить его. А следователь говорит им: «А ну-ка, ну-ка, что он там про парк говорит? А то у меня дело висит в воздухе, а потерпевший говорит, что ничего не помнит».

Видит Гусь, что нужно заднюю скорость включать, но не тут-то было. Ребята, опера, сразу Гусю своим бравым видом внушили, что нужно говорить в данной ситуации много и складно и что назад уже ходу нет. И оконцовка теперь ясна: и меня, и его дружков выловили, и я за «паровоза» пошёл [т. е. стал основным обвиняемым по уголовному делу, козлом отпущения]. И дали мне по приговору суда 7 лет усиленного режима, и отсидел я их в уч. 398/1 от звонка до звонка [полностью].

Прервем нашего «мемуариста», чтобы уточнить, что отбывал он свой срок в исправительно-трудовой колонии усиленного режима. Впрочем, и все члены компании были признаны виновными и приговорены к различным срокам заключения.

Об исправительно-трудовой колонии Муханкин пишет более скупо, чем о Ростовской спецшколе, и причины этого могут быть различными. Он попал сюда уже сложившимся в общих чертах уголовником, да и его скрытые пристрастия уже в основном оформились, и потому колония не могла уже ничего принципиально нового прибавить к его психологическому облику. Но не исключено и другое: здесь могло произойти нечто такое, о чем нашему «мемуаристу» по тем или иным причинам рассказывать не хочется. Держа в уме эти альтернативные интерпретации, предоставим вновь слово автору «Мемуаров».

В уч. 398/1, поселок Трудовой, я прибыл для отбывания наказания юным, так сказать, птенцом, но с некоторым багажом, уже нахватавшийся верхушек от преступного мира, напитанный, как губка, всяким дерьмом в жаргоне, повадках, чтущим воровские традиции, освоившим поведение среди мира камер, решеток, постигшим арестантскую солидарность и т. п. Познал я, что такое Ростовский централ, а также вкус баланды, впервые на своей спине испытал тяжесть дубиналов, твердость киянок. Впервые увидел живых женщин в этой системе в форме, часто подвыпивших, с папиросой в зубах и разговаривающих на твою бога мать. Ничего святого, сплошная мразота. Вши, клопы и всякая зараза грызли меня — ничего, выжил. Человек, наверное, вторая тварь по выживаемости после крыс. В стае волчьей не будешь выть по-волчьи — сожрут, растопчут, уничтожат свои же. Понял я, что ни о каком стыде и совести речи быть в этой системе не может. Где, говорят, была совесть, там хрен вырос. Или с обмороженными глазами [нагло] можно любому о свести сказать так: мол, была она до первого класса, так я её на карандаши променял. Но как бы то ни было, в душе я понимал, что преступный мир крайне испорчен, самый подлый, самый гадкий, низкий, трусливый и предательский, словом, гадость в гадости, нечисть в нечисти. Особую жестокость и подлость — со дна, так сказать, — увидел я в Новочеркасской строгой тюрьме, и недаром в те годы лютовали многие начальники тюремные — такие как Лиса, Спартак или Собаковод. По этапам покатался в столыпинских вагонах, на собственной шкуре испытал солдатские сапоги и другие средства воздействия. А зло в душе и ненависть ко всем окружающим тебя людям все копилась и оседала где-то внутри в накопителе-тайнике.

И вот я уже делаю первые шаги по территории колонии. Мне 19 лет, а моё освобождение еще далеко, 7 лет — срок невеликий, и, как говорил прославленный партизан Ковпак, «треба отбудь у пользу государства». Положение в колонии, начиная от режима и кончая питанием, было в жестких рамках. До бунта, говорили бывшие здесь уже давно, жилось лучше.

Дни, недели тянулись однотонно и безрадостно. Никаких лишних знакомств и панибратства, главное — быть независимым, не иметь никаких долгов и обязанностей. Я не играл ни с кем ни в какие игры, не спорил и не лез, куда не надо, избегал лишнего общения и был доволен тем, что человек человеку потенциальный враг. Даже мать может быть врагом, порой делая доброе и не подозревая, что это доброе без задней мысли может обернуться для её чада вредом.

Как и обычно, важные признания возникают в тексте словно бы мимоходом, но мы тут же ловим эти сигналы. Эту фразу: «Даже мать может быть врагом…», — трудно все-таки не заметить.

Веру в людей и доверие к людям выбили из меня еще в детстве. В душе постоянно присутствовала боль, в каком бы состоянии я ни был. Редкие письма из дома только расстраивали, отчего на душе становилось еще муторнее и ясное небо становилось пасмурным. Как назло приближался новый, 1980-й год, а я не имел даже заварки к этому празднику. Я наблюдал, как бурлит арестантская жизнь. В этом муравейнике, хмуром и сером, царила предпраздничная суета, все зэки по-своему готовились встретить Новый год. А параллельно ожидался шмон [обыск] по всей зоне, и нужно было, если у тебя было что-нибудь запретное, спрятать так, чтобы при обыске ничего не нашли.

Я был наслышан о жизни в колониях, тюрьмах, на севере, юге, многое узнал от бывших арестантов еще на свободе. Мне представлялось все заманчивым, захватывающим, романтичным. Где-то в глубине моих тогдашних мозгов таилось желание попасть в тюрьму и быть авторитетом среди сверстников и чтобы все прислушивались ко мне и все такое. Бредни, бредни, бредни. И вот я все-таки жил там и наблюдал жизнь заключенных. Не успел оглянуться, а уже 31 декабря и через несколько часов вступит в свои права Новый год, а от старого останутся одни воспоминания с горьким привкусом. Вокруг оживление, движение, беготня, суета, запахи приготовляемой к Новому году, к 12 часам, нехитрой еды. Около розетки, где варят чай, очередь и пахнет конфетами и заваренным чаем. На улице поблизости стоят кучками зэки и чифирят на морозце и курят анашу, в углу наркоты [наркоманы] на факеле вываривают бинт с опием, кто-то кому-то морду бьет около туалета. Около забора у ворот стоят на атасе: им заплачено за всю ночь, и в случае появления начальства они сразу свистят в секцию жилого помещения, и все уже знают, что в отряд идут менты. В каптёрке наряжаются в девок молодые пацаны (из числа «обиженных», в общем пидоры), от настоящей девахи их невозможно отличить, и исполняют они секс-роль профессионально — не каждая женщина так работать может. Барыги бегают по отрядам и продают одеколон, всевозможные наркотические таблетки, водку, самогон, чай и т. д. Все активисты — продажные амуры и твари завершенные, дают им прикурить, чай и т. д., и они уже служат тем, кто их купил за заварку чаю, а администрация колонии оказывается, знает всё, и что место предателям только в топке кочегарки, и ноль эмоций. И те же активисты стоят у туалетов на атасе. И меня по прибытии в колонию заставляли вступать в их секцию внутреннего распорядка.

И вот настала полночь, все загремели кружками, ложками, баками. Зашумел барак поздравлениями, пожеланиями. Заиграла гитара, и полились воровские песни, то веселые с благим матом, то грустные — о доме и о том, как тяжела судьба арестанта. А я лежу на втором ярусе кровати, достаю из дома пришедшее письмо с открыткой (к Новому году поздравление), и так все пропело стало» обидно за себя, за то, что впереди еще шесть Новых годов и их нужно отсидеть и пережить многое предстоящее и ожидающее меня впереди, а это только начало и начало нехорошее.

Все что-то пили, ели, и запахи наполняли барак, а я лежал, ком в горе стоял, и слезы катились на подушку, а барак гудел, как улей. Каждый жил своей жизнью, ничем не похожей на другую: кто-то выше, кто-то ниже, и у каждого свое и каждому свое.

Было, видимо, от чего взгрустнуть в бараке Владимиру Муханкину. В безрадостной, унылой картине, им нарисованной, чувствуется вполне реальная картина сильных переживаний, настроение тоски, которое трудно сымитировать и которое он, похоже, весьма точно передает по прошествии многих лет. Хотя заметно по материалам той тетради, что мы цитируем сейчас, что очень уж скуп он на детали. Только этот новогодний вечер описан в ней и ничего более. Разве что обращает на себя внимание яркая, пусть и лаконичная характеристика «обиженных», пассивных гомосексуалистов, не случайная в данном контексте.

Не стоит описывать, как мне там поломали жизнь и изувечили дальнейшую судьбу, превратив меня не в человека, а в сосуд нечисти, зла, несчастии и уродства. Зато по внешнему виду я не отличался ни чем от нормальных законопослушных людей. Годы заключения пролетели, и вот настал день освобождения. Мне 26 лет, за время, проведенное за высоким забором и колючей проволокой, всякое было в моей арестантской жизни. Начальство только днем, а ночь в зоне есть ночь, и ночью начинается арестантское движение и жизнь нечисти. Многое прожитое и пережитое вспомнилось в этот день, ничто не утешает, нет хорошего, один маразм. Я стою и не представляю, как буду жить на свободе, никто меня на развод на работу не поведет, ни отбоя, ни подъема, никто тебе в морду бить не будет за какое-то нарушение режима содержания, как буду полностью вольный, и хрен его знает, как с ними, свободными, жить-быть, общаться.

Вдруг раздался щелчок по колонийскому селектору и объявляют: осужденному такому-то прибыть в дежурную комнату для освобождения, моё состояние не описать в письменном виде. Я попрощался кое с кем из зэков и пошёл на вахту, где меня тщательно обыскам, отвели на КПП, там опять проверка, сверка, опрос, где родился, статья, срок и т. д., затем вторая дверь открылась и я вышел на свободу, а в руках — справка об освобождена.

О своих первых впечатлениях на свободе Муханкин повествует в романтическом ключе. В какой-то степей это время кажется ему сквозь призму последующего опыта приятным и многообещающим. В «Мемуарах», написанных в ожидании суда, те далекие времена, когда казалось, сохранялась возможность иного развития событий, выглядят по контрасту светлыми и привлекательными. Но дело, похоже, не только в этом. Муханкин, возможно, действительно мечтал о том, чтобы попытаться вписаться в обыденную жизнь, стать также, как все.

Я увидел мать и отчима, которые шли навстречу мне. Вот они, слезы, объятия, мы что-то говорим друг другу, друг друга успокаиваем и идем к белому «Жигуленку». Из машины выходит хозяин, мы приветствуем друг друга, это друг моих родителей, они приехали меня встречать. Мы едем к дому ожиданий, там; переодеваюсь в вольную одежду и чувствую в ней себя как-то неуютно и неуверенно, как-то все с непривычки и что-то стесняет. Мне кажется, что на меня все смотрят и смеются надо мной, и я думаю что я им клоун что ли? Рядом магазин, я с матерью захожу в него и беру матери подарок к 8 марта — хрустальный рог — и там же его дарю.

Весь путь от зоны до Волгодонска я не знал, о чём говорить, слушал молча всех понемногу и смотрел, как за окном автомобиля проплывают поля, лесопосадки, деревни, дороги и дороги. Что ожидало меня впереди, я не знал, хотя не раз перед освобождением думал об этом и не находил ответа, и потому становилось как-то жутко.

А впереди меня ждали семейный накрытый всякими яствами стол, шампанское, коньяк и все это в новой родительской квартире, а это не то что жить с подселением, сами себе хозяева. Впечатлений было много и все непривычное; казалось, на каждом шагу храниться какое-то таинство.

Что значит стать как все? Для Муханкина это, видимо, ассоциировалось с тем, чтобы найти себе подругу завести семью. На первый взгляд, парадоксальнее желание, если учесть явную неприязнь, которую женщины вызывали у него, а также странные и страшные желания, которые их вид будил в нем. Он ничего не сообщает о тех думах, которые возникали у него в годы, проведенные в исправительной колонии, но можно предположить, что садистские эротические фантазии не притихли, скорее, они могли лишь усугубляться, обрастая постепенно новыми элементами и деталями. Возможно, рациональная установка на то, чтобы вписаться в жизнь, все же временно потеснила иррациональные импульсы, прорывавшиеся, например, перед сном, когда смертельно хотелось, зажмурившись, будоражить воображение волшебно-привлекательными, дерзкими, манящими сценариями грядущих кошмаров. Постепенно это вырождалось в своеобразную психологическую игру, и самому творцу подобных фантазий казалось, что они не так уж и значимы и в любой момент могут быть притушены и отброшены, отринуты за ненадобностью. К тому же в колонии было действительно гнусно, мерзко, противно. Хотелось покончить с этим адом и никогда в него более не возвращаться. А спасение виделось в нормальной жизни, в семье.

Опыт изучения обстоятельств существования большинства серийных убийц — сексуальных маньяков свидетельствует о том, что у них есть (или, по крайней мере, когда-то была) семья. С точки зрения посторонних, семья эта могла восприниматься как вполне адекватная или по меньшей мере обычная, хотя, разумеется, изнутри все могло смотреться и несколько иначе. В такой семье вполне могут быть даже дети, что придает ей еще большую внешнюю убедительность. Однако из всего сказанного вовсе не следует, что интимные отношения между супругами естественны и гармоничны.

Обратимся к историям нескольких печально известных серийных убийц, чтобы подтвердить наш тезис.

Так, невинномысский маньяк Анатолий Сливко, учитель физкультуры, специализировавшийся на мальчиках, которых заманивал в глухие места, где подвергал страшным экзекуциям, состоял в браке, в который, правда, вступил довольно поздно, в возрасте чуть ли не 80 лет, уступив матери. Однако, как выяснилось во время следствия, половой акт супруги совершали крайне редко, настолько редко, что все случаи подобного рода можно, как говорится, по пальцам пересчитать. Сам Сливко рассказывал об этом так:

С женой познакомился на работе… Сильных чувств не испытывал, до женитьбы её не трогал и не пытался и даже не целовал. Жена говорила мне потом, что расценила это моё поведение как эталон скромности и только по этой причине вышла за меня замуж. Она была моей первой и единственной женщиной, однако вступить в половую связь с ней после регистрации брака я не смог. Я пытался это сделать, но ничего не получалось, несмотря на искреннее моё желание и обязательство перед женой. Через два месяца после свадьбы жена была у врача-гинеколога и вернулась очень расстроенной, болезненно переживала, нагрубила мне и выгнала из спальни. Я думаю, что девственность жены была нарушена путем медицинского вмешательства… Долгое время я испытывал угрызения совести и беспомощность перед женой, но поделать ничего не мог. Она стала равнодушной ко мне… За семнадцать лет совместной жизни я вступил в половой контакт с женой не больше десятка раз… Несмотря на все усилия… половой член лишь слегка распухал и наступало семяизвержение… Однако жена родила двоих детей (сыновей).

(Цит. по: Слепцов-Кабаидзе С., Яндиев А. Охота на женщин. Ростов н/Д, 1994. С.53)

Не парадоксально ли? В семье двое детей, а на самом деле она является лишь формальным элементом брачной статистики. Вместе с тем очевидна гомосексуальная ориентация маньяка. Все, связанное с женщинами, вызывало у него неприязнь. Так, еще в 22-летнем возрасте он убедился, что, если во время мастурбации вспоминал о женщине, эрекция исчезала. Когда год спустя одна девушка присела ему на колени и попыталась его возбудить, то ему стало настолько плохо, что в конечном счете даже стошнило. Ни одна добрачная попытка близости с женщиной не имела успеха. Зато Сливко обнаружил, что тема мальчиков действует на него вдохновляюще. Однако гомосексуальная ориентация явно сочеталась у него с садистскими и некрофильскими наклонностями. Сам он склонен был объяснять это потрясением, испытанным в 1961 году, в возрасте 23 лет, когда стал свидетелем автомобильной аварии, при которой погиб мальчик 13–14 лет. Мальчик этот был в школьной форме, с пионерским галстуком, в белой рубашке и черных ботинках. Согласно признанию серийного убийцы, на него произвело впечатление обилие крови, растекавшейся по асфальту. У него возникло неудержимое желание иметь такого же мальчика, делать ему плохо, больно.

Очевидно, что главным мотивом, подталкивавшим Сливко к преступлениям, был преимущественно садистско-некрофильский компонент его желаний, а не гомосексуальная ориентация. Это доказывается хотя бы тем, что он не предпринимал, насколько нам известно, попыток поиска гомосексуальных партнеров для удовлетворения своих желаний. Испытанное в 23 года потрясение дало сюжет для последующих интенсивных садистско-некрофильских фантазий, но вряд ли являлось их первопричиной. Можно пожалеть о том, что Сливко в то время не занимался квалифицированный психоаналитик, которому, возможно, удалось бы обнаружить какую-либо психологическую травму, относящуюся к раннему детству и реально обусловившую подобный выверт в психике. Сливко, по-видимому, чувствовал необычность своих внутренних переживаний и длительное время противился им. Брак для него так же, как и для Муханкина, стал, очевидно, попыткой преодолеть свои дерзновенные фантазии, уйти от них. Власть фантазий закономерно оказалась сильнее. Вот как описывал Сливко свои фантазии и связанные с ними противоестественные действия:

Возникающее половое давление меня угнетало и требовало каких-то действий, которые в конечном счете заканчивались онанизмом. Акт требовал воображения, фантазии, связанной с обликом мальчика, погибшего в дорожном происшествии, его одеждой. Когда расчленял жертву, отвращения не испытывал, но подсознательно оценивал ситуацию, одни мысли оценивали плохую сторону моих действий, другие — более сильные — понуждали делать плохое и предвещали удовлетворение… Для каждого полового акта мне нужно было видеть кровь… Но после снятия полового давления, то есть после удовлетворения страсти, здравый смысл подсказывал, что часто этого делать нельзя, что это очень плохо, и я постоянно искал новые возможности, промежуточные варианты, не связанные с убийством. Появилась мысль сделать как можно больше фотографий, чтобы, посмотрев на них, воспроизвести весь процесс, возбудиться, получить удовлетворение. Иногда пользовался воображением ранее происходившего. Такие чувства испытывал и к своим сыновьям: когда никого не было дома и у меня возникало половое давление, я представлял сына в подобной ситуации — и онанировал на его ботинок.

(Цит. по: Слепцов-Кабаидзе С., Яндиев А. Охота на женщин. С.15)

Можно ли рассчитывать на то, что гомосексуалист-педофил с садистскими некрофильскими наклонностями преодолеет в браке (закономерно лишенном сексуальной основы) свои наклонности? Разумеется, нет. Он может временно отсрочить реализацию своих фантазий, может достаточно долго заниматься их совершенствованием, но, убедившись в двухсотый, трехсотый, тысячный раз, что вид обнаженного женского тела в супружеской постели не вызывает у него никаких желаний, в то время как фантазия на тему о расчленении 14-летнего мальчика сопровождается неслыханной силы эмоциональным подъемом и наступлением удовлетворения, он на каком-то этапе придёт к тому, что для столь извращенной особи, как он, к сожалению, естественно.

Вот тогда-то брак выступит для серийного убийцы в новой функции — в функции ширмы. В случае, если он умело ведет себя и не оставляет следов, за которые могло бы ухватиться следствие, заподозрить в главе семейства, отце двух детей сексуального маньяка будет не так уж просто.

Возникает, впрочем, и другой вопрос. А могут ли плодотворные сексуальные отношения с партнером отвлечь человека, склонного к патологическим фантазиям, от выраженных в них желаний и побудить его отказаться от их реализации? Вопрос, конечно же, отнюдь не праздный, ибо в случае положительного ответа просматривается возможность профилактики серийных убийств.

Обратимся в этой связи к случаю Андрея Чикатило. В 1957 году, окончив техникум связи, он приехал по распределению в глухой район Свердловской области, не имея никакого сексуального опыта. Здесь судьба свела его с местной жительницей, 35-летней Марией, истосковавшейся, видимо, по ласкам и не выдерживавшей затянувшегося после развода одиночества.

Переселился я на квартиру к Марии. Инициатором переселения была она… с первого же дня она стала прижиматься ко мне грудью, всем телом… В первую же ночь она легла ко мне в постель, я очень волновался… Она сама сняла с меня нижнее белье и стала прижиматься ко мне, гладила все тело руками. Но все её усилия были напрасны, я так волновался, что возбуждение не наступало. Так она промучилась со мной всю ночь… Утром я невыспавшийся пришёл на работу, ребята это заметили, стали шутить, мол, тебя баба замучила, давали разные советы — что делать, как и где её ласкать. Я краснел и уходил в сторону. Вечером я хотел вернуться в барак, но ребята меня вытолкали, сказали, что со мной ночевать тесно. Я опять пошёл к Марии. Она вновь легла со мной, говорила, чтобы я не стеснялся. Однако опять кончилось ничем… Я был как парализованный от насмешек товарищей… И на девятый день я решился… Как обычно, мы легли в постель, я стал трогать различные части её тела. Мария стала помогать мне, и получилось нормально… Я уже собирался жениться на ней, но товарищи отговорили меня, она была старше меня на 16 лет…

(Цит. по: Слепцов-Кабаидзе С., Яндиев А. Охота на женщин. С.55)

Этот роман, прерванный, видимо, призывом Чикатило на действительную службу, отсрочил на три года его сексуальное воспитание. Вернувшись домой, он познакомился с 28-летней Татьяной, незадолго до того выгнавшей из дома пьяницу-мужа. Женщина, опять-таки превосходившая его по возрасту и сексуальному опыту, влекла его к себе, но на этот раз Чикатило действовал уже более решительно.

Примерно через неделю я стал прикасаться к ней, брал её за руки и даже целовал. От поцелуя у меня пересохло в горле, помутилось в голове, учащенно забилось сердце, она отвечала на мои поцелуи… Но в то же время я никак не мог заставить себя вступить с ней в интимную близость, так как боялся, что у меня ничего не получится и я опозорюсь перед ней… От волнения у меня никак не наступало возбуждение, она, видимо, понимала моё состояние, успокаивала меня, пыталась возбудить, однако, несмотря на все усилия, полового акта не получалось, я только намочил трусы… За свою слабость мне было стыдно, тем более, что я видел её недовольство. Несколько дней я не показывался ей на глаза…

(Цит. по: Слепцов-Кабаидзе С., Яндиев А. Охота на женщин. С.56)

Этот любовный эпизод также не получил серьезного развития, но обратим внимание на тот факт, что Чикатило опять искал законно оформленного брака, и лишь вмешательство родителей, не одобривших его намерение, помешало его женитьбе.

В конечном счете Чикатило все же вступил в брак, и у него с женой Груней установились интимные отношения, хотя, судя по всему, и не слишком эффективные. Иной раз подчеркивают неспособность Чикатило доставить наслаждение жене, но и сам он воспринимал секс с ней как пресный. Информация, которой мы располагаем, свидетельствует о том, что уже на ранней стадии их отношений проявилась тема «крови». Так, Чикатило взбудоражило отсутствие крови во время их первого успешного полового акта, и новобрачной пришлось доказывать свою предшествующую невинность с помощью одолженных у родственницы медицинских книг. Затем на Чикатило произвело впечатление впервые им увиденное зрелище менструальной крови, и, узнав, что это такое, он испытал невиданное ранее по силе желание и насильно овладел женой. В дальнейшем он пытался повторить этот опыт, но жена от него увиливала. Лишь однажды Чикатило испытал некоторые позитивные чувства в отношениях с некоей Олей Д., с которой познакомился в электричке, и которую, в отличие от многих других, не убил. Приятные воспоминания о ней связаны с практиковавшимся в их отношениях орально-генитальным сексом.

Итак, мы можем сделать ряд определённых выводов. Андрея Чикатило явно тянуло к женщинам старшего возраста, и именно с ними у него наблюдалось выраженное желание вступить в брак. При этом отношения с Марией, которая была старше его на 16 лет, были гораздо успешнее, чем с Таней, разница в возрасте с которой была существенно меньше. Налицо явная фиксация на материнской фигуре, что, впрочем, само по себе еще не объясняет последующее развитие событий.

Идея брака явно преследовала Чикатило, и он настойчиво стремился к достижению цели. И выбрал он Груню, надо полагать, столь же целенаправленно. Фактор разницы возраста в данном случае отступил, но облик Груни, её неохватный бюст, ассоциировался с материнской фигурой, а сам он выработал у себя тип поведения сынка-недотепы, полностью подчиненного волевой, все за него решающей матери.

Почему же все-таки проявляется такая столь энергичная тяга к браку? Конечно, что-то можно списать на стереотипы сознания, но логично предположить, что, почувствовав еще в молодом возрасте свою необычность, Чикатило бессознательно пытался блокировать её развитие посредством мимикрии, ведя себя в соответствии с социальной нормой. Как, возможно, заметили читатели, некоторые авторы склонны представлять житье-бытье серийных убийц как некое полурастительное прозябание. Жизнь Чикатило, например, видится многим предельно скучной ж неприметной, и совершенные им 53 жестоких убийства выглядят странной и не слишком в психологическом плане понятной антитезой этой скуке.

По нашему глубокому убеждению, все гораздо сложнее. Скучна лишь внешняя оболочка бытия нарождающегося серийного убийцы, но сильные и незаметные для окружающих страсти кипят под ней. К сожалению, упущен шанс увидеть этот внутренний срез личности Чикатило, но можно предположить, что достаточно специфичные фантазии должны были проигрываться в его воображении. Мы не можем воссоздать их конкретные контуры, коль скоро отсутствуют их записи, но общая тенденция должна быть примерно такой же, как у Сливко или Муханкина. Об этом говорит и тема крови, и те конкретные садистские и некрофильские действия, которые он совершал с трупами жертв. Определённая роль отводилась в них, по-видимому, материнской фигуре. Чередование среди его жертв мальчиков, девочек и взрослых женщин свидетельствует об экспериментах маньяка, пытавшегося эмпирическим путем определить собственную ориентацию. Кстати, эти попытки, похоже, не выявили доминирующей тенденции, так как в практике убийцы прослеживается и педофильская, и гомосексуальная направленность, уживающаяся с интересом и к женским телам. Возможно, садистская и некрофильская составляющая его патологических влечений была сильнее остальных, хотя признаки по меньшей мере бисексуальности налицо. Так или иначе смена типа жертвы в какой-то степени должна была зависеть от поворотов фантазий Чикатило.

Как и у Сливко, брак Чикатило также со временем стал выполнять преимущественно защитную функцию, камуфлируя его истинные пристрастия.

Похоже, увы, брак не спасает от того импульса, который подталкивает индивидов с извращенными фантазиями к серийным убийствам. А спасают ли от него традиционные сексуальные отношения? Похоже, что тоже нет. Гадать об этом, конечно же, сложно, но все-таки позволим предположить, что, случись Андрею Чикатило жениться на Марии, по прошествии времени интимная близость с ней не выдержала бы конкурентной борьбы с фантазиями, хотя и могла временно затормозить их развитие. Тем более трудно ожидать многого от нарезвившихся отношений с Таней. Коль скоро секс с ней оказался совершенно неудовлетворительным, Чикатило вряд ли бы долго довольствовался этим союзом. Согласись даже его жена Груня на регулярные сеансы домашней эротики во время менструации, и это, вероятно, лишь потворствовало бы развитию фантазирования у её мужа, которого возбуждающее лицезрение крови лишь стимулировало бы к поискам более изощренных форм приближения к ней. Даже орально-генитальная интерлюдия с Олей Д. не должна переоцениваться, и не случайно ведь после обрыва её Чикатило не пытался найти себе партнера именно для такой формы сексуальных утех.

По-видимому, правы все-таки те психологи и следователи, которые полагают, что если у индивида появились извращенные садистско-некрофильские фантазии, завершающиеся проигрыванием в воображении жестоких, смертоносных действий против личности, в результате чего индивид испытывает ни с чем не сопоставимое чувственное наслаждение, то трагическое развитие событий неизбежно, и при такой психологической установке повод, который выступит в роли катализатора событий, рано или поздно неизбежно найдется.

Но вернемся к Муханкину, у которого после выхода на свободу явно преобладала бессознательная установка на поиск постоянной партнерши и брачного союза. В своих «Мемуарах» он так передает связанные с данной темой события.

Утром было 8 марта, мы ждали гостей и накрывали на стол, и, когда ко времени все было готово, в дверь позвонили, пришли гости. Среди них была одна девушка, знакомая матери по работе. Праздник отмечали допоздна, а потом мы с матерью решили проводить домой бывшую соседку родителей по старому месту жительства, и оказалось, что девушка, которая глаз с меня не сводила, живет на одной лестничной площадке с соседкой и в той самой однокомнатной квартире, где раньше жили мои родители.

Пока родители сидели у бабушки-соседки, я расположился напротив, в квартире у девушки Светланы. Домой я уже от Светланы не хотел идти, и мы с ней решили, что я остаюсь у неё. Так я остался жить со Светой. Но долго мы с ней не пожили, и в мае месяце я от неё ушёл. Сначала все было хорошо, а потом она стала поздно приходить от подруг каких-то, её не устраивало то обстоятельство, что я слишком сексуален, а ей много и не надо, ну и т. д. В общем, она в больницу сходила, там ей наговорили чего-то по-женски, и все. Я однажды собрал свои вещи и ушёл к матери.

Работал я в «Водоканале ВОС-2» слесарем. Вскоре у меня появилась Марина, которую я знал с 1977 года. Мне тогда было 16 лет, а Марине — 11 лет, её сестра пригласила меня на Новый год к себе домой, и там эта девочка влюбилась в меня и проходу не давала, море слез, истерика, и в общем пришлось вместо старшей младшей заниматься, ухаживать, внимание ей уделять, танцевать с ней. А у меня такие планы сексуальные были насчет старшей, и все рухнуло. Молодость есть молодость. Так вот, спустя 8 лет мы встретились с Мариной, а у неё уже двое детей, с мужем разошлась. И не успели мы с ней начать жить по-настоящему, как она легла в больницу. Я с работы еду домой, собираю ей сумку еды, кастрюли с горячим, прихожу в больницу, а люди надо мной смеются, как над дурачком. Марины нет, она с ребятами уехала отдыхать куда-то. Несколько раз вытерпел я, а потом разошлись наши дороги.

А через некоторое время в меня влюбляется двухметровая Наташа; я ей был по груди. Вроде бы задружили мы с ней, и дело дошло до секса. У этой свои причуды: так, вытащила меня из города на лоно природы ночью у залива на травке заниматься любовью. Ей хоть бы что, а я неделю от комариных укусов отходил, весь зад, спина прыщами покрылись, я был как чесоточный. На капоте машины во дворе захотелось ей трахаться. Ей ничего, а меня хозяин машины погонял с дубиной по двору. В парке среди елочек захотелось ей любви, я же, стоя на земле, не достаю, ну и привстал я на лавочку, как раз по размеру и по росту пришлось, а тут как из-под земли дружинники, женщины и мужчины, вышли, чуть в милицию не попал. В общем расстался я с Наташей.

Отчим и тот мне высказывал и подкалывал. Как только раздавался звонок, отчим шёл и начинал смеяться. «Иди, — говорил он, — твоя лошадь пришла».

Тем временем у меня на работе сложились хорошие отношения с женщинами из лаборатории, аппаратчицами, а главное, с начальницами, мастерами. Соблазняли меня на любовь, то в одном, то в другом месте, а когда дают — не грех и попользоваться для разнообразия. А в «Водоканале» все замужние, и половина мужей там же работает — кто бригадиром, кто мастером или начальником.

Как всегда, Муханкин оказывается не самым надежным повествователем. Его истории мы, конечно же, должны процеживать сквозь некое условное сито, где остаются некие заведомо балластные элементы его прозы. Вряд ли Светлану могла, например, не устраивать его «излишняя сексуальность»: скорее, можно предположить прямо противоположную причину её недовольства. Бегство и выходки Марины, если считать, что рассказ о ней не плод воспаленного воображения повествователя, не получают сколько-нибудь серьезного объяснения. А в истории о двухметровой Наташе настолько очевидны комические интонации, что невольно закрадывается сомнение: уж не для того ли создал этот образ Муханкин-писатель, чтобы рассмешить своего основного читателя Яндиева?

И все же, несмотря на весь наш скепсис, нельзя не признать одного безусловного факта: этот рассказ (при всех мыслимых допущениях, обусловленных различными возможными его интерпретациями) недвусмысленно говорит о том, что тема поиска женщины выдвинулась у Муханкина на первое место. Учтем, однако, что чем дальше мы будем двигаться вперед по муханкинскому тексту, тем меньше будет степень его достоверности и тем больше корректировки потребуется от нас, его интерпретаторов.

В общем, предложили мне по-хорошему уйти из этой организации. Устроился я мукосеем на хлебокомбинат, где с малолетства все знаю, как свои пять пальцев. Тем временем я случайно познакомился с одной женщиной, которая попросила меня помочь ей донести тяжелые сумки. Пока дошли до её дома, и познакомились, её звали Ольга. Она меня пригласила на работу в детсад вечером посидеть за чашкой чая, поговорить о том о сем. Я пришёл, мы допоздна говорили, и я остался там с ней до утра. Ольга еще раз меня пригласила, и я опять пришёл на ночь. Потом она познакомила меня со своей подругой, и пригласила всех вместе к себе домой. Я и её подруга пришли к ней домой, и мы вчетвером: я, Ольга, её муж и подруга — посидели, пообщались за чашкой чая. И мы с Ольгиной подругой ушли. У Томы появилось желание поближе со мной познакомиться, и она пригласила меня к себе домой, где мы знакомились до утра. Через некоторое время Ольга предложила мне руку и сердце, и Тома тоже. Томе я сказал: жить буду с Ольгой, а трахать готов вас обеих. С мужем Ольги я поговорил, и он на другой день исчез в неизвестном направлений. Я перешёл к Ольге и жил с ней некоторое время. Двое её детей были мне только в радость. Получку я ей отдавал полностью, на детей денег не жалел. И вот Ольгу потянуло на приключения. То ей нужно в детском саду на празднике быть — она же воспитатель. И что ни праздник, то на ночь гладя. Денег стало не хватать, и я занялся самогоноварением. Но и это не помогло: деньги исчезают, а я ничего не покупаю в семью. Я собрал свои вещи и ушёл к матери. Пока жил с Ольгой, успел совершить две кражи. Одну из детсада, ковер украл, а вторую из летнего кинотеатра, магнитофон украл.

А на работе вокруг меня начала накаляться обстановка. В смене на три цеха: кондитерский, булочный и хлебный — я один мужчина, а алкашей — слесаря, электрика, тестомеса — женщины во взимание не брали. В ночных сменах женщины работают в одних халатиках, а под ними — ничего. Соблазн велик. И началось: то одна глазки строит, ножки раздвигает, то другая, пятая, десятая и всем любви хочется и секса. Не сдержался я и трахал всех, кто хотел. Язык у женщин как помело, друг с другом делятся впечатлениями. Мне казалось, что в ночное время у всех женщин мозги повернуты на любовь и секс.

Через некоторое время мне предложили уйти с хлебокомбината, что я и сделал. Рассчитался и устроился на работу на бетонный завод. Взяли меня как хорошего электросварщика в бригаду комтруда, комсомольско-молодежную, где был авторитетный бригаду. Работал я как всегда от всей души, без брака, все с первого предъявления. В местной газете писали о нашей бригаде, и как передовики мы имели больше всех вымпелов и знамя было наше, мы были сфотографированы и выставлены на цеховой доске почета и все такое.

Как-то раз я ехал на городском автобусе из нового города в старый (в Волгодонске город на две части делят: в связи со строительством «Атоммаша» возводился параллельно и новый город). Вижу — на меня смотрит и улыбку дарит одинокая женщина. Час был ночной, и народа в автобусе почти не было. Я подумал, что на мне что-то не так, и осмотрелся, а она смотрит, улыбается и глазки строит. Не выдержал я и спросил, что за дела такие, улыбки, глазки. Она говорит, что просто так, знаю, говорит, я тебя. Начинаю спрашивать, откуда она меня знает, а она смеется. Потом попросила проводить её домой. Я отказаться не смог, и, пока мы шли до её дома, познакомились, её звали Таня. Но этого мало было ей для начала, и она меня пригласила к себе домой. У неё была двухкомнатная квартира, нормальная обстановка. Таня предложила мне починить телевизор и магнитофон и кое-что по электрической части в квартире. Я согласился. Она готовила на стол, была занята своим делом, а я своим, а когда телевизор стал показывать, магнитофон заработал, электрическая часть была налажена, то и стол был готов, и все, что полагается к нему.

Таня была от меня без ума: столько дел так быстро сделал, и не надо вызывать мастеров. Таня у меня спрашивала, кто я такой, о работе, о жизни, о колонии и т. д., а я ей все без утайки рассказывал, а она о себе рассказывала, и говорила, говорила, а сама глазами меня пожирает. Засиделись мы с ней допоздна, и она мне предложила остаться у неё на ночь. Я сначала не хотел, но Таня меня уговорила, и я остался. От проведенной со мной ночи она была в восторге, порхала, как юная дева, и во всем желала для меня чего-нибудь приятного и хорошего. Я был к этому внимателен, но много не говорил и благодарностями не раскидывался. Когда пришло время расстаться (мне же к восьми утра на работу), Таня предложила мне записать номер телефона с её данными. Ночью же, в порыве постельных страстей, Таня просила принять её руку и сердце, клялась любить так, как никто другой, всем телом и душой желала, чтобы я был только её. На все пойду, говорит, шепчет, плачет, но ты будешь мой.

Вот так (или почти так) и удалось Муханкину реализовать свое намерение. Но в отличие от Сливко и Чикатило, чьи думы в большей степени контролировались разумом и развивались несопоставимо медленнее, внутренний мир Муханкина пребывал в состоянии динамической неустойчивости. Не будем сбрасывать со счетов субъективный фактор: сколько индивидов — столько и внутренних миров, и нельзя всех привести к общему знаменателю. Но учтем и другое: развитие наклонностей Муханкина было искусственно приторможено сперва пребыванием в спецшколе, а затем семью годами в исправительно-трудовой колонии. И за этот срок он успел просмотреть не меньшее число захватывающих дух стереоскопических фантазий, чем иной киноман фильмов за всю свою жизнь, вот почему семейная жизнь с Таней составила ничтожно малый срок — около года — и не смогла стать тем щитом, которым другие серийные убийцы годами прикрывались от исходящих от органов правосудия опасностей.

Таня, действительно, добилась своего, и в 1987 году осенью мы поженились. Несмотря на то, что у неё уже были двое детей, шесть месяцев бегала за мной, разрушила все мои планы, влезла в душу родителям, в пол тетради слала письма о любви ко мне и о том, как ей плохо без меня и т. д. И вот мы поженились. Начало женитьбы и свадьба были с печальной оконцовкой. На свадьбе меня два раза накрывало совершенно трезвого, и после я понял, что у меня что-то не в порядке с головой. Семейная жизнь началась с диктата тещи, которая лезла в нашу семью, указывала и отрицательно влияла на жену, а я от её визитов бесился. И скоро я понял, что жена мне навязывает свою волю и то, что диктует ей мать. Пере убеждать жену в чем-то было бесполезно. Нужно было исполнять то, что хочет она, и все. Денег на карманные расходы не было, и часто приходилось на работе оставаться без обеда. Оправдание у жены было одно: все деньги уходят на питание, нас ведь четверо. Дочке в школу надо рубль на конфеты, обед и т. д., и за питание в детский сад сыну, за бытовые услуги: воду, газ, квартиру и все такое, — и как насчитает, так и не знаю, что и говорить. А жена у меня работала бухгалтером, образование высшее, а я дубовый многое не понимаю, только головой киваю, и сказать мне нечего, и виноватым остаюсь.

Нужно было искать работу денежную, и скоро я перевелся с БР3 в другую организацию, в СМУ треста 2 на КСМ-3, в отдел главного механика на оклад газозлектросварщика 4-го разряда. Оклад меня мало интересовал: главное было больше шабашных, левых денег заработать. Брал от рубля и выше. Вскоре жена носом закрутила, видя моё увлечение музыкой, начались упреки, что я кутил с получки пластинку, бобину магнитофонную или кассету.»Вот тебе музыка дороже семьи, дети тебе мол не нужны, уже мог бы давно записать их на себя, чтоб на одной фамилии семья была». Много проблем возникло в связи с беременностью жены. Мечта о четырехкомнатной квартире, о том, как её обставить, а главное, нужны были деньги, а те, что зарабатывались правдами и неправдами, куда то испарялись. Лично я мечтало хорошей радиоаппаратуре, хотел собрать много дисков, кассет, бобин и всего, что касается музыки. Жену и тещу это бесило. Но я тоже хоть в одном направлении не сдавался. Понял я, что мечта моя законным путем не осуществима так как все деньги пожирает семья с невиданной силой, и я однажды обокрал ДК «Октябрь», и у меня появилось много всякой радиоаппаратуры. На работе музыка, дома музыка. В принципе, я был доволен. Подруги жены с самого начала проявляли ко мне повышенный интерес, и это жене не нравилось. У жены они с блестящими глазами спрашивали, где она нашла такого мальчика, на что та нехотя отвечала, что в автобусе познакомились. В последствии я с некоторыми её подругами имел интимные отношения.

Честно говоря, я до сих пор представления не имею, как у женщины просить или уговаривать заниматься любовью, сексом. Я понимаю так: если женщина захочет, то сама скажет об этом или покажет своим поведением, что она желает сближения тел. Насильно тоже мил не будешь. Секрет и талант покорения женского сердца я имею не традиционный и унесу его с собой в вечность. Может быть, и недаром говорят, что дуракам везет, хотя я себя дурным не считаю.

У моей жены был самый большой недостаток — пристрастие к спиртному, а я этого терпеть не мог. С работы её встречаю или дома жду, а она, видите ли, то день рождение после работы отмечала, собрались по десятке, то квартиру в конце работы обмывали, то еще чего-нибудь, и чёрт его знает, что ей говорить — всё равно оправдается. Теща отругает её, а она как была, так и есть, не меняется.

И стал я жить так, как мне удобно, а моя жена, как ей удобно. На работе меня любила снабженка Света, и я стал жить на две семьи. У Светы была дочь Женя, которая хотела, чтобы я стал её папой. С родителями Светы познакомился, они ко мне хорошо относились, но не знали, что я женат. Света меня просила выбрать что-то одно: или здесь жить у неё в квартире или со своей семьей. Время шло, я не знал, как мне быть. Жена беременная плюс двое детей, которые от меня без ума. Хоть и не мои, но все же жалко и все такое. Света же обещает золотые горы, а для начала в удобном от моей работы месте купила дачу, на которой я часть своего труда вкладывал. Земля есть земля, на ней надо вкалывать. Мади обещала купить, трехкомнатная квартира по очереди подходила, и меня обещала Светлана продвинуть для начала в маленькое, но денежное начальство и диплом что-то значащий достать, чтобы выше по лестнице пойти. Связи у неё были среди «лохматых рук», это я знал.

Но время шло. И в июле жена родила сына, нас в семье стало 5 членов, и перед тем, как забрать жену из роддома, я сказал Светлане, что остаюсь с семьей, а дальше видно будет. Числа десятого августа я привез жену из роддома домой, купил коляску и все полагающееся белье для дитя. В квартире полная дезинфекция наведена, ни пылинки, ни соринки, дети стали тише, все внимание к новому члену семьи. Жена имела полную власть надо мной, теща не знала, к чему придраться и за что куснуть, ужалить.

Повод пилить меня был. Я рассчитался с работы, и уже два месяца подрабатывал на элеваторе грузчиком, деньги имел неплохие и параллельно искал новое место. Повод для расчета с работы был, а виновницей была Светлана. За ней пытались ухаживать механики другие начальники, а она полюбила меня, а этих начальников злоба задавила, и по работе начали они меня преследовать: то не так, и это не эдак. Управляющий более умным оказался, а с механиком мы поругались из-за его тупорылия, и мне пришлось тихо рассчитаться, чтоб об этом Светлана не знала. Не хотел я её втягивать в мужские разборы, да и ни к чему это было. Хотя Света могла бы, где надо, слово замолвить, и я перешёл бы с участка в управление.

Работу я нашёл на АЭС за Волгодонском, начал устраиваться газоэлектросварщиком в спецбригаду к первому реактору. После выходных нужно было быть со всеми бумагами там в отделе кадров, а там медкомиссия, допуск, высотные и т. д, а я в ночь с 17 на 18 августа был доставлен в милицию в сильной степени опьянения по подозрению в совершении преступления по ст.108, 1.ч. А дело было так. 17 августа 1988 года с утра я купил на базаре громадный букет цветов и подарил прямо в постели проснувшейся жене и попросил прощения за вчерашнюю драку. Я её чуть не зарезал. Они со своей матерью довели меня до предела. Я ей оказал, что если она еще раз потянется к рюмке, то я её разорву на части и будь что будет. А она мне грубить стала: тут и обидные словечки, и намеки, чтоб я шёл на все четыре стороны. И меня накрыло, и я пробил только халат на ней, так как она успела увернуться, но это успокоило меня, и я ушёл в город.

Мы же имеем возможности проверить степень истинности или ложности повествования нашего рассказчика, но в этом, по существу, и нет особой необходимости, так как невольно он выдает многое из того, что по зрелому размышлению предпочел бы, конечно же, скрыть. Уже его свадьба ознаменовалась грандиозным скандалом: как он выражается, его «два раза накрывало». Лицемерные рассуждения о любви к детям не скрывают того факта, что деньги, зарабатываемые на случайных работах, уходили неведомо куда, а сексуальная энергия, не реализуемая вблизи от домашнего очага, подталкивала к поиску других партнерш, о чем свидетельствует рассказ о Свете, вне зависимости от того, будем ли мы усматривать в нем подлинный факт или фантастический домысел. К тому же мгновенно опрометчиво забеременевшая Таня волею обстоятельств, скорее всего, уже не могла разобраться в специфике интимных отношений с мужем.

И главное: финал этого эпизода, как бы мимоходом сообщающий нам о бурном семейном скандале, который чуть не завершился убийством, говорит о том, что жена Муханкина могла стать первой жертвой в запрограммированной обстоятельствами серии. Ведь, несмотря на предлагаемую морализаторскую мотивировку (якобы испытанное возмущение её пьянством), Муханкин пообещал ей то, что обещал не раз и до и после разорвать её на части; а мы уже знаем, что для него это отнюдь не красное словцо. И он пробил на ней халат (отверткой? заточкой? ножом?), однако промахнулся и во взвинченном состоянии удрал из дома. Результаты его бегства оказались отнюдь не невинными, и можно представить себе, что творилось в этот момент в его голове.

Так что не будем преувеличивать фактор семьи. Она распадалась, не успев возникнуть, а само её существование в течение этого года можно объяснить только низким уровнем сознания Татьяны, неспособной адекватно оценить то, что разворачивалось у неё на глазах.

В начале 1996 года Муханкин написал в камере письмо, адресованное бывшей жене Тане. Цели его были, наверное, неоднозначными. В это письмо он постарался вложить немало соображений, которые, как ему представлялось, должны были благотворно повлиять на следствие. Читатель обнаружит здесь и нарочитые упоминания о якобы принимавшихся наркотиках, приводивших его в невменяемое состояние, о психических странностях, наблюдавшихся с давних времен, об отцовских чувствах, будто бы связанных с сыном Димой (как тут не растрогаться!), об успехах у женщин (что позволяет Муханкину вопреки фактам настаивать на наличии у него значительного и вполне нормального сексуального потенциала). И чего, собственно, удивляться: загнанный в угол индивид всегда хватается за соломинку, пусть даже и нет реальной возможности выплыть. Хотя формально письмо адресовано Тане, но по существу его читателем, по замыслу автора, должен стать именно Яндиев. А писать самой Тане у Муханкина никакой насущной необходимости не было: их недолгая и явно не слишком привлекательная совместная жизнь в браке давно уже отодвинулась, подернувшись дымкой, в прошлое.

Как никакой другой доступный нам документ, это письмо приоткрывает глубинные слои муханкинского бытия, высвечивая в полной мере опасность, которая нависала когда-то над женой Муханкина. Читая этот текст сегодня, мы видим, что лишь чудом Таня не стала первой жертвой маньяка-убийцы.

Здравствуй, Танечка!

Вот и решил написать тебе последнее, может быть, свое письмо. Как бы там ни было и что бы там ни было, но у меня была жена — ты, — и других жен я категорически в своей жизни иметь не захотел. Где я нахожусь и что меня ожидает, ты, конечно, знаешь давно. Теперь я могу откровенно кое-что тебе сказать.

Прошу понять меня правильно. Что-то скрывать и не договаривать уже нет смысла. Вспомни, как много лет назад мы с тобой познакомились, встречи, общение, поведение мое, отношение к тебе, Леночке, Сереже. Какой я был человек, ты знаешь. Была роспись регистрация, была вроде бы и радость на лицах. Была дальше семейная наша жизнь. Рождение 31 июля Димочки. С 18 августа я на шесть лет был изолирован от своей семьи и общества. У меня шесть лет шла жизнь арестантская, а ты тем временем жила вольной и неодинокой жизнью. Ты прекрасно знала, что психика моя была нарушена еще до судимости, а в колонии бывали моменты не у меня одного, когда психовзрыв такой происходит ни с того ни с сего, что и сам диву даешься своей выбитой из колеи натуре. Что только она может наделать непредсказуемого и ненормального!

В общем, да, ты развелась со мной, а это еще сильнее меня убило и вышибло изо всех норм нормальностей и ненормальностей. Когда я узнал о твоих приключениях и о появляющихся мужчинах в квартире у тебя, все равно моей жены и матери моего сына, то мне казалось, что они меня унижают и насилуют и вы все смеетесь над этим происходящим ужасом. Я мечтал после освобождения медленно тебя казнить, мне даже часто снилось, как я тебя убиваю. Когда я просыпался по подъему, то из-за суеты и повседневного по часам расписанного распорядка дня, режима это как-то стиралось.

Приближался день моего освобождения, и мне было страшно выходить на свободу и из-за страшного бреда своего, и из-за того, что я не знал, как жить на свободе, после выхода на свободу и с кем. А мне ведь было уже 34 года, а из них я 16 лет провёл в неволе, и это должно о многом говорить.

И вот я вышел на волю. Меня встретили чужие люди не жена, не дети, не родные, а просто чужие люди. О слезах и сердечной боли, о переживаниях и т. д. не буду говорить. Я вышел в незнакомый мне мир, где опять все так изменилось, что мне страшно стало, я людей и ярких одежд испугался, новых денег, распущенности и наглости, всего пестрого и крика, шума, глаз и т. д. Просто какая-то беспредельная цивилизация, и я никого и ничего не знаю. Описать невозможно то свое состояние, сжаты были и душа и сердце.

И вот я в Волгодонске и попадаю не к ожидающему меня столу, а просто было у родителей очередное застолье, брат отца с женой своей Таней и соседи их, друзья сидели, гуляли, и им было весело, я был неожиданностью. До освобождения я им писал, что останусь жить в Шахтах, и тебе о том же писал. А у меня не было никого и ничего. Но это уже не имеет никакого значения.

Я был всеми выброшенный на улицу пес. Обществу я не был нужен тоже. Вспомни, когда и как мы с тобой встретились после моего освобождения. Я тогда, в тот день, стоял и ждал мать: она ведь затем поднялась к тебе в квартиру, чтобы узнать о Димочке, но, видимо, из каких-то побуждений проболталась о том, что я стою внизу у подъезда, ну и вы все вышли в нетрезвом виде (кроме Леночки, конечно) неизвестно зачем ко мне. Все так было не приятно и холодно. Когда вышла Леночка, вы все видели, как я со всей душой и сердцем обнял её, поцеловал и этим всем стоящим и тебе показал и дал понять, что чувства, сердечность к детям, к тебе лично значат более, как бы плохо все ни было у меня в жизни. Наша близость в тот день была безрадостна. Я не знал, как все можно оживить, что нужно было сделать. Ты же видела, что я снова начинал делать, как дитя, первые шаги в новом мире, в новой жизни. Я ведь так мало в своей жизни жил на воле, и никто этого не хотел понимать. Да и кому это надо было?

Шёл день за днем, а я мог со стороны смотреть, как ты с работы или на работу идешь, выходишь на балкон, идешь в торговый центр, на рынок, в магазины, к матери едешь и т. д. Я мог бы много раз в разных местах подойти и остановить тебя и все что угодно сделать над тобой живой, столько мне доставившей страданий, но не смог. Я взглядом целовал тебя с ног до головы, а в толпе я сзади подходил к тебе вплотную и улавливал запах твоих волос, и ком к горлу подходил, и глаза были полны слез, и я разворачивался и уходил куда-то, и сам не знаю, куда ноги несли, а в голове от сердца стучало: она моя, моя, моя, и я ничего не хочу знать, я не хочу знать, что мы разведены, я не хочу знать, что с ней кто-то был, я не хочу знать, что все, происходящее в этой жизни со мной реальность; это сон, кошмарный сон, только сон, он должен пройти, и я проснусь, а рядом она, моя жена, и это 88-й год, и не будет неприятностей, будет все прекрасно, завтра я отдаю все справки в отдел кадров и буду работать на АЭС, а дома с работы меня будут ждать моя жена и дети, они все мои, и у тещи не будет ключей от нашей квартиры, но с ней все же надо будет помириться. Пусть все будет хорошо, пусть все будет прекрасно.

Потом я отходил, и меня начинала давить злоба непонятная, всякое ужасное лезло в голову, и какой-то страх одолевал. Я ведь мог незаметно пронзить тебя заточкой и потом наблюдать со стороны, как собирается толпа вокруг упавшей, людские охи, вздохи, непонятки, как приедет «скорая», милиция. И тут же ужасался от мыслей ужасных своих. А как же дети без матери? А мой сын маленький как же без матери? А как же я без нее? Я ведь никого так сердцем в жизни не воспринял, как свою жену, она лучше всех, она роднее всех, я же по запаху с закрытыми глазами её из тысячи найду. Только у моей жены неповторимая женственная походка. У неё все особенное, все лучше всех. Как я мог винить её ев чем-то? Я же во всем сам виноват, только я сам всему вина!

И я каялся, каялся, каялся за мысли кошмарные свои и за то, что в жизни все так произошло плохо из-за меня. Я раскаивался за те встречи неслучайные, и за свой псих, за дурные слова, за то, что при встречах опять не знаю, как поговорить с тобой так, как подобает раскаявшемуся, и все рассказать, что есть внутри меня, и как-то решить наш вопрос. Да, наш вопрос, который остался висеть между нами, — громадный и так сильно давящий на меня.

В ноябре месяце 1994 года, с горем пополам прописавшись у родителей, я опять уехал в Шахты, но работы я там не имел, а также и постоянного жилья. Но если бы я был там с женой, то верующие иначе смотрели бы на это, и было бы все для полного счастья. А по протестантской вере с только возни возникло вокруг меня с вопросом о жене, что не стоит того и вспоминать. Это была бы большая возня, и к тебе сто раз приехали бы мозги забивать и мной, и верой, и обещаниями и всем-всем тем, чего ты не переносишь. По вере-то нельзя мне было без тебя жить, быть и т. д. И вот я оказался в оконцовке между небом и землей. Ни денег, ничего вообще. Помучился я вдоволь, потерпел сильно и не выдержал. Я ведь вор! Вот и стал воровать, стал спиртное пить, и пошла жизнь в болото все ниже и ниже. Денег порой было очень много у меня, но наворованные деньги я никак не мог даже конфет Димочке взять. И тебе этих денег не мог дать, а этих грязных денег у меня через руки прошли многие миллионы, и как они приходили, так сразу во все стороны и уходили, и я их никогда не считал.

У меня в разных городах были женщины, и я гулял. Ты знаешь, как я это умею делать. Я не обижал их детей и вёл себя очень чистоплотно и достойно, но я вор был и негодяй чисто сам для себя и закона. А женщины таким, как я, негодяям как назло подворачиваются порядочные. Обо мне же все были хорошего мнения, и, возможно, кто-то из бедняг и любил меня, но я мотался то в один город, то в другой, то в третий и ничего серьезного ни с кем не строил. Да и мне ли строить? За мной уже столько уголовных дел совершенных было! Ужас, страшно вспоминать самому! Лучше б я не освобождался до сих пор из колонии! Это было бы и для меня, и для всех лучше. Все одно к одному. За чем-то следует что-то. Говорят, что дыма без огня не бывает. Правильно говорят. В жизни моей с 18 августа 1988 года по 1 мая 1995 года было хорошее, плохое и ужасное. Самое тяжкое было с февраля по 1 мая.

Я прошу тебя, Танечка, не верить надуманным фантазиям тех людей, кто тебе обо мне наговорил много гадостей и превратил меня в своих выдумках в монстра какого-то. Следствие разбирается, и разберутся психиатры, надеюсь, в Москве и институте им. Сербского хотя бы на 50 %, так как психику человека никакая медицина никогда не изучит. Не волнуйся, изнасилованных в моем деле нет. Но то, что много людей убито, — это факт и ни для кого не секрет. Я всегда говорил: «Не троньте меня, не затрагивайте, и я душу и сердце человеку отдам, если все прекрасно». Но в психологически ужасный момент моей жизни меня коснулись, и я вспыхивал не как спичка, а как целый пожар, где реальное от нереального не отличить. Я ведь ко всему самолечился психотропными средствами, алкоголь это дает самые негативные, непредсказуемые последствия Вот такие дела.

Мои психологические срывы в незастрахованных случаях жизни, судьбы повлекли за собой тяжкое, чего здраво сам не желал. Люди, не зная меня, психаненормального, были правы, так меня называя. Помнишь, теща обо мне говорила, что я псих ненормальный? Вот и выходит — права была твоя мать! А если кто меня не знал, но затронул не по делу где-то как-то при каких-то обстоятельствах, если того хотели судьба, случай, то вся непредсказуемость ужаса проявлялась… Вот тебе и хороший, добрый, нежный, внимательный, отзывчивый и т. д. и т. п. Вова!

Что проку в самом себе покаяться? Вот и каюсь перед всеми и пред тобой тоже за все и прошу тебя простить меня. Приговор мне все равно, я думаю, будет однозначным. Правда, до суда есть еще возможность о многом подумать, настроиться на самое худшее и по-мужски ответить пред законом за содеянное.

Вот и все. Прости меня, Танечка. Обнимаю, целую тебя, Димочку, Лену, Сережу.

Твой муж Муханкин.

344022, г Ростов-на-Дону,

СИЗО 59/1, камера 105.

Как заметил читатель, мы несколько нарушили хронологию событий, поместив данное письмо именно здесь. О многом, упомянутом автором, нам еще предстоит рассказать, знакомящемуся с этой книгой еще трудно оценивать фигурирующие в письме факты. О взаимоотношениях Муханкина с протестантскими общинами и, его поисках дороги к Богу мы порассуждаем в главе 6, о женщинах в его жизни — в главе 7, о том ужасе, что пришелся на период с февраля по май 1995 года, — в главах 8-12. Но мы сознательно отклонились от хронологии и не захотели искромсать письмо: уж слишком это впечатляющий документ, знание которого расширяет наши представления. Читая его, становится понятно, что имеет в виду Муханкин, упоминая, как он хотел «медленно казнить» Таню. Наверное ему не только часто снилось, как он её убивает: скорее всего, он вызывал у себя затяжные фантазии, представляя себе, как распоряжается, в соответствии со своими пристрастиями, её телом. Если учесть, что в заключение Муханкин попал после относительно продолжительного общения с женой, в течение которого именно она, её тело, являлись объектом регулярного, систематического фантазирования, можно не удивляться, что в колонии фиксация на её образе и соотнесение именно с ней своего садистского некрофильского идеала стали для Муханкина навязчивой идеей.

Не нужно было изобретать фантастических особей женского пола, не нужно было умозрительно наделять их тела, внутренности, половые органы будораживающими его нездоровое воображение запахами, чертами, свойствами, коль скоро имелся вполне реальный объект, в котором эти подразумеваемые свойства присутствовали изначально. Более того, садистские фантазии, направленные на Таню, получали обоснования, поддающиеся разумному объяснению, даже логичные в его системе координат. Предательница, изменница, она, как представлялось Муханкину, готова отдаться каждому, и его воображение живо рисовало конвульсии, судороги, которыми заходилось её распаленное тело в миг оргазма, он воспринимал её свои внутренним взором как своеобразное похотливое животное, обонял её мускусные интимные запахи, распалялся от слышимого внутренним ухом утробного воя удовлетворенной самки. С другими, как рисовалось ему, она наслаждалась так, как никогда не получалось с ним, и винил он в этом исключительно её, а не себя.

Концентрируя на ней всю свою ненависть к женщинам, он (возможно, бессознательно) отодвигал на второй план ненавистную фигуру матери, и потому Тане приходилось в границах его фантазийного мира отвечать не только за себя, но и за мать.

Это письмо содержит важнейшее для нас признание. Из него становится известно, как Муханкин впоследствии, выйдя из колонии, часами, днями, неделями, наблюдал за всеми передвижениями бывшей жены, как крался за ней, когда она, ничего не подозревающая, отправлялась в магазин, торговый центр, на рынок, как ему хотелось подойти к ней, остановить и «что угодно» сделать с ней. Как сообщает сам Муханкин, он мог незаметно пронзить её заточкой, а потом со стороны наблюдать за тем, как вокруг истекающего кровью тела собирается толпа зевак.

И если пьянчуга П. был пронзен отверткой по капризу случая, просто потому, что подвернулся под руку формирующемуся серийному убийце в момент, когда неудержимое желание реализовать подспудные абстрактные фантазии отключило «тормоза», то импульс, толкавший к нападению на бывшую жену Татьяну, подпитывался постоянным, целенаправленным фантазированием. Этот несостоявшийся удар по сути своей должен был действительно отомстить ей, «столько доставившей страданий», и ему, по-видимому, отводилась функция замещения полового акта, нечастого в их отношениях и никогда не приводившего к тем волшебным последствиям, которые только в фантазиях виделись яркими, красочными, непередаваемыми.

Но Татьяне повезло: намерение не реализовалось, готовившийся удар так и не был нанесен, и потенциальная опасность не обернулась трагической реальностью. Вернее, реальностью она стала для других.

Глава 5

Второй процесс

На первый взгляд, преступные действия Муханкина, приведшие к его аресту 18 августа 1988 года, а затем к следствию и процессу в начале 1989 года, в результате которого он был приговорен к 6 годам лишения свободы с отбыванием наказания в ИТК строгого режима, выглядят очень далекими от кровавого финала рассматриваемой нами драмы. Однако сегодня пристрастный анализ этой давнишней истории приводит к пониманию и перетолковыванию её как важной и закономерной составляющей становления серийного убийцы.

Листая пыльные и пожелтевшие страницы этого дела, невольно поражаешься тому, как красноречивые, страшные, весьма характерные для преступлений против личности факты могут практически раствориться среди множества справок, бумажек, показаний и объяснений, относящихся к случаям мелкого воровства и хищений, затуманивающих понимание глубинных реальных мотивов поведения пытающегося реализовать свои давно вызревавшие сексуальные фантазии индивида.

Показательно, что обвинительное заключение, в духе приоритетов тех лет, начинается с развернутого перечисления всех тех предметов, которые, как было установлено, было похищены Муханкиным из различных государственных учреждений, домов культуры и со строек.

Хотя эта часть деяний Муханкина, конечно же, мало что может добавить к пониманию присущих ему сексуальных аномалий, приведем вкратце некоторые сведения о них, чтобы передать обшей впечатление о магистральных направлениях борьбы органов правопорядка против расхитителей госсобственности времен кризиса «развитого социализма».

Мы узнаем, что в ночь с 22 на 23 октября 1988 года Муханкин, «имея умысел на хищение государственного имущества», проник на территорию детского сада «Калинка», влез в открытое окно и похитил покрывавший пол игровой комнаты ковер размером два на три метра стоимостью 547 рублей, а также детское покрывало стоимостью 3 рубля 10 копеек. Заодно он также прихватил две молочные фляги стоимостью по 2 рубля 50 копеек, нож столовый, ценности не представляющий (в дело вшита справка за подписью главного бухгалтера детсада, из которой можно узнать, что находившийся» в эксплуатации» три года нож изначально стоил в 1983 году 87 копеек), и два зеркала по 16 рублей 80 копеек.

В число похищенных предметов входят также вынесенные после взлома в ночь с 25 на 26 октября 1986 года из летнего кинотеатра «Парус» магнитофонная приставка «Нота» и два высокочастотных динамика.

То ли в 1987 году Муханкин изменил себе, то ли следствие не смогло найти никаких сведений о его действиях, но так или иначе следующий зафиксированный случай относится к 24 февраля 1988 года, когда в 4 утра он пришёл к Волгодонскому ДК «Октябрь», имея при себе веревку и детские санки. Забравшись по пожарной лестнице на крышу дворца, он закрепил на чердаке веревку и по ней, демонстрируя изрядную сноровку, спустился вниз, проник через окно в радиорубку и, если верить результатам следствия, унес оттуда большое количество различной радиотехники: 4 колонки, магнитофон «Снежеть», два магнитофона «Электроника-324», три микрофона, усилитель, а также кое-какие мелочи вроде магнитофонных лент. Вероятно, санки были достаточно большими, раз в них удалось уместить все разномастные трофеи.

Впрочем, триумф похитителя был, похоже, преждевременным, ибо, как явствует из цитируемого документа, радиоаппаратура при ближайшем рассмотрении оказалась неисправной. Вернувшись двумя часами позже с теми же санками и веревкой, Муханкин вновь по пожарной лестнице забрался на крышу никем, очевидно, не охраняемого дворца культуры и, закрепив веревку на чердаке, спустился вниз и проник в здание, но теперь уже остановил свой выбор на другом помещении, откуда без лишних колебаний изъял усилитель «Бриг-001», два магнитофона «Тесла» и кое-какие мелочи. Загрузив добычу на всё те же санки, Муханкин повез её на работу, а затем перенес домой. Жена Татьяна, видимо, лишних вопросов без нужды не задавала.

Однако интересы Муханкина-похитителя то ли не ограничивались сферой музыки, то ли были направлены против общенародной собственности как таковой, поскольку в ночь на 11 апреля он ножовкой выпилил решетку на окне бытовки, принадлежавшей СУМР-2, откуда вынес нивелир, шлифовальную машинку, электродрель, два анемометра, сварочный костюм, 20 пар рукавиц, два монтажных пояса, питьевой бачок, паяльную лампу, трансформатор, кабель и еще кое-что, если не считать, что все пропавшие по разным причинам мелочи записали впоследствии ему в актив. Все похищенное было спрятано им на крыше одного из цехов.

Общая сумма украденного Муханкиным государственного имущества составила 3339 рублей 18 копеек. Сумма, конечно же, немалая по тем временам, но не впечатляющая. Вряд ли она соизмерима с ценой не только одной человеческой жизни, но даже с теми физическими и нравственными страданиями, которые испытывают реальные человеческие существа, соприкоснувшись с прихотливой реализацией маньяком своих потаенных желаний.

Тут мы подходим к эпизоду, который на суде остался без последствий, поскольку не был доказан, но который, по всей видимости, заслуживает весьма пристального внимания. Согласно версии обвинения, 16 апреля 1988 года Муханкин в 13 часов 30 минут в нетрезвом состоянии приехал на велосипеде на территорию волгодонского дендрария. Оставив велосипед под соснами, он вышел на асфальтовую дорожку, где встретил 10-летнюю школьницу Ольгу Б. Поравнявшись с девочкой, он схвати её и прижав к себе, перенес в глубь дендрария к тому месту, где оставил велосипед.

Относительно того, что произошло дальше, существуют некоторые разночтения. Согласно версии обвинения, Муханкин достал из кармана отвертку и угрожал ею Оле, чтобы та не кричала. Затем, стремясь реализовать свои сексуальные желания, он снял с Оли колготки и трусы, стал трогать руками её половые органы, посте чего оголил свой член и велел девочке взять его в рот. Когда та отказалась, Муханкин, говорится в обвинительном заключении, положил Олю на землю, лег на неё и стал касаться своим членом её половых органов, не совершая, однако, полового акта.

Очевидно, что, кем бы ни был насильник, он, как это чаще всего и бывает у лиц, совершающих сексуальные преступления, испытывал проблемы с потенцией.

Трудно сказать, чем бы завершился данный эпизод, если бы в этот момент появившийся неизвестный мужчина не спугнул насильника, который бросил девочку на месте происшествия и поспешно скрылся. Убегая, он прихватил, кстати сказать, туфлю, упавшую с ноги девочки, деталь, на которую, видимо, не обратило внимание следствие.

В начале второго тома следственного дела мы обнаруживаем написанный Муханкиным документ в жанре «явки с повинной», датированный 28 августа 1988 года, красноречиво, хотя и кратко описывающий данный.

Я, Муханкин Владимир Анатольевич, все осознали хочу чистосердечно рассказать о еще одном совершенном мною преступлении. Я не хочу, чтобы на моей совести висело еще одно преступление. Я раскаиваюсь за содеянное. В апреле месяце, в середине месяца примерно, я хотел проехать через узкую дорожку дендрария на 54-й квартал до знакомых жены. Но так как я ненормально себя чувствую еще с колонии усиленного режима, увидел женщин и хотел издали сонанировать, но они меня не видели, а за ними неподалеку шла девочка. Я подошёл к ней и попросил отойти в сторону, говоря и убеждая её, что не трону, не буду даже дотрагиваться. Перенес её через грязь осторожно и за дикими пьяными травами пытался онанировать в её присутствии, потом я хотел отойти в сторону и кажется, упал вместе с ней. Я вскочил, опомнился, что совершаю преступление, и начал кричать отчаянно, чтобы она уходила домой или в школу. Я сам провёл её немного и пошёл к велосипеду, который стоял неподалеку, сел на него и уехал оттуда. Все это происходило, кажется, во второй половине дня, на мне был надет длинный плащ зеленого цвета, штаны, кажется, были рабочими, головной убор черный, что было на ногах, не вспомнить, Шёл мелкий дождь.

В деле имеется протокол допроса Муханкина по данному эпизоду от 28 августа 1988 года, где он предстаёт в несколько более развернутом и детализированном виде.

Как я уже ранее пояснял, в апреле 1988 года, точную дату не помню, я работал в первую смену с 8 до 5 часов дня на участке КСМ-3, расположенном по ул. Степной. Еще с утра кто-то из рабочих принес Жигулевского пива, и меня пригласили (кто именно, не помню) выпить лива. Пили пиво мы в гараже на этом участке… Потом разошлись по работе. Вначале второй половины дня, где-тов два или три часа, я поехал на велосипеде к своим знакомым на 54-й квартал, где проживают Виктор и Антонина В., которые работают в учкомбинате мастерами. В этот день был дождик, поэтому я надел плащ брезентовый с капюшоном защитного цвета и шлем монтажный черного цвета. В дендрарии на бетонной дорожке, ведущей в сторону 54-то квартала, я увидел идущих двух или трех женщин, не помню, поэтому остановился, так как я уже давно занимался онанизмом и у меня возникло желание заняться этим. Велосипед я поставил в кусты и стоя стал онанировать.

Мимо меня прошли эти женщины. Я уже был в возбужденном состоянии и вновь вышел на бетонную дорожку, убрав в брюки половой член. В это же время я увидел шедшую со стороны 54-го квартала по бетонной дорожке девочку в возрасте 10–12 лет. Я подошёл к ней и сказал, чтобы меня не боялась. Стал расспрашивать её об отце и матери, как она учится. Я обнял эту девочку и понес в сторону от дорожки. Девочка не плакала и не кричала. Уже в кустах я обнажил свой половой член и стал заниматься онанизмом. Девочка смотрела на меня. В это время я вместе с девочкой упал на землю, в связи с чем, не помню. Трусики я с девочки не снимал. Возможно, руками дотрагивался до её половых органов, не помню. Но умысла у меня на совершение полового акта с девочкой не было.

Спустя минут пять я отпустил девочку и на велосипеде уехал на работу об этом случае я никому не рассказывал. Приметы девочки и её одежду я не запомнил и опознать девочку не смогу.

В содеянном я чистосердечно раскаиваюсь, онанизмом занимаюсь уже с 1975 года, считаю, что это является болезнью. Оргазм при онанизме у меня наступает только тогда, когда женщина посмотрит на меня в то время, когда я занимаюсь онанизмом.

Другие протоколы допросов Муханкина содержат целый ряд вариантов этой же истории, причем бросается в глаза, что подозреваемый вёл себя весьма покладисто и радовал следствие все новыми и новыми деталями, которые привносил и дополнительные штрихи в уже сложившуюся версию произошедшего. При том, что Муханкин в иных случаях почти дословно повторял свои предшествующие показания, он всякий раз добавлял в них новые, обращающие на себя внимание штрихи, имитируя, как показывает ретроспективный анализ, спонтанно происходящее припоминание. В частности, в протоколе допроса от 8 декабря 1988 года мы обнаруживаем такое описание встречи с Олей:

В 1988 году, на день коммунистического субботника, в обеденный перерыв мне надо было съездить к товарищу на 54-й квартал. Проезжая на велосипеде «Салют» синего цвета по маленькой асфальтированной дорожке, которая идёт около какого-то бетонного завода и деревьев, я почему-то остановился. Почему именно остановился, я не помню. Я был в нетрезвом состоянии. Как я попал на неасфальтированную дорожку, точно не помню, наверное, захотел в туалет. Дорожка эта была типа тропинки. По тропинке шли две девушки лет по 20–25. Моросил дождик. Девушки прошли мимо меня. У меня, по всей видимости, в голове «переклинило», и я пошёл за ними в сторону «Первомайской». Хотел или заговорить сними, или чёрт его знает. Потом я оказался на бетонной дорожке. Я дошёл за девушками до светофора, девушки ушли, и я пошёл назад по этой же дорожке. Я был без велосипеда, оставил его около какого-то дерева.

Я встал на бетонке. Мимо проходили женщины, я им что-то сказал. Или хотел о чем-то спросить. Потом еще шли женщины. Не знаю, что за состояние у меня было, я достал свой половой члени начал заниматься онанизмом. Женщины глянули на меня и прошли тихо.

За женщинами шла девочка. Я подошёл к ней и предложил, что я её сейчас перенесу через грязь, она даже обуви своей не запачкает. Сказал, чтобы она меня не боялась, я её не трону, даже касаться её не буду. Девочка спросила, … сказала, что идёт в школу. Я спросил, где у неё работает то ли мать, то ли отец. Девочка что-то мне ответила. Я ей сказал, чтобы она меня не боялась, что я сейчас перенесу её, поставлю на ноги и даже не буду подходить. Я взял девочку, обняв руками, и перенес через грязь или пахоту — на тропинку. Там были рядом кусты, место я помню смутно. Примерно пронес её метров 10–20 и поставил её на ноги. По дорожке кто-то проходил, какие-то пацаны. Впрочем, она мне это сказала. Может быть, она мне солгала, так как я стоял к дорожке спиной. Я успокоил девочку, сказал, что я не зверь, не кусаюсь, что у меня такие же волосы на голове, что я обыкновенный человек. Если хочет, пусть посмотрит.

Она погладила меня по голове. Я не помню, чтобы она снимала с головы капюшон. Я предложил девочке взять в руки мой половой член. Она сказала: «Вот еще, не брала я пацанов за пистон!» Девочка только дотронулась до моего полового члена рукой и все. Я тоже, кажется, дотрагивался до её половых органов рукой, но ничего с неё не снимал. На девочку я не ложился, своими половыми органами её половых органов не касался. Фактически все то время, что я с ней был, я просто с ней проговорил.

Девочка была шустрая. Она мне сказала: «Сейчас погладь тебя по голове, а потом тебе еще что-то захочется»

Девочка начала хныкать, и я закричал на нее, чтобы она уходила. Сам же сел на велосипед и уехал. Мимо нас ходили люди, но к нам никто не подходил, а может, я не видел, так как на голове у меня был надет капюшон… Девочка была немного ниже моего роста, лет ей около 13, может, 14, на ней была надета куртка или пальто, цвет не помню. Что было на голове, не помню, в руке или сумка, или портфель яркого цвета. В чем была обута, тоже не помню. Манера поведения у неё была своеобразная, «выдавала» мне мудреные, грамотные слова, так что я их не понимал и не знал, что ответить.

На суде Муханкин, однако, категорически отказался и от своего «чистосердечного признания», и от последующих показаний. Он, очевидно, тщательно продумывал свою защитную тактику и в первые дни процесса, с 1 по 3 февраля 1989 года, написал 13 заявлений, направленных на то, чтобы дискредитировать свидетелей, обвинив их во лжи и воровстве, и следователей, которые, согласно его утверждениям, фабриковали дело и противоправными методами добивались у него признаний в несовершенных преступлениях. Он указывал на якобы допущенные следствием процедурные нарушения, а невозможность сексуальных действий с Олей Б. мотивировал даже несколько экстравагантно:

Объяснение

В отношении ст. 120

Прошу суд учесть следующие детали. В 1978/79 году мне член вставили четыре «шпоры» от 7 до 12 миллиметров длиной и толщиной с зубную щетку, поперек взятую, и шириной до семи миллиметров. «Шпоры» вставлены в самом начале члена вокруг головки. До августа 1988 года снизу стояло кольцо из плекса. В настоящее время стоят «шпоры». Практически невозможно сосать член, заниматься онанизмом. Также прошу учесть, что нарушить девственность таким членом, напичканным «побрякушками», при любом желании невозможно взрослой девице, а малолетке тем более.

03.02.89. Муханкин

Протокол судебного заседания в такой редакции передает рассказ Оли о произошедшем:

В прошлом году я шла в школу, навстречу шёл какой-то дядька, он меня схватил, вытащил из кармана отвертку, погрозил мне. Спросил, где моя мама работает. Я сказала, на «Атоммаше»… Потом спросил, где работает папа, я сказала, на автобусе. Потом он сказал, чтобы я ему развязала капюшон плаща, я начала развязывать, а он мне. Я ему развязала капюшон, он снял с меня трусы, положил на землю, меня не бил, вначале отверткой угрожал. Когда положил на землю, высунул свой… Он лег на меня. Я сказала:»Тяжело». Он сказал: «Не ври». Когда лежал на мне, хотел сделать… Он меня трогал руками… Через лесополосу проходил мужчина, собирал бутылки. Он заматюкался, меня отпустил, и я побежала домой.

У него был синий велосипед, был он в плаще салатного цвета с капюшоном, в черном берете, в черных туфлях. Был он усатый, усы небольшие, прямые. Дядя был выше меня. Глаза голубые, на руках ничего не заметила. Наколок не помню… были у него или нет.

Он на велосипеде уехал, дядя, который собирал бутылки, хотел догнать его, но он быстро уехал… Я его боялась. Первый раз бандита увидела. Когда он достал…

Отвечая на вопрос прокурора, Ольга Б., не смогла ни подтвердить, ни опровергнуть, что Муханкин — это тот самый «дядя», который заставлял её брать в рот и гладить свой член, а затем безуспешно пытался совершить с ней половой акт. Муханкин же категорически отрицал, что видел когда-либо эту девочку.

Вина Муханкина по данному пункту обвинения не была доказана. В приговоре по этому поводу сказано:

Потерпевшая Б. опознать Муханкина не смогла. Проведенная в ходе предварительного следствия проверка показаний подсудимого на месте якобы совершенного им преступления, по мнению суда, недостаточно полна и не конкретизирована. Предъявляемые на опознании потерпевшей плащи были разными по цвету и форме, и поэтому потерпевшая показала лишь на один из них. Подсудимый Муханкин заявил суду, что по данному преступлению он себя оговорил умышленно из своих личных соображений. Показания по данному факту подсудимый давал неконкретные, прямо противоположные показаниям потерпевшей Б. об обстоятельствах дела.

Создается впечатление, что следствие не справилось должным образом с подготовкой материалов по делу Ольги Б. для судебного разбирательства, а обвиняемый в известной степени сумел переиграть правоохранительные органы, дав сперва ожидавшиеся от него показания, а потом, в последний момент, отказавшись от них. Хотя Муханкину еще было далеко до того, чтобы стать соперником Чикатило и автором удивительных для человека в его положении «мемуаров», он в известной степени продемонстрировал изобретательность умелого режиссера и известные писательские способности. И «объяснение» о вставленных в член «шпорах», хотя и проигнорированное судом, но, возможно, косвенно на него повлиявшее, лучшее тому подтверждение.

Жаль, что понимание специфики сексуальных преступлений, так трудно приживающееся в нашей стране даже сегодня, было невозможно в предшествующую эпоху, недооценивавшую роль омологических факторов і мотивации человеческого и тем более аномального поведения. Если бы дело обстояло иначе, то, возможно, в ряде случаев потенциальные серийные убийцы — сексуальные маньяки распознавались бы правосудием на гораздо более ранней стадии, а их действия квалифицировались принципиально иначе и не воспринимались бы, как обычные асоциальные или хулиганские проявления. Непрофессионализм следователей по отношению к подобным деталям проявился в описанном случаев отсутствии интереса к исчезнувшей, унесенной несостоявшимся насильником туфле — явному сексуальному фетишу, а также в неразработке упомянутого Муханкиным случая, когда женщины, перед которыми он совершил в общественном туалете эксгибиционистский акт, подали на него письменную жалобу.

Судя по всему, Муханкин действительно практиковал в течение длительного временя эксгибиционистские действия. Во всяком случае, он демонстрирует осведомленность в теоретических аспектах данной проблемы и в одном из своих текстов обращает внимание Яндиева на то, что органы правопорядка зря недооценивают ту потенциальную опасность, которую представляют эксгибиционисты (которых он, ввиду незнания данного термина, именует «онанистами»)

Милиция на воле, например, особо не обращает внимание на онанистов. Вроде бы вот дурак стоит и из-за куста онанирует на проходящую женщину, а ведь плод фантазий его идёт дальше, завтра он уже не будет удовлетворен тем, чтоб, допустим, женщина или девица посмотрели на дурака, похихикали, а он, пока вы смотрите на его член, кончает. Да, да, именно в момент, когда вы смотрите, происходит оргазм. Этот онанист из-за кустов видит ваши глаза и куда они смотрят, следит за мимикой вашего лица и вашим поведением и, демонстрируя то, что называется онанизмом безобидным, завтра перейдет к тому, что станет демонстрацией насилия с нанесением каких-нибудь телесных повреждений, а потом и далее пойдет не к взрослым, так к детям. Вот и начинается становление маньяка. Все зависит от того, какая будет первая и вторая у него жертва взрослая или малолетняя…

Среда обитания онанистов в основном там, где много девочек и женщин, например, туалеты, гинекология, больницы, роддома, детсады, школы, парки и т. д. В любое время суток, лишь бы видели друг друга при этом. Часто онанист свое лицо прячет так, чтобы женщина не видела его лица, но видела его занятие. Но сам видит её или их. От малолетних и несовершеннолетних онанисты не скрывают лиц, а наоборот, ведут себя увереннее, смелее. Весь эффект во взгляде женском, а потом во всем остальном.

(«Трактат о маньяках»)

Если инкриминировавшийся ему эпизод со школьницей Олей Б. Муханкин в своих «Мемуарах» игнорирует, то по поводу другого, связанного с нападением на мать и дочь К. на их дачном участке, он высказывается довольно подробно, хотя в его изображении вся эта история выглядит чудовищной судебной ошибкой.

Как мы помним, едва не зарезав жену Татьяну и преодолев искушение «разорвать её на части», Муханкин в остервенении бежал из дома, не забыв, правда, прихватить и унести стоявшую на соседском окне радиолу.

Потом я поехал, купил мешок картошки и махнул на велосипеде в колхозные поля, но до полей не доехал, остановился на оросительном канале около знакомых парней, которые сидели на берегу и выпивали.

Я вез пиво знакомому агроному и рыбки. Угостил парней пивом, рыбой, а они уговорили составить им компанию. Налили мне штрафной стакан крепленого вина и следом другой. В общем, опьянел я, но ехать все же на поле надо было, я еще повыпивал с ними попрощался и поехал. По дороге встретился еще какой-то знакомый парень, предложил сним выпить, но я отказался, объяснив, что я и так еле-еле еду, а ехать еще далеко. Он шёл через дорогу на дачи что-нибудь на закуску нарвать. Всегда у русского мужика получается так, что на выпивку денег насобирает, а на закуску нет. Я попросил его принести яблоки сказал, что подожду его на берегу дренажного канала.

Меня слегка подташнивало, а тут еще солнце перед дождем палило и духота стояла, и меня развезло капитально. А дальше я до сих пор и сам не пойму, что и как получилось. Но помню, что я сижу на берегу. Вижу, ниже, где идут дачные участки, две женщины копаются в земле. С другой дачи перелазит парень, тот, которого я жду. Он завозился что-то с женщинами, и они начали кричать. А я вижу, что между ними бой идет. Я перешёл через дренажный канал и к забору: там была металлическая сетка метра два натянута Попытался перелезть, но не смог. Ана участке орут не своим голосом. Перешёл я назад через дренажный канал, поворачиваюсь, а тот парень сзади меня уже подбежал, сунул мне пару груш и сказал, чтобы я убегал оттуда, и я побежал к оросительному каналу, к велосипеду.

Велосипед я оставлял ниже дороги и, видать, спьяну наклонил его, и с «бардачка» на землю упал кусок полосы оргстекла, который я стащил днём у сварных около милиции настройке, я там подваривал багажник на велосипед. Груши липли к рукам, и я увидел на них кровь. С психу я вводу выкинул их, и оргстекло и часы мои с металлическим браслетом полетели с руки вниз. Я не понял, как они слетели, их на другой день нашли. Я «олимпийку» мокрую снял и остался в майке и в трико и поехал к выходу в сторону того участка, где была драка. Там я увидел двух мужчин, поговорил с ними о чем-то, спросил, что случилось. Мне сказали, что порезали двух женщин, что они ждут «скорую». Я понял, что моей помощи там не надо, и поехал в сторону города. Меня остановил мой знакомый участковый и спросил, что я здесь делаю. Я ему ответил, что на оросительном канале отдыхал, а хотел в поле съездить за овощами.

Участковый предложил мне поехать в милицию. Я согласился. Там он меня оставил в коридоре или фойе подождать его, а сам поехал на место преступления выяснять, что к чему. Ну а я спьяну семечки сеять начал по милиции, чтоб подсолнухи росли, и бродил с этажа на этаж, пока не нарвался на своего врага, оперуполномоченного Володю, который хотел меня сделать своей ищейкой-осведомителем. Я не согласился работать на него, и в конце концов он мне сказал, что если я попадусь хоть за мелочь, то он повесит на меня все, что можно и нельзя, и упечет за решетку на долгие долгие годы.

И вот я попался на одном из этажей милиции на глаза Володе. Он спросил, что я там делаю, а я ответил, что гуляю по родной милиции. Вот не могу уснуть дома и решил проверить, все ли в милиции хорошо, а вдруг что случилось. Опер видит, что я пьяный, и ведет меня к дежурному. Тот говорит, что этого оставил здесь участковый, а сам на выезде. Опер Вова до выяснения закрыл меня в камере, где я уснул. А ночью началось вышибание нужной им информации. Правду говоришь — не верят. Нервы сдавали, псих накрывал от такого следствия и допросов, ну и наговорил на себя всякой гадости, в чем сам был не виноват. Потерпевшие меня не опознали, описание дали другого человека, хотя кое-что приблизительно и сходилось. На опознании я с психу сказал потерпевшим, что я их порезал.

Уже из колонии я потерпевшим писал и спрашивал, что у них мозги в другую сторону повернулись что ли или не смогли сказать на суде, я хи порезал или кто другой. А они мне написали ответ, что меня они и в глаза там не видели и что им разницы нет, кого посадили; им было больно, пусть теперь тоже кому-то плохо будет. Не обидно было бы, если бы они на суде сказали: «Это ты был», — и все такое. И чаша гнева, зла и яда наполнялась в душе.

По ходу следствия повесили на меня в нагрузку еще два уголовных дела, по которым на суде оправдали. Мою семью и родителей затерроризировали, матери моей и жене всяких гадостей наговорили, замучили денно и нощно визитами. Жену к сексу склоняли, и за это, мол, передачи в любое время мужу приноси, а нет, значит пусть сидит на пайке, с голоду не подохнет.

Насчет новой квартиры у жены начались проблемы. Оставалось уже получить ордер и вселиться, но прокуратура и милиция и сюда свои жала всунули; они ведь тоже от «Атоммаша» получали по очереди квартиры, ну и полгода квартира пустовала: ждали, пока пройдет следствие, суд, утверждение, а после утверждения состав семьи изменился на одного человека, и жена осталась у разбитого корыта с тремя малолетними детьми на руках…

Знакомство с обвинительным заключением позволяет получить несколько иное представление о случившемся на территории дачных участков общества «Волгодонский садовод». 18 августа 1988 года Муханкин, возможно, предполагавший наворовать овощей с дачных участков, приехал на велосипеде на окраину города, имея с собой хозяйственную сумку, веревку, полиэтиленовый пакет, хлопчатобумажный мешок и кухонный нож. (Странно, кстати, что никто не обратил тогда внимания на специфику этого комплекта, столь характерного для серийных убийц и насильников. Ведь это тот инструментарий, без которого никогда не отправится подыскивать жертву планирующий свои действия маньяк.) Затем он перелез через забор и стал ходить по дачным участкам. Зачем — не вполне ясно. Согласно обвинительному заключению, «в поисках необходимых ему овощей», однако учтем, что следователь прокуратуры в данном случае слепо повторяет аргументацию подследственного. Вместе с тем, как мы помним, Муханкин покинул свой дом в предельно возбужденном состоянии, едва не совершив убийство, и, несомненно, бессознательно искал возможность «разрядиться», реализовав накопившуюся агрессию.

Впрочем, следователь, исходящий из подброшенной ему мотивировки, утверждает, что Муханкину не удалось довести до конца свой преступный умысел, так как, когда он проник на дачный участок М 801, его увидела хозяйка дачи Наталья Анатольевна К. и стала его прогонять.

Муханкин беспричинно, из хулиганских побуждений, имевшимся у него кухонным ножом нанес Н.А.К. проникающее ранение грудной клетки справа, причинив Н.А.К. тяжкое телесное повреждение опасное для жизни, а также нанес множество колото-резаных ран области тазобедренных суставов, левого надколенника, причинив Н.A.К. легкие телесные повреждения, повлекшие за собой кратковременное расстройство здоровья.

На крик Н.А.К. прибежала мать последней, Ксения Васильевна К., пресекшая хулиганские действия Муханкина, нанесла ему удар доской по спине. Оказывая сопротивление К.В.К., Муханкин имевшимся у него кухонным ножом нанес К.В.К. колото-резаные раны на передней брюшной стенке в подложечной области, левом предплечье, левой голени, причинив К.В.К. легкие телесные повреждения, повлекшие кратковременное расстройство здоровья, а также нанес колото-резаную рану на боковой поверхности живота слева, проникающую в брюшную полость, причинив К.В.К. тяжкое телесное повреждение, опасное для жизни.

Вылазка за овощами послужила внешним, формальным поводом для поиска потенциальной жертвы. Психическое состояние Муханкина в этот момент было, по-видимому таково, что первая подвернувшаяся женщина могла оказаться случайной жертвой бурливших в нем неосознанных агрессивных и деструктивных желаний. Каких именно, он вряд ли понимал сам, так как фантазиям, в которых все чаще и чаще проигрывалась сцена грядущего убийства, недоставало конкретности и достоверности: не хватало реального личного опыта. Не исключено, что тема овощей была введена Муханкиным во время допросов из тактических соображений, чтобы дать рациональное объяснение своему поведению и утаить от следователей его истинную мотивацию.

Обратим, однако, внимание на такой характерный штрих: большая часть ножевых ранений приходится на «область тазобедренных суставов» и живот, то есть именно на те части женского тела, которые в последствии в первую очередь страдали от сексуально-садистских действий Муханкина.

С самого начала следствия Муханкин давал по эпизоду с дочерью и матерью К. столь же подробные показания, как и по эпизоду с Олей Б., не скупясь на выразительные детали. Весьма подробные его признания мы обнаруживаем в протоколе допроса от 62 августа 1988 года, где данный эпизод изложен так:

17 августа я лег дома спать. Я спал в одной комнате, а жена — в другой вместе с детьми. Примерно в 1 час ночи уже 18 августа я тайком от жены ушёл из дома, уехал на велосипеде на дачи в район ВОЭЗа, так как меня пригласил к себе на дачу малознакомый мне парень Владимир; работает он вроде в пожарной части. Там я провёл сним и молодыми девушками остаток ночи, а утром 18 августа уехал оттуда. Я приехал домой, жена уже не спала, к 8 часам утра я ушёл в поликлинику проходить медкомиссию. Затем днём поспал дома немного.

После обеда я сказал жене, что поеду в совхоз «Заря» за помидорами, взял свой велосипед с двумя багажниками, прихватил из дома сумку хозяйственную зеленого цвета, кусок веревки (тот самый, с которым лазил в ДК «Октябрь»), целлофановый и матерчатый мешки. Я был одет в белую майку с синей отделкой, синее спортивное трико, кепку из джинсовой ткани с длинным козырьком. С собой у меня был еще старый застиранный спортивный костюм бордового цвета. По дороге я узнал, что в городе появилось пиво, в ларьке на улице 50 лет СССР купил пять бутылок, выпил одну из них. Я заехал на оросительный канал, там, напротив пляжа, встретил двух незнакомых мне парней. Они выпивали вино. Я предложил им пиво, они угостили меня вином, я выпили опьянел, так как целый день не ел. Я решил взять что-либо из овощей на любой даче и ехать домой.

Я поехал на велосипеде вдоль оросительного канала в сторону химзавода. Между оросительным каналом и дачами я заметил на каком-то дачном участке капусту, оставил велосипед на берегу оросительного канала возле дерева, остался в трусах, футболке, куртке от спортивного костюма и кепке. Я взял с собой столовый нож с пластмассовой ручкой белого цвета для того, чтобы срезать вилок капусты. Я в брод пересёк дренажный канал. На дачах было много людей. Я проверил три-четыре участка, но подходящего ничего не нашёл.

Через забор я попал на очередную дачу, сначала там людей не видел, стоял за домиком и всматривался. Затем я увидел женщину (возрасти одежду я не запомнил): она наклонилась и что-то собирала на земле. Мне была видна верхняя часть её ног. У меня сразу возникло желание, я даже забыл, зачем пришёл. Я присел и стал онанировать. В процессе этого занятия я высунулся из-за домика, так как мне нужно было видеть все время женщину, и тут я заметил еще одну женщину на этом же участке. Я не могу пояснить, разный у женщин был возраст или одинаковый, их рост, телосложение и одежду я не заметил. Эти женщины заметили меня. В руке у меня был нож. Они что-то закричали. На соседнем участке я заметил людей, подумал, что на крик женщин придут мужчины и меня здесь поймают.

Я и так был в возбужденном состоянии, а тут еще поднялся крик. Я пришёл в ярость, что-то тоже начал кричать, попытался убежать в сторону дамбы… но споткнулся о доски на земле и, по-моему, упал. Нож все еще был у меняв руке.

В это время я почувствовал удар чем-то тяжелым по спине — видимо, палкой или доской. Кто-то из женщин стал хватать меня руками, так как обе женщины оказались близко от меня. Я стал размахивать ножом, который был у меня в правой руке. Делал я это, видимо в целях самообороны: убивать никого не хотел. Одну женщину порезал или обеих, когда я размахивал ножом, затрудняюсь сказать. Сколько ударов я нанес ножом женщинами в какие части тела, тоже не помню…. Не могу пояснить, как я выбрался с того участка и оказался на берегу оросительного канала.

Более поздние протоколы допросов в основном близки к приведенному выше — за одним, пожалуй, исключением. В них уменьшается роль мотива мастурбации, а то и вообще исчезают упоминания о ней. С одной стороны, это, вероятно, связано с провалом надежд на благоприятный результат психиатрической экспертизы, подтвердившей вменяемость Муханкина. Последний, похоже, ошибочно полагал, что онанизм — это чрезвычайно опасная аномалия. С другой, подследственный, видимо, решил, что устранить намеки на сексуальную мотивацию — в конечном счете, в его собственных интересах. Если считать, что это так, то он не ошибся, поскольку его действия так и продолжали трактоваться как комбинация воровства со злостным хулиганством.

Показательным примером отредактированной версии в целом по-прежнему удобных для следствия показаний Муханкина является протокол допроса от 8 декабря 1988 года, где события представлены так:

18 августа, во второй половине дня, я на велосипеде приехал на дачи. Вообще я собирался ехать на сутки в совхоз «Заря», у меня с собой было 5 бутылок пива, сумка, целлофановый и тряпичный мешок, и я собирался у знакомого агронома что-нибудь выпросить из овощей, например, кабачков. Я ехал на» Зарю» по оросительному каналу мимо дач. На канале с незнакомыми мне ребятами я выпил пиво… Когда проезжал мимо дач, пропало желание дальше ехать, и я решил посмотреть, может, здесь что-нибудь сорву из овощей да поеду домой. Без сумок, с одним небольшим столовым ножиком, оставив велосипед и свою одежду на канале, я пошёл к дачам. На мне были надеты трусы, «олимпийка», майка и фуражка джинсовая. Я перешёл через дренажку, перелез через забор, прошёл по проходу, посмотрел, что на дачах никого нет. Примерно с середины прохода стал перелезать через забор и ходить по дачам, точнее, по участкам, в поисках, чтобы сорвать. Мне было все равно, что рвать, уже был настрой ехать домой.

Я прошёл примерно три дачных участка, ничего не сорвал, решил через последнюю дачу перелазить и через дренажку уходить. Но за дачей услышал какой-то разговор, непонятный мне. Я насторожился и спрятался за дачу. Потом потихоньку подошёл сзади к углу дачи и увидел, что там хозяйка. Я опять спрятался, решил, что надо уходить. Хотел выйти с другой стороны дачи, но увидел, что женщина что-то тянет — железку или прут. Я опять спрятался. Я стоял между забором и дачей, тоже позади дачи. Сетка заборная была примерно моего роста, и без шума я бы не перелез. Справа были доски гора. От забора и на расстоянии примерно трех метров все было забросано досками с гвоздями. Понял, что через доски я не перелезу, и придётся выходить в открытую и, обойдя доски, бежать.

К этому времени меня уже заметили. Это я понял потому, что, когда я вышел из-задачи, одна из женщин держала в руках здоровую доску и у другой была также в руке какая-то ржавая железка. Когда я проходил, одна из них с криком набросилась на мена, хотела снизу ударить меня железкой, зацепила за трусы, я рванулся, услышал, как что-то затрещало: это с левой стороны разорвались трусы. И сзади в это время я получил удар по спине доской. Удар был сильный, чуть дыхание не перекрыло. Кто-то из женщин меня схватил, обе стали кричать на меня. Я упал на колени. Что было потом и как я порезал женщин, не помню. Помню, что я отбивался и вырывался, затем почувствовал, что от меня отскочили, я свободен. И я побежал. Как и куда бежал, не помню…

В этой версии история Муханкина получает совсем иное измерение. Теперь он выглядит всего лишь мелким воришкой, застигнутым врасплох, которому едва удалось спастись от разъяренных женщин, чуть не убивших его досками и ржавыми железками. Его последующие действия и нанесенные им ножевые раны могут восприниматься почти как некоторое превышение допустимой меры самообороны.

На суде Муханкин круто поменял линию поведения и самым решительным образом отказался от данных ранее показаний. Его положение облегчалось тем, что мать и дочь К. не смогли твердо заявить, что именно Муханкин ответствен за нанесенные им ранения. Например, Наталья К. сказала: «Точно сказать, что именно этот человек нанес мне удары, не могу». А её мать Ксения заявила:

Я ударила доской один раз, я видела одну рубашку и кепку, он был щупленький, маленький, я даже не видела его руки. Он все это делал молча, мы только одни кричали. На опознании он был сильно обросший, опознать не смогла.

Характерная деталь: обе пострадавшие отмечают остервенение, с которым нападающий молча, не проронив ни звука, наносил им ножевые удары. Наталья К, в частности, сказала:

Я его увидела и испугалась, потому что он смотрел на меня, когда спускался с дамбы. Удары наносил молча, ничего не говорил. Когда маме наносил удары, он также молчал.

Итак, новая попытка осуществить потаенные садистские желания не удалась. А Муханкину предстояло отбыть новый срок — на этот раз шестилетний.

Глава 6

В поисках Господа Бога

Муханкин много написал и рассказало себе, и все же в его истории мы обнаруживаем странные пробелы. Так, мы почти ничего не знаем о его втором, шестилетнем сроке.

Наш «мемуарист» очень скуп на подробности, он не дает нам почти никакой информации, и о многом мы можем судить лишь на основании тех или иных косвенных свидетельств. Очевидно, в колонии с ним происходило нечто такое, о чем рассказывать не хочется.

Что именно, догадаться нетрудно. Читатель помнит, что в главе 3, комментируя «Мемуары» нашего повествователя в связи с его первым, семилетним сроком, мы выделили место, в котором он со значительными подробностями описывает поведение находящихся в зоне пассивных гомосексуалистов. Не зная вообще ничего о том, как развивалась жизнь Муханкина в зоне, мы и то не могли бы пройти мимо данного эпизода, настолько авторская интонация выдает в нем лишь слегка замаскированную скрытую боль, не стершуюся даже по прошествии значительного времени. Впрочем, нет необходимости гадать, потому что в материалах следствия мы обнаруживаем такое признание:

Когда я находился в местах лишения свободы, меня с применением физического насилия изнасиловали, совершили со мной половой акт через задний проход и делали это регулярно до освобождения т. е. до марта 1986 года. Лично я никакого удовольствия от актов мужеложства в отношении меня не получал. Я лично не совершал ни с кем актов мужеложства.

(Из протокола допроса от 26 августа 1988 г.)

Общеизвестно, что тот, кто был «опущен», то есть изнасилован, превращен в пассивную жертву сексуальных домогательств уголовников, никогда не освободится в зоне от последствий этого факта: к «петухах», или «пидорам», отношение всегда однозначное и крайне презрительное, а информация о неформальном статусе зэков удивительно оперативно циркулирует по каналам связи зоны, и здесь о каждом известно все. Тот, кого «опустили», никогда уже не будет оставлен в покое, сколь ко бы времени он ни находился в заключении и какие бы усилия ни пытался предпринять.

Жестоко? Конечно. Но зверские сексуальные нравы зоны лишь в гипертрофированном виде представляют общую жестокость и озверение нашего социума. Почему должен гуманно относиться к «петуху» урка с 15-летним стажем, если социологические опросы свидетельствуют о крайне нетерпимом отношении к сексуальным меньшинствам и наших более благополучных, разгуливающих на свободе сограждан.

Хотя Муханкин и не описал в своих «Мемуарах» «петушиное» житье-бытье, кое-что он все-таки рассказал о нем и Яндиеву, и психологам, работавшим с ним во время следствия, и корреспондентам различных периодических изданий, посещавшим его в тюрьме уже после суда. Из его рассказов можно понять, что спал он, отгороженный специальной «петушиной ширмой», что ему сделали соответствующую «наколку» (татуировку), выдали ложку с дыркой. Если верить Владимиру, он постоянно сопротивлялся сексуальному насилию, однажды будто бы чуть не заколол «бугра» (бригадира), обозвавшего его «петухом». Однако в конечном счете он притерпелся к своей судьбе, заручившись покровительством одного из «авторитетов», и стал его постоянным любовником. В одной из бесед Муханкин даже утверждал, будто перед самым своим освобождением в свою очередь «опустил» молодого зэка. Последнее, скорее всего, результат того, что рассказчика несколько занесло и ему захотелось показать, какой он «крутой парень». Впрочем, не исключено, что он мог и фантазировать в заключении на эту тему, беря таким образом реванш за переносимое насилие.

По-видимому, в течение всего второго срока призрак сексуального насилия витал над Муханкиным. И более стабильная личность могла бы быть травмирована такой ситуацией. К тому же насилие, как известно, порождает насилие, и нетрудно представить, что аз свои постоянные унижения он мстил в тех головокружительных фантазиях, которые по-прежнему оставались основной отдушиной для бушевавших в нем страстей.

Одно обстоятельство благоприятствовало, как нам известно, фантазированию. Как и все изгои в местах лишения свободы, Муханкин, естественно, как мы помним, занимался уборкой туалетов. В его распоряжении оказался небольшой закуток, где хранились веники, метлы, тряпки и прочий инвентарь. А закуток этот примыкал к женскому туалету. Муханкин имел обыкновение, когда обстоятельства позволяли, запираться там. Он устраивался на полу, прильнув глазом к небольшому отверстию, просверленному им в стенной перегородке, и, предаваясь мастурбации, подглядывал за женщинами, посещавшими соседнюю кабинку. Иной раз это длилось часами, и можно легко домыслить, что рисовалось его воображению в такие моменты.

Впрочем, всем этим не исчерпывался опыт пребывания Муханкина в колонии. Кое-что мы узнаем об этом из сочиненных им текстов, причем не только прозаических, но и стихотворных. В тетради, где собраны почти все написанные Владимиром стихотворения (их там 41), есть несколько, отражающих те настроения, что владели им в момент освобождения.

Так, в стихотворении «Я не Пушкин, не Есенин…» он признается в том, что сочинение стихов стало одним из самых излюбленных его занятий в годы заключения:

Моих стихов в преступном мире,

Как льда и снега на Памире.

Они хранятся в их тетрадях,

Они живут, другим не гадя.

Я не рукой пишу, а сердцем.

Пишу я для себя и всех.

И в назидание, как перцем,

В стихах я прижигаю грех.

Да! Яне Пушкин, не Есенин,

Таких вершин я не достиг.

Я вечный зэк по кличке «Ленин»,

Который многое постиг.

Родившийся в столь чтимый прежде день, 2 апреля, «вечный зэк по кличке «Ленин», Владимир Муханкин стремится передать в своих стихах то настроение восторга, которое, по-видимому, охватило его после освобождення.

Показательно в этом отношении стихотворение» Это вольный мой день второй», датированное 10 августа 1994 года:

Я вчера свой отбыл срок,

От надзора уйти смог

Где хочу, там хожу, стою,

Что хочу, то и ем, пью.

Сегодня я встал чуть свет,

У залива встречал рассвет,

Умывался донской водой,

Это вольный мой день второй.

В 22 я не лягу спать,

В 6 утра я могу не вставать,

И работы нет никакой —

По душе мне режим такой.

А сейчас гулять в город иду,

Но сначала в пивбар зайду,

Пиво с рыбкой буду есть, пить,

Начинаю, как все, жить.

Обут, одет я во все модное,

Настроение у меня бодрое,

Можно женщин красивых любить,

Эх, хорошо здесь на воле жить.

Возвращаться в большой мир было, впрочем, очень и очень нелегко:

В колонии я получил развод от жены. Меня стало время от времени накрывать, и странности появились в поведении. Я стал конченной тварью. И вот я отсидел срок наказания в шесть лет от звонка до звонка. Освобождаться было жутковато. Неизвестно, что меня ждало впереди. В стране произошли громадные перемены. К новой жизни я не приспособлен, с деньгами новыми не знаком и не знал, что такое «новое мышление», демократия, работодатели, безработица и т. д. и т. п.

Конечно, мы понимаем, что Муханкин постоянно подыскивает себе оправдания и ему хочется нас растрогать. Нам также ясно, что никакие трудности, связанные с переходом от тоталитаризма к демократии, не оправдывают совершенных им зверств. И все же учтем, что, с точки зрения человека, выключенного волей обстоятельств из привычных рамок бытия и вновь вернувшегося в российский социум, мир действительно неузнаваемо изменился с 1988 по 1994 год.

Незадолго до освобождения я стал ходить на встречи к верующим разных сект: адвентистам, баптистам и пятидесятникам. Шестилетний срок наказания на строгом режиме сказался по-своему на всем и на психике особенно. Верующие приходили каждые выходные дни и приобретали новые души для своих сект. В конце концов, решил остаться после освобождения в секте адвентистов седьмого дня, вёл переписку с ними. Матери написал, что остаюсь жить, городе Шахты.

Почему Муханкина потянуло к протестантам, не понятно. Даже его «Мемуары», как заметит читатель, не до конца проясняют этот вопрос. Попробуем же высказать в этой связи кое-какие собственные предположения.

Прежде всего нельзя отметать и искренние побуждения. Адвентисты и баптисты с их просветленной и активной верой в христианские идеалы могли привлечь, показаться оплотом чистоты, нравственности, добропорядочности. Общение с ними, знающими, похоже, как и во имя чего жить, обещало, возможно, избавление от внутренних терзаний и мучающих изо дня в день мерзких помыслов. Быть может, желание раствориться в их среде, стать одним из приобщенных, отодвинуло временно все остальные. Но эти допустимые альтруистические мотивы могли сочетаться и с прагматикой. Члены общин обещали помощь и поддержку. А разве не ценно это для человека, не знающего, куда податься, не имеющего пристанища и не очень ориентирующегося в новых зыбких реалиях радикально изменившейся действительности?

Впрочем, следует с осторожностью относиться ко всему тому, что нам известно о нескольких месяцах, которые отделяют освобождение Муханкина из колонии от первого из совершенных им чудовищных преступлений. Авторы этой книги не располагают практически ника кой объективной информацией, позволяющей подтвердить или опровергнуть те или иные конкретные его утверждения, и наш повествователь, в силу свойственного ему природного, интуитивного чутья, тоже улавливает и учитывает эти трудности. Вот почему при чтении его записок, выдержки из которых вошли в главы 6 и 7 настоящей книги, присутствует ощущение, что мы знакомимся с чем-то вроде романного повествования, жанровые свойства которого видоизменяются у нас на глазах. У людей, фигурирующих здесь, имеются, вероятно, реальные прототипы, но фантазия автора постоянно уносит его далеко-далеко от подлинных фактов, принося их в жертву чисто писательским установкам. Попытка повествователя обрести веру и душевное успокоение, её провал и связанное с ним разочарование — вот в чем суть её идейного содержания.

Встречал меня на свободе верующий брат Василий, адвентист, который жил недалеко от колонии. Август месяц, еще не осень, красивая природа, люди ярко одетые, все куда-то спешат, снуют какие-то озабоченные, в ларьке во все окна журналы сексуальные с голыми парнями и девушками, которые между ног себе суют протезы в виде членов. В газетах описывают, как сосать, лизать, пихать в зад, мазохизм, лесбиянство, гомосексуализм. Море адресов: кто-то кого-то хочет, ищет, тут же продают иконы, крестики и всякую духовную, религиозную литературу разномастную. Православие разоблачает сектную общинную закордонную жизнь и направление их в Россию, а секты разоблачают православие и их блуждание во тьме и т. д. Открытая продажа садистских, сексуальных, маньячных и т. п. книг и брошюр, газет и журналов и даже книжек для детей по детскому сексу. Какой-то СПИД загулял по России и масса всякой заразы. В политике сам чёрт голову сломит. На рынках и в магазинах бешеные цены.

Мы прогулялись с Василием по городу, и я попросил его быстрей пойти домой. Мне, говорю, страшно, я не смогу так жить.»Ну, — говорю, — Василий, нужно мне жизнь заново начинать и, как дитю, делать первые шаги по этой новой жизни. А сначала нужно мне съездить в Волгодонск с родителями повидаться».

Вечером я уже был в Волгодонске. Вышел из автобуса, огляделся: все вроде бы знакомо вокруг, и все какое-то чужое, настораживающее, не внушающее доверия. Частники тянут за рукав и предлагают, куда угодно отвезти, кто-то предлагает на ночь девицу любого возраста за много рублей или немного долларов. Кто-то презервативы заграничные недорого навязывает, не хочешь это — бери жвачки, поролоновые испражнения, блевотину, влагалище с подогревом или сосущую женскую голову. В переходе проститутки и гомики предлагают себя недорого, и возрастом мал-мала меньше. Пока шёл домой, рассматривая новых людей, забегаловки, магазины и т. д., пару раз останавливали неизвестно кто — то ли милиция с казаками, то ли омоновцы с солдатами, все в защитной форме с пятнами, справку разглядывали об освобождении, разных угроз наговорил Напугать решили волка мясом. Но все равно неприятно.

За обзорным знакомством с некоторыми гримасами новой российской жизни последовали визит в Волгодонск к матери и первая во взрослой жизни нашего повествователя встреча с родным отцом.

Встречали меня дома застольем, в доме гости были. Пить я спиртного не стал даже за встречу, поблагодарил за внимание родственников, но зато ел всего в волю. Немного погостил у матери и уехал обратно к верующим в Шахты. Перед тем, как убыть в Шахты, мы с матерью на пару дней съездили в колхоз, где я родился; там живет матери мать, моя бабушка. А я в колонии незадолго до освобождения писал письмо родному отцу, который живет в том же колхозе и с которым я не общался 34 года. Отец был не против встретиться со мной, и жена его тоже не возражала. В письмах я описывал свою жизнь и детство, да и сам он немного знал, как мне жилось: частые перемены жительства по земле русской, срывы с места на место и перемены отцов. К учебе у меня было отбито всякое желание, школьной программы я не знал, меня, соответственно, били как собаку дома и требовали хороших оценок, а где знаний взять, если с переездами громадное упущение? И стал я убегать из дома, воровать, бродяжничать, но меня ловили, били. Школа готовила документы, чтобы изолировать меня от общества, и упекли меня, в конце концов, в спецшколу для малолетних преступников, где я пробыл до 16 с лишним лет. Потом тюрьма, колония. А что отцу родному? Он, когда я родился, уже создал новую семью, а я остался незаконнорожденным на дедовской, матери отца, фамилии.

Мать свою жизнь налаживала, а я чужим папам нужен не был, ну а в молодые годы… молодые увлечены были только друг-другом, а я на каком-то там заднем плане был.

Встреча с отцом была, можно сказать, нормальной. Хорошо встретили. Самое удивительное — это эпизод сих собакой, которая во двор, кроме хозяев, никого не впускала и была сильно злая. Яне знал этого и зашёл в отцовский двор как в свой. Увидев меня, собака вскочила, потом попятилась назад и заныла, как дите. Из-под ступенек крыльца торчала её голова, челюсти вздрагивали, а из глаз текли крупные слезы. Она не сводила с меня глаз. И когда я постучал в дверь, собака аж взвизгнула. Вышел из дома отец, особых представлений не было, мы друг друга узнали, обнялись, и отец пригласил меня в дом. В доме, на кухне хлопотала его жена, мы поприветствовали друг друга и заговорили. Отец и его жена спохватились, как я смог зайти во двор, — ведь собака злющая, могла бы разорвать меня, покусать. А я им сказал, что собака спряталась от меня под крыльцо и плачет. Когда вышли на улицу, то все убедились, что это так и есть. Собака кинулась к нам ласкаться, а мне руку лизала и обнюхивала. И тут же кто-то проходил мимо двора, собака кинулась на забор, показывая всю свою грозность и ярость, рыча и лая, пока человек не исчез за домами.

Странная и загадочная история о плачущей собаке, умилившейся виду Владимира, настраивает нас на мистический лад. Почему из глаз её текли крупные слезы? Не потому ли, хочет внушить нам повествователь, что животное интуитивно почувствовало те страшные испытания, что выпали на долю блудного сына, вернувшегося домой спустя 34 года? Быть может, она смогла лучше понять Муханкина, чем все те истовые приверженцы христианской веры, что взялись подробно излагать ему суть исповедуемой ими религиозной доктрины.

Приехав в Шахты, я пришёл к брату Василию. Мы поговорили о Боге, о вероисповеданиях, о церкви Божией, о молитвах в течение всех суток, когда и как нужно молиться и что можно в молитвах просить у Господа. В день субботний вся его семья и я с утра поехали в их адвентистский дом молитвы. Там уже было много народа. Все были набожными, простенькими, сверхспокойные голоса, у всех в руках Библии и песенники. Женщины без каких-либо украшений, не накрашены, все естественные. Обращение родственное — брат такой-то или сестра такая-то. Брат брату должен давать целование и также сестра сестре, но брат с сестрой целованием не приветствуются, разве что устно или рукопожатием. Все сестры в платках или косынках, чтобы ангелы могли отличать мужчин от женщин. Мужчины и женщины в собрании занимают места отдельно друг от друга дети отдельно. Много в общине молодежи. Некоторых верующих я знал, и они меня знали по собраниям в колонии. Слышно было, как рядом говорили обо мне, что вот еще одна овца пришла в дом, стадо свое, была потеряна и нашлась, и хвалили в молитве краткой Господа Бога за находку.

Потом началось служение первой части и потом второй — после небольшого перерыва. Много рассказывалось и об Иисусе Христе, огрехе, апостолах и силе Дьявола, Сатаны, Люцифера — эти три одно и тоже. По завершении служения все запели один из псалмов, и корзина пожертвований для церковных нужд ходила по рукам, в которую каждый прихожанин добровольные пожертвования денежные клал. Как мне заранее объяснили, это пожертвование Богу, и каждый должен дать, сколько совесть позволяет, но желательно больше, и Господь воздаст тебе щедростью своей.

Деньги у меня были, достал не глядя несколько бумажек — не знаю, на какую сумму, — и положил в корзину на кучу других денег. После собрания члены церкви (братья) решали отдельно какие-то вопросы, приближенные к церкви, а новенькие входа в братский совет не имели. Нужно было быть членом церкви. Со мной отдельно беседовали разные братья по их должностям и обязанностям. Я открыто им рассказывало себе и о своей жизни. Все советовали больше молиться и просить Господа, чтобы он избавлял меня от сетей дьявола и его силы зла и тьмы. «Дьявол ходит, как рыкающий зверь, ища, кого поглотить, убить, обмануть, опутать своими сетями. А ты еще слабая овца, и сила тьмы и зла сатанинская теперь будет тебя как никогда преследовать, ходить по пятам и при удобных случаях, ошибках, нужде и т. д. будет тебя направлять на дорогу тьмы, неверия. Но Люцифер — это падший ангел, второй был после Бога, и может принимать вид ангела света, и тогда будет трудно тебе разобраться в истине. Нои сам Господь Бог может испытывать страданиями, муками, лишениями всевозможными, бедствиями свою овцу. Но он этим лишь испытывает, но не искушает. Как можно меньше общайся с мирскими вдень субботний, и не делай в этот день никаких дел, ешь чистую пищу, как сказано в Библии, и не ешь нечистую, например, сало, ну и т. д., не пей даже «пепси-колы», чай, кофе и прочее. Запомни, что врагами твоими могут быть домашние твои. Великий за тобой грех, что ты был женат и теперь разведен. Это от дьявола. Среди наших сестер, даже если станешь членом церкви, жену не ищи, это бесполезно. Ищи по себе из бывших грешниц, и если они тоже станут членами церкви. Вот ты смотришь на женщин, и если с вожделением, то это страшный грех, это сатана в тебе сидит и толкает тебя на прелюбодеяние. Ты еще не вырвался из рабства греха, это дьявол в тебе говорит и тобой руководит, поэтому неустанно молись, и читай Библию, и опять молись, и он отойдет.

Ты всю жизнь был на службе у дьявола, и просто так он тебя не отпустит. Власть и сила сатаны велика, он тебя будет мучить, бросит в лишения и страдания, будет строить тебе разные козни и будет тебе открывать широкую дорогу к легкой жизни, даст тебе все прелести мирской жизни, только бы удержать тебя злом греха сладостного в своей власти, но это дорога в ад, в преисподнюю, огненную геенну. А Божья дорога узка и терниста, она ведет к Господу в рай. И выбирать тебе одну из двух дорог нужно сейчас, не откладывая назавтра. Завтра может уже и не быть. В любой момент может быть второе пришествие Иисуса Христа, который придёт судить мир, и мы, верующие, верим и ждем второго пришествия и всегда к нему готовы. Если нет у тебя Библии, а у нас сейчас в продаже тоже нет Библий, то покупай Новый Завет с псалтырем и другую нашу литературу, читай и вникай в наше учение, заучивай наизусть многие стихи из «Благой вести», учи наши духовные песни, стихи, молись и проси Господа, чтобы открывал тебе смысл Писания, и с каждым разом ты будешь больше и больше познавать Бога. Но главное — это то, что у тебя должна быть вера в Священное Писание и наше учение. В миру день седьмой воскресенье, у нас день седьмой Суббота, и четвертая заповедь из «Десятизакония» это подтверждает и утверждает. Не пропускай собраний, молись, вникай, учись и не будь многословны. Знай, что ты великий и наипервейший грешник, потому что Библия говорит о тебе и всех: все согрешили и лишены слова божьего, и нет ни одного праведного, все до одного негодны»

«А как же, — говорю, — мне жить начинать, если прописываться надо идти к мирским, работу у мирских просить, жилье тоже где-то в Шахтах искать надо». «Если веришь в нашего Господа и будешь молиться и просить его о своих нуждах, то Господь все усмотрит и все приведет в порядок. Господь всех нас любит, но дает каждому свое и то, что ему угодно, а не нам. Не ищи себе богатства на земле, а ищи на небе. И благ здесь и правды не ищи: правды не найдешь нигде на земле, правда у Бога на небесах». «Ну вот, — говорю, — а ваши направили сюда служителем нового пастыря молодого, ему купили шикарный дом с подворьем и все в доме и хозяйстве необходимое, автомашину заграничную, зарплату хорошую от пожертвований; мне сейчас тоже помощь необходима, чтобы на ноги твердо стать, и поддержка от церкви нужна. Я же и остался здесь, чтобы быть и жить среди вас, креститься и стать полноправным членом церкви, служить Господу доброй совестью и навсегда позабыть свое прошлое». «На все, брат, воля Господа, и не нам о том говорить, кому и что Господь дает или позволяет, и судить о делах Всевышнего мы не можем, не судите и не судимы будете — этом твоему вопросу, так как высоко ты взял. Это зависть, корысть, это от дьявола, он толкает тебя на пагубные мысли, желания, чувства, На вопрос о пастыре нашем отвечать негоже, это грех, через тебя говорит дьявол, расставляя свои сети, и я могу в них попасть. Ты молись, брат, верь, молись и читай, и дано тебе будет, и уразумит тебя Господь и все даст тебе, если тебе веры будет хоть с горчичное зерно».

Трудно сказать, было ли в Муханкине это «горчичное зерно» веры. Быть может, только опытный богослов сумеет объяснить, можно ли допускать существование веры у серийного убийцы и маньяка и насколько она, вера эта, совместима с его страшными деяниями. С точки зрения рационального сознания, такое совместить вроде бы невозможно. Но в причудливом восприятии Муханкина вера, апелляция к Богу и немыслимая, извращенная жестокость действительно весьма причудливым образом сочетаются. Отвлечемся на мгновение от «Мемуаров» и обратимся к его стихотворению с вызывающее странным названием «Я не отомстил своим врагам». Акому же тогда мстил он, убивая и мучая своих жертв? В этом стихотворении позиция автора заведомо противоречива, но, как и страницы, посвященные идеям адвентистов, оно примечательно серьезностью трактовки темы ответственности перед Творцом:

Я не отомстил своим врагам,

Потому что Бог сказал: «Воздам».

И во мне есть и порок, и блуд,

Все пойдем на Страшный Божий суд.

Все пойдем: убийцы, подлецы,

И вожди, продажные певцы,

Даже те, кто в муках на крестах

Умирает с верой во Христа.

Я не отомстил своим врагам,

Потому что Бог сказал: «Не дам.

Мне отмщенье, я воздам

И огнем очищу весь ваш срам».

Господи, зачем Ты допустил,

Чтобы людей невинных я убил.

Не хотел и все же убивал —

Ты же видел, как я потом страдал.

Да, скорее, Господи, прийди.

Сбился я с тернистого пути,

Стал убийцей, Господи, прости,

И меня Ты первого суди.

Я не отомстил своим врагам,

Потому что Ты сказал: «Воздам».

Но убийства все же допустил,

И убитых Ты не воскресил.

Адвентисты, в изображении Муханкина, предстают, однако, менее строгими и критичными к себе, чем он сам.

О многом говорил я в первый день посещения церкви адвентистов. До следующего дня меня пригласила к себе дочь бывшего пастыря. Дома я познакомился с её мужем и сыном. Окинул взглядом их усадьбу, строения и внутри дома обстановку. Я понял, что живут они во все времена в полном достатке. Стол был накрыт шикарно, правда, сала не было, но чай, кофе и другие напитки, пожалуйста. Я спросил у Татьяны, а как же это понимать: ведь мне говорили о чистой и нечистой пище и напитках и книжку показывали, которая тому же учит, а тут — на тебе: ешь и пей, сколько хочешь. «Ты знаешь, Володя, я сильно верующая женщина, но я раскрепощенная, ты еще увидишь».

Так богоискательский роман начинает неожиданно перерастать и трансформироваться в роман любовный, вопреки, казалось бы, законам избранного жанра. Муханкин как тенденциозный писатель решает при этом несколько различных задач. Во-первых, он резко снижает возможные наши оценки российских протестантов, у которых, как свидетельствует предлагаемый им текст, слова расходятся с делом. Благонамеренные и добропорядочные на словах, они склонны к блуду и ничем не ограниченной сексуальности. Именно это расхождение между реальностью и идеалом станет в конечном счете причиной его разочарования в них. Во-вторых, он предлагает нам оценить его в роли неутомимого и не знающего поражений любовника. В-третьих, некая особая сила, исходящая будто бы от нашего героя, свидетельствует о том, что он породнен с Сатаной.»Нет, ты не дьявол, ты хуже», — вырывается из уст попадающей под его влияние жены одного из братьев во Христе, и мы остаемся заинтригованные тем, что кто-то, оказывается, может быть даже хуже дьявола. Наконец, Муханкин решает здесь и некоторые чисто литературные задачи. Но об этом чуть позже.

Вечером у сестры Татьяны собралось несколько человек верующих для домашнего служения, в основном женщины. Допоздна читали Библию, молились, пели духовные песни, читали стихи. Когда все разошлись, мы еще раз с сестрой Таней помолились, поели и опять помолились, и пошли смотреть телевизор, её сын и муж Жора легли спать, а мы заговорили о медучилище, где учился её сын, о массаже. А я ей говорю, что я массажист тоже неплохой, хоть и не учился, но кое-что могу, в зоне не одного на ноги поднял. Таня загорелась желанием, чтобы я ей показал, на что способен, а я говорю: «Но по вере я ведь не могу видеть раздетую женщину, а на одетой я ничего, показать не смогу, да и муж в спальне спит. А вдруг он неправильно поймет?» — «Ты не знаешь моего мужа, у меня муж золото». — «Ну тогда раздевайся и ложись, и желательно полностью. Я делаю нетрадиционно, с головы до ног, мне нужно видеть, на чем я работаю».

Через полчаса массажа Таня почувствовала себя юной девицей, перышком в воздухе, а женщина она не худая. «Да, — говорит, силен, не каждому дано, рука легкая, ты бесподобен и слишком сдержан, это настораживает, ты опасен, но все равно прелесть».

На другой день после проповеди меня забрал к себе домой дьякон, брат Яша; я его знал тоже давно, еще когда он приходил проповедовать в колонию. С Яшей мы допоздна разговаривали о жизни и праведности Иисуса Христа, о его безгрешной земной жизни, данной примером нам, людям, о смерти Христа и Его Воскресении из мертвых в третий день. Своими словами Яша на мои вопросы многочисленные не отвечал, говорил стихами из Библии, цитируя или вычитывая оттуда. Яша обещал мне помочь с работой, пропиской, если найду где-нибудь жилье.

Семья у Яши была большая: он, жена и четверо детей. Жизнь у него тоже была безбедная. Земля, парники зимние, летние, постройки, куры, громадный дом, и все что надо имелось в доме по последнему крику моды. Его жена Тоня была русская красавица, чистюля, отличная хозяйка, мать для своих детей, жена для мужа, кулинар и повар отменный, повремени одета со вкусом, не очень высокого роста, как раз пара Яше.

На другой день меня из церкви забрала к себе Нина, еще одна дочь старого пастыря, и мы допоздна в родительском доме, где жили её отец, брат Леонид, и мать, проговорили на набожные темы. Меня учили, давали советы, приводили примеры разные из Нового и Ветхого Заветов, молились, пели, читали о Боге, Сыне и Духе Святом. А когда родители Нины уже спали, она рассказала мне о своей семейной жизни, о муже, который дома с сыном остался, а она сегодня у родителей, с больной мамой. Попросила меня о себе рассказать. Я рассказал о себе и своей жизни. Нина была потрясена, как можно было так ужасно строить жизнь, ей не верилось, что я половину её провёл за высоким забором арестантом. Она удивлялась, как хорошо я сохранился, моему вниманию и глазам, взгляд которых излучает нечто притягивающее и не отпускает, даже озноб по всему телу, организму идёт и как-то странно себя чувствуешь. «Саша не знает, почему я с тобой за руку взялась и не могла оторваться от самой церкви до дома. Такого никогда со мной не было, все как-то странно. Давай я тебе здесь постелю, а ты иди, прими ванну, там найдешь все сам».

Приняв ванну с хвоей, я вернулся в комнату и лег в свежую постель. В пастырском старинном доме было просторно и уютно. Я себя чувствовал свободно и хорошо. Нина, приняв ванну, погасила везде свет и зашла в комнату, где я блаженствовал в постели, и спросила:»Выключить свет или ты почитаешь?» А я смотрел на неё и думал: и несимпатичная, и некрасивая, сквозь ночной халат вижу её насквозь, под ним ничего нет из нижнего белья, груди как-то подрагивают, набухшие кончики их выдавливаются через халат, дыхание не ровное, в голосе дрожь, и глаза непонятно что говорят, но вижу, что рассматривают, изучают моё тело с множеством татуировок. Я посмотрел на неё снизу вверх, подчеркивая взглядом все части её тела. «Тебя смущают мои росписи?» — спросил я Нину, на что она ответила: «Нет, но тебе не было больно?» «Больно, — говорю я, — но это было много лет назад. Теперь жалею, что стал уродлив, но в этом я сам виноват. Да ты выключай свети не обращай на меня внимания, а то ночью кошмары сниться будут». — «Не думаю, что это будет так. Я хочу понять, о чем ты думаешь и что говорят твои глаза. Они сейчас говорили, я это видела». — «Милая Нина, туши свет и ложись спокойно спать».

Свет погас, но с улицы от фонарей комната освещалась неплохо, и глаза быстро привыкали к полумраку. Нина подошла и присела на край кровати, придвинулась ближе, склонилась надо мной, шепотом спросила: «Вова, кто ты есть на самом деле? Ты ведь не тот человек, за которого себя выдаешь. Я никому ничего не скажу. Ты ведь неверующий, правда? Тебе, наверное, плохо жить? Что тебе нужно? Зачем ты среди нас? Я же видела, что сестры, когда обмолвились с тобой одним-двумя предложениями, как под гипнозом были и в лице менялись. И я чувствую, что-то исходит от тебя. Ну скажи что-нибудь. Не молчи». — «Я, Нина, не человек, убили меня давно в детстве. Я полная чаша или сосуд смертоносного яда, зла и ненависти. По Библии, я порождение дьявола, я слуга его всю жизнь и раб его. Я никому из вас не причиню зла, так что живите спокойно и дышите глубже. Мне все равно, скажешь ты кому об этом разговоре или нет. И если меня начнут допекать тем, что мне вдалбливают: грешник, ад, сатана, муки в аду, — то я, действительно, могу перевоплотиться в дьявола и зарычать. Но, скорей всего, я уйду к баптистам, может там меньше лицемерия и всяких устрашений преисподней. Из-за каких-то тварей, которые до меня что-то натворили, в вашей церкви на меня смотрят с подозрением, вроде бы я у вас что-то украсть хочу».

Нина закрыла мне рот рукой и шептала: «Это не так, так нельзя говорить, ты неплохой, ты хороший, только много пострадал в жизни, но это пройдет, ты, главное, не нервничай, успокойся, все у «тебя будет хорошо, вот увидишь». Я почувствовал на своей груди прикосновение её горячих грудей через тонкий халат и левой рукой незаметно развязал стягивающий его бантик пояса. «Тебе не кажется, что уже час поздний?» — спросил я у Нины. Она спохватилась хотела встать, но я её удержал. «Скажи мне «да»». — «Зачем?» — «Потому что я не скажу тебе «прошу»». — «Странно, Володя, ты говоришь. Ну ладно, да».

Я поднял и откинул с себя одеяло и подвинулся дальше от края постели. Нина вскочила, и в это мгновение разошелся в две стороны не халат и обнажилась её нагота. Один край халата я держал в своей руке. Она опять села на кровать ко мне спиной и громким шепотом говорила, что она не может этого сделать, и закрыв лицо руками, опустив голову, шептала: «Нет, Вова, я не могу, ты меня прости. Я не могу… Этого не должно быть…. Ой, какая я дура, я не думала, что так будет, так получится. Как стыдно. Отпусти меня, Володя». — «А я тебя и не держу. Кто я такой, я тебе сказал, а теперь иди в свою комнату».

Нина быстро встала, запахнула халат и ушла в свою комнату. Я вскочил, оделся, вышел в коридор, нашёл выключатель, и когда зажег свет, то увидел перед собой Нину; смотря мне прямо в глаза, она сказала, что никуда меня до утра не отпустит, взяла меня за руку и завела обратно в комнату. Я согласился: это было уже интересней. «Хорошо, дорогая, если так, то бери и сними с меня эти вещи, и уложи меня в постель, и слово «да» остается в силе, инициатива за тобой. А теперь действуй, дщерь, гаси свет и приступай». И опять полумрак образовался в комнате. Нина меня раздевала умело, а я исполнял её команды. «Ну все, ложись, Володя, и спокойной ночи. — «Нет, дорогая, Нинэль, только после вас, тем более, что на мне и на вас еще есть одежда» — «А почему я это должна делать? Ведь ты же мужчина, а я женщина, и получается, что я сама к тебе. Ну, сам понимаешь… И как-то все нелепо, ужасно низко» — «Ты ошибаешься, Нина, это ужасно высоко и даже выше, чем ты думаешь. Я всю жизнь живу не как все, и последнее, что я тебе скажу, так это то, что я больше люблю и предпочитаю молчать и слушать и молча делать любое дело. Человек научился разговаривать, чтобы наговорить много лишнего». — «Ну ладно, я согласна. Ну а вдруг мама или папа встанут? Ты не представляешь, что будет! Я этого позора не переживу. Ау меня муж, дети, церковь. Господь же все видит. Володя, это ужасное прелюбодеяние, ты же не знаешь, как я после этого мучиться буду». — «Нина, ты меня искать будешь и радоваться любой встрече со мной». — «Это какой-то кошмар… Ты так уверен в себе. Такты можешь ошибиться и погибнуть»., — «Ну и пусть. Мне в этой жизни терять нечего, я живой труп, а не человек». — «Зачем ты так на себя наговариваешь? У тебя еще вся жизнь впереди, Володя. Опомнись! Очнись! Зачем тебе я нужна? Просто удовлетвориться и посмеяться надомной? Какой позор. Мне трудно говорить. Прости, мне страшно, Володя…» — Но я тебя не принуждаю, Нина, даже не прикасаюсь к тебе. Мы стоим друг против друга, и я тебе больше слова не скажу. На все есть твоя воля и твое желание, так что решай сама, а я посмотрю».

Я стоял, смотрел на неё и молчал.

Господи, прости меня, прости меня, но я не могу от него отойти и уйти! Я не знаю, что со мной происходит! Он притягивает меня к себе. Что мне делать, Господи? Мне так страшно! Помоги мне, Господи! Я преступница, нарушающая закон твой. Ну хоть слово скажи мне, и я уйду от него, вырвусь из сетей… Помоги мне, Господи, помоги…» — шептала в молитве Нина. Она опустилась на колени, встала, посмотрела на меня помутненными глазами, глубоко вздохнула и сказала: «Это первый и последний раз», — затем сняла с себя халат и небрежно бросила его на кресло.

А я стоял и смотрел на её обнаженное тело, и мне показалось, что Нина очень даже симпатичная женщина: и фигура ничего, груди стоят, как у молодой девицы, вот-вот прикоснется ими ко мне, и можно о соски уколоться. Она коснулась руками резинки последнего моего белья и тихо опустила его на пол. «Ложись, Володя», — прошептала она. Я лег, а сам смотрю за её действиями. Она легла рядом и начала меня ласкать своими нежными, мягкими, теплыми руками. «Мы что, таки будем лежать? Ведь у тебя же все в порядке. Не молчи, я прошу тебя. Бери меня! Я твоя! Ты же этого хотел. Не мучь меня! Делай что-нибудь. Ведь у тебя же все в порядке уже давно». «Ну ладно, — говорю я, — если женщина хочет, как тут отказаться! Но это плоть говорит, а вера и Дух Святой не позволяют мне нарушить заповедь Божью «не прелюбодействуй». Это равносильно убийству и, значит, грех ко смерти. Каждый человек есть храм Божий, а Господь говорит: «Храм божий не оскверни». Как мне быть, Нина, и где выход из положения? Молчишь? А плакать-то зачем, дорогая? Слезы ни к чему. А вот головой думать надо. На то она, голова, нам и дана. Но ты не думай обо мне плохо. Я не святой и не лицемер, я простой прах родившийся и в прах превращусь в свое время. Я грешен, живой, но труп. Я есть, и меня уже нет. Я не хочу быть как все и не буду. Я есть порождение дьявола, и я возьму и воспользуюсь твоим телом, пылающим жаром, и удовлетворю свою похоть»

И мы сплелись воедино и стали одной плотью временного совокупления. Она трепетала подо мной и всеми силами сдерживала себя, чтобы не закричать, она просила еще и еще, приплывала и тут же возбуждалась, и улетала в небеса белой птицей вечного блаженства, и опять опускалась на грешную землю. Вот и я опускаюсь со стремительной силой с громадой высоты Вселенной, и все ближе, ближе земли, я лечу, огненной кометой пробиваю панцирь земли и расплавляюсь в её сердце. «Ну, радость моя, теперь в души по комнатам потихоньку разойдемся. Как ты на это смотришь? А то, действительно, не дай Бог, то ли мама, то ли папа застукают нас на месте греха». Нина молча встала, схватила халат и неслышно убежала в душ. Через несколько минут она так же неслышно появилась в комнате и уже от своих дверей прошептала: «Нет, ты не дьявол, ты хуже», — улыбнулась виновато и пожелала спокойной ночи.

То, что мы сейчас прочитали, — это, по существу, первый развернутый эротический эпизод в муханкинском повествовании, и он демонстрирует значительный качественный рост Муханкина-писателя. До сих пор встречи с женщинами (неважно, реальными или сконструированными его воображением) воспроизводились схематично и конспективно. Вспомним: сперва появилась соседка Светлана. И что мы, в конце концов, о ней узнали? Да ничего. Только то, что сначала ей было хорошо, а потом о настала поздно приходить от подруг. И ни портрета, ни психологической характеристики, ни каких-либо деталей. Потом возникла Марина-«разведенка» с двумя детьми, которая якобы влюбилась в «мемуариста» еще маленькой девочкой. Но потом она загуляла — и все. Появление «великанши» Наташи привнесло в повествование новые ноты: во-первых, оно обрело комический характер, а во-вторых, начали фигурировать сексуальные пристрастия этой героини: тут и любовь на лоне природы во мраке ночи на берегу залива (с последующими страданиями героя-любовника от комариных укусов), и половой акт на капоте машины посреди двора, вследствие которого повествователь чуть не угодил в руки милиции.

Затем наш рассказчик начинает экспериментировать с ситуацией «любовного треугольника». О наводит знакомство с воспитательницей из детского сада Ольгой, чей муж (после разговора с ним) удобно исчезает в неизвестном направлении, к которой быстро присоединяется её подруга Тома. О Томе мы не узнаем вообще ничего, а об Ольге на самую малость больше — что у неё двое детей, на которых «не жалели денег», и что потом её «потянуло на приключения». В пользу того, что Ольга не совсем фантастический персонаж, говорит тот факт, что она фигурирует в одном из протоколов допроса Муханкина, где, в частности, говорится:

После освобождения из мест лишения свободы я стал сожительствовать с Олей. Она татарка по национальности, фамилии её не помню. Вот тогда я совершил первое свое преступление после зоны.

(Из протокола допроса от 26 августа 1988 г).

Второй «треугольник» — жена Таня и любовница-«снабженка» Света. Особой детализации, как помнит читатель, при этом нет. Известно только, что от первой проведенной с повествователем ночи Таня «была в восторге» и «порхала, как юная дева», сам же Муханкин был «к этому внимателен и благодарностями не раскидывался»; про Свету мы узнаем и того меньше — что ова будто бы машину обещала купить, диплом, достать и по службе продвинуть. Автор «Мемуаров», акцентируя борьбу, которая развернулась между женщинами из-за него, подводит читателей к мысли о собственной неотразимости и привлекательности. Но он пока избегает особо откровенных деталей.

Однако в процессе работы над текстом его установка начинает меняться прямо у нас на глазах. И причин здесь несколько. Прежде всего автор «Мемуаров» втянулся в литературное творчество и получает от него несомненное удовлетворение. Мы и так уже уловили, что Муханкин обладает природными литературными способностями, и, как всякий писатель, он наслаждается самим процессом конструирования текста. Ему хочется, чтобы текст этот становился все совершеннее и совершеннее, и упивается каждым полученным результатом. Он уже не удовлетворяется фактографическим описанием. Эпизод разрастается, становится детализированным и многоплановым. Повествователь впервые включает в него подробно разработанный диалог, и в нем, возможно, самым наглядным образом проявляется его природное художественное мастерство. Реплики звучат естественно, и обмен ими становится своего рода поединком между изверившимся, одиноким Мужчиной и чувственной, распутной и всегда готовой к совокуплению Женщиной. Воплощение мужского начала — Муханкин отстранен, спокоен и всегда ироничен, воплощение женского начала — Нина нервически возбуждена и взвинчена; Мужчина пассивен и податлив — ведь «если женщина хочет и просит, как тут отказаться», Женщина же активна и настойчива, она никогда не отпустит до утра того, с кем вознамерилась удовлетворить свою страсть. Автор не злоупотребляет образностью, но иной раз решительно вводит её, удивляя то смелым сравнением, то дерзкой метафорой. Возбудившаяся Нина «улетала в небеса белой птицей вечного блаженства», нашему же повествователю чудится, что он опускается «со стремительной силой с громадной высоты Вселенной» и «огненной кометой» пробивает «панцирь земли» и расплавляется в её сердце.

Небезынтересно, что, создавая откровенный образчик эротического текста, Муханкин интуитивно демонстрирует знание законов жанра, которое далеко не всегда встретишь у авторов-профессионалов. Так, здесь практически отсутствуют конкретные описания эротики, и повествователь ограничивается (за исключением последнего абзаца) лишь глухими намеками на неё, но диалог буквально вибрирует от распирающего его сексуально-эротического подтекста.

Пассивность Мужчины в отношениях с Женщиной, впрочем, должна восприниматься не только в контексте специфичного для повествователя мировосприятия, но и, в соответствии с его замыслом, должна работать на другую, теперь уже активно заметную в тексте задачу необходимость представить его жертвой неблагоприятных обстоятельств. Кто может винить его, пытавшегося освоить заповеди Божьи и искать дорогу к храму, что заповеди эти не соблюдаются даже сестрами во Христе, а дорога к Храму ведет прямо в болото.

Наконец, повествователь стремится из тактических соображений усилить ощущение своей сатанинской исключительности, связанное с тем, что он — «полная чаша или сосуд смертоносного яда, зла и ненависти». Муханкин настойчиво именует себя «порождением дьявола» «слугой его на всю жизнь» и «рабом его». Нине же чудится, что не только она, но и остальные «сестры»., общаясь с ним, даже в лице меняются и ведут себя так, словно они «под гипнозом». «Я есть порождение дьявола», — выкрикивает наш герой в момент начинающегося соития, и мы обязаны объективно простить его, ибо какой может быть спрос с порождения дьявола?

Впереди нас ждет еще немало изощренных эпизодов, но ни один из них, возможно, не написан с таким очевидным для избранной стилистики и жанра блеском, как любовная сцена с Ниной.

На другой день я уже был в Васином доме. Дети гуляли за двором, я слушал духовные песни, просматривал субботнее чтение на каждый день. Потом выключил магнитофон и вышел во двор. Вася где-то ездил по своим делам, а его жена Наташа занималась хозяйством и хлопотала по дому, где вечно всех дел не переделаешь. В доме брата Васи тоже пахло хорошим достатком. Дом в шесть комнат, обстановка со вкусом, в зале старинный рояль и заграничная телеаппаратура, ну и все такое. Во дворе сушилось свеже, выстиранное белье, рой пчел, ос и мух кружились над битыми плодами под грушевым деревом. Я ходил и осматривал Васино владение, огород, сад, где росли груши, яблоки, орехи, вишни и сливы. Около сливы я остановился и, сорвав несколько ягод, услышал плеск воды. Я оглянулся в сторону гаража и увидел через открытую дверь летнего душа ополаскивающуюся Наташу. Она стояла, подняв лицо вверх под распылитель воды, и масса мельчайших брызг, ударяясь о её лицо, тело, плечи, руки, груди, падала на траву, которая мелким ковром стелилась от душа до подземного водоема.

Я подошёл к душу и постучал в дверь. Наташа отпрянула в угол, закрывая груди руками, вскрикнула и за причитала что-то неразборчивое. Её трясло, как в лихорадке, на лице — выражение мольбы и ужаса. «Слушай, ты чего испугалась? Я подошёл спросить велосипед, хочу по городу поездить, работу поискать. Под лежачий камень вода не течет». — «Возьми». — «Вот и все. А ты боялась. Вечером приеду».

Всю вторую половину дня я колесил по Шахтам в поисках работы, знакомился с городом, подъезжал к колонии, где долгие годы отбывал наказание. Многие офицеры и прапорщики спрашивали, как я поживаю, скоро ждать назад или нет. В магазин к девчатам заходил, купил и дал им шоколадку. Через бесконвойников передал привет кое-кому в зону. Встретился со своей тайной женщиной, которая меня любила в зоне, носила кое-что по мелочам мне, и, конечно, была близость половых отношений в течение всего срока наказания, хотя риск был велик; но она была у меня в колонии не единственной.

Вечером я приехал к Васе и попал к ужину. После ужина дети занимались играми в своей комнате. Вася вышел во двор запереть ворота, калитку, курятник, сарай, отвязал на ночь собак. Я смотрел телевизор. Ко мне подошла Наташа и сказала, что нам нужно поговорить. — «Говори, если нужно». — «Я ничего о сегодняшнем Васе не сказала, но ты видел меня голую, ты смотрел на меня и разговаривал, как будто ничего не происходит. Когда мы приходили к вам в зону, там ты был совсем другой человек, и Вася первый обратил внимание на тебя и твои глаза. Я думала, ты верующий. Теперь я поняла, кто ты. Чтобы я ни говорила мужу, он все равно за тебя будет. Я тебя прошу, оставь наш дом в покое и Васю. А покаты здесь, то постарайся утром уходить куда-нибудь, а вечером приходить, когда Вася будет дома». — «Слушай, Наташа, ваша церковь, ты и Вася мне мозги забивали верой, своей пропагандой. Убедили остаться в вашей церкви. Мне же разобраться надо, кто чему учит, я еще не отличаю, где правильная церковь, а где нет. Вы, протестанты, разделились на тысячу христианских течении. Это же не шутка, надо же разобраться. Что вы меня все адом, сатаной, смертью пугаете? Я и сам без вас знаю, что я грешник, и кое в чем разбираюсь. Я бы сейчас ушёл из вашего дома. А куда мне пойти? Мне же некуда идти. Но я постараюсь что-нибудь придумать и у вас не задержусь».

Так расправляется Муханкин с распутной Женщиной-искусительницей, которую сейчас зовут Наташей, но которая может скрываться за многими сотнями различных личин. Она не способна понять психологию грешника, ей свойственно глумиться и издеваться над ним, но никакая напускная набожность не скроет её жестокой, развратной природы.

В своем мистико-эротическом тексте богоискатель Муханкин удивительно легко переключается из философско-религиозного пласта в эротический или бытовой. И как ни в чем не бывало начинает вдруг воспроизводить какие-то совершенно обыденные факты и обстоятельства своей жизни.

Я еще немного пожил в Васином доме. С Васей мы ездили на мотоцикле к его родителям в Каменоломни, спросили насчет жилы у них, и они согласились взять меня к себе, но без прописки в их доме. Потом я ходил в милицию узнавать насчет того, чтобы стать на учет, где-нибудь прописаться и устроиться на работу. На что мне ответили: «У тебя в направлении стоит «в Волгодонск», и таких, как ты, у нас своих валом». Я несколько дней обивал пороги разных учреждений и все без толку. Люди мне подсказывали, что работать где угодно можно и без прописки, только везде идёт сокращение, нигде не всунешься, а где и берут, там не платят, а жить на что нибудь надо. Мне ничего не оставалось делать, как идти к колонии и дожидаться мастера-учителя из зоновского ПТУ, чтобы он чем-нибудь мне помог.

Учителя звали Валерий Николаевич. Я его дождался после работы, и мы с ним сходили в одну организацию, где меня могли взять наладчиком швейного оборудования. С жильем и пропиской проблемы, а еще зона выясняла с Волгодонском, куда пропал мой военный билет. А еще нужна была какая-то справка. Мне пришлось ехать в Волгодонск и начинать поиск военного билета. В милиции его нигде не оказалось, послали в военкомат; там сказали, надо, мол, ехать в нарсуд, в архив. В архиве нарсуда его не оказалось, и меня направили в Шахты, в колонийский архив личных дел. В колонии со скандалом мне показали личное дело от листа до листа, поискали в шкафах, сейфах и не нашли. Сказали, чтобы ехал опять в Волгодонск в военкомат и решал этот вопрос там на месте. Снова я приехал в Волгодонск, отдал свои данные. Мне сказали, что будут искать и если билет у них, то мне его отдадут.

Наконец мой военный билет нашелся где-то в старых бумагах, Мне сказали, что много лет прошло, мог и затеряться. Я решил попросить родителей, чтобы у них прописаться, но не жить. Родите ли дали добро. С горем пополам я прописался в Волгодонске. Время шло, я искал работу, но везде получал отказ. Правда, предложили мне работать наемником, в рэкет, сборщиком за места. В округе Волгодонска меня тоже нигде не взяли на работу. Мне пришлось опять уехать в Шахты. Я прописался через два с лишним месяца после того, как освободился, 18 августа, и нигде не нашёл работу. Преступлений за мной еще никаких не было.

Вошедший во вкус художественного сочинительства Муханкин не может уже долго держаться нейтрального повествовательного стиля и, применяя прием ретроспекции, лихо возвращается к наполненному эротическим привкусом эпизоду искушения.

Но возвратимся назад к Васиному дому. С утра Вася уехал на работу, а я сходил в город, купил бутылку «Фанты» и пошёл домой Дети были в школе. Наташа во дворе сделала какие-то дела и начала убираться по дому. Меня она не видела, я лежал в зале на диване. По времени ей нужно было уже идти торговать на базар. В дом через веранду две входные двери: одна с веранды, а другая через столовую. Наташа закрыла входную дверь на ключ и зашла в свою комнату, оттуда раздетая — в столовую. Я встали хотел выйти во двор через другую дверь: она была закрыта. Ну, думаю, опять влип. А она занесла в столовую таз с водой и села подмываться. Поднимает голову, а я около двери стою и смотрю. Она и села в таз, вода полилась по полу, а она не двигается. Я ей говорю: «Смотри, из-под тебя вода течет, вставай. Что ты испугалась? Я уже давно в зале, вон «Фанты» купил». Наташа сидит и просит, чтобы я её не трогал. Хотел её поднять, так она крик подняла, как будто её режут. «Да ты мне триста лет не нужна! Ты посмотри на себя: у тебя вымя, как у козы, висит, и шмонька, как два блина волосатых, обвисла, и рожа, как у крысы. Как тебя только Васька трахает? Наверное, морду тебе полотенцем закрывает. Недаром, наверное, боженька тебе в место грудей женских два соска козьих прилепил. Короче, я пошёл аз вещами. Приеду, как найду жилье».

Два связанных с Наташей эпизода вводят в повествование мотив испытания и искушения и призваны выполнить в предложенном нам тексте очевидную сверхзадачу: убедить нас в том, что страстный любовник Муханкин отнюдь не готов, несмотря свои недюжинные сексуальные способности, к соитию с каждой желающей того женщиной. Что стоит ему, увидев в кабинке душа нагое женское тело и, более того, присевшую над тазиком и подмывающуюся у него на глазах бесстыдницу, отринуть её и тем самым продемонстрировать не только выдержку и самообладание, но и отсутствие какой бы то ни было исходящей от него опасности. И эта цель нашим повествователем почти достигнута. Почти, так как эффект несколько смазывают неспровоцированно грубые адресованные Наташе реплики, в очередной раз выдающие глубинную неприязнь рассказчика к женщинам.

Стал жить у брата Яши. На собрании в церкви я встретился с Васей, который мне предложил съездить с ним к сестрам по вере перекрыть им полы. На другой день с утра мы уже были на месте в поселке Аюта у тех сестер. За день мы постлали полы в квартире и уехали домой. К Васе я не пошёл, а поехал к Яше. У Яши на другой день я начал рыть яму под новый туалет, и за три дня все дело было сделано. На собрании в церкви стоял вопрос о помощи одинокой сестре: ей надо было перекрыть крышу. На другой день я, Яша, Вася и его брат Витя работали на крыше дома, и к вечеру мы закончили. Работ бесплатных выполнено много, а деньги у меня на жизнь кончались. Работу я искал, но нигде не был нужен. Нервы сдавали, но я держался.

Находясь среди адвентистов, я чувствовал, что это не то, что надо. О Боге говорилось много, но на деле все было не так, в жизни совсем по-другому. Невроз и псих одолевали все больше. Время идет, а я еще не нашёл себе ни жилья, ни работы. В гостях ведь нужно вести себя как гость, и все это временно. Впереди одна неопределённость, и не знаешь, что тебя ждет. Зато церкви ты нужен как источник дохода, а остальное вроде как дело добровольное. С каждым приходом в дом молитвы я чувствовал себя все хуже и хуже. Никому не скажешь, что у тебя кончаются деньги и ты еще кормишься от них одними пустыми обещаниями. Видишь их лицемерие, хитрость, прибеднение, наигранность и некоторый фанатизм. Уже давно я понял, что на все мои вопросы и просьбы будет один ответ: верь, молись, и Господь даст. Нужно будет терпеть и ждать. А время шло. В голове пустота. А вокруг жили люди, и у каждого на них было свое родное место, около которого он или она родились, живут и счастливы. У них есть дома или квартиры, есть постоянная работа, а главное, родина, где они умирают и рождаются, и так многие поколения. А ты среди них, как тварь, приблудившаяся неизвестно откуда, без родины и флага, без отца и матери, без стыда и совести. И являешься отбросом, который отвергает нездоровое по натуре общество.

В церкви адвентистов я чувствовал себя не на своем месте, и решил уйти в другой дом молитвы, в церковь баптистов. У баптистов я объяснил братьям, кто я и где был, в чем нуждаюсь и т. д. Меня приняла в дом одна верующая баптистка, но без прописки. Звали её сестра Зоя, и было ей лет шестьдесят на вид. Через некоторое время мы сходили к её знакомому на шахту «Южная», чтобы поговорить насчет работы. Действительно, на сварном участке меня брали, но выше еще была администрация шахты, где мне сказали, что им нужны уволенные из рядов армии, а вообще-то у них сокращение и нет рабочих мест, платить своим нечем, за бесплатно работают, по три месяца ждут зарплату, и неизвестно, что дальше будет. Сестра Зоя сказала, что это я так хотел устроиться, другие же работают там. Объяснять, что у меня биография тюрьмой подмоченная, ей было бесполезно.

В поселке Артема баптисты строили еще один дом молитвы, и пришлось принять участие в его строительстве. Потом мы работали на кирпичном заводе, выбирали половинки кирпича из отходов для нужд строительства. Денег у меня уже не было, и мне пришлось занять у верующих на билет до Волгодонска. Дома у матери и отчима опять пришлось просить денег, и, несколько дней погостив у них, я снова вернулся в Шахты к баптистам.

Время шло, осенняя погода резко менялась. От неопределённости и пустых обещаний верующих я больше в них разочаровался. Кто-то, может быть похитрее и поумнее меня, извлекал бы пользу из посещения дома молитвы и общения с верхушкой церковных служителей. Но по мне хоть и выносился на братском совете вопрос о трудоустройстве, но в дальнейшем выходили осечки и какие-то оправдания. Я становился мрачнее, злее, психичнее, менее сдержанным, им не кололи этим глаза и указывали то на неправильно сказанные слова, то на неправильное понятие о законе Божьем, что я остаюсь великим грешником, и слышались всякие устрашения адом, потусторонними муками в аду и горением в геенне огненной. И меня уже все раздражало. Раздражали и те люди в доме молитвы, которые встречались на улицах, в транспорте, очередях, на остановках и везде, где было многолюдно и немного людно. Одним жилось лучше, у них было все, и они радовались жизни и мало в чем нуждались, а я смотрел на всех и все, что вокруг происходило, на кипение современной жизни, и мне становилось все хуже. Поневоле я чувствовал себя неполноценным в этом обществе.

Так оборвались поиски Муханкиным спасения в религии. Они закончились раздражением, ожесточением, отвращением, направленным на адвентистов и баптистов. И неудивительно. Ведь такая неконформная личность, такой социопат, как Муханкин, не может ужиться ни с каким человеческим коллективом.

Читатель должен, конечно же, относиться к этой части биографии нашего героя как своего рода вставному роману. В нем есть, разумеется, крупицы правды, когда речь заходит о повседневной деятельности твердых духом, работящих и упорных членов сект. Но когда объектом его писательского интереса становится женщина, сразу видно, как стремительно переносится Муханкин в царство сексуальной фантазии.

Мы легко можем представить себе, как этот невзрачный, маленький человечек украдкой подглядывал за женами тех, кто из лучших побуждений давал ему приют под крышей своего дома, как его игра воображения наделяла сдержанных, владеющих собой, трудолюбивых «сестер» темпераментом обезумевших вакханок. Учтем при этом, что нам представлены облагороженные, романтизированные версии этих фантазий, в которых садистский элемент предельно приглажен (если не считать слабо выраженного психологического садизма, проявляющегося в настойчивом опосредованном подталкивании их героинь к действиям, несовместимым с их воззрениями), а некрофильский отсутствует вовсе.

Имея уже определённое представление о Муханкине, можно легко домыслить, как, свернувшись калачиком на кушетке в темноте приютившего его дома, он, мастурбируя, мысленно расправляется с его хозяйкой и как трудно было ему потом как ни в чем не бывало сосуществовать поблизости, никак не проявляя себя. Возможно, с ним все же происходили какие-то срывы, и именно это могло на самом деле привести к разрыву с адвентистской и баптистской общинами. Но, наверное, не раз и не два возникало у него впоследствии желание пофантазировать на тему о чистоплотных, ухоженных и домовитых адвентистских женах, и потому столь красочными и картинными стали их описания в сочиненных для Яндиева тетрадях, выдумывая которые наш автор-самоучка испытал немало разноречивых и острых чувств.

Глава 7

Герои не его романов

Читатель, добравшись до этой главы, ты уже пони маешь, в чем своеобразие нашего аномального героя-«мемуариста». Да, по чисто формальным признакам он не попадает в число наиболее результативных серийных убийц. Ему далеко до Чикатило, на чьем счету 53 убийства, или Михасевича, чьих жертв в общей сложности 38. Отстает он и от печально знаменитых американских маньяков: Джона Гейси, которого известнейший специалист ФБР Роберт Ресслер именует самым страшным убийцей нашего времени (33 жертвы), и Теда Банди (который, по всей видимости, зверски искромсал еще большее число женщин, но сколько конкретно — неизвестно, поскольку большую часть тел так и не удалось найти). Его поступки не отличались столь изощренной продуманностью, как у Чикатило, и кульминационные события его истории, как мы увидим, уложились в рамки небольшого, длившегося всего два с половиной месяца, периода.

И все же мы полагаем, что необычайность феномена Муханкина очевидна, а случай его беспрецедентен. Обладая природным даром, не получившим, правда, всестороннего развития, он сумел превратить свой страшный, чудовищный жизненный опыт в почти романное повествование. Он не только записал свои впечатления (это делали и некоторые другие до него), но, мобилизовав все свои творческие способности, создал во многом фантастический, но ярко выписанный текстовой мир, населенный множеством реальных (хотя и деформированных в угоду замыслу) и вымышленных персонажей, вся структура которого подчинена «сверхзадаче» — необходимости найти любые, в том числе и художественные, аргументы для самооправдания Сама эта попытка, конечно же, иллюзорна. Нет и не может быть такого художника, писателя, артиста, чье искусство, чье мастерство оправдывало бы преступление против личности или хотя бы искупало его. Но вместе с тем сам факт, что в процессе следствия серийный убийца вдруг начал писать и создал огромный массив содержательных разножанровых текстов, кажется заслуживающим особого интереса. Тут, похоже, налицо совершенно исключительный феномен. Ведь Муханкин-писатель состоялся только благодаря экстремальной ситуации. Не будь страшной перспективы смертной казни, не нависни над ним дамоклов меч правосудия, не окажись на его пути именно Яндиев (который всегда придерживался убеждения, что необычайно важно побудить подследственного записать свою историю, но который до сих пор не добивался столь поразительных результатов), и Муханкин мог бы пройти весь свой жизненный путь, так и не ощутив потребность реализовать свой дремлющий потенциальный дар.

Но случилось именно то, что случилось. Он начал писать. Сперва дело шло мучительно, натужно. Потом он вошёл во вкус. Его уже нельзя было остановить. Яндиеву не нужно было ни настаивать, ни торопить: рукописи посыпались как из рога изобилия. И сочинительство придало, возможно, смысл многим месяцам безумно медленно тянущейся тюремной жизни.

В одной из тетрадей муханкинских «Мемуаров» мы обнаруживаем такое небезынтересное стихотворение, датированное октябрем 1995 года:

Милая! Обнимаю тебя, как березку в весеннем лесу,

С упоением страсти, белизною твоей ослепляясь.

Распаляет меня дивность твоя, красота.

Я ложусь на тебя, как в июньскую сочную травку.

Милая! Чувства мои так нежны, упиваюсь тобой, восторгаюсь

И сливаюсь с тобой в нежной неге июньских ночей,

Наслаждаясь, летя в белоснежного облака лаву.

Милая! Вся прелестна, милее милейшей,

Как все месяцы года прекрасна! Подожди уходить,

О, останься! Да, все это грезы во сне,

Неприятно печальная сказка.

На первый взгляд, стихотворение это могло бы показаться образцом любовной лирики. Потом, приглядевшись к тексту и выудив из него слова «да, все это грезы во сне», мы имели бы формальное право заключить, что в приведенных строках присутствует отзвук какой-то особо впечатляющей эротической фантазии. Но автор делает под текстом многозначительную приписку. «Это меня больная муза посетила в момент головной боли», — и нам все становится ясно. «Больная муза» , вдохновение, посетившее узника, — то лучшее, что дано ему. Он упивается, наслаждается, распаляется теми картинами, что возникают в миг контакта. «Летя в белоснежного облака лаву», он испытывает ни с чем не сопоставимое наслаждение. Из этого состояния не хочется выходить — пусть длится непрекращающийся сон. Ах, если 6 можно было остановить мгновение!

Но Муханкин не только пишет, но и комментирует свои тексты, пытаясь определить собственный статус писателя и мемуариста. В тетради № 6 мы обнаруживаем удивительное по своей откровенности признание, которое заслуживает самого пристального интереса и внимания.

Разные люди, разные судьбы. Одним в жизни везет, другим нет. Первыми восхищаешься и завидуешь искренне им. Вторым не позавидуешь, к ним мало интереса, они мало где были и мало видели, мало о чем могут рассказать, потому что о незавидной судьбе мал и скучен рассказ и много серого цвета. Однако если внимательно читать мои тетради, то можно и меня как автора оценить по серости моего творчества и иметь обо мне определённое представление. Хотя читатели бывают разные и каждый меня представит по-своему, зацикливая свое внимание на некоторых местах моих рассказов. Как бы то ни было, а в тетради описана правда. Можно было бы о многом умолчать — тогда моя писанина, творчество так сказать, для читателя теряет имеющуюся небольшую, но цену. Писатель из меня плохой — нет таланта, и еще есть причина — моя малограмотность. И, как человек необразованный, я не имею творческого дара и не владею художественным словом. А хотелось бы оставить после себя в жизни след.

Очень жаль, что у меня нет времени описать свою жизнь подробно, да и возможности нет. У меня была и другая жизнь, о чем здесь нет даже намека. Первая, описываемая, вторая — параллельная. Эти жизни из осторожности я не пересекаю, так как это может привлечь повышенный интерес некоторых людей к моей личности и моему второму образу жизни. И все же хочу сказать, что я во втором образе жил, а в первом пытался быть как все, страдал, мучился и существовал. Вот теперь и пишу о своем существовании среди людей. И хочу, чтобы было понятно и то, что моя личность не такая, как все. Я и сейчас не желаю быть как все. С детства у меня оторвана и выбита смелость, душевная доброта, способность жить для людей и для блага людей. Я родился и был виновен в том, что я родился незаконнорожденным. В своей незавидной судьбе я считаю себя виновным. А хватит духу и мужества государству и людям, которые топтались по моей жизни и судьбе, сказать об этом и признать и себя в этом виновными? Нет! Не хватит! Среди кого же я жил тогда? С кем я рядом был? Так убейте теперь меня! На большее у вас не хватит!

Муханкин прямо и недвусмысленно заявляет о том, что по существу вторая, невидимая, параллельная жизнь развивалась у него одновременно с первой, видимой, в которой он прошёл непростой и долгий путь от изощренных фантазий до страшных кровавых попыток их реализации. Но он отчасти вводит нас в заблуждение, утверждая, что пишет в своих заметках лишь о первой жизни, той, в которой пытался быть как все. Но на самом деле его вторая жизнь, пусть и не афишируется, не излагается подробно, но все же присутствует здесь и дает о себе знать — особенно в тех частях его текста, в которых он, дистанцируясь от подлинных фактов, максимально дает волю своему воображению. Именно тогда, когда «романист» Муханкин, отойдя от чисто биографической канвы, переходит к подробно, в деталях разработанному эротическому тексту, в котором, в обличьи не знающего устали, великоопытного героя-любовника он добивается очередных побед, мы начинаем обнаруживать все новые и новые штрихи из второго, потаённого бытийного слоя. И вместе с тем именно в этих разделах проявляется, возможно, в наиболее очевидной форме специфика его весьма своеобразных литературных способностей. Муханкин-писатель, конечно же, лукавит, стремясь уверить нас в неумении овладеть искусством художественного слова. Муза творчества все-таки «распалила» его. И «с упоением страсти» он создает многомерную фантазийную картину своих донжуанских «подвигов».

Мы уже обрисовали постепенно складывавшийся в текстах нашего «мемуариста» облик женщины-искусительницы и установили, что только в эпизодах, связанных с адвентистками Ниной и Наташей, он получил детальную разработку в двух взаимоисключающих версиях. Если Наташа персонифицирует исходящую от «женской фигуры» опасность и выступает в роли изощренного провокатора, то Нина, напротив, подпадает под непреодолимое влияние «сатанинской» личности героя и не способна противостоять исходящей от него магнетической эротической силе. Эта двойственность, по-видимому, не случайна, и она не может не отражать неоднозначность тех процессов, что протекают в не описываемой прямо, но все же отчасти доступной нашему пониманию второй, скрытой жизни нашего героя.

Так или иначе, Муханкин-писатель уже нащупал тот тип эротического повествования, который доставлял ему чувственное и эстетическое удовлетворение, и в этом легко убедиться, обратившись к другим героиням его романов. Мы увидим, как от эпизода к эпизоду варьирует он ситуации, как умело избегает самоповторов, оставаясь, однако, в пределах принципиально цельной картины мира, отражающей его своеобразное мировосприятие и творческую установку.

Эти эпизоды многочисленны и подробно разработаны, но мы даем их в неусечённом виде, таком, в каком они попали к нам в форме аккуратно заполненных муханкинских тетрадей. Хотя кому-то может показаться, что вымышленные в наиболее значимой своей части любовные подвиги Муханкина уводят в сторону от сути его кровавых деяний, мы убеждены в обратном. Ведь ничто в такой степени не проясняет тайны внутреннего мира серийного убийцы, как упрятанные в нем потаенные фантазии, которые раскрываются здесь с изрядной и, вероятно, беспрецедентной полнотой. Кроме того, понять психологию серийного убийцы намного важнее, чем смаковать в деталях совершенные им преступления.

Итак, начнем и предоставим слово нашему повествователю.

Вскоре я ушёл от верующих к одной семье на поселок Красина, где жили мать Ольга М. и её дочь Марина с дочкой. С этой семьей я был знаком с сентября месяца. Как-то познакомились мы с Ольгой М. на автобусной остановке. Разговор был о религии, о верах, пришедших с Запада. Ольга М. меня пригласила к себе домой и дала адрес. Я на другой день пришёл к ней в назначенное время, и мы пообщались. Ольга М. попросила меня починить телевизор и холодильник. После того, как я «посмотрел» телевизор, он стал лучше показывать, но нужно было его давно взять и выбросить. А в холодильнике требовалось заполнить систему фреоном и запаять колбу. Ольга М. еще и еще приглашала меня к себе домой, жаловалась на женскую долю одинокую и как ей плохо без мужчины в доме. Предложила мне однажды вступить с ней в половую связь. «Уж очень ты мне понравился», — говорила она мне. А я парень-рубаха, не могу отказать хорошему человеку и, конечно же, согласился помочь её женскому горю и перебыл с ней. Ольге М. очень понравилось, и она мне сказала, что я в её доме желанный. «Если хочешь, — добавила она, — я тебя со своей дочерью познакомлю». «Если будет хорошо, то пожалуйста», — сказал я.

Через несколько дней Ольга М. познакомила меня со своей дочерью Мариной. Марина была симпатичная дама, но глупая, что было видно явно. После просмотра какого-то фильма по телевизору, Ольга М. постелила мне постель в первой комнате. На улице холодина, слышно было, как от ветра скрипели и терлись о крышу дома мокрые ветки деревьев, а в доме тепло от жарко натопленной печки, в которой время от времени потрескивали прогорающие угли.

К новому месту жительства нужно было привыкать. Семья была бедная. Я лежал и думал, как дальше жить. В эту семью тоже нужно что-то вкладывать, деньги на исходе, а ведь питаться как-то нужно. Просто так жить здесь тоже не придётся. Вдруг свет в зале, где находились Ольга М. и Марина с дочкой, потух, послышался чей-то шепот, а затем крадущиеся в мою комнату шаги. Я повернулся и увидел в полумраке комнаты рядом со своей постелью Марину. Она снимает с себя ночную рубаху и остается совершенно голой, я смотрю на неё и молчу. Марина тоже стоит перед постелью, смотрит на меня и молчит. Я понял, что нужно уступить ей часть постели, и отодвинулся к стене. Марина нырнула под одеяло и прижалась ко мне. Её рука легла мне на грудь и начала опускаться ниже и ниже. «Я тебе нравлюсь, Володя?» — «Да, пойдет». — «Мама говорит, что ты хороший. Это правда?» — «Откуда мне знать, со стороны виднее. Раз говорит мама, значит хороший». — «А почему ты в трусах?» — «А в чем я должен быть?» — «Ну сними их». — «Марина, если ты хочешь, то сними их с меня». — «А ты приподнимись». — «Приподнялся». — «Ну вот и все. А он у тебя чистый?» — «Чистый». — «А у тебя есть презерватив?» — «Зачем?» — «Я без презерватива не дам». — «Но я ведь ничего не прошу». — «А ты не хочешь меня?» — «А ты?» — «Я хочу. Мама сказала, что с тобой хорошо в постели, а ты лежишь и не гладишь меня между ног, и груди, и не целуешь меня. Ты не куришь?» — «Нет». — «А я думаю, что от тебя дымом не пахнет. От тебя одеколоном хорошо пахнет». — «Это не одеколон, дезодорант». — «А ты мне дашь попшикаться?» — «Дам». — «И духи купишь?» — «Будешь себя вести хорошо, куплю». — «Ты знаешь, в рот я не возьму, я не соска, я только туда дам и все. А где у тебе презерватив?» — «В сумке». — «А ты бы мог сразу взять и положить под подушку?» — «Зачем?» — «А ты не знал, что я с тобой спать буду?» — «Нет». — «Ну ты какой-то странный, пришёл жить к нам и не знал, что мы с тобой будем спать. Ты знаешь, он у тебя такой горячий и твердый, такой хорошенький! Ну если хочешь, то я могу один раз его поцеловать, но ты не думай, что я всем так делала. Ты — это другое дело. Давай свой презерватив. Где он?» — «В кармане боковом, в сумке, под кроватью».

Марина встала и включила свет. Её глаза смотрели на меня недоуменно: «Мамочки мои, ты зачем так разрисовался весь?» Она достала из сумки презерватив, распечатала упаковку и извлекла его оттуда. «Одевать?» — «Одевай» — «Ой, и тут на нем нарисовано! А мама видела?» — «Не знаю». — «Знаешь, давай свет не выключать». — «Смотри сама». — «У меня писочка маленькая, я тебе сейчас покажу».

Марина встала на постель и широко раздвинула ноги. Я увидел, как её розовые половые губы слегка разошлись, образовав небольшую щель, полоску, откуда выглядывал крохотный отросток клитора; кудряшки черных волос вокруг влагалища подчеркивали упругость губ и неизношенность этой прелести её молодого женского тела. Груди были высоко, по-девичьи подняты, соски напряжены. «Ну что, маленькая?» — «Маленькая». — «Красивая?» — «Да, красивая, красивая». Марина одной ногой перешагнула через меня, взяла член в руку к, направляя его себе во влагалище, начала на него садиться. Подняла голову вверх, откинулась немного назад, за спиной придерживаясь руками за мои ноги, начала двигаться быстрее и быстрее. «Вот тебе, — думаю, — дура, а как исполняет лихо». Потом она откинулась ко мне, и я перевернулся на неё. Она сдвинула ноги, захватив влагалищем весь член, и застонала. В этот момент мне показалось, что подо мной её мать Ольга, только комплекция другая. Я немного приподнялся, но Марина успевала влагалищем захватывать и отпускать мои член. Приближающийся приход заставил меня напрячься, и я входил в Марину все глубже и глубже. Обхватив её руками, я сильно прижал её к себе. Наступил момент оргазма, и я почувствовал, что внутри неё что-то треснуло и скользнуло по члену. Марина застонала, и её ногти впились мне в спину. Я обмяк, лежал на ней и не шевелился. Марина попыталась освободиться от меня и сказала: «Ты знаешь, я триппером болею». Вскочив с неё, я начал промывать над тазом член. Презерватив был порван и висел лохмотьями на члене. Помывшись и сходив в туалет, я зашёл в комнату и спросил её: «Ты почему сразу мне об этом не сказала?» А она засмеялась и говорит: «Я пошутила. Так все смешно получилось — и презерватив твой порвался, и налил ты в меня поллитра своей жидкости. А вдруг я забеременею?» Я говорю: «Ладно, Марина, давай ложиться слать».

Утром я проснулся, открыл глаза и стал вспоминать ночное приключение. Марина тоже проснулась и смотрела на меня, руками лаская моё тело. В комнате было светло. Окна открыты. Ольга М. хлопотала у печки. Пахло разгорающимися хвойными поленьями, слышен был их треск в печи. Я загляделся на шикарные распущенные волосы Марины. И вдруг увидел, что недалеко от корешков волос у Марины во многих местах давно высохшие личинки вшей и посев их в волосах был велик. «У тебя что, вши что ли?» — «Да, были, но теперь нету, можешь не бояться». У меня сразу зачесалась голова, и стало как-то не по себе. Ну в тюрьме еще простительно, но на воле откуда? И тем более у молодой девушки? В этот же день я поговорил с Мариной и из разговора узнал, что её нигде не берут на работу и безработная она уже два года; живут они на материнскую зарплату (а работает она уборщицей в школе) и алименты за дочь пяти лет.

По степени разработанности этот эротический эпизод превосходит те, которые посвящены Нине и Наташе. В нем гораздо подробнее выписаны интимные детали, ласки и сам половой акт, хотя диалог сохраняет ту же установку. Неразговорчивый флегматичный герой-любовник снисходителен к неослабевающему напору, исходящему от сексуально активной женщины.

Впрочем, здесь обнаруживается кое-какая специфика, которую невозможно не заметить. Прежде всего рассказчик имеет дело с двумя женщинами — матерью и дочерью. Интересно, что мать обозначена самим Муханкиным как «Ольга М.». То, что её фамилия заменена инициалом, возможно, не случайно. Другие женщины фигурируют в тетрадях только под именами, и лишь немногие (по-видимому, те, которые реально соприкасались с ним) имеют фамилии. Для Ольги М. сделано показательное исключение. То, что инициал именно «М.», то есть совпадает с фамилией самого автора — вполне можно расценивать как еще одно свидетельство его специфического интереса к собственной матери. Отметим, однако, что рассказчик почему-то не предлагает нам развернутого описания своей сексуальной близости с Ольгой М., сосредоточиваясь на сексе с её дочерью. Тем не менее в диалоге фигурируют упоминания о матери: Марина ссылается на то, что мама назвала Владимира хорошим, и это следует, по её словам, расценивать как заслуживающую внимания рекомендацию. Её также почему-то интересует, видела ли мать татуировки на его члене. В момент совокупления Владимиру кажется, что под ним не Марина, а её мать Ольга М., хотя у этой женщины совсем другая комплекция. Это утверждение оставлено без комментариев, хотя контекстуально сходство с матерью воспринимается как положительный штрих. Материнское присутствие почти незримо, но постоянно: то оно дает о себе знать в форме шепота, доносящегося из соседней комнаты, то сама Ольга М. появляется в комнате рано утром и начинает хлопотать у печки. Можно предположить, что секс с дочерью для повествователя не самоценен — он своего рода отзвук интимной близости с матерью.

Обратим внимание и на то, что образ Марины на протяжении эпизода претерпевает определённую эволюцию. Вначале он выступает как бы со знаком плюс: Марина характеризуется как «симпатичная дама», пусть и глупая. Описание её половых органов деперсонализировано, но чувствуется заинтересованный интерес рассказчика; к тому же она «исполняет лихо». Однако финал эпизода предстает нарочито сниженным: презерватив с треском лопается, Марина неудачно шутит на тему о венерическом заболевании, а гниды, обнаруживающиеся в её «шикарных» волосах при свете дня, окончательно разрушают едва не сложившуюся ауру привлекательности и создают шоковый эффект. Так, возможно, вопреки воле автора, — фантазия о сексе с женщиной (несмотря на её близость «материнской фигуре») завершается на неприязненной ноте, и мы чувствуем прорывающееся скрытое отвращение повествователя. Как мы увидим, в дальнейшем Муханкин пару раз вернется в своих «Мемуарах» к Ольге М. и её дочери, но уже без интимных деталей и не маскируя испытываемого отвращения.

Любопытно также и то, что как писатель-Муханкин добивается в этом эпизоде ощутимого эффекта неожиданности, так как его эстетически непривлекательная развязка весьма контрастна по отношению к предшествующему отрезку текста.

Еще более подробно развернута история волгодонской подруги Муханкина Жени.

Иногда я ездил в Волгодонск в гости к матери, тем более, что в Волгодонске была женщина, которая меня принимала всегда, в любое время дня и ночи, когда я приезжал. Фактически я и не жил у матери. Бывало, приеду, пару часов побуду, поговорю и уезжаю к своей даме. Так и проводил время отдыха. Её звали Женя, у неё было двое детей: 18 лет сыну и 12 дочке. Еще когда я находился в колонии, она приезжала к мужу на короткое свидание. И выпало так, что мы попали на свидание в одно и то же время. Ко мне приезжала мать тогда. А Женя в то время как раз расписалась в колонии с одним зэком, Владимиром В. Потом она приезжала в колонию с верующими. Там, на встрече, я с ней еще раз увиделся. После освобождения я приезжал в Волгодонск. В субботний день я пошёл в ДК Курчатова на собрание верующих-адвентистов, и после собрания она подошла ко мне. Мы с ней посидели, поговорили о её муже, который еще находился в колонии. Она хотела услышать что-нибудь о нем хорошее, а я сказал, что для меня он никто и зовут его никак. Предупредил её, что ока обожжется об него не раз. Не зная человека, вышла за него замуж, и где нашла — в зоне! «Мало тебе на свободе мужчин хороших». — «Ты знаешь, Вова, он мне такие письма писал хорошие, и я поверила ему. Приедет после освобождения — встречу, как положено, а там посмотрю, кто он и что за человек. Мне кажется, он неплохой». — «Да, все мы неплохие, когда спим зубами к стенке. А вообще-то вас, женщин, не понять. Вы же в основном с одной извилиной в голове, обычно хотите одного, делаете же совсем другое, а получается и вовсе третье, что ни на одну голову не натянешь».

После собрания Женя позвала меня с собой в Цимлянск к верующей сестре Любе, которая лежала в больнице. Посетив Любу, мы с Женей поехали в Цимлянске в Красноярскую к другой сестре, Вале, которая пригласила нас на ужин.

В Волгодонск мы вернулись поздно вечером, и я проводил Женю с её детьми домой. У подъезда дома она постояла немного и пригласила к себе в гости. Мы поднялись в квартиру, и она мне показала свое жилье. В глаза невольно бросались уют, чистота, порядок. Детвора улеглась спать, а мы еще долго сидели и разговаривали с Женей. Потом она встала, и её лицо исказилось от боли в спине. Она завела руки за спину и стала массировать в области поясницы. «Я перенесла травму позвоночника, — сказала она, — и теперь она дает о себе знать. Ходила на массаж в поликлинику и без толку, только деньги сдерут и все, а все же сейчас так дорого. Куда ни кинься — за все плати. За один укол от пяти тысяч дерут, вот и экономлю на своем здоровье. Детвору тоже не с кем оставить. Светка везде за мной, как хвостик, а стоит оставить их одних с Сашкой в доме, как тот начинает обижать её. Хотя бы быстрей в армию его забрали, пока не влез куда-нибудь. А там, куда хочет, пусть летит и ищет свое счастье в жизни». И опять Женино лицо скривилось от боли в пояснице. «Слушай, Женя, если хочешь, я тебя на ночь разомну, слегка встряхну. Я в массаже кое-что могу, в Шахтах Тане 3. делал — и хорошо; она говорит, что у меня рука легкая. Правда, надо раздеться, но если болеешь, то какой там стыд». «Давай попробуем, — согласилась она, — может легче станет, а то чувствую, всю ночь дергать и ныть будет». Она раздвинула одну часть кресла-кровати и вышла из комнаты. «Халат тоже нужно снять, мне не видно под ним тела, да и не удобно через него массировать». — «Ну а ты наощупь». — «Слушай, мы же взрослые люди. Что я женщин не видел что ли? Или, может, ты думаешь, что я трону тебя?» — «Нет, я не думаю этого. Но как-то… чужой… А я раздетая перед тобою буду лежать…» — «А как же вы в больнице раздеваетесь, в гинекологии?» — «Ну, там же больница». — «Ну и представь, что я тоже сейчас врач и только врач и ничего более. А твое здоровье должно быть выше, чем предрассудки, внутри тебя говорящие и стеснением выражающиеся. Снимай халат, я отвернусь». — «Ты знаешь, я думала, ты меня так разомнешь, я тебя провожу и лягу спать, и под халат ничего не поддела. Я сейчас пойду подденусь». — «Да не надо ничего надевать-поддевать, я что смотреть пришёл на твои прелести? Ну отвернусь».

Она сняла халат и легла на кровать, поджав с боков в локтях руки, прикрывая свои груди. Вся напряглась, и, когда я коснулся её спины, она вздрогнула. Разогрев ей спину до попы, перебрав и оттянув межпозвоночные части, слегка постучав, определив больное место, сделав вытяжку межпозвоночных тканей, где могло быть защемление, прошёлся по основным мышцам спины, подушечками пальцев помассировал, разгоняя и нагнетая в область боли кровь, и свёл все на нежные, успокоительные движения до невидимых касаний. «И все? — спросила она. «Да, этого хватит». — «Ой, а можно еще?» — «Нет, а то завтра тело будет болеть». — «А ты нежно сделай на шее, плечах, ногах, руках, а то там, где ты делал, чувствую моё тело, а остальное, как не мое». — «Если хочешь, то давай, сделаю, но мне придётся тебя переворачивать на бок, на спину, и оголятся твои прелести, а мне придётся и их касаться». — «Ну и что ж, ты же врач у меня сейчас, а врачу виднее, что и как лучше делать». — «Хорошо, тогда терпи».

И я полностью сделал ей — с головы до кончиков пальцев — нежный простой массаж, специально задерживаясь на эрогенных местах, не обходя и самые интимные. Я прекрасно видел, как она временами закрывала глаза, учащенно дышала и вздрагивала, автоматически крепко сжимая свои маленькие кулачки. Когда я закончил массаж, она еще некоторое время лежала неподвижно, потом открыла глаза, улыбнулась виновато, встала с кровати, надела халат и в знак благодарности поцеловала меня в щеку. «Да, это не поликлиника, там так не сделают. А ты — молодец, ловко у тебя получается. Как будто внутри меня побывал. Так хорошо и приятно было. Вот бы каждый день так. А ты что завтра делаешь, Володя?» — «Не знаю. Может, что на даче отчиму придётся помогать. Он говорил, что песок привезут. Нужно будет помочь раскидать его по огороду «Слушай, спроси у матери, может, ей нужны помидоры-сливки, синенькие, огурцы, болгарский перец. Я дам ей, сколько надо будет, пусть на зиму закрутит». — «Спрошу. А что за это нужно?» — «Да брось ты, ничего не нужно. Я уже понакрутила всего, а теперь с огородов вожу и продаю на базаре». — «А где?» — «В «Заре». Сейчас новые порядки: день работаешь, а вечером имеешь право взять, сколько чего унесешь». — «А сколько платят там?» — «Да ничего не платят, ограничиваются тем, что дают взять, сколько унесешь. Так ты завтра придешь?» — «Постараюсь». — «Если хочешь, я могу тебя познакомить с кем-нибудь из своих подруг незамужних». — «Зачем?» — «Ой, ну ты как маленький! Сам знаешь! Может, с кем сойдешься да жить будешь. Жена тебя не приветила?» — «Приветила». — «А она что, уже не живет с тем чуркой?» — «Он сбежал от неё, когда я освободился или до освобождения». — «А сына видел?» — «Нет. Он в профилактории ростовском». — «Почему там? Он болеет?» — «Да, что-то каких-то борющихся телец мало». — «Может, еще сойдешься с ней? Все-таки дите твое там. Любишь её?» — «Нет». — «Но любил же когда-то?» — «Нет». — «Ничего не понимаю. А как же вы жили без любви?» — «Нормально жили». — «Если хочешь, можешь у меня остаться, а утром съездишь домой, сделаешь, что там надо, а вечером придешь ко мне». — «Да нет, я пойду. Все было сегодня хорошо, много впечатлений, нового». — «Ну смотри сам, а то можешь остаться, места хватит». — «Спасибо, Женя. Спокойной ночи. Дай мне свою ручку, я её поцелую и пойду».

Она подала свою теплую, нежную, чувствовалось, что натруженную ручку, и я её поцеловал в ладошку. Она сказала мне: «Спасибо. Я завтра тебя жду». Она открыла входную дверь, я уже был обут и поправлял ногой коврик у раздевалки. Потом вышел из коридора к лифту. Она стояла в дверях, перебирая и теребя руками кончик халата у воротничка, как будто там ей что-то мешало и было пришито не так, как надо. Я вошёл в открывшийся лифт, она подошла к дверцам, посмотрела на меня и что-то еще хотела сказать, но дверцы лифта закрылись, и он пошёл вниз.

В отличие от Ольги М. и её дочери, Женя, по-видимому, фигурировала в какой-то мере в жизни Муханкина. Во всяком случае, она входила в число тех относительно немногочисленных женщин, чьи реальные фамилии упомянуты в оригинале его «Мемуаров», хотя это, конечно же, не может служить основанием для того, чтобы с большим доверием воспринимать связанные с ней в муханкинских текстах конкретные факты. В Жене также прослеживаются признаки «материнской фигуры». Хотя её возраст не конкретизирован, наличие двух детей, в том числе 18-летнего сына, позволяет предположить, что она старше Владимира и ей не менее 40 лет.

При первом своем появлении Женя кажется во многом воплощением фантазии Владимира на тему о доброй, тихой, нежной, податливой женщине-матери. Она религиозна и наивна, эта наивность обусловливает её брак с заключенным Владимиром В., которого она полюбила за его письма. В её квартире господствуют чистота и порядок. Тихая, работящая, она лишних денег не имеет и траты свои считает.

Отметим, что в данном эпизоде Муханкин-повествователь вновь, как и в случае с адвентисткой сестрой Таней, концентрируется на теме массажа. Мы помним, что Таня нашла его в качестве массажиста «бесподобным», но «опасным». Характер исходящей от Муханкина-массажиста опасности не очевиден, хотя и подчеркивалось, что он работает руками «нетрадиционно», «с головы до ног». Назойливое фантазирование о массируемом женском теле нас не удивит, поскольку может рассматриваться как своего рода метафорическая подмена других, более агрессивных манипуляций с пассивным, податливым женским телом, тем более, что рассказчик обрабатывает его долго, методично и целенаправленно, «не обходя и эрогенные зоны», в том числе и «самые интимные». Вполне возможно, что фантазия на тему массажа могла неоднократно повторяться у Муханкина в годы заключения, но она должна была иметь какое-то патологическое продолжение, которое сознательно держащийся избранных рамок «мемуарист» всякий раз отсекает, дабы не раскрыть нам тайн из второго, параллельного слоя своего существования.

Муханкин, вопреки своему обыкновению, не выдает всего, связанного с Женей, сразу, как он поступает в подавляющем большинстве случаев. История взаимоотношений с ней разрастается до масштабов подробно разработанной сюжетной линии и претерпевает определённые изменения. У нас еще будет возможность их проследить.

Но наш повествователь не спешит вводить новую встречу с тихой, нежной, покладистой, работящей женщиной, и, хотя он не разъясняет своих мотивов, но, скорее всего, интуитивно и бессознательно исходит из чисто писательских соображений. Авторская интуиция подсказывает ему целесообразность небольшого «антракта» между двумя любовными сценами. Пусть читатель испытывает определённое нетерпение — ничего, подождет. С тем большим удовольствием дорвется он до поджидающей его «клубнички». Пока же логично от идиллической картины уютного, вылизанного чистоплотной и хозяйственной женщиной дома перейти к характеристике своего неуютного, неупорядоченного и бездомного существования.

Неосознанный (а может, отчасти и осознанный?) расчет прост: мы, несомненно, будем терпимее к нашему своеобразному повествователю и герою, если поймем, в какой мере он одинок и сам себе предоставлен, заброшен в этом жестоком мире, где он уже давно — и в раннем детстве в семье, и в спецшколе, и в исправительно-трудовых колониях — понял, что «все дозволено», затем, вопреки этой формуле, попытался найти дорогу к Богу и, не найдя, вновь остался один на один со всеми тяготами бытия, на разломе общества, стремительно сдвигающегося от «развитого социализма» по направлению к чему-то иному — непонятному, пугающему и непостижимому.

Я вышел из троллейбуса около торгового центра. Хотелось пройти по улице Энтузиастов пешком к дому, где жила Женя. Как разросся этот город, шёл и думал я. А ведь когда-то здесь была степь. В семидесятые годы я не мог даже представить, что сейчас буду идти там, где когда-то пацанами мы вылавливали сусликов, гоняли по оврагам на мотоциклах, ходили сюда из города за тюльпанами. Все это я немного застал, хотя строительство в Волгодонске Нового города и «Атоммаша» начало разрастаться еще до того, как я приехал сюда. И вот я иду по Новому городу и рассматриваю его многочисленные строения многоэтажных домов. Магазин, кафе, кинотеатр «Комсомолец», ресторан — один, другой, третий, и вокруг них иномарки. И живет же кто-то, позавидовал я. Это ж какие нужно деньги, чтоб иметь такие машины и сидеть в ресторанах, выбрасывая в их прожорливые рты бешеные деньги. Да, жизнь с каждым моим выходом на свободу заметно меняется, время не стоит на месте. А я угождаю за решетку нищим и нищим выхожу оттуда. Большая половина жизни уже прожита и как? Пустота, бессмысленность, потеря лет. Сам виноват во всем, что было, сам свою жизнь загубил. Вот подойду к первому встречному и спрошу, нужен я ему или нет. «Девушка, девушка!» Да уже вечер, испугалась, конечно, вон как отпрыгнула в сторону и побежала. «Здравствуйте, женщины, вы так прекрасно выглядите в этот тихий вечер. Можно мне вам задать один вопрос?» Женщины остановились, переглянулись, одна, видать, более разговорчивая, внимательно смотрит на меня. «Можно. А что за вопрос?» — «Я вам нужен?» — «В каком смысле?» — «Ну вот, допустим, меня долго не было среди общества, а вы, допустим, общество в нашем государстве, и вот я к вам приезжаю оттуда, где я был — а не было меня много лет, — и вот мы друг перед другом, и я спрашиваю: «Я вам нужен?» — «А где же ты был?» — спрашивает, улыбаясь, другая. — «Ну, допустим, в тюрьме». Они переглянулись, и первая, и вторая приняли настороженный вид, что стало заметно по их лицам. «Ты что опять туда захотел? Пойдем, Люба. Видишь, как глазами бесстыжими уставился? Не успеют выйти, как опять за свое! Знаю я, чего он хочет. Я сейчас милицию позову — сразу будешь нужен кому-то!» — уже вдогонку мне кричала первая, говорливая. Вот тебе и спросил! Так и вляпаться в неприятности ни с того ни с сего можно, потом не выпутаешься.

Да, люди остаются людьми во всей своей красе — добрые, ласковые, любимые и любящие, и в то же время они самые коварные, жестокие. Если всех раздеть наголо и собрать всех в кучу в глубокой яме, они будут, как черви, грызуны, шевелиться, переплетаться и пожирать друг друга, как бешеные крысы, издавая при этом противные, ужасные звуки своими окровавленными ртами страшных и беспощадных существ, в коих теряется высшее, человеческое, разумное, сострадающее и понимающее и остается лишь неживотный и не человечески инстинкт, что не поддается ни одному разумному объяснению. И красивая голубая планета Земля не в состоянии избавиться от высших существ, которые её кромсают, заражают, грызут её тело, впились, как клещи, и сосут, глубоко запустив в неё свои хоботы, жала, впуская в её недра слюну несворачиваемости. И она уже не в силах сопротивляться, лишь изредка подергивая и тряся частями своего изуродованного тела.

Финал этого рассуждения, как обнаружит внимательный читатель, логически не вытекает из его начала. Ибо от констатации своей ненужности — ни двум случайно встреченным на улице женщинам, ни кому бы то ни было вообще — автор переходит к впечатляющей мизантропической картине, где все человечество представлено как клубок безумных копошащихся гадов и беспощадных кровожадных грызунов. Вся степень ненависти и презрения к окружающим, характерная для нашего мемуариста, заметна здесь, в этом впечатляющем и, скажем прямо, не без блеска написанном месте.

Коль скоро ты песчинка в абсурдном мире, которую злые и непостижимые силы швыряют взад-вперед, а тебе не на кого опереться, и ты убежден в царящем вокруг безумии, можно ли искать утешения и покоя в какой-нибудь тихой обители? Муханкин подводит нас к мысли, что нет, и приглашает взглянуть на мир его глазами. И если мы позволим себе солидаризироваться с ним, то куда терпимее отнесемся ко многим последующим его поступкам.

Подошёл я к подъезду Жениного дома, и разные мысли полезли в голову. Может, повернуться и уехать домой, спросил я себя и, не найдя ответа, вошёл в подъезд, поднялся на четвертый этаж и подошёл к квартире 24, где жила Женя, нажал на кнопку звонка. Открылась дверь. Женя стояла, улыбаясь, глядя на меня: «Здравствуй!» — «Здравствуй!» — «А почему не заходишь?» Я вошёл в квартиру, и она закрыла дверь. «Ты разувайся и проходи в комнату, а я на кухне сейчас приготовлю что-нибудь поесть. Ты голоден?» — «Нет». — «Ну все равно… А я недавно приехала от Вали из Цимлы. Сашку и Светланку там оставила с их детьми на день и ночь, послезавтра заберу. Там я шлепки купила, сегодня ты обуй их. Мне кажется, по твоей ноге будут». — «Да, ты угадала, по моей ноге, размеру. Ты что, для меня их взяла?» На кухне молчание. Я прошёл на кухню, где Женя накрывала на стол. — «Может, чем помочь?» — «Да ты присаживайся, я сама. Дома что делал сегодня?» — «Отдыхал, музыку слушал, в городе гулял, к матери в «Химик» ездил». — «А ты спрашивал, что я тебе вчера говорила?» — «Да». — «Ну и что?» — «Вообще-то мать говорит, зима спросит, где летом были». — «Наверное, ты ей обо мне сказал?» — «Да. Она тебя помнит, когда на свидание приезжали». — «Она знает, что ты сюда поехал?» — «Да, я ей сказал». — «А если ты сегодня домой не приедешь ночевать, что будет?» — «А где же я буду?» — «Например, у меня останешься до завтра». — «Да ничего не будет. Ну поволнуется и поймет, где я остался». — «Стол готов. Мой руки и присаживайся сюда, к центру стола, а я сбоку, к стеночке». Она достала из холодильника бутылку «Цимлянского игристого» и поставила на центр стола. Фужеры уже стояли и ждали, когда их наполнят. «Открывай, пока не нагрелось». — «Я не знаю и что-то многого еще не пойму из жизни верующих в Шахтах. Мне в общине говорили, что спиртное нельзя вообще». — «Слушай, Володя, ты видишь, сала на столе нет и всего такого. Это о чистом и нечистом в Библии сказано, что Иисус Христос первое чудо сделал и воду в вино превратил, а также не брезговал есть и пить с грешниками и мытарями. Ты же читал об этом?» — «Да». — «Вставай, помолимся, и разливай».

Мы помолились, поблагодарили Господа за то, что дает пищу на каждый день и что на этом столе пусть будут всегда обилие еды, и попросили благословить эту квартиру, стол с едой и друг друга. Я взял бутылку, открыл её, осторожно спуская газ, и разлил содержимое по фужерам. «За что выпьем, Володя?» — «За то, чтобы я на свободе больше прожил и чтобы Господь Бог мне помогал в этом, а то я всю жизнь в сетях дьявольских, словно раб его».

В комнате негромко играл магнитофон; был включен ночной светильник, от которого разливался блестками по всей комнате свет; от его абажура комната, казалось, была погружена в перламутровые радуги.

«А ты можешь потанцевать?» — «Могу, — ответил я. — От шейка и твиста до брейк-данса, а когда в детстве с цыганами в таборе был, и чечетку выбивал, и на пузе исполнял среди дороги, в пыли, танец живота. Я и сейчас могу показать молодым и рэп, и секс-танец». — «Где ж ты научился?» — «В зоне телевизор смотрел. В зимнее время на проверке чечетку так и выбиваешь». — «Тебе, наверное, зона снится? Забудь её, ты уже дома». — «Это, Женя, не забывается. Вся моя жизнь с детства там прошла, и это не радует. Зло добром лечится, а там добра нет». — «Выходит, что зло порождает только зло». — «Но ты не бойся». — «А я и не боюсь. В тебе не видно злости и испорченности, нет грубости. Наоборот, я заметила, что ты внимательный, неглупый и в общем хороший парень. И Валентина о тебе хорошо отозвалась. Даже не верится, что ты в тюрьме был. Давай потанцуем, а то я уже и забыла, когда в последний раз танцевала».

Она взяла меня за руку, и мы очутились посреди комнаты. Я нежно обнял её за талию и слегка прижал к себе. И мы, медленно переступая с ноги на ногу, заводя ногу за ногу в повороте танца, стали перемещаться по комнате. Её руки лежали у меня на плечах, щека её касалась моей щеки. Вдруг она остановилась и шепотом, как будто нас кто-то мог услышать, спросила у меня: «Тебе в костюме не жарко?» — «Терпимо». — «Я тебе сейчас дам вешалку, раздевайся и будь как дома».

Она полезла рыться в шифоньере и достала в упаковке спортивные штаны, прикинула ко мне: «Вот, надень. Новые, сестра из Мичуринска прислала Сашке, а он уже вон какой вырос, они ему малы. Думала продать, да все некогда было вспомнить о них. Вот и понадобились. Я тоже пойду переоденусь».

Она что-то взяла из вещей и ушла в ванную комнату. Через некоторое время Женя появилась в ярком цветастом халате длиной до пола, вплотную облегающем её симпатичное женское тело, фигуру, сам переход от талии до бедер. А ниже он расходился сложным покроем до пола, и казалось, что она не идет, а плывет по воздуху и ветер слегка шевелит нижнюю часть халата. Волосы были влажные, расчесаны в одну сторону, она их придерживала левой рукой, а в правой держала электрофен. Смотрел я на неё, как будто впервые увидел что-то необыкновенное, а может, оно в тот момент так и было. «Я душ оставила включенным. Вода, как в раю. Сходи, смой грехи этого дня прошедшего. Там увидишь и найдешь, где какое полотенце. Зеленая щетка там лежит в упаковке — это твоя». — «Понял, разберусь».

Я стоял под душем и думал, что будет дальше. Да, она знает, что делает и заранее продуманно ведет меня к постели. А вдруг ошибаюсь? Ладно, по ходу пьесы видно будет, а пока все идёт как по маслу, лучше не бывает. Представляю, что было бы, если б сейчас её муж раньше времени освободился и застал эту картину. Так же кто-то думал, лежа в постели и у моей жены, наверное. Что теперь думать об этом! Мы разведены и друг другу чужие люди. Сын растет, а я его столько лет не видел. Интересно, какой он сейчас. Ну и жизнь у меня, противно вспомнить, подумать — сплошное небо в клеточку, и витками колючая проволока. Сейчас увидит мои наколки. Эх, молодость, дурость! Теперь не смыть их, не вывести. И об этом тоже поздно жалеть. Какой есть, такой и есть, уже ничего не поделаешь. Правильно говорят: локоть близко, а не укусишь. Вот стою в чистенькой ванне под душем, блаженствую, а надолго ли хватит этого рая? Угожу опять за решетку или нет? Может, правду старые арестанты говорили: стоит раз попасть в тюрьму, и все, дальше масть катит автоматом, и редко кто выбирается из засосавшего его дерьма. Поживем — увидим, как говорится. А пока все замечательно идет. Сучка не захочет — кобель не вскочит. Ну ладно, нужно выходить, она, наверное, заждалась.

Я вошёл в комнату. Тихая, легкая музыка наполняла её. Вижу небольшие изменения. Одна постель готова принять две персоны, на двоих и постелено. На столике перед постелью лежала кружевная салфетка, а на ней стояла ваза на тонкой хрустальной ножке, в ней — с верхом яблоки красные, белые. На чайном блюдце ломтики порезанного апельсина, а по разные стороны от блюдца на маленьких мягких салфетках стояли два фужера с шампанским. Вдруг сзади я услышал шепот, рядом, почти вплотную прислонившись ко мне, одними пальчиками толкая меня вперед себя, Женя. Она шептала: «Проходи смелее, ты сейчас дома и ни о чем постороннем не думай. Только ты здесь и я». Женя подала мне фужер с шампанским и сама взяла второй фужер. «Давай выпьем за нас, потому что мы здесь, потому что мы есть, за здоровье друг друга и за счастье, просто за счастье». Мы понемногу отпили шампанского. «Вовочка, поцелуй меня нежно и долго».

Она прижалась ко мне всем своим существом и сомкнула свои ручки у меня за спиной, подняв лицо и закрыв глаза. Губы её были нежные и влажные, я прикоснулся к ним своими губами и почувствовал, как они желают моих губ. Мои губы поманили её, а кончик языка стал интенсивно их ласкать в своем хаосе движений. Руки опытно развязали бантик её халатика и нырнули под него, прошлись вокруг плеч, и халат, слегка касаясь её рук, которые опустились для того, чтобы быстрее от него избавиться, плавно соскользнул на пол. Мои руки подхватили её, и я положил её на приготовленное ложе. Освободившись от своих одежд, я коснулся её своим телом. Входи в меня, целуй, ласкай, я хочу тебя, я вся твоя и только твоя!» Её ноги приподнялись и разошлись широко в разные стороны, её рука коснулась моего члена, пальчики пробежались вверх-вниз по нему и направили его во влажную промежность. Мои губы целовали её губы, лицо, шею, груди, а наши органы сливались воедино и разливались большими морями, глубокими и чистыми, теплыми и нежно горячими. И вдруг разошлись моря, и вновь сомкнулись, и стали одним горячим, успокоились волны и наступила тишина.

Любовный эпизод с Женей написан в иной стилистике, чем сцена с Мариной, дочерью Ольги М. В данном случае рассказчик романтизирует происходящее. Физиологии меньше, романтики больше, и некий неземной отсвет падает на посвященные Жене страницы. Автор не дает четкой хронологии, но мы понимаем, что все это приходится на то же самое время, что и встречи с сестрой Таней, Ниной и другими персонажами из протестантской среды. «Мемуарист» намекает на то, что мы не должны слишком сурово судить его: как ни мила и симпатична Женя, но разве живет она сама по заповедям, которые формально чтит? Не грешит ли она, мужнина жена, отдаваясь нашему герою, как отдавалась кому-то другому его собственная жена, когда он находился за решеткой? Происходящее представлено как пьеса, которую главный герой наблюдает отстраненно — порой как исполнитель, порой как зритель, уютно расположившийся в партере. Пьеса, конечно, трогательная, душещипательная, персонажам можно иной раз сопереживать, но самый длинный спектакль когда-нибудь, но закончится. И что тогда?

Все было хорошо, но это все было не мое, а чужое, только временное. Своего ничего нет. И нет еще своей дороги. Просто живу между небом и землей. Еще пока не свободен, не запятнан, не замаран. Деньги пока есть, значит, еще живу. Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Так мне пока неплохо. Первые дни, недели на свободе проходят нормально. Подозрение вызывает общество, в которое я попал. А может, действительно среди них мне будет хорошо? Ну, Бог не Яшка, видит, кому тяжко. Отойти от них никогда не поздно будет. А пока нужно среди них быть, жить и вникать в их учение-направление. Может быть, смогу со временем заработать доверие, уважение, а оно с неба не падает.

Однажды кто-то из верующих братьев передал мне письмо из Волгодонска от Жени, в котором она сообщала, как горячо любит меня, и о своем небольшом горе. Освободился её муж, приехал к ней, она его приняла, встретила, а через несколько дней он обокрал её и уехал в Ростов. Просила меня приехать. Вскоре мы опять были вместе.

Но может ли быть с кем-то вместе Муханкин? Ивой раз он почти всерьез утверждает, что да. Он подробно рассуждает о детях своих реальных и воображаемых женщин, считает суммы, которые можно выделять на «семейный бюджет», но, словно забывая о собственных выкладках, тут же вводит все новых и новых персонажей в свой эротический эпос.

Итак, соотнесем факты, и тогда увидим, что у нашего героя, если верить ему на слово, действительно образовался целый гарем. Ольга М. и её дочь Марина в поселке Красина в Шахтах, Женя и еще две женщины в Волгодонске — постоянные его подруги, между которыми он делит свое время, а в придачу ко всему то та, то другая случайная встреча привносит дополнительное разнообразие в относительно устоявшийся порядок вещей. При том, что рассказчик хочет убедить нас в своей сексуальной состоятельности, он, похоже, заодно выдает характерное для его внутреннего мира сосуществование разнотипных эротических фантазий, чередование которых придает дополнительную остроту испытываемым им ощущениям.

Но были еще причины, по которым мне нужно было время от времен бывать в Волгодонске. Там меня ждали еще две женщины. Одна из них работала в продуктовом магазине, а другая — на почте. И так получилось однажды, что и не хотел, но в один из дачных дней пришлось познакомиться с Таней, которая работала на почте. Мы тогда с отчимом раскидывали по огороду песок на даче. На соседней даче копались на своем огороде соседка с мужем. Потом её муж уехал в город, и она осталась одна. Отчим заговорил о чем-то с ней, когда она вырвала какой-то большой куст и несла его выбрасывать за пределы участка. «Хочешь посмотреть репу?» — спросит у меня отчим. «Хочу», — ответил я. «А вон пойди, глянь, соседка целый куст выбросила». Я подошёл к выброшенному кусту и увидел множество клубней. «Если хочешь, попробуй». Опять подошла соседка с другим кустом и бросила его рядом с первым. «Сын ваш?» — спросила она у отчима. «Да, старший». — «А я почему-то думала, что у вас один. Этого я впервые вижу». Тут я вступил в разговор; «Вот в гости приехал к родителям, помогаю». — «Правильно, огород кормит, все же свое, и покупать не надо. А вы что, репы не видели? — «Нет». — «Вот те на. А откуда же вы приехали? В отпуск, наверное?» — «Да, вроде как в отпуск. Из Шахт я». — «Ясно, уголь. Шахтер что ли? Семья, наверное, есть там?» — «Когда-то была семья, а сейчас холостяк». — «Сколько девок ходит вокруг, еще найдете свою половину. И дети есть, наверное?» — «Да, есть. Сын». — «Родители разбегаются, а дети страдают. Вас еще, молодых, можно понять, а мы со своим тоже на грани развода. Ну, не обидно, уже дети больные, сына женили, а дочь еще не собирается замуж, умыться дальше хочет. С ума люди сходят, сходятся, расходятся… Да и жизнь сейчас видите какая настала». — «Да, не мед, уж это я заметил. Хотя с виду, как в Америке». — «В Шахтах как там, лучше жизнь, чем у нас в Волгодонске?» — «Везде хорошо, где нас нет. А я смотрю, вы такая сильная, ловкая, работа так и спорится у вас в руках, лопатой умело орудуете и не отдыхаете. Столько в вас энергии и темперамента, что на десятерых хватит». — «Я на почте работаю, а там бумаги и все. В эту землю всю энергию и темперамент свои и вкладываю. Вы же, мужики, нынче слабые пошли. Мой вой, видели, копнулся чуть в земле, папиросу в зубы и ушёл домой пиво цедить. К ночи не на что будет смотреть, и так каждый день. Нет на вас ни надежды, ни опоры. Все самим, бабам приходится делать и на себя надеяться. Ну ничего, было бы здоровье, а остальное будет». — «Женщины тоже разные бывают. Ну да ладно… Я хотел спросить у вас… На почте можно конвертов с российской маркой купить?» — «Конечно, можно. А что, надо вам?» — «Надо штук двадцать и открыток больших, двойных. Хочу в одно место заказное письмо послать». — «Я около «Юности» работаю, приходите завтра».

На другой день я пришёл к ней на почту, хотя с утра уже купил конвертов, книгу открыток, тетрадей и отправил заказное письмо в колонию неплохому знакомому зэку, Лёньке Пискову в 11-й отряд, из которого я когда-то сам освобождался. Она сидела у окошка за стеклом и, наклонив голову, перебирала какие-то бумаги. Я постучал в окошко, и, когда она подняла голову и увидела меня, я произнес: «Приветствую вас, женщина-труженица», — и просунул в окошко букетик цветов. Она улыбнулась, поздоровалась и приняла цветы, поблагодарив меня за внимание, оказанное ей. «То, что нужно было мне, я уже на своей почте у дома взял, а к вам пришёл показать, что не все мужчины одинаковы». — «Я сейчас выйду, подождите меня на улице».

Она вышла из здания, легко спустилась по ступенькам и сказала, что ей нужно поговорить со мной, и предложила пройтись на аллею к лавочкам. «Я не знаю, как вас зовут». — «Владимир». — «А я Таня». — «И все?» — «А что еще может быть?» — «Тогда все, понял, перейдем на ты. О чем мы будем говорить?» — «Правда, не знаю, с чего начать. Ну ладно, ты не можешь прийти сюда после шести?» — «Если нужно, приду». Было видно, что Таня волнуется. «Вчера мой муж напился, кидался на меня. Дочка не дала тронуть меня. А сегодня с утра опять был скандал. Угрожал, обзывал, как хотел, я сказала ему, что подала на развод, и ушла на работу». — «Ну а я здесь при чем? Что от меня требуется?» — «Ты бы не смог меня проводить домой?» — «Так, теперь ясно. В семейные дела я не хочу лезть, но такую симпатичную женщину, как ты, Таня, грех не проводить. Проблем нет, в шесть я здесь».

Я проводил её до почты; она легко порхнула вверх по ступенькам и скрылась за дверью. Шёл я по главной улице города от Тани и думал: «Все неприятности с этого начинаются. А если её муж где-то поджидать будет, то будет беда. Ну ничего, уже согласие дал, назад ходу нет. Вдруг что — отвертка в кармане. Пырну его в руку или ногу, если кинется, пяткой в лоб, и будет готов. А Таня, несмотря на свои годы, ничего — большегрудая, пышнозадая и неполная. Сколько ей лет? Наверное, лет сорок шесть. Н-да, разница большая, я сынок перед ней, но ведь Пугачева с Киркоровым тоже ого-го с разницей в годах и счастливы на весь мир. Не может того быть, чтоб такая, как Таня, крест между ног положила. Уж на меня, молодого, соблазниться повод дам, вниманием и обходительностью не обделю, и сама полезет: баба есть баба».

Жарко сегодня. Зашёл в магазин. За прилавком стоит высокая темноволосая продавщица — накрахмаленный белый халат в области живота, видать, свеже выпачкан о продукты-копчености. Спрашиваю: «Как насчет попить?» — «Вот все перед тобой, плати и налью. Или с собой надо?» — «А мы вроде бы и не знакомы с вами, а уже на ты». — «Ну платите вы и пейте. Или берите». — «Ну и ну, такая прелестная женщина, симпатичная, красивая… Не идёт вам грубость, не к лицу. Я бы вас на руках носил, если бы вы были моей женой».

Женщина сверху вниз оценила меня взглядом и рассмеялась: «Надорвешься, милый. Ты, наверное, перегрелся на солнышке». — «А ты, милая, напои меня из холодильничка, и я остыну. Честное слово, холодненькой хочется «пепси» или «фанты», пожалуйста, если можно». — «Минеральная есть. Открыть?» — «Открывай быстрее. И за то спасибо». — «Ну рассмешил! Ты всегда такой или когда пить хочешь?» — «Ну как я могу про себя что-то сказать? Нужно же кому-то со стороны смотреть. А у меня смотреть некому. Вот если б не я, и не посмеялась бы. А я появился в вашем заведении, и сразу безразличие стало светом. Нет, серьезно, вот сейчас радостно стало смотреть в твое живое, сияющее лицо. А то стою и боюсь спросить: лицо-то никакое, а ты женщина вон какая необъятная! Мне бы такую — я бы самым счастливым человеком был на этом свете! Представляешь — вся моя!» — Она опять засмеялась и спросила: «Ты всегда такой разговорчивый?» — «Как видишь». — «Приходи еще. Так и быть, для тебя буду ставить в холодильник водичку». Я допил остатки минералки, поблагодарил её и вывел на улицу.

Заметно, что как автор текстов и фантазий Муханкин связывает с каждой из волгодонских женщин различные личностные характеристики и тональности повествования. Женя — тихая, скромная и домовитая, и все, относящееся к ней, сперва романтично, а затем, скорее, прозаически реалистично. Преданная мать, она и Владимира пестует на кухне и в постели как любимого сына. «Большегрудая и пышнозадая» Таня — это тоже разновидность «материнской фигуры» (сам повествователь заявляет, что он «сынок перед ней«), но она активна и энергична, и в описаниях взаимоотношений с ней преобладает деловой стиль. Тамара из магазина (её имя еще не называлось, но ей отведена в дальнейшем значительная роль в муханкинском эротическом романе) кажется неким развернутым повтором «великанши» Наташи. Только образ Наташи-великанши не получил, в отличие от неё, подробного развития. Тут доминирует комбинация вульгарности и комизма. О возрасте Тамары нам не суждено узнать, но то, что это женщина крупная, «необъятная», будет повторено не раз. Сексуальное фантазирование на тему великанши также, похоже, стимулировало низкорослого слабака Владимира.

Вечером в условленное время я встретил Таню, и мы решили идти к её дому пешком. Таня сразу взяла меня под руку, и мы шли, как родные, любящие друг друга люди, по улицам городя, о чем-то беседуя и улыбаясь друг другу. Пока шли, уже стемнело, и, проходя мимо лицея, мы решили сократить путь, свернули на дорожку между зданием и маленьким парком пушистых деревьев. Ветви обрезанных крон свисали над стеной, и под ними Таня остановилась, и спиной прижалась к стене. «Отсюда я одна пойду, — сказала она. — С тобой было приятно и интересно говорить, идти и чувствовать себя женщиной. Завтра сможешь прийти в шесть так же и встретить маня?» — «Не знаю, но постараюсь». — «Уже идти надо, а я не могу. С тобой так хорошо и спокойно. Ты когда уезжаешь!» — «На днях, наверное». — «Тебя там, наверное, женщина заждалась!» — «Нет», — «В это трудно поверить, Вова. Я что-то уже не то начала говорить, Наверное, мне пора идти?» — «Если дома ждут и есть деле, то конечно». — «Да какие там дела ждут! Приду домой, а мой придурок опять пьяный, и опять трясись, не спи до утра. Какой там сон будет! Хорошо, хоть дочку боится, а то не знаю, чтобы он со мной сделал. Сейчас мне так хорошо, а подумаю о доме и что он там, и все внутри сжимается. И некому рассказать, пожаловаться, и не к кому голову преклонить. Ты меня извини, наверное, я скучная и тебе со мной неинтересно. Лезу к тебе со своими головными болями, настроение тебе порчу. Извини меня, если так. Ну что, давай прощаться, и я пойду? Ты слышишь меня? Не обижайся на меня, хорошо?» Таня сделала ко мне шаг, и этого хватило, чтобы её большие груди под одеждами слегка коснулись моей груди, и я чувствовал через их касание её дыхание. «Если сможешь, поцелуй меня, я тебе буду очень благодарна».

«Так, — думаю я, — вот это то, о чем я сегодня размышлял. Это уже радует. Сама идёт навстречу, значит, можно и рукам волю дать, и на сегодня достаточно». Мои губы коснулись её щеки, а руки тем временем легли на её пышный зад. Я осыпал её горячими поцелуями, а руки ласкали её нежное, не по годам упругое женское естество. Её губы шептали что-то неразборчивое, но ласковое. Кофточка расстегнута и до локтей спущена мягкими складками. Бюстгальтер еще держал большие груди-яблоки, голые плечи поёживались от прикосновении моих губ. Танины руки охватили мою голову, прижимали её к себе, направляя все ниже и ниже. С плеч сползли уже на локти, лямки бюстгальтера — одним движением сверху вниз своей грудью я опустил две шапочки её белья, и мои губы скользнули по её необычно красивым, большим и нежнейшим, освободившемся из плена материи грудям немолодой, но привлекательной женины. Её руки блуждали где-то на моей спине, а то зарывались в мои давно уже не густые волосы. А мои руки непроизвольно исследовали её ноги, бесстыдно нырнув под Танину юбку, и уже коснулись запретного места таинства, как вдруг невдалеке послышались чьи-то совсем молодые голоса. Таня резко отстранилась и стала поправляться. «Ты меня совсем раздел, — сказала она, застегивая кофточку и поправляя юбку. — Никогда бы не могла подумать, что так будет в моей жизни. Я сейчас была девчонкой, школьницей совсем легкомысленной! Чего только в жизни ни бывает! Но зато приятно. Я почувствовала себя за столько лет женщиной и благодарю тебя за это. Ты уедешь, а я буду тебя вспоминать. Правда, правда, не улыбайся. Когда приедешь, снова приходи, я буду рада тебя видеть. Может, что-то в моей жизни изменится от этого. Я опять стала женщиной, и спасибо тебе за это. Ну что, давай немного еще пройдем до угла дома, и я пойду. Уже поздно. Дочка, наверное, уже волнуется, а мать гуляет, как молодуха. Кому скажи из моих подруг, что сегодня было в моей жизни, ни за что не поверят. Скажут, рехнулась баба. Вон видишь, на третьем этаже, с торца к нам, свет горит? Там я живу. Поцелуй меня нежно, и я пойду».

Встречи наши продолжались, пока я еще гостил у родителей, и в то же время я захаживал в тот магазин попить прохладной воды у необъятного продавца этого товара. Её звали Тома, если не ошибаюсь. Это мы уже потом познакомились в очередные мои посещения магазина. Особенного ничего не было — просто зашёл, поговорили, пошути» и ушёл. Потом Тома обратила внимание на наколотые перстни на моей левой руке. Поинтересовалась, много ли лет провёл в неволе. Потом призналась, что её покойный муж тоже сидел на строгом в Шахтах. Я сказал, что немного его знал. Слово за слово, и мы познакомились. Я сказал, что уезжаю в Шахты, а она говорит: «Когда назад приедешь, то не забывай, заходи. Буду рада видеть. Такие, как ты, сейчас редкость». И мы попрощались.

Простился я и с Таней, которая пожелала моего скорейшего возвращения обратно. На автовокзале меня провожали мать и Женя. Водитель Саша, с которым мы были знакомы с первого дня моего освобождения, подмигнул мне и спросил: «Женился уже? Твоя дама?» — показав головой на Женю. — «Да ну, Санек, и когда бы я успел жениться? Некогда. А эта дама — жена чужая, не моя». — «Что-то она на тебя как на родного смотрит, трется о тебя и вот-вот разрыдается. С чего бы это? Что-то ты темнишь. Помню, когда ты вышел от хозяина [на свободу], бледный был, чуть дышал. А теперь, смотрю, порозовел, налился вольными соками, и не скажешь, что ты там был. Не тянет обратно?» — «Саша, от тюрьмы и сумы никто не застрахован». — «Так, дружок, прощайся и поехали, время, на выезд».

Я поцеловал мать и Женьку, зашёл в автобус и занял свое место. Посмотрел в окно, увидел, как мать смахнула с щеки слезу. Женька ей что-то говорила, потом они увидели меня в окне отходящего автобуса, помахали мне руками. Саша посмотрел на меня через зеркало, подмигнул и включил магнитофон. Из динамиков полилась музыка. Я узнал сразу по голосам, мотиву и словам песни, еще только начавшейся, группу «Лесоповал», и понял, что Саша специально для меня эту кассету поставил.

Если бы текст Муханкина делился на главы, то тут логически бы следовал конец очередной главы. Рисунок жизни нашего героя как будто определился. Женя заняла место официальной подруги и сдружилась с его матерью. «Большегрудая» Таня уже прижалась к нему своими «грудями-яблоками», и доступ его рукам к «запретному месту таинства» не заказан. Рослая продавщица Тамара тоже вот-вот проявит инициативу. В Шахтах его поджидают Ольга М. и Марина. Но не тепло на душе у нашего героя, и в традициях классической литературы он начинает следующий фрагмент с обращения к природе, которая чутко реагирует на ухудшение его настроения.

Все чаще стали пить дожди. Холодные осенние ветры, насыщенные сыростью, стали резкими и пронизывающими. Небо стало постоянно хмурым и сердитым. Последняя омертвелая листва на деревьях еще держалась за ветви в ожидании первых заморозков, которые её собьют окончательно, несмотря на её цепкость. Я бессмысленно брожу днями по улицам промокшего и как-то оголенного осенью города. Вокруг снуют люди, куда-то спеша, а в основном стремясь справиться со своими проблемами вне своих жилищ и быстрее возвратиться в их лоно тепла и уюта. Проникающий сквозь одежду ветер охлаждает и сковывает весь организм. Захожу то в один, то в другой магазин — не для того, чтобы поглазей или сделать покупки, а для того, чтобы погреться. Попадаю на рыск Здесь и в непогоду всегда многолюдно. Шум, крик, толкотня. Подхожу к прилавку и вижу знакомое лицо Наташи. Она так же, как всегда, стоит на том же месте, удобном для торговли. С ней я знаком уже месяца два.

Тут мы, как интерпретаторы муханкинского текста, испытываем некоторое затруднение. Ведь ранее фигурировали две другие Наташи. Ясно, что речь идёт не о «великанше» — предшественнице Тамары. Но ведь была еще Наташа, жена «брата Васи», которая провокационно предстала перед Владимиром нагой в летнем душе, а затем — в столовой и которую он подверг жестокому и безжалостному поношению. Упоминание рассказчика о том, что он знаком с Наташей уже месяца два, говорит, казалось бы, о том, что это одно и то же лицо. Упоминалось, правда, что жена «брата Васи» торгует на базаре, но в связи с Наташей нынешней «брат Вася» нигде не фигурирует. Её сексуальная раскованность в последующем эпизоде ничем не напоминает об ужимках богобоязненной адвентистки. По-видимому, здесь мы имеем дело все же с другим персонажем. Следует отметить, что текст Муханкина не был всерьез отредактирован, и налицо явный сбой.

Каково его происхождение? Возможно, самое прозаическое. Распалясь от собственных писаний, наш герой испытал потребность срочно записать еще одну версию фантазии о сексуальных действиях с немолодой, стареющей женщиной, наслаждающейся его предполагаемой силой как физиологического, так и психологического воздействия. И это фантазирование в тюремной камере, несомненно, завершилось мастурбацией.

Судите сами.

«Чем торгуешь сегодня?» — Она прячет от меня глаза и тихо говорит, что сначала здороваются. — «Здравствуй». — «Здравствуй, Володя. Давно тебя не было. Уезжал, что ли?» — «Уезжал». — «Не пойму тебя. Мотаешься туда-сюда. Чем занимаешься?» — «Ты же знаешь, я в свою работу никого не посвящаю». — «Странный ты человек, Володя, и как-то непонятно всегда говоришь. А мне опять предложение сделали». — «И кто же? Этот что ли, что здесь на базаре работает?» — «Да, он». — «А ты что думаешь?» — «Не знаю, я ему ничего еще не ответила». — «Слушай, ты не замерзла здесь стоять в такую погоду?» — «Я же подделась тепло, а так, конечно, прохладно. А ты вымок весь. Не заболеешь?» — «Тебе это кажется. Одежда сверху промокла, а внутри сухая». — «Все равно ты так легко одет. Наверное, я еще немного поторгую, свернусь и поеду домой, что-то сегодня торг не идет». — «Как у тебя дома дела? Как семья? — «Хорошо. Старшего с женой сегодня видела здесь, а младший к отцу поехал, завтра, наверное, придёт. Вечером приедешь? Чаю попьем, посидим». — «Приеду. Ну ладно, торгуй, не буду мешать, а то я закрыл собой прилавок и люди обходят твои товары». — «Так ты смотри, не забудь, а то завеешься опять». — «Не завеюсь, приду».

Вечером я был дома у Наташи. На столе стояли цветы в банке, до краев наполненной водой. «Сколько же ты заплатил за них?» — «Какая разница. А тебе что, неприятно?» — «Очень приятно. И каждой женщине приятно, когда ей дарят цветы. Ты есть хочешь? Давай я тебя накормлю». — «А ты?» — «И я поем. Но я больше люблю ухаживать, кормить мужчину». Уже было поздно. Выключен телевизор. «Постель готова, ложись, я сейчас приду». Я лежал и думал. Опять чужой дом, чужая женщина, все временно. Скоро на этой постели, может быть, будет лежать другой, и до этого кто-то здесь обливался потом от сексуальных оргий. Животный мир порядочней, чем мы, люди. Чем же мы лучше их? Тем, что строим дома, носим одежду? А снять одежды, и мы те же животные, только не в шерсти, и можем себя называть высокоорганизованными существами.

Наташа вошла в комнату и выключила свет. Я встал с постели и сказал Наташе, чтобы она включила свет. «Зачем тебе свет, Вова?» — почему-то рассеянно прошептала она. Подошла ко мне, коснулась руками моей головы и осторожно, нежно поцеловала меня в губы. «Что с тобой, Вовочка?» — Она еще раз нежно и длинно поцеловала меня. — «Я хочу видеть тебя всю. И хочу, чтобы ты видела меня». — «Что ты надумал?» — с какой-то осторожностью спросила Наташа, включая свет и успев прикрыться ночной рубашкой. Глаза её забегали по моим наколкам. Подбородок задрожал, и она заволновалась, в глазах испуг. «Подойди-ка ко мне», — глядя ей в глаза, сказал я. Наташа подчинилась, подошла, но в руках еще держала свою ночнушку. «Брось её в сторону, не стесняйся». Кулачки её разжались, и ночная рубашка упала между нами на пол под ноги. «Посмотри мне в глаза». Она подняла голову, легко содрогнувшись и передернув плечами, доверчиво прижалась к моей груди и шепотом спросила: «Ты не бандит? Нет? Ты не убьешь меня?» — «Не бандит, не убью». «А кто ты?» — «Я еще сам не знаю, кто я». — «У тебя такой взгляд… Я не выдерживаю его, в нем что-то пронизывающее, я давно заметила. Аж страшно становится». — «Что я тебя гипнотизирую?» — «Не знаю, но в душе не по себе становится».

Её руки то теребили, то ласкали и вдруг туго сжали мой член; она вздрогнула, её тело стало влажным. Сердце её часто билось. «Может, выключить свет?» — «Не надо. Ложись, я хочу быть с тобой при свете». — «Ну ты чудной какой-то. Такого у меня еще не было». Ложась, она за руку потянула меня к себе.

Проснулся я на рассвете. За окном лил мелкий, беспросветный, обложной дождь. Пора уходить от Наташи, а куда? Кто ждет меня в этом городе? Нет у меня своей орбиты, и блуждаю я по Вселенной, как неприкаянный. Как оторванный осколок лечу в неизвестность. Скоро уже морозы ударят и снег выпадет, а чего я достиг? Да ничего, одна бездна, пустота. Вот она, моя нравственная высота, вот оно, моё душевное богатство, раскрывающиеся в одноразовых постелях тех женщин, которые охотно впускают в себя моё физическое совершенство. Тушились чувство, убежденность, осознанность, зато была животная страсть. Вот она, арестантская психология: любовь — это дым, а чувствовать можно только палец в заду, все остальное ощущаешь; тяни на хрен все, что движется, пей все, что горит. Совесть — ноль, где она была — там хрен вырос. Так и живешь на воле с тюремными понятиями. Сейчас лежу и все, кажется, понимаю, а встану, оденусь, выйду на улицу, и все. Так, опускаюсь все ниже и ниже. Как все противно! Вот она лежит и спит спокойно, а у меня в душе крик от боли, как будто кто-то когтями в неё впился. А сейчас проснется это милое и потенциально коварное создание, и нужно ей в зубы улыбаться, потому что она здесь хозяйка и её дети, а я одноразовый удовлетворитель.

Наташа заворочалась, повернулась ко мне и открыта глаза. «Ты не спишь?» — спросила она, рассматривая моё лицо и глаза. «Не сплю». — «У тебя такое суровое выражение лица», — пошутила она с заигрыванием в голосе. Рука её скользнула ниже по моему животу, пока не уперлась в упругий ствол. «Я боялась, что ты меня насквозь пронзишь, думала, разорвешь меня на две части». — «А что, тебе плохо было?» — «Почему? Очень даже хорошо, даже интересно. Но я же не девона молоденькая да гибкая, вон уже и седина в волосах, годы-то не молодые».

Она рассмеялась, откинула далеко на ноги укрывающее нас одеяло и встала. Подняла с пола ночнушку, бросила на кресло и вышла в другую комнату. Я тоже встал и начал одеваться. Ну вот и все. Я отдал ей положенное, отработал на ней за ночлег. Она сыта и довольна, сейчас ей лучше, чем было вчера. А лучше ли от этого мне? Ну и сюжеты у меня в судьбе, и кто виноват? Сам виноват, и сам себя вини.

В этот день я расстался с Наташей, и месяца через три еще раз виделись, и на этом с ней все было закончено. Просто знакомство…

Любопытно, однако, что, решая внезапно возникшую проблему и испытывая соответствующее случаю физическое наслаждение, Муханкин-писатель не забывает и о прагматическом аспекте своего текста. Напуганная женщина шепотом спрашивает, не бандит ли он, не убьет ли он её, и наш герой, гипнотизирующий её взглядом, успокаивает: нет, он не бандит, он не убьет её, не нужно бояться. Да и зачем ему убивать женщину, чьи руки теребят его «упругий ствол»? С какой-такой стати сексуальному гиганту убивать очередной объект своей страсти?

Впрочем, мы замечаем, что образ Наташи-третьей вышел у Муханкина в достаточной мере стереотипизированным. Это очередная вариация «материнской фигуры», гибкая, но уже не молоденькая женщина «с сединой в волосах». Она сама заявляет: «… Годы то не молодые», — и, что характерно, хотя повествовалось только что об обычном половом акте, героине почему-то кажется, что «упругий ствол» «одноразового удовлетворителя» не просто «пронзит её», но «разорвет на две части». Воистину, потаенные мысли и желания стремятся загадочным образом воплотиться в слова!

За интерлюдией с Наташей наш рассказчик помещает гораздо менее эмоциональный фрагмент о продолжающихся взаимоотношениях с Женей.

Очередной раз я приехал в Волгодонск. С одной стороны, причина была — это письмо от Жени, в котором она просила приехать и жаловалась на мужа, который опять приезжал, обокрал её и исчез. С Другой стороны, между мною и Ольгой М. и Маржой происходили ссоры. Они требовали от меня внимания, подарков и денег, а кормить их вошло мне в обязанность. Меня это уже выматывало, и появилось к ним отвращение. Они же тем более по своему не очень складному уму пытались заявить на меня свои права как на мужа, имеющего двух жен, были вечно недовольны и обижены чем-то. Нужно было от них исчезнуть на время, дав им тем самым понять, кто они есть и что они ничего не значат. Объяснив, что мне срочно нужно уехать дней на десять в Волгодонск, я собрал в сумку свои вещи и, не оставив им денег и не принеся продуктов, уехал.

Женя встретила меня со слезами на глазах. В руке она держала пустую тарелку.

— Здравствуй, Вовочка. А я думаю, кто это может быть на ночь глядя? Ты раздевайся, проходи в комнату, а я сейчас пошла на кухню.

Сняв куртку, я повесил её на вешалку на свободный крючок. Рядом висело Женино недорогое пальто, на обувной полочке стояли её сапожки, на которых — на изгибах выше носочков и боках — видны были мелкие трещинки лопающейся сверху искусственной кожи. «Интересно, — подумал я, — сколько лет она ходит в этой обуви и пальто. Вот они, честная жизнь, труд. Пашет, как корова, лошадь, а на шмотки денег нет. Хотя её еще можно понять. Двое детей, их тоже надо одеть, обуть и накормить, да бытовые расходы — газ, свет, за жилье, вода, — и получается — ничего». Разувшись, я обул тапочки, поднял за лямки свою тяжелую сумку и вошёл в зал, окинул взглядом все, что там находилось, сделал заключение, что все как было, так и есть, никаких изменений. Но вдруг глаза остановились на стоящей, взятой в рамку фотографии, на которой я с Женей сидели в креслах, склонив головы друг к другу, а за нами, ближе ко мне, стоит её дочь. Это уже что-то значит, подумал я, и вспомнил, что раньше там была фотография её мужа. В зал вошла Женя. Заставила ждать. Улыбаясь, поцеловала меня в щеку. Я заметил: на Жене не новое, но еще незнакомое мне платье, которое как-то особо подчеркивало её женственность, простоту и симпатичность. В нем она казалась более привлекательной, чем была раньше.

Тебе идёт это платье.

Женино лицо просияло наконец, а то было как-то напряжено.

Ты, наверное, один в этом мире говоришь мне комплименты, чем-то радуешь, внимательный, нежный, добрый и ласковый. Нет у меня модных вещей, Вовочка. Вот Сашку в армию провожу и куплю себе обновок. Светланке пока ничего не надо, у неё все есть.

Я смотрел на неё и думал, какая она простая, естественная и милая овечка. Тут Женя спохватилась: «Что ж мы стоим, Володя?»

Она окинула взглядом меня и стоящую в ногах сумку: «А ты как? Ты давно приехал?» — «Час назад». — «И домой не заходил?» — «Нет, сразу к тебе приехал». — «А домой как же?» — «Ты писала, звала, и вот я перед тобой. Ты рада?» — «Ну ты даешь! Смелый ты мужчина!» — Женя засмеялась, затем строго посмотрела мне в глаза, спросила: «И надолго?» — «Дней на десять, это точно». — «А как же родители?» — «Если хочешь, то к ним мы можем сходить в гости. Мать тебе будет рада, и отчиму ты очень нравишься. У него аж глаза блестят, когда он смотрит на тебя». — «Я это заметила еще в прошлый раз, когда ты приезжал. О другом думаю. Что будет, если муж опять заявится ко мне, а ты здесь? Вы же не сможете просто так разойтись, так ведь? Я же знаю, у вас там какие-то тюремные законы свои». — «А причем здесь законы? Ты что, за меня боишься что ли?» — «Да, Вова, боюсь». — «О, это мне нравится — за меня боятся. Нет, ты не подумай ничего такого, но мне действительно сейчас здесь, посреди этой комнаты, приятно вот так стоять и слышать такие слова».

Мое лицо и глаза излучали радость, и на сердце стало как-то теплее, мягче.

«Я за тебя боюсь, да, боюсь. Только не пойму, что ты особенного нашёл в этих словах». — «Я знаю, что нашёл особенного. А теперь посмотри мне в глаза и скажи — я тебе нравлюсь?» — Женя подняла голову и посмотрела мне в глаза. У неё было испуганное выражение, как будто она что-то сейчас потеряла. Я улыбнулся. «Конечно, нравишься. Очень-очень. — Её лицо запылало. — Такого, как ты, я еще не встречала. Ты, наверное, один такой на свете. Чего ты только ни знаешь! Музыку любишь, стихи. Когда ты декламируешь, я любуюсь тобой с чувством восторга». «Так, — думаю, — моя преступная личность имеет еще и какие-то положительные качества, и это прибавляет уверенности в себе». «Ты мне тоже нравишься, но сейчас ты выглядишь неважно, лицо у тебя немного опавшее. А плакала почему?» — «Потом расскажу». — «Ну потом, так потом. А я здесь кое-что привез». Открыл сумку и извлек оттуда коробок с духами. «Что это?» — «Посмотри». — И я поцеловал её нежные губки, вручил таинственный коробок. Глаза её засияли, когда из коробка она извлекла флакончик с духами. Взглянув на коробок, на флакон, Женя воскликнула: «Это же Франция! Вовочка, ты золото! — Она кинулась мне на шею и сказала, глядя в глаза: — Я буду всегда пахнуть для тебя». Поцеловав меня, она начала мостить флакончик среди своей парфюмерии. Я достал из сумки свои вещи, пакет с продуктами и спиртное: водку, ликер, шампанское, пиво. «Разбирайся с этим, хозяйка, а мне нужно переодеться и принять душ». — «Зачем столько спиртного?» — «Гулять будем, Женя, пусть будет праздник каждый день», — ответил я и ушёл в душ смывать с себя шахтинскую грязь.

Во всяких личностных взаимоотношениях — не важно, реальных или фантазийных, — как замечаем мы, у Муханкина быстро проявляется отрицательная динамика. Всякий раз, когда возникает новая «героиня», она выглядит, как правило, манящей, дерзновенно-таинственной совратительницей, которая, попав в поле воздействия носителя демонического начала, демонстрирует способность превзойти его самого в сатанинском искусстве любовных чар. Преодолевая психологическое сопротивление пассивного мужчины-жертвы, она оказывает на него неистовый нажим, прямо и недвусмысленно высказывается о его невыносимой привлекательности, прижимается к нему всем телом. Ритуал «совращения» включает в себя то ли танец?, то ли медленное самообнажение со ссылками на непереносимую жару, то ли любовные прикосновения к его половому члену. Только в одних случаях эти «героини» откровенно агрессивны, в то время как в других они подавляют и подчиняют себе рассказчика всепоглощающей и безграничной «материнской» любовью и заботливостью. И тот принимает это как должное, как нечто неизбежное и естественное.

Но активные положительные эмоции, как правило, приписываются только «героиням» романов Муханкина. Сам он, скорее, исследователь и аналитик, которого больше интересует (в силу акцентируемой любознательности) изучение тех или иных содержательных аспектов очередного приключения. Его руки могут «непроизвольно исследовать» женское тело или «опытно» развязать бантик скрывающего «героиню» халата. Хотя всегда происходящему сопутствует какая-либо сентенция типа «сучка не захочет — кобель не вскочит», влияющая охлаждающе на наше восприятие.

Рассказчик не забывает и о том, чтобы противопоставить своей поверхностной вовлеченности в очередное приключение жесткое негативное суждение о женщине. «Вы же в основном с одной извилиной в голове», — бросает он, как мы помним. Жене.

За любовной сценой обычно следует эпизод, который так или иначе ставит под сомнение её значимость. Часто он принимает форму страшного пророческого сновидения кошмара.

Проснулся я до рассвета. Сердце вылетало из груди, на лбу холодная испарина, во рту пересохло. Ну и приснится же такое! А может, неспроста такие сны? Ты гляди, как на душе муторно, из головы еще не выходит предыдущий сон, и здесь опять то же и те же. Нет, здесь я на кладбище ходить не буду. Даже если и потянет туда, все равно не пойду. Уж пусть потерпят, да и у них кто-то ж есть. Не поверю, что я один. У меня и своих в Шахтах полно, и все лезут и лезут. Сны тоже многое значат и о многом говорят. Просто так и прыщик на теле не выскочит. А они встают и ищут меня. Там они в земле спокойные и хорошие, а выходят из земли гнилые, безлицие, костянистые, в прелой одежде. Что это может значить? Может, это мне знак какой-то подается от высшей силы, и я не могу понять его? Страх какой-то опять во мне, а чего бояться? Между нами полное понимание. Футы ж, гляди, как противно все, но мы еще на резных уровнях, разных высотах и в разных мирах. По крайней мере, я еще жив, хотя и труп, прах, но ничего, там, может, лучше будет житься и мук этих земных не будет. Попридумывали рай, ад, бездну, сбили совсем с толку меня, тут и поневоле противоречия в тебе появятся и сомнения во многом. Начитался всякого, наслушался, дурак, как будто своей головы нет на плечах. Какая-то блевотина лезет в голову с утра, так и портится настроение на весь день. Нет, чтобы этого не случаюсь, нужно пойти на кухню и опохмелиться.

В этих снах мелькают уже знакомые нам мотивы, логически как будто не мотивированные и с сутью описываемых событий и переживаний вроде бы не связанные. Почему это рассказчик не хочет ходить на волгодонские кладбища? Почему он так уверен, что его потянет туда? Кто должен потерпеть. У кого кто-то есть? Кто те «свои», которых у рассказчика в Шахтах полно? Да, воистину. «сны тоже многое значат и о многом говорят», и мертвецы не зря встают и ищут героя нашего повествования. Каково ему в роли писателя с предполагаемым энтузиазмом описывать нежности с женщинами, если некрофильские пристрастия одолевают неудержимо, а тела их видятся в специфическом ракурсе, в характерном для профессионального патологоанатома? Стоит ли удивляться, что за одним подробно описанным эротическим эпизодом с очередной «героиней» практически никогда не следует второй, а в её описаниях начинает сквозить вялость, появляются нотки досады и раздражения? Знакомое, изученное (пусть даже только в фантазии) тело для некрофила или патологоанатома уже не содержит тайны и потому малоинтересно, и фантазирующий писатель-некрофил нуждается в иных объектах для оттачивания своего творящего иллюзорный эротический мир воображения. В чем мы и убедимся, вернувшись к тексту «Мемуаров».

Прожил я у Жени недели две. Никаких обещаний, условий, предложений. Пару раз я не ночевал дома, и все было так, как будто ничего не произошло и вроде бы так и должно быть. А я тем временем успевал встречаться с Таней и Томой. Днём ходил в магазин к Тамаре. Просто дружески общались. А вечером шёл встречать с работы Таню и провожал её домой.

Тем временем я уже был знаком с одним шофером-инкассатором Сашей и Таниной коллегой по работе, молоденькой, высокого роста, чернявой и очень симпатичной девушкой Леной. И хотя Саша был женат, Лену он тоже любил. И решили мы вчетвером собраться на работе у Тани на почте в подсобке и отметить маше знакомство друг с другом, да и просто посидеть после работы часок, выпить водочки и пива с хорошей сушеной рыбкой. Что мы и сделали, но этого оказалось мало, и мы пошли к Саше домой продолжать начавшийся праздник. В магазине по пути мы купили разнообразного спиртного, напитков и продуктов.

У Саши была еще одна квартира типа гостинки, туда мы и пошли. Как из-под земли откуда-то в квартире появились еще гости — Сашины друзья. Все проходило весело, была музыка, танцы и песни анекдоты и шутки. Стол бы полон всякой разнообразной еды и питья. Я же почему-то больше ел и пил прохладительные напитки. Опьяневшие гости в полночь разошлись по своим квартирам. И наконец наступила тишина. Со стола убирать ничего не стали: не до того уже было женщинам, спиртное действовало и брало свое. Саша, прикоснувшись к постели, сразу уснул — в чем был одет, в том и завалится. А женщины, помывшись, разошлись по комнатам — Таня ко мне, а Лена к Саше.

Но женщины никогда не теряют надежды и часто бывают непредсказуемые, особенно когда выпившие. Наша с Таней постель была на полу. На кровати было слишком мягко, наверное, для занятии любовными утехами, и Таня постелила на полу. Когда она полезла ко мне целоваться, я отстранился от неё. «В таком состоянии только сексом заниматься», — сказал я ей. Её жаркие губы коснулись моей щеки, перебрались к мочке уха и прошептали: «А ты что уже изъян во мне нашел?» — «Да все нормально, только мы сегодня много выпили, вот я и говорю: стоит ли этим заниматься?» В полумраке я заметил, как засверкали её глаза, а на лице появилось выражение обиды. «Давай спать, тебе утром на работу, а не мне, хотя у меня тоже дел завтра невпроворот». Таня отстранилась немного от меня, приподняла голову. Её рот приоткрылся, и блеснули угрожающе её белые зубы: «Думаешь, я не заметила, как ты глазами пожирал Ленку? Ну да, конечно, молоденькая, красивая — не то, что я. Только она не по твоим зубам, понял? И не мечтай». — «Прекрати, Таня. Это не ты говоришь сейчас, а пьянка. Давай лучше слать». — «А ты не укладывай меня, может, я не хочу спать. Тоже мне благодетель нашелся».

Она сбросила с себя на меня одеяло и встала. Груди её, как большие мячи, опустились так низко, что, казалось, они достают сосками пояса, талии, тяжело пружиня в воздухе из края в край и сверху вниз. Таню покачивало, крупный треугольник курчавых черных волос от лобка плавно опускался вниз по влагалищу, скрываясь своим острым концом глубоко между ног, которые во мраке комнаты казались мощными, как у женщины-великана, которая сделает сейчас так: наступит на меня, и от меня останется одно мокрое место. Она посмотрела на меня сверху вниз, вроде как всматриваясь куда-то в глубину морскую, желая что-то отыскать. Выражения гнева на лице не было. «Я хочу выпить, — заискивающе сказала она, — с тобой хочу выпить, слышишь?»

«Черт с тобой, — думаю я, — вылить хочешь, так я тебя напою». Я встал: «Проблем нет, давай выпьем». И мы, не одеваясь, вышли в кухню к столу. На столе стояли обрезанные пополам бутылки из-под «Пепси-колы», а в них — цветы. Эти цветы я поставил в банку и запил водой. Помыл бутылки эти — получились, можно сказать, фужеры. Я налил в одну водки и пива, в другую — одного пива. Этого Таня не заметила. «Сразу все содержимое выпьешь?» — спросил я. «Выпью», — сказала она и потянула свой фужер к себе. «Ну и я выпью». Мы осушили до дна содержимое фужеров, и сразу же я поставил перед ней рюмку водки. «Это вдогонку пей и закусывай». Вылив водку, прикрывая рот рукой, Таня закашлялась, слезы потекли по щекам. Я дал ей сок залить, очистил мандарин и отдал ей. «Заешь мандаринчиком быстрее и давай еще выпьем». Таня смотрела на меня невидящими глазами и произнесла невнятно: «Не буду». Я встал, обнял её за талию и отвёл спать. Она еще что-то пыталась говорить, но вскоре послышалось её ровное дыхание.

В это время прошмыгнула тихонечко в туалет через нашу комнату Лена. Дверь туалета открылась, и я увидел перед дверным проемом и шторой нашей комнаты, как Лена вышла и смотрелась в висевшее над рукомойником зеркало. Она стояла в одних трусиках. Потом она выключила свет и, закрыв дверь в туалет, вернулась обратно в свою комнату. Но их с Сашей постель не скрипнула и не послышалось даже шороха, возни постельной. Лежу, закрыв глаза, и думаю уснуть. За стеной, думаю, что-то происходит, но не слышно почему-то отчего. Вдруг слышу голос Лены: «Вам там не холодно?» — «Да нормально». — «А Татьяна спит уже?» — «Да, спит и видит только сны». — «А ты что не спишь?» — «И я сплю и мечтаю о любви, и таинственный голос из другой комнаты меня возбуждает». Из-за шторы появилась голова Лены, и она прошептала: «Ты что гремишь на всю квартиру? Кто тебя возбуждает? Я думала, может, одеяло еще одно дать». — «Ну если в одеяле будет молодая, красивая, юная, тогда, конечно, надо, а если нет, то на нет и спроса нет». — «Любовь, Вовочка, — это красивые слова в книжках. Во мне разочаруйся — у меня другие интересы». — «Лена! Я не слышу, что ты там шепчешь. Ты еще дальше отойди и шепчи. Иди сюда! Что ты там прячешься? Давай поговорим, все равно ведь не спим». — «Как будто ты не видел, что я раздета!» — «Ну и что? Ты, я видел, в трусиках, а значит, уже одета, а вот мы с твоей сотрудницей и того на себе не имеем. Хочешь глянуть?» — Голова Лены исчезла. — «Лена, а Лена, что замолчала?» — За шторой опять шепот, более громкий: «А о чем мы будем говорить?» — «Иди сюда, и найдем, о чем. Аппетит приходит во время еды, знаешь?» — «Ну Таня же рядом лежит, вот и насыться, если голодный». — «А ты что, так и будешь там стоять и слушать? Так она сейчас никакая, а ты стоишь там, тушу да попискиваешь. Если хочешь, так и скажи, я сообразительный». — «Спокойной ночи, Вова, и успокойся».

В другой комнате скрипнула кровать, послышался невнятный голос Саши; видать, она его потревожила, когда ложилась. Стало тихо. Рядом посапывала Таня. И, уже проваливаясь в сон, я подумал: «А Женька все же симпатичнее этих двух и лучше, наверное, чем они, во много раз, и пахнет от неё чем-то нежно влекущим, естественным. Вот дура неразборчивая, дура, дура».

Проснулся я от того, что меня что-то придавливало сверху грудной клетки и становилось трудно дышать. Я открыл глаза. За окном светало. Таня лежала на левом боку, вплотную прижавшись ко мне, а её правая рука лежала на моей груди. Моя правая рука от локтя до плеча была охвачена её грудями и начинала неметь. Она спокойно спала и тихо посапывала мне прямо в ухо. Это меня раздражало. Я попытался освободиться, и тут она проснулась, тоже зашевелилась. Я повернул к ней голову, с утра больную, и негромко сказал: «С добрым утром, дорогая». — «С добрым утром, а сколько же время сейчас?» — спросила она. «Не знаю. Обычно я просыпаюсь часов в шесть или раньше». — «Пить так хочется. Принеси мне, пожалуйста, попить, может, что там осталось с пьянки», — сонно улыбаясь, прошептала она. Я тихонько встал, вышел на кухню и принес оттуда начатую бутылку «Фанты». «А ты пить не хочешь?» — открывая бутылку, спросила она. «Я после чего-нибудь покрепче выпью, не хочу сейчас там лазить по столу, тарахтеть посудой. Эти ж спят еще», — кивнул я головой на другую комнату.

Таня, утолив жажду, поставила бутылку на стоящий рядом стул, нырнула под одеяло, прижалась ко мне, положив ладонь на мой член: «Ой, какой ты теплый! Можно тебя пригласить в свою жаркую избушку? Она так тебя ждет, скучает и желает! А хозяин твой как будто и не слышит, о чем я говорю. Вовочка, он уже хочет!» — «Ну раз хочет, тогда садись на него сверху и начнем. Мне так нравится. Давно в стране равноправие, и женщина сверху может быть».

Таня, навалившаяся сверху на рассказчика и практически насилующая его, — симптоматичный и символичный образ для данного текста. Ссылка на «женское равноправие» едва ли должна восприниматься в рамках описанной ситуации слишком серьезно. Воплощение материнского начала, она придавливает нашего героя, не оставляя ему простора, не давая передохнуть. Её необъятные груди цепко держат его за руку: попробуй, мол, выбраться, и узнаешь тогда, что будет! Не случайно Муханкин отмечает: «Это меня раздражало». Деспотическая мать, подмявшая под себя сына, не хочет выпускать его из своей власти. Её облик предстает в восприятии рассказчика гротескно гипертрофированным: огромные груди, напоминающие большие мячи, свисают аж до пояса, и их соски грозно колышется перед его глазами, угрожающе чернеет влагалище своего рода омут, куда, как кажется, герой может быть раз и навсегда затянут, а слоновьи ноги великанши грозят превратить его в «мокрое место». Опасающийся «материнской фигуры» сын пытается нейтрализовать исходящую от неё опасность и сознательно подпаивает её, тайно подливая в фужер с пивом водку. На какое-то время он приуспокаивается, и ему кажется, что план удался. Великанша Таня повержена, она засыпает богатырским сном, и возникает дающая успокоение передышка. Ищущий свободы и независимости «сын» с облегчением вздыхает. Теперь он уже не обязан во всем подчиняться тиранической матери. Его бунтарство проявляется в несколько неожиданном (с учетом всего прочитанного нами ранее) заигрывании с сексуально привлекательной и дразнящей его воображение Леной, возникающей перед ним в погруженной во мрак комнате в одних трусиках. «Хочешь глянуть», — игриво предлагает он ей.

И действительно, сама ситуация делает особо привлекательной попытку бунта. Рядом — поверженная и сопящая во сне великанша-«мать», за стеной — также выведенный из строя любовник, и молодая, сексуально раскованная женщина, обладание которой может стать вызовом материнской власти, — в пределах досягаемости. Но надежда на освобождение выглядит в данной фантазийной ситуации иллюзорной: Лена отвергает заигрывания, а «великанша» пробуждается от своего богатырского сна и взгромождает все свои необъятные телеса на героя, утверждая свое господство над ним.

Хотя рассказчик, неосознанно бравируя в безнадежной для себя ситуации полного подчинения и подавления, подталкивает воспрявшую духом «великаншу» к сексуальной позиции, подчеркивающей её доминирование, он не испытывает ни любви, ни даже особо выраженной признательности. Единственное, что ему остается, — это злорадно думать про себя, что «Женька все же симпатичнее этих двух и лучше, наверное, чем они, во много раз», рассчитываясь за невозможность высвобождения и с той женщиной, от чьей власти он пытался увильнуть, и с той, которая не поддержала его в этом начинании.

Очевидно, что именно в данном эпизоде наш автор, как никогда ранее откровенно, раскрывает один из подспудных мотивов своего эротического фантазирования.

Если Таня преуспела в роли великанши лишь в конкретной ситуации, то другая «героиня», Тамара, как мы помним, изначально наделена исполинским ростом, и переход от Тани к ней выглядит с учетом этого логически мотивированным.

Как-то так получилось, что я зашёл в магазин к Тамаре перед закрытием. «Ты как сегодня? Располагаешь временем?» — спросим меня Тома. «Свободен хоть до утра», — выпалил я, а потом подумал, что слово не воробей. «Ты меня подожди немного, я тут нагрузила сумки, и еще пакет с солью нужно забрать домой. Поможешь мне, а то я уже рук не чувствую. Грузчик до склада только переносит мешки, короба, а весь день до прилавка сама таскаю, все помощников не имею. Ты видел женщину, что сейчас здесь была? Ту, что в подсобку пошла? Это моя начальница. Она давно тебя заметила. Знаешь, что говорит? Ростом мал, а так ничего мужчина. Ну я сейчас. Но пакет только за ручки не дергай, а то оборвутся. И дверь на меня с той стороны придави, а то плохо запор закрывается и дверь не заходит в паз».

Этот магазин, где работает Тома, в городе называют «портовским». С другой стороны магазина, из-за угла, на котором примостились две телефонные будки, появляется Тома и с ней еще три женщины. Торговля есть торговля: каждая после работы что-то тащит. Среди всех и Тома с двумя сумками в руках — тоже несет что-то домой. «Это курица от себя гребет, — шутит Тома и смеется, — а мы по бедности все под себя, и так всю жизнь. Мы сейчас ко мне поедем, глянешь, как я живу».

Лифт поднялся на восьмой этаж, остановился, мы вышли, свернули влево, в коридорчик, и повернули затем направо. За железной дверью послышалось какое-то движение, и басовитый тяжелый гав дал о себе знать: там здоровая собака.

И вот замок открыт. «Так, — сказала Тома, — я сейчас захожу первой, а то у меня ну очень большая собака — водолаз, но умная. Я поговорю с ним, покажу тебя, и не бойся, не укусит, понюхает и все — в обиду не даст, но не выпустит из квартиры».

Все так и было, как сказала Тома, а главное — я и сам не желал уходить куда-то. Еще бы я ушёл от такой дамы. Пока Тома хлопотала на кухне, я обследовал её двухкомнатную квартиру. В зале мы раскрыли маленький столик довольно-таки вместительный, накрыли его разными блюдами. Тем временем телевизор показывал свое что-то вечернее, а далее и ночное, а магнитофон время от времени принимал в себя новые кассеты взамен уже проигранным.

«Что будем пить? — спросила Тома, лукаво глядя на бар. «Все, будем пить все, много и сразу», — сказал я опять необдуманно, отчего в душе екнуло. «А сколько же она сможет выпить? — подумал я. — Им же, этим бабам, сколько ни вливай, все мало. Ты пьяный уже, а они еще нет. Это ж надо еще будет и любовью с ней заниматься, проделывая всякие виртуозности, находя шутки, анекдоты, фантазировать что-то придётся, ухаживать за ней, но без этого нельзя — иначе зачем ты здесь. Все как всегда будет идти к постели, в таких случаях другого и не может быть. А вдруг собака заревнует? Двери в зал нет, а она везде заходит, вон как смотрит изучающе. Ну телок целый, за один раз перекусит напополам, гад, и костями не подавится. Зачем он такой нужен здесь? Конечно, живет богато, по всему видно, вон вся в золоте сидит, аж страшно к ней подступиться».

— Итак, прелестная моя хозяюшка, мы начинаем наш маленький праздник. Разреши мне предложить для начала то, то и это, теперь вот так, и эдак, и т. д. и т. п.

Время за застольем летело быстро, и вот она, полночь. Погашен свет, и включен светильник. Все ближе к интиму, а как же её поцеловать? Сидя не достану. Ладно, начну с колен и рук, а раз сидит на тахте, значит, дойду до шеи и склоню её в горизонтальное положение, а там все остальное будет само собой разумеющееся. Только собака не внушает доверия, сидит, смотрит своими кровяными глазами за происходящим. Все-таки нужно сказать Тамаре, пусть даст ему команду, чтоб удалился на свое место. Наверное, все этот пёс понимает. А вдруг он её трахает? Тогда это уже не радует. Чёрт его знает, что у него на уме, и объяснить ему нельзя, что я такой же пес, как и он, только бездомный. Вот и о его хозяйку шкуру потру, и все, нужно бежать к другой, — так и хожу по рукам. Может, со временем тоже буду, как и он, жить при такой хозяйке в шикарной квартирке. Было бы хорошо, если бы меня подобрала какая-нибудь хозяйка, отмыла да приголубила. Но сам бы в сторону не повел, если б было место свое.

Томочка, а может, собачке пора уже и на место идти? Час уже поздний, глазки наши горят, о любви говорят.

Тома улыбнулась понимающе, подняла руку, указывая псу в сторону коридора, и спокойно сказала: «Иди на место! На место!» Он встал, лизнул ей руку, посмотрел на меня и ушёл. «Теперь, — думаю, — мои помыслы перейдут в дело. Со всеми разными не перебыть, но и от этой не откажусь. Вон какая яркая, большая, так и берет своей красотой и неповторимостью. Здорово выглядит».

Ты какой-то особенный. Говоришь, говоришь, а я слушаю тебя, и слушать хочется. Столько всего знаешь. Вы что там, в тюрьме все такие?

И, посмотрев на меня, она вдруг поняла нелепость своего вопроса.

Я как будто наткнулся при ходьбе на что-то в темной камере. Замолчал. В глазах Томы появилось виноватое выражение. «Извини, ляпнула и сама не подумала. Дура…, — почти шепотом сказала она. — Знаешь, ты меня очаровал. Хороший ты парень». «Но дать тебе нечего», — продолжил я. «Об этом, Вовочка, не говорят, это себе позволяют молча». «Вот и мне кажется, что нас стесняют наши одежды, да и час уже поздний».

Я встал и присел на корточки у её ног. Нужно свою роль сыграть до конца, фантазировать, изобразить страсть, захватить и потрясти её. Пусть моё появление немного перевернет всю её, чтоб не остался я в её памяти маленьким и жалким человечком. Голова моя склонилась и упала к её ногам. Через тонкую материю платья я целовал её колени, обняв, обхватив их своими руками. По её ногам пробегала дрожь, она их то крепко сжимала, то расслабляла. Низко нагнувшись над моей головой, обхватив её своими руками и как бы приподнимая её (а она уже была выше и дальше колен), шептала: «Не надо… Зачем… Подожди…»

Тут слева от себя я услышал тяжелое дыхание, поднял голову и увидел, что пёс стоит рядом и наблюдает за моими действиями. Он ткнул меня своим носом в висок, и я почувствовал его горячее дыхание и влагу от носа. Я произнес первое, что взбрело на ум, закрыв при этом глаза: «Весь мир идёт на меня войной, и твой пёс вызывает меня на бой». Я открыл глаза и увидел улыбающуюся, с покрасневшим лицом и какой-то — сквозь улыбку — пытливостью Тому. «Испугался? Да? Он у меня добрый и ласковый». Тома погладила пса по голове, потрепала его за ухо и сказала ему повелительно: «Иди на место! — указав рукой в сторону коридора. — Ну что, альпинист мой, вершину тебе не взять, и не придётся лезть вверх по отвесным выступам. Все-таки интересно, что ты со мной делать будешь. Раздевайся, не стесняйся, будь как дома, иди в ванную, а я постель постелю, пока ты там полоскаться будешь».

Только в постели коротышка «сын» может рассчитывать победить великаншу» мать», хотя, как мы помним, в предшествующем эпизоде получилось прямо противоположное. Рассказчик не хочет остаться в её памяти «маленьким жалким человечком», и ему нужно «сыграть свою роль до конца», «изобразить страсть», «захватить и потрясти». Нужно ему, как заметили внимательные читатели, и «фантазировать».

И в настоящей фантазии наш рассказчик идёт очень далеко. Он не только находит способы подчинить себе (пусть временно) превосходящую его физически женщину, но и побеждает своего сказочно мифологического «соперника» — стерегущего её гигантского пса. Его появление во время начинающихся любовных игр он закономерно воспринимает как вызов, брошенный ему миром. Муханкин-писатель осознанно и умело обращается к символике, которая в тексте другого, профессионального автора подталкивала бы критиков к интерпретациям и различным толкованиям.

Не ограничиваясь введением символического персонажа, наш автор разрывает эпизод ярко выписанным символическим сном.

…Среди тишины черной ночи слышатся странные звуки, потрескивание, шелест бумаг. Холодно и слякотно. Клубы дыма то окутывают меня, то расходятся и исчезают, и свет в ночи, неизвестно откуда появляющийся, — то яркий, то еле различимый, издалека как-то мигающий. Глубокая яма вокруг свалки мусора, покореженный металл, гниющие ветки деревьев, рваный целлофан из-под чего-то чем-то придавлен к земле, и куски его шевелятся под дуновением ветра. Становится страшно и жутко на душе, мне нужно выбраться из этого дерьма. Я блуждаю и не могу найти выход, цепляюсь за что-то ногами, падаю, ощущение боли, злюсь. С трудом выбираюсь на поверхность, не понимаю, где нахожусь. Какие-то частные дома, заборы, улица. Да, война, выживают крысы, они будут жить после нас. А, вон они, ползут по своим норам, как люди стали, на задних лапах ходят, попрятали свои хвосты под одежды. У, крысы позорные, сейчас я тебя рубану… Подбираю с земли что-то ледяное, бегу за идущей крысой. Удар по шее, крыса падает и издает пронзительный писк. Убегаю, опять какие-то дебри, ямы, строения. Куда-то падаю и лежу, вставать не хочется, подташнивает слегка. Вас много, а я один. Голыми руками — лапами своими — не возьмете. Встаю и куда-то иду. Дорога, какая-то машина, свет фар. Я убегаю, но меня кто-то догоняет и сбивает с ног. Какие-то крики, ругань, и чьи-то ноги бьют меня, и уже они не одни, их иного, и все сильнее вбивают они меня в грязь. Я притворился, что потерял сознание, меня за шиворот волокут куда-то и бросают в пропасть, и я лечу вниз в бездну. Страх, ужас, я кричу, не знаю, за что бы зацепиться, и понимаю, что это все, конец, смерть.

Страшный сон о людях-крысах, развивающий человеконенавистническую внутреннюю установку рассказчика, уже очерченную в приведенном ранее сновидении, относится к лучшим по качеству письма эпизодам в муханкинских «Мемуарах». Мы видим, что он воспринимает свою жизнь как непрекращающуюся войну со всем и со всеми. С высоты последующего опыта, приведшего его в следственный изолятор, рассказчик уже понимает тщетность и бренность этой борьбы, и с мастерством опытного беллетриста вводит в свой текст пророческое предвидение неизбежности собственного поражения. Хотя учтем, что испытываемый им страх, страх перед неизбежной смертью, конечно же, совершенно искренний и непритворный. Автор стремится передать нам во всех мыслимых нюансах глубину этого страха, надеясь вопреки всему, что «люди-крысы», проникнувшись несвойственным им состраданием, взглянут на мир его глазами и пощадят его.

Но надеяться, конечно же, не на что, и в написан ном примерно в то же время стихотворении Муханкин недвусмысленно говорит об этом:

И жизнь моя убогая, растворяясь в ночи,

Больная и усталая, на веки замолчит.

А у толпы, народа зло ликует сердце.

Торжество, радость, праздник…

Да, убит тот подлец.

А холодный мертвец прахом стал,

И в желудке земном не один растворяется он…

Все в порядке вещей, и во все времена

Толпа в убийстве своем наслажденье имела.

Вы ж, ликуя, убили в безумстве лишь тело

Мое, а душа в небеса улетела.

А вся нечисть, моя боль, усталость и скорбь извернулись

И в вас незаметно вселились.

И нахмурилось небо, сверху глядя на вас,

И земля неприветливой стала.

Вы кого-то убили сейчас

И кого-то убьете потом,

И для вас будет этого мало.

Не оплачет меня ни отец, ни мать,

Лишь дожди в землю слезы уронят,

А ветра панихидную песню споют

Над тем местом, где труп мой зароют.

Но вернемся к «великанше» Тамаре.

Я дернулся, жадно вдыхая в себя воздух, сел спиной к стене и поджал под себя ноги. Глаза у меня, как у мороженого судака, сердце вырывалось из груди. Еще раз я набрал полные легкие воздуха. Ух ты, зараза, и приснится же такое! Не к добру такие сны, что-то со мной случится. Что ж это может быть? Знать бы все наперед, а то одна неизвестность. А может, уже нервы сдают? Наверное, нервы. Нужно выпить, а то что-то зубы цокают друг о друга. Тихонько перелез через спящую Тому, взял со стола бутылку с водкой. Понапридумывают всяких «Распутиных» — мигают они или не подмигивают, водка она и в Африке водка. Отлив часть содержимого из бутылки, я задержал дыхание, ожидая, пока жидкость внутри меня начнет действовать, одновременно ища рукой по столу, чем бы закусить. Наткнувшись на банку с помидорами, которую Тома открывала для пробы («Хороши ли получились?» — спрашивала она меня и рассказывала, по какому рецепту в этом году она их готовила и закрутила по банкам, жалела, что мало закрутила), отпив рассола, я поставил банку на место и полез обратно в постель.

Неужели это все моё сейчас? Всматриваясь сквозь тьму, разделяющую меня и Тому, почувствовал: хочу видеть её. Я пошарил рукой по стене в головах, нашёл шнурок с пластмассовой фигуркой-головкой, потянул его, и зажглось бра. Сняв с Томы одеяло и откинув его в ноги, я посмотрел на неё, пошарил рукой по бедрам, раздвинул ей ноги, коснулся лобка, гладя треугольник черных волос, положил ладош на её небольшие мягкие груди, чуть придавил их и помассировал кончики сосков. Вдруг я увидел, что глаза у Томы открыты, а в них — выражение недоумения и ожидания. «Ты как червячок, — тихо произнесла она, — копошишься, все куда-то лезешь, все во мне изучаешь, ненасытный какой-то. А свет зачем включил?» «Чтоб твою красоту видеть», — «Увидел? И что дальше?» — «А дальше мы еще разок согрешим с утра пораньше, и нужно будет вставать. Уже седьмой час, наверное, а тебе еще собаку на утреннюю прогулку нужно будет вывести». — «И все-то ты знаешь! Такой предусмотрительный! А на завтра не хочешь оставить? Или хочешь все выпить сразу и исчезнуть в своих Шахтах?» — «Можно и на завтра оставить, если хочешь». — «Хочу, Вовочка, хочу. А теперь ручку свою убери оттуда — она и так всю ночь поласкалась там, как родная. И давай вставать, время уже».

Я обнял её плечи и стал целовать её груди, шею, губы, отводя лицо то в одну, то в другую сторону. Тома шептала: «Вова, ну хватит. Слышишь? Ну я же живой человек, что ты со мной делаешь… Еще вечер будет, и вся ночь наша, дам, сколько захочешь, а сейчас вставать надо. Слышишь? Дай я встану. Все, остынь». Дав ей подняться, я лег на спину и заложил руки за голову. Тома накинула на себя халат, повернулась ко мне, потом склонилась надо мной, поцеловала в губы и, как бы сжалась, подавшись чуть выше надо мной вперед, коснулась грудями моего лица, подставила под поцелуй сперм одну, потом другую грудь. Выпрямившись, застегивая халат, она сказала: «Мне с тобой очень хорошо и приятно. Ну ты вылеживайся, а я на кухню», — и вышла.

«Тек, — думаю, — опять чужая квартира, чужая женщина и чужая постель. И то неплохо: хоть так живу, а не на улице. И эта, не знаю, на что смотрит, в глянула бы в душу мою и на образ жизни, какой я веду, — ужаснулась бы. И правильно кто-то сказал о внешности, красоте. Все понимают и знают и к ней липнут. Безумство людей. А Женька тоже, как бирюза, наивная, и глаза у неё не голубые, а все равно глупая женщина. Может, на что надеется? Так даже и не намекнет. Интересно, что она обо мне думает? А может, стоит сейчас у плиты, готовит завтрак, меня вспоминает и злится, что не пришёл ночевать, гадает, где я могу быть: а вдруг что случилось со мной. Может, переживает, да виду не подает? Таня со своей любовью начинает надоедать. Ну и чёрт с ней! Можно понять её — пусть пылает, любит, главное, чтобы деньги давала, а перестанет давать, так и я к ней больше не приду. Нужно будет миллиончик попросить, и уеду в Шахты, а то деньги у меня уже закончились, а отчим с матерью если и дают денег, то только на дорогу, чтоб быстрее уехал из Волгодонска. Наверное, действительно, я им много неприятностей и горя принес. Еще и терпят меня, сумку на дорогу полную всего набьют до отказа, и в карман мать все равно тысяч десять сунет. Мать она все равно остается матерью. Мать у меня лучше всех, столько страдает из-за меня всю жизнь. Все в жизни было, и злюсь на неё, но за мать горло любому перегрызу. Судья моей поломанной жизни только Бог, но не люди. Только Он…»

«Великанша» Тамара побеждена и отринута — она навсегда исчезает из муханкинских «Мемуаров», и рассказчик ни разу более не упоминает её имя. «Великанша» Таня, как выражается он, «начинает надоедать», и от неё можно ждать разве что денег. А Женя — просто «глупая женщина». Одна мать «все равно остается матерью».

Но мы, разумеется, не обольщаемся. Чтобы ни сообщал рассказчик о своих нежных чувствах к матери, мы соотносим его утверждения с уже известными фактами, признаниями, намеками и делаем свои выводы. Да, он действительно горло любому перегрызет — и не только, и это действительно связано с отношением к матери, только тут все, к сожалению, намного-намного сложней.

Итак, эротическое повествование Муханкина близится к завершению. Хотя наш повествователь иной раз и допускает структурные просчеты, но в принципе он знает, что сюжетные линии не должны оставаться незавершенными. И ему остается распорядиться еще двумя из них.

Начинает он с Жени.

— Дядя Вова, просыпайтесь! Зима!

Я потягиваюсь, пролезаю глаза, встаю с кровати и подхожу к окну. Женина дочь Светланка, прыгая и хлопая в ладошки, смеется радостно и повторяет: «Зима! Зима! Гляньте, сколько снега, дядя Вом!»

Да, Света, первый снег — это радость и праздник, — сказал я как-то сонно и грустно.

Зима. В окно я увидел побледневшую за ночь улицу Энтузиастов и в стороне — пустырь, весь в белых бугорках. Вчера еще серые, голые сучья деревьев и елочек лохматые треугольники были сейчас опутаны белыми одеждами. Выпал снег, и сразу все стало белым, чистым, блестящим. Даже воздух имеет что-то легкое, голубое, неповторимое в это время.

«Красиво, дядя Вова?» — «Красиво». — «А давайте с утра пойдет в город погуляем». — «И, наверное, жвачки много накупим?» — вопросительно говорю я. К окну неслышно подошла Женя и добавила: «И всю квартиру мне своими жвачками обклеите и на пол набросаете, а я потом соскребай ваши жвачки». Света поняла намек в её адрес, и радость с лица вся спала. «Такое утро, мама, испортила», — плаксиво сказала она и, опустив голову, выскочила из комнаты. Женя посмотрела в окно, потом на меня и вдруг прижалась к моей груди. «Когда же теперь ждать тебя из этих долбаных Шахт?» — негромко, почти шепотом спросила она. Я поцеловал её в голову, вдыхая залах мягких и пушистых волос: «Не знаю, Женя, не знаю, может быть, скоро. И провожать меня сегодня не надо. Я сейчас к матери поеду, хоть поговорю на прощание, а то две недели живу в Волгодонске, но с матерью так и не поговорили». «А что тебя в Шахтах держит? Приезжай и живи здесь. Или у тебя там женщина есть? Есть, да? Дура я, наверное, что задаю тебе эти вопросы. Если б не было, ты б туда и не рвался. Верующая хоть или мирская?» — спросила Женя, повернувшись к окну, будто что-то там увидела. Я молчал, не зная, что ей ответить. «Смотри, не запутайся в бабских юбках». — «Не беспокойся, не запутаюсь. Что у меня, гарем, что ли?» Женя повернулась ко мне и насмешливо передразнила: «Гарем! И там, и здесь! Ты что думаешь, я не почувствовала в ночи на днях, что у тебя пустые яйца? Ты расскажи какой-нибудь девочке, но не мне. Не говори ничего, а то мы с тобой поссоримся. Иди лучше умойся, оденься — и на кухню. Позавтракаем, у меня уже все готово и стынет».

За завтраком Светланка ошарашила неожиданным вопросом: А вы любите маму, дядя Вова?» У Жени выпала из руки вилка, ударилась о край тарелки и полетела на пол. «Сиди, мама, я подниму, — и Светланка прыгнула со стула и нырнула между моим и Жениным стулом к столу. Мы посмотрели друг другу в глаза, но, не выдержав моего взгляда, Женя отвела глаза в сторону. Её лицо вспыхнуло, зарозовело от прихлынувшей крови. Посмотрел я на суетившуюся Светланку, которая как ни в чем не бывало бросила вилку в раковину и, достав со стола другую, положила около Жениной тарелки и, умостившись на стуле, продолжила свой завтрак. Женя выпрямилась, положила руки на стол, сосредоточилась и, глядя куда-то мимо тарелки, спокойно произнесла: «Мы с дядей Вовой друзья», — со строгостью в глазах посмотрела на дочь, спросила: «Ты меня поняла, Света?» «Да! — как-то недоуменно ответила Светланка и добавила: — Я, когда вырасту, тоже буду дружить с мальчиками».

Прощались не сочно.

— Ладно, уезжай в свои Шахты. Приедешь — не выгоню. Заразы не подцепи там, будь аккуратней с бабами. Не мне учить тебя, сам асе поймаешь. До свидания, Вовочка.

Атмосфера отчуждения сгущается в этой сцене. Устами ребенка, задающего невинный и наивный вопрос, рассказчик умело вводит в повествование давно назревшую проблему — необходимость переоценить роль Жени в своей жизни. И в результате этой переоценки она сходит на нет. Слишком слаба, покладиста, податлива и наивна она.

Если властная, воинственная «мать» провоцирует потребность в бунте, то слабая и безвольная неприемлема по другой причине: она не вызывает чувства страха, а следовательно, и уважения.

Герой повествования активно и целенаправленно рвет концы. Остается лишь самое последнее.

Приехав в Шахты, я сразу почувствовал, как на душе стало муторно, появилось какое-то напряжение во всем организме. Так, спешка и это настроение — признак растерянности. Спокойно, эти твари как-нибудь, но встретят, на улице не придётся ночевать. Сейчас эти сучки кинутся на сумку и будут лапать своими погаными руками то, что мать наложила, обливаясь слезами. Ну, чёрт с ними, завтра пойду искать новую квартиру, кухню, флигель — какая разница, лишь бы жить одному, ни от кого не зависеть. Нужно еще на красинскую шахту сходить, поговорить с мужиками насчет работы, а если нет, попробовать на контейнерную — может, там возьмут. Ну а есть и там не нужны рабочие, то и хрен с ними. Неужели украсть не смогу? Еще как смогу! И в гробу я тогда видел вашу безработицу. Ходи и поклоны вам бей, козлы вонючие! «Эй, такси! Шеф, на Красина!»

Подошёл к калитке дома. Свет выключен, значит, уже спит. Хотя нет — в зале поблескивает, отсвечивает по стенам. Значит телевизор смотрят. Стучу в дверь. Слышно, как дверь в коридоре приоткрылась. «Кто там?» — голос Марины. — «Я». Открывает, узнала. Исчезла сразу, не успев посмотреть и убедиться. Захожу в дом. Марина сидит на кровати, смотрит на меня и кривит губы, показывая свое недовольство встречей. «Привет!» — говорю я. Ничего ме ответив, она поворачивает голову в сторону зала, кричит: «Мам, гля, кто явился не запылился». Из зала в ночной рубашке выходит Ольга М. «Здоров, а мы думали, что ты уже с концами, тю-тю. Ну, раздевайся, мы уже тут спать надумали, а тут ты как с неба свалился. Что новенького привез?» «Новостей, что ли, или что?» — спроси я. «Мам, глянь, как будто не понимает! — влезла со своей вставкой Марина, ехидно улыбаясь. — Пожрать привез?» — «Да, привез, привез». — «А рыбы? Что ты там говорил… Цимлянская какая-то…» — «И рыбы, и балык. Сейчас переоденусь и разберемся, что там в сумке. Ты хотя бы для приличия халат сверху накинула, а то сидишь и своими прелестями светишь». «А что? Она дома. Кого стесняться?» — проговорила Ольга М., уходя в зал. «Да, я дома. Как хочу, так и хожу. Можешь и ты ходить так же».

В доме было действительно сильно натоплено, печка дышала жаром.

— А на улице зима, снег, морозец, — сказал я, будто все нормально, все хорошо.

— А что толку, что снег? А завтра таять всё будет к опять захлюпает, а у нас сапожек нету. Давно уже купил бы, хотя бы Марине, — раздался голос Ольги М. из зала.

Марина сморщите капризно губы:

— А что, не купишь? Мать, от него дождешься!

Марина опять ехидно засмеялась.

Повернувшись, я освободил сумку с продуктами и позвал Ольгу М., чтобы она вынесла все в коридор на холод.

— Ну и нагрузила тебя твоя мамаша! Видать, богато живут.

— Нормально живут, Ольга, завидовать не надо. А я на разных широтах с ними, и сумки эти не вечны, до поры, до времени. Всему когда-то конец приходит, а терпению тем более. Давайте, наверное, спать ложиться, а то я с дороги устал. Уже глаза слипаются.

— Да, ложись с Мариной, а то у меня внучка уже уснула.

— К стенке ложись и сними трусы, пока я их не порвала, — сказала Марина, выключая свет.

«Всему когда-то конец приходит», говорит рассказчик, и мы чувствуем, что речь идёт не о чем-то абстрактном, а о его отношениях с Ольгой М. и Мариной. В его изображении они пошли по столь же непродуктивному пути, как и отношения с Таней. Только та снабжает его деньгами и пытается удержать при себе, а Ольга М., напротив, стремится жить за его счет. И то и другое неприемлемо для одинокого волка, чувствующего со всех сторон агрессивное присутствие «людей крыс». Но есть в ситуации с Ольгой М. еще один интересный момент, который хотелось бы отметить. Мы помним, что одно из воплощений «материнского начала», Таня, грудью (а точнее, своими гигантскими грудями великанши) встала на пути героя, пытавшегося взбунтоваться, изменить ей с молоденькой Леной. Воинственная «мать» не желает делить сына с другими. Напротив, Ольга М. сама навязывает герою свою дочь: заряженным сексуальной энергией телом Марины она хочет приворожить его и оставить при себе. Две полярные и явно противопоставленные ситуации, приводящие, однако, к аналогичному результату.

Женя, Таня, Тамара, Ольга М. Все они становились в определённой последовательности воплощениями «материнского начала», все оказывались героинями муханкинских романов. И все подверглись дегероизации и развенчанию, не выдержав единоборства с единственной их реальной героиней — родной матерью нашего рассказчика.

Глава 8

На дне

Отношение к социальному дну неоднократно менялось на нашей памяти. Когда-то романтизированная М. Горьким версия существования обитателей ночлежки, произносящих пространные монологи то ли о высших человеческих ценностях, то ли о социальных причинах, доведших их до жизни такой, воспринималась как откровение. В эпоху разрастания ГУЛАГа в людях дна видели «социально близких» жертв старого мира, чьими руками пытались не столько даже перевоспитать, сколько затерроризировать и численно сократить «социально чуждых», тех, кто попал в лагеря и тюрьмы по «политическим» статьям.

Постепенно, в связи с изменениями в обществе, эволюционировало отношение к дну, и умиление его, мягко говоря, своеобразием, вышло из моды. Сегодня, например, мы имеем обычно дело с тенденцией связывать напрямую проблемы социального дна с происходящими в постперестроечной России изменениями. Откроем, например, статью трех уважаемых исследователей, опубликованную в одной из не менее уважаемых отечественных газет и озаглавленную «Социальное дно: драма реальностей и реальность драмы», где прямо сказано:

Социальное дно — это результат российских реформ, плата за них, возложенная на все общество. Так, 83 % населения (87 % экспертов) полагает, что развитие социального дна, его рост и усиление агрессивности обусловлены политикой реформ в стране.

(Литературная газета. 1996. 4 дек.).

Но сколько бы процентов то ли простых граждан, то ли так называемых экспертов ни думало подобным образом, одно очевидно: в крупных городах всех основных стран мира столетиями существует и живет по своим особым законам социальное дно, оно не менее активно и в странах гораздо более благополучных, чем современная Россия. Другое дело, что в условиях, когда на дне не действуют старые тоталитарные методы, оно более заметно и сильнее мозолит глаза.

Владимир Муханкин с ранних лет стал человеком дна, причем вульгарно понимаемый материальный фактор явно не был основной тому причиной. Его мать не купалась в роскоши, но нигде в своих «Мемуарах» он, кстати сказать, не пишет о недоедании, голоде или каких-либо других особо драматических обстоятельствах подобного рода, нависших над его семьей. На дно его привело много разнородных факторов, в том числе предельная озлобленность, отчуждение от семьи и общества, возможно, плохое воспитание, но, в первую очередь, внутренняя предрасположенность к порокам, выраженные некрофильские и садистские наклонности, усугубленные адом спецшколы в Маньково и постоянным надругательством над его личностью в исправительно-трудовых колониях. Хотя, впрочем, роль последних надо оценивать сбалансированно. Ведь не исключено, что полтора десятка лет, проведенные в заключении, могли искусственно отсрочить начало самораскрытия формировавшегося серийного убийцы.

Дно, наверное, не является в реальной жизни чем-то абсолютно плоским и одномерным. Здесь тоже есть, по-видимому, свои, пусть и относительные, высоты и пропасти. Во всяком случае, так может показаться нам, когда от романтизированного мира стилизованной эротики, характерного для вышеописанных муханкинских романов, мы переходим к эстетически гораздо менее привлекательным зарисовкам его уродливого житья-бытия среди чудовищных моральных уродов, алкоголиков и бомжей.

Трудно, правда, четко определить, где пролегает граница между «героинями его романов» и отвратительными чудовищами дна, ибо субъективное видение нашего главного информанта и рассказчика часто мгновенно, стремительно переплавляет одних в других. Особенно хорошо заметно это при сопоставлении написанных почти всегда литературным языком «Мемуаров», предлагающих нам точку зрения Муханкина-писателя, с его так называемым «Дневником», текстом, как уже отмечалось, также литературным, но как бы отражающим его истинную точку зрения, его подлинное мировидение. В «Дневнике», изобилующем не только жаргонизмами, но и табуизированной, бранной лексикой, Муханкин всегда груб, циничен, жестче в оценках. Именно в «Дневнике» он подробно воспроизводит свое соприкосновение с городским дном. Хотя Марине и её матери Ольге М. доставалось порой и в «Мемуарах», здесь они выписаны уже как мерзкие, прожорливые и вонючие» животные, как отвратительные разложившиеся бомжихи.

Эти шакалки меня скоро так допекут, что я их перебью как собак. Особенно хочется дать по башке Марине. Сегодня затащила помойное ведро из коридора в хату и села по-большому на него. Вот дура! Начал говорить ей, что воняет, а она истерику закатила, овца. Ольга М. её ругала, стыдила, а она её обложила трехэтажным матом. Вообще от рук отбилась.

Голова разламывается на части, сон пропал, вроде лежу, сплю — и не сплю. Брожу по городу, ворую по мелочи. Эти животные прожорливые до безобразия, их легче убить, чем прокормить. Дохожу до ручки, все ниже и ниже падаю. По внешнему моему виду не скажешь, что я бич или из бедных, но красивые вещи и внешний вид обманчивы. И люди не в душу смотрят уродливую, а на лицо и вещи. Жизнь моя бекова [плохая].

Тем не менее отвращение к Ольге М. и её дочери не мешает нашему «мемуаристу» сосуществовать с ними:

Итак, я прописан в Волгодонске, а живу в Шахтах у Ольги М. и её дочери Марины. Каждая из них требует от меня свое. Я успевал удовлетворить и первую, и вторую. Но, помимо сексуальных обязанностей, нужно было каждой что-то покупать, а главное, доставать где-то продукты питания, которые в четыре рта быстро поедались и которых постоянно не хватало. С раннего утра я уходил на какой-нибудь из городских рынков, и до обеда я возвращался с промысла домой с полным пакетом разнообразных продуктов и выпивки. Хотя можно заметить, что Ольга М. и Марина спиртным не злоупотребляли. Если и пили, то только немного, за компанию, в основном пил я сам. Потом уходил на вечерний и ночной промысел. Возвращался я поздно ночью, но, бывало, и совсем на ночь не приходил. Попадал в какие-то бичевские, бродяжные компании, напивался до поросячьего визга, а утром просыпался неизвестно где: в подвалах каких-то или на какой-нибудь блатхате среди неизвестных грязных и вонючих людей (если их можно так назвать). Вырывался быстрей на улицу и шёл куда глаза глядят, и когда немного приходил в сознательное положение, то обнаруживал, что в карманах у меня пусто, а с утра нужно было похмелиться где-то взять: голова-то разлеталась на части. И опять шёл на рынок, где без труда крал все, что можно и все, что невозможно. Невозможным для меня ничего в этих мелочах не было. Приходилось переламывать деньги, резать пятитысячные и другие купюры и менять их на мелкие или крупного достоинства, и все шло как по маслу. Иногда, бывало, деньгами были заполнены все мои карманы, и начиналась пьянка-гулянка. А если я пил, то до упора. Обычно какая-то шлюшка-проститутка уводила меня из бара или ресторана или какой-нибудь забегаловки к себе домой или на какую-то блатхату, откуда я вылетал ни свет ни заря на улицу ощипанным и, было что, и подраздетым. И каждый раз базар открывал мне свои широкие ворота и давал взять то, что плохо лежит. Понятие-то у меня сразу утвердилось на том, что нужно брать дармовое. Не возьму я, возьмет другой, такой же, как я. Но пьянка пьянкой, а одеваться я стал неплохо. Хорошо одетый человек всегда внушает доверие.

От «шакалок» Муханкин съехал к новым хозяевам, и это наложило отпечаток на его последующее существование.

Через несколько дней я уже жил в доме, который и домом назвать нельзя. Избушка, состоящая из коридора и двух комнатушек, разделённых печкой, которая больше чадила, чем грела. Одно было хорошо — в доме был свет. Но никаких выключателей и розеток: выкрутишь лампочку — и нет света, вкрутишь — есть. Мебели в доме никакой. В одной комнате стояли гнилой и покосившийся стол, ржавая кровать и на ней что-то типа постели. Двухметровая лавка заменяла стулья, которых здесь с самого начала, наверное, не было. В первой комнате стояла еще одна кровать в метре от печки. Окно в этой комнате забито фанерой. Посуды почти не было: две закопченные кастрюли, две алюминиевые чашки, пара ложек, корчик и стакан. В коридоре насыпана горка угля, переходя через которую, попадаешь к приставной двери в комнаты. По-видимому, дверь вышибли давно, но у жильцов этой хибары из-за пьянок руки не доходили до ремонта. И жили в этой хибаре хозяйка тетя Шура и её сожитель дядя Саша, несусветные любители любого спиртного, вплоть до одеколона и стеклоочистителя.

Привела меня в свою хибару с улицы тетя Шура. Недалеко от её дома я стоял и с людьми разговаривал, спрашивал, где б найти жилье, на что мне отвечали, что никто на их улице жилье не сдает, может, на другой где сдают. Тут подошла к собравшимся женщина и, быстро поняв, о чем идёт речь, попросила отойти с ней в сторону поговорить. Видя, что я неплохо одет, обут, побрит и недурно пахну, она сразу предложила мне свои услуги и повела домой. В доме уже договорились, что я займу зал в её хибаре, его переоборудую, выкину все грязное, с электричеством порядок наведу и т. д. Она согласилась с моими условиями и в течение дня помогла перенести от Ольги М. и Марины мои вещи.

В течение нескольких дней дом стал пригоден для жилья. Тетя Шура с дядей Сашей ютились в первой комнате около печки, а я в чистом и светлом зале. У меня появилась своя посуда, электроплита, вместо холодильника был холодный коридор, в котором на вбитых в стену гвоздях висели авоськи с разнообразными продуктами. С улицы сразу бросалось в глаза, что дом ожил и появились перемены. Окна застеклены, ставни покрашены, в окнах были видны белоснежные занавески, на подоконниках стояли горшочки с искусственными цветами, ничем не отличающимися от живых. Поставлен со двора забор, во дворе убран мусор. В доме зазвучала музыка, на что обратили внимание соседи. Плата за квартиру состояла в том, что мне нужно было приносить выпить и закусить, и живи, как хочешь, никаких претензий.

Первые дни, пока я обустраивал безжизненный дом и придавал ему жилой вид, все было спокойно и терпимо. Но все же к ночи хозяева дома (а вместе с ними и я) были в стельку пьяны и лыка не вязали. С утра обязательно было похмелье для всех.

Деньги у меня были. Когда уезжал из Волгодонска, некоторую сумму сунула в карман мать, тысяч 50 отчим дал, надеясь, что долго не приеду. И любовница Татьяна пятидесятитысячных стопку отвалила. Считать, сколько у меня денег, я никогда не любил: есть и есть, а нет — так украду, будет мало — еще украду. Вор я, и воровать моя работа. В этом я был трудоустроен на все сто процентов. Такой же трудяга, как все труженики, и специальность моя — воровать. И пошла пьянка-гулянка беспросветная и беспробудная. Появлялись и исчезали какие-то люди, пьяные разборки приводили к мордобою, выбитым стеклам и дверям. Выстуженную хибарку чем-то топили, чтобы согреться, что-то доедали, что-то допивали, и однажды мы проснулись и увидели, что в доме холодно, окна забиты картоном из-под ящиков, на полу мусор, какие-то огрызки, бутылки, пробки, блевотина, в углу первой комнаты от окна к двери на полу образована уборная и от неё зловоние идет.

Несмотря на весь натурализм, с которым Муханкин описывает свое пребывание в доме тети Шуры, чувствуется, что «жильца» и хозяйку связывают вполне неформальные взаимоотношения.

Ночью у тети Шуры. Поставил выпить на стол и стал самым дорогим и родным. Во как выпивка роднит! Пить много не стал, тошнит. Пойду желудок промою — и спать, а то уже ноги не держат.

(Из «Дневника»)

Впрочем, интонация раздражения постепенно усиливается.

Алкаши эти меня заколебали своей простотой. Я себя не узнаю, уже день с ночью путаю. Но еще держусь на плаву. Неизвестно, что со мной происходит, одни дебри. Может, уже дураком становлюсь? Одни кошмары, уже забыл, когда спал, не могу уснуть, а хочу, как чумной.

(Из «Дневника»)

Отметим, что алкоголик дядя Саша обрисован Муханкиным с большей симпатией, чем владелица загаженного домика.

Чтобы опохмелиться, нужны были деньги, а их ни у кого не было, а еды тем более. Чумной и с больной головой, сидел я на кровати, кутаясь в одеяло, трясся, как лихорадочный. Тетя Шура, вспомнив, что у неё есть знакомый Юра — мент, алкаш, пенсионер, у которого можно погреться, помяться, опохмелиться, — убежала с утра к нему. «Это надолго, — не вставая прохрипел из другой комнаты дядя Саша. — Эта сучка все твои харчи к менту перетянула и по карманам у тебя шарила, когда ты спал. Деньги, кажется, тварь, вертанула. Оставались они у тебя или нет?» — «А когда она лазила?» — через силу выдавил я из себя. — «А чёрт его знает, может, вчера или позавчера. Начка знаешь, где у неё? В шмоньке. Прикинь, тварь какая, в целлофан трубкой бабки закрутит и в лохань к себе сует, на торпеду. Прикинь? Вовка, ты глянь в карманы, проверь, документы на месте? А то эта шакалка и их могла утащить».

Я встаю, в голове круги, постоял, пока прошли, проверил карманы.

— Документы, — говорю, — на месте, а денег, наверное, с позавчерашнего дня нет. Слышь, дядя Саша?

— Я же тебе и говорю, что эта крыса их вертанула. Я видел, у тебя много денег было, а эта тварь как увидела, так и закрутилась вокруг тебя. Тебе не надо было светить их перед этой стервой, ты ж её не знаешь. Ты опасайся её, она на все способна. Меня топором чуть не зарубила, с ножом кидалась, резала. Зря ты сюда жить пришёл, но я тебя понимаю: тебе тоже в этой жизни нелегко: ни дома там, у родителей, ни здесь никому не нужен… Но я старый уже и тоже много отсидел, и меня отвергли люди, общество, ни жилья, ничего другого у меня нет.

Вот приблудился к Шурке и сдохну, наверное, скоро. А если доживу до весны, то уйду от неё. Она меня и держит при себе потому, что я пенсии немного получаю. Она у меня пенсию забирает, сука, а я не справлюсь с ней, сил у меня нет. Мне уже 70 лет, и на старости лишился всего. Семья у меня была, и жил, как все, и мать крепкая женщина была, долго б прожила, но беда одна не приходит… Сгорела она вместе с домом. Жена умерла, а дети выжили меня. Сходился я с одной бабушкой — и она умерла. А кто я там был в её квартире? Да никто! Вселились её сын с женой сразу в квартиру, замок врезали другой, а потом выгнали на улицу. Причину нашли, гады, а я тем более не прописан там. И вот я теперь здесь. Даже вещей нет, все Шурка пропила. Слушай, под порожком нужно глянуть. Шурка, бывает, туда припрятывает бухнуть на опохмелку.

Я вышел из дома, приподнял и отодвинул порог. Там лежали водка и завернутые в бумагу кусок сала, ломоть хлеба, ломтики лука увядшие и помороженные. «Вот крыса позорная, голимое [настоящее] животное».

— О, дядя Саш! Живем! Это животное притарило и бухнуть, и пожрать! Как собака! Животное оно и в Африке животное. Вставай! Сейчас бухнем и легче станет. А деньги — это не проблема, схожу в город пустым, а приду полным.

Распив бутылку водки, слегка подзакусив, чем Бог послал под порог с тетей Шурой, я у дяди Саши спросил:

— Что-то я не заметил туалета на улице? Да и забора нет?

— Да мы ведь стопили все. Вон и деревья во дворе спьяну порубили! И ставни с окон! Все на дрова пошло. Ну и чёрт с ним! Зато теперь с улицы с любого места заходить можно.

— Дядя Саш, а что там в кастрюле на окне?

— Шарика съели, а там его останки в кастрюле. Может, разогреем? Хоть горячего похлебаем. Там вон еще жир плавает сверху. Шурка жалела, плакала. Говорит, хороший пёс был.

— Что-то помню, дядя Саш, а многое и не помню.

— Так эта ж кобыла тебе ерша делала, а ты, Вовка, неразборчивый в бухле, все подряд хлещешь и не закусываешь. Да, когда-то и я был молодой, крепкий, а теперь все, немного опрокинул через край, и ноги не держат.

— Так, дядя Саш, давай наводить порядок в доме, а потом я на промысел схожу в город, на рынок, нужно что-то есть и пить, чтобы жить. А с тетей Шурой я поговорю, как от мента придёт.

В «Дневнике» есть, впрочем, запись, позволяющая несколько уточнить характер «разговоров» рассказчика с тетей Шурой.

Опять я запил. Эта крыса тетя Шура все деньги п… и к менту Юре убежала. Уже второй день нет её дома. Уже давно бы ей голову отбил, но вовремя сучка сматывается. Опять иду на базар и не знаю, повезет или не повезет. Как все надоело. Только почувствуешь себя человеком, и опять в дерьмо падаешь. Неужели это никогда не кончится?

Не потому ли «сматывается» тетя Шура, что «жилец» способен «отбить ей голову»? Возникает отнюдь не праздный вопрос: какие отношения связывают Муханкина с тетей Шурой? Ведь она вызывает у нашего рассказчика огромный и явно непропорциональный интерес. Попадается, например, такое место:

Сегодня вертанул пару лопатников, а в них мелочовка. Больше риска было, чем денег взял. Ну лучше хоть что-то, чем ничего. Опять с этой дурой поругался — вот гадина вредная. До меня еще постоянно где-то неделями таскалась, а это, как спецом, сидит дома, курица, хоть бы на пару дней загуляла где-нибудь — хоть не видеть бы её рожи глупой.

(Из «Дневника»)

Обратимся к весьма впечатляющему фрагменту из «Дневника», который, как нам кажется, позволяет лучше понять суть происходившего.

На днях вечером около спорткомплекса встретил Марину с дочкой её и какой-то подругой. Марина исчезла куда-то, её подруга увязалась за мной. Пришли ко мне в хату, спьяну не разобрал, кого привёл. Была пьянка, музыка, танцы… Проснулся чумной, кошмары одни сменились другими. Под одеялом кто-то возился в ногах. Испугался. Хотел выпрыгнуть из постели, откинул одеяло, но вырваться из захвата того, что там было, не смог. Оно мурчало, заглатывая мой член по самые яйца. С перепугу брыкнулся и несколько раз ударил то, что вцепилось в меня. Вырвал из головы этого чуда-юда клок волос. Когда пришёл в себя, разглядел девку. Откуда она появилась тут, ни хрена не понял. И не вспомнил. Бухнул, загрыз чем-то, потеплело вроде бы внутри, отошёл. Объяснил ей, что это так спросонья получилось, а мог бы и забить до смерти. Она меня поняла. Мне её жалко стало. Днём проснулся и увидел, что со мной чучело какое-то лежит в постели. Это еще полбеды. Вот когда она стала одеваться, — вот это было да… Грязные, рваные носки, сочетание одежды мужской и женской привели в ужас, особенно драная фуфайка и кирзовые сапоги… Это тете Шуре не привыкать, а я о… до сих пор от такого. Противно как все! Неужели это я? Ужас, ужас! Какой я дурак! Как я опустился! Не могу так больше жить! Я, наверное, повешусь. Все, нужно уезжать к матери, отмыться, откормиться, отойти от этого кошмара. Когда приеду, нужно будет искать новую хату. А может, останусь там… Чёрт его знает, как жить.

Итак, Муханкин, явно не имея в виду этого, приоткрывает нам тщательно скрываемую тайну: житье-бытие с тетей Шурой имело и очевидный сексуальный поворот. Но как же, удивится, возможно, наш читатель? Как это вяжется с теми романтическими страстями, о которых уже шла речь выше? Впрочем, не исключено, что читатель, уже уловивший внутреннюю логику наших рассуждений, и не станет удивляться вовсе. Хотя ничего неизвестно о возрасте тети Шуры, но легко можно предположить, что это очень немолодая женщина. Если она и моложе 70-летнего дяди Саши, то вряд ли намного. Ведь Таня, Тамара или Ольга М. не характеризовались нашим повествователем как тети, хотя все они были старше него, им было от сорока до пятидесяти. Следовательно, тетя Шура значительно старше этих женщин. Вместе с тем тетя Шура представлена как омерзительная, полуразложившаяся алкоголичка. Но этим-то она и может быть особенно привлекательна для Муханкина как бессознательно ненавидимое им воплощение «материнского начала». Её гротескно-пародийный облик формально оправдывает то брезгливо-презрительное отношение к женщине, которое сформировалось у Муханкина на глубинном уровне. Грозясь «отбить» ей голову (и, по-видимому, вступая с ней время от времени в пьяные драки), он, похоже, вымещал всю ту агрессию, которая по сути своей направлена на «материнскую фигуру».

Что касается «мурчащего» чудовища, которое заглатывало его член «по самые яйца», то не исключено, что это элемент очень давней фантазии рассказчика на тему опасности, исходящей от женщины (матери), который может быть соотнесен с тем, уже фигурировавшим в главе 7 видением, в котором Таня, как кажется нашему «мемуаристу», готова затоптать его своими слоновьими ногами. Только в данном случае любой психоаналитик увидел бы отражение «комплекса кастрации».

В изображении жизни дна Муханкин концентрируется преимущественно на двух темах: пьяных дебошах и воровстве. В нескольких эпизодах первая из них раскрывается достаточно зримо. Например:

Загулял на Красина в ночном баре. Подвыпил нормально, потащило меня на танцульки. Пригласил даму потанцевать, предложили мне выйти поговорить. За магазином мне дали п…, забрали деньги. Как снег на голову, ничего не понял — кто, что, за что? В общем, отлеживаюсь, не показываю вида, что все болит, этим б…. Пожрать в доме нет. Какой-то суп без хлеба ели.

(Из «Дневника»)

Или:

Попал в какую-то бичевскую компанию. Допился до того, что проснулся в чьих-то грязных шмотках и неизвестно, с кем и где. Какая-то шлюха с гнилыми зубами рядом лежала, вонючая и грязная. Выскочил из этой хаты как угорелый, не зная, где я, и только очухался в Соцгородке. Хорошо, что не было с собой документов, а то ушли бы тоже вместе со шмотиной. Ну, хрен с ними, я свои вещи узнаю, если на ком увижу. Хорошо, хоть есть во что переодеться, а то ходил бы в тех вшивниках. Кидает меня из одного дерьма в другое. В голове аж сверлит невыносимо. Совсем больной.

(Из «Дневника»)

Человек «дна», Муханкин постоянно скитается. Хотя он называет порой какое-то место жительства, но это не следует понимать буквально. Так, он вроде бы съезжает от Ольги М. и Марины к тете Шуре, но, по-видимому, бывает и тут, и там, и в Волгодонске — у матери и тех относительно немногих реально существовавших непутевых женщин, с которыми сталкивала его судьба. Такой «дрейфующий» образ жизни явно отражает нестабильность его внутреннего мира, влияние подспудных страстей, мешающих ему обосноваться на одном месте, и становится внешним индикатором напряженного психологического конфликта.

К тому же эти метания и полезны для него как вора, постоянно ищущего, чтобы еще прихватить из того, что, как говорится, плохо лежит:

И начались моё бродяжничество и скитания из хаты на хату. Стал чаще упиваться спиртным, а вместе с этим, чем больше нервничал, тем чаще употреблял свое приобретенное некогда дурнолептическое лекарство, отчего происходили со мной разные аномальные явления в моей бродяжной и никчемной жизни, бытии. Вот она, моя судьба, с характерным лицом трудной и уже не однажды ломанной жизни! А главное, — это психика, которая и без того была подорвана. Пропало всякое желание перед кем-то стоять и унижаться, просить работы, зная, что откажут. Внутренний голос все чаще стал повторять: чем просить и унижаться, лучше «свистнуть» и молчать. Другой же голос противоречил и говорил, что не очко меня сгубило, а к одиннадцати туз. Воровать — значит опять тюрьма. Первый голос, перебивая второй, говорил и ядовито шипел: «Что, тюрьмы испугался? Половину жизни в ней отсидел, и она для тебя дом родной. Один раз живем, вино, водку пьем. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Действуй, босота, ты не мужик, а ворюга-профессионал, на воровстве тебя не загребут. Это и есть твоя работа, а ты не хочешь ишачить на дядю за гроши. Ты что, не видишь, что тебя отвергают везде и презирают? Для них ты отброс и никто. Так смотри вокруг себя на эти холеные лица: они сыты, одеты, обуты по последнему крику моды, холодильники их забиты жратвой и кошельки трещат от валюты, и ездят они в иномарках. Чем ты хуже их? Иди, и воруй, и трать эти бумажки! Ты тоже один раз живешь, погуляй, сколько сможешь. Иди в свою малину, там тебя примут. А то корчишь из себя порядочного, честного, хорошего. Ты им никогда не был. Жизнь коротка, и надо успеть пожить. Хороших в хороших гробах похоронят, а тебе какая разница, в каком бушлате тебя в землю закатают? Иди и бери от жизни, что она тебе дает сегодня, а завтра будет завтра».

Воровство, как мы видим, герой нашего повествования теоретически обосновывает и полностью оправдывает. Это его «работа», которую он выполняет умело и профессионально. В конце концов, такое уж у него призвание! А к тому же это и способ выразить свой протест против социальной несправедливости. «Экспроприация экспроприаторов», так сказать.

О воровстве Муханкин повествует не только со знанием дела, но и с некоторым вдохновением. Убедительно и подробно он описывает технологию краж.

Вот и рынок. Как всегда, толпы людей, очередь. Кто-то что-то продает, другие покупают. Захожу в толпу: один, другой, третий карман. Лезу пальцами, плечом кого-то толкаю, вроде бы поймал бумажки между пальцами, сжимаю их в кулаке. Выхожу из толпы, смотрю на купюры, расправляю их и кладу в передний карман. Другая толпа. Лезу в сумку. Ага! Лопатник [бумажник], кажется, полный, сунул его за пояс и выхожу. Иду на другой конец базара. Становлюсь в хаотичную очередь, делаю вид, что тоже хочу купить то, что там продают. На другой стороне шум, крик, кто-то подходит, возмущенно говорит вопрошающим, что у кого-то из сумки кошелек вытащили, а там вся зарплата. Кто-то возмущенно говорит: «Не будут раззяву ловить, знают, куда идут. Кто ж кошелек сверху кладет? В следующий раз ученые будут». Другой голос возмущается: «А куда класть? За пазуху, что ли? Поймать бы того гада и руки принародно отрубить, чтоб другие боялись!» Все жмут к груди, в карманах, просто в руках свои кошельки, и каждый что-то пытается сказать по поводу кражи.

А вот и она, говорливая, с сумками, делает покупки. Красивый у неё лопатник! Она! Деньги у неё есть. Протиснулся я вплотную к ней. Сбоку, сзади давят, лезут к прилавку люди. «Давайте помогу». Не жду ответа, правой рукой беру одну ручку сумки, другую держит она, положив кошелек в карман пальто, укладывает товар в сумку. «Спасибо, ой, как напирают, прямо не успеют! Как звери люди стали.» «Да, да», — подтверждаю я и левой рукой касаюсь её ниже талии, грудью тычусь в её плечо, и в этот момент пальцы мои уже в её кармане и тащат кошелек. Карман небольшой: потянуть сразу — почувствует и заорет. Толкаю грудью еще раз сильнее её плечо, и все — кошелек в руке.

«Да что ж так напирают! Не успеют, что ли?» — возмущенно восклицает она и пытается застегнуть сумку. Я делаю вид, что мне тоже тесно от напора очереди, поворачиваюсь и вытискиваюсь из толпы, иду между рядами с другой стороны к выходу. Очередь. Кто-то поставил на землю пакет, полный апельсинов, лимонов. Подхожу и останавливаюсь рядом. Вижу: идёт расчет. Ловлю ручки пакета и отхожу от очереди. Люди подходят, проходят, снуют, толкаются. Я иду спокойно и лавирую между ними, и вот он, выход. Останавливаюсь, ставлю пакет у стола, где бабка продает семечки, поворачиваю в ту сторону голову и наблюдаю шум и движение в том месте, где я увёл пакет.

— Семечки не пережаренные, бабуся? — спокойно спрашиваю я.

— Попробуй, внучок, все берут и не жалуются.

— Тогда большой стаканчик.

— В карман или в кулек? — спрашивает бабуля.

— В карман, — и я подставляю правый карман куртки. Бабка сыпет семечки из стакана в карман.

— Сколько с меня?

Достаю из нагрудного кармана несколько купюр. Бабка видит их достоинство и говорит, что у неё сдачи с таких денег не будет. Я покупаю мороженое и меняю на мелкие купюры. Рассчитываюсь с бабкой и тут же покупаю большой целлофановый пакет, ставлю в него тот, что стоял у стола, — с мандаринами, апельсинами, лимонами и, ниже, еще с чем-то; потом, думаю, гляну, что там, а сейчас нужно взять еще картошки, капусты, мясо, лук, хлеб и что под руку попадется.

Вышел я с базара, держа в руках пакет, полный и тяжелый, и болоньевую вместительную сумку. Захожу за угол столовой и останавливаюсь. Достаю из кармана один и другой кошельки, открываю, вижу веера денег и мелочи, быстро извлекаю их из кошельков и сую небрежно в нагрудный карман. Выбросив пустые кошельки в кусты, иду дальше по улице. «Интересно, что там под цитрусовыми?», — думаю я, останавливаюсь и пересыпаю содержимое из пакета в пакет. Коробка конфет, косметичка, в бумагу что-то завернутое, разрываю: несколько пачек сотен, пятисоток, тысячных. Ни хрена себе улов! Живу! Теперь это дело не грех и отметить. Эх, работа моя! Рисковая, блин, аж спина вся мокрая, и под мышками тоже, но зато чувствую оттопыренный карман с деньгами, и тяжела ноша в руках, хотя теперь моя. Моя! Своя ноша не тяжела. Сюда на базар в следующий раз не сунусь, поеду на Нежданную, потом на Артем и еще куда-нибудь. Ищите меня, свищите меня!

А теперь нужно бабки прятать: тетя Шура та еще жучка, воровка. Предъявить тоже нельзя ей, понятия не позволяют, и все же, падла, у своего шушарит по карманам. Ну ничего, пока живу у них и буду искать более порядочную хату, а то что-то участковый стал интересоваться молодым жильцом, а это уже не к добру. Хоть и говорит тетя Шура, что он хороший, а мент хороший, когда он мертвый. Прошли те времена, когда их если и не любили, то хотя бы уважали за дурь, — Макаренко и железного Феликса. Теперь и ментовка [милиция] коррумпирована, сами и взяточники, и те же уголовники. Никто работать не хочет, прикрылись мундирами и деньги на халяву получают, а другие пашут и таких заработков не имеют, как у них. Вот и попроси их помочь трудоустроиться или с жильем — хрена с два тебе, рожу воротят. И пошли вы тоже на хрен, козлы вонючие, в гробу я видел ваши законы поганые! Ловите теперь меня, псы, я среди вас кручусь, только с нюхом у вас непорядок, зажрались, обленились, отбраковывать вас надо. О! Как по заказу морда лягавая идет.

— Здравствуй!

— Здоров, Володя! С базара, смотрю, идешь, прикупил всего, смотрю. Праздник у тебя дома что ли?

— Конечно, праздник. И так каждый день.

— Кучеряво живешь!

— А ты куда?

— На работу.

— Слушай, а у вас в спецприемнике сидят сейчас какие-нибудь хорошенькие биксы?

— А что, прийти в гости вечером хочешь?

— Ну, если вдруг желание будет сегодня, то возьму выпить, закусить и попозже приду.

— Две сейчас сидят на втором этаже в последней камере, одна стрёмная, а другая так себе. На клык берут обе. Если что, приходи. Ну пока, я пошёл, а то время уже.

— Ну давай, иди, служи, ваша служба и опасна, и трудна.

Ну и ну, хоть бы кто спросил: «Как живешь? Где работаешь?» Никому ничего не надо. Интересно, сколько ума надо иметь, чтоб в милицию взяли работать? Наверное, немного. Я бы тоже, наверное, смог работать в милиции, но позорить честь мундира ни себе, ни другим сотрудникам не дал бы. Ну и козел ты, Вова, и что только в голову не взбредет дураку.

Приостановим на мгновение нашего рассказчика, чтобы указать на присущее ему от природы чувство языка. Сравним его диалог со «стражем порядка» с многочисленными обменами реплик с «героинями его романов», и сразу же замечаем его способность переключаться из регистра в регистр, от высоких слов и метафоричности стремительно переходить к жаргонизмам. Муханкин, как мы видим, не просто живой носитель сленга (жаргона), а тонко чувствующий, в каком контексте эта лексика уместна и естественна.

Перейдя железный мостик через Грушевку, я пересёк железнодорожное полотно, подошёл к берегу пруда, поставил на талый снег сумку и пакет, потер онемевшие руки друг о друга, сунул их в карманы брюк, где им стало тепло и легко. Плечи и шея немного ныли, но, глядя на сумку и пакет, я готов был это состояние чаще иметь… День не зря прожит, и о завтрашнем думать не надо. Эх, напьюсь сегодня до упада. Так что, дорогой мой ангел-хранитель, извиняй меня грешного, а сегодня я залью свои глаза и совесть сорокаградусной водкой. Идти мне некуда, за неимением лучшей хаты и этих алкашей хата прокапает за высший класс. Выпью, и вся брезгливость пройдет, и все будет в розовом цвете…

Ну ладно, пора идти, что-то в тепло тянет, а там в этой хате печка дебильная — чадит, тепла не дает, а топлива пожирает за две или три. Хорошо, что у меня в комнате стоит электрическая… Сейчас принесу столько всякой еды, и представляю, как у дяди Саши и тети Шуры глаза на лоб полезут, когда все это увидят, особенно водку. Жалко Шарика: убили, сварили, съели. Люди называемся! Что только спьяну не делается? Интересно, чья идея была Шарика сожрать? Неужели я мог до этого додуматься? Так я собак люблю. Фу ты, как противно за себя! Нужно менять свой образ жизни.

Мы можем, разумеется, не сомневаться в том, что никто иной, как Муханкин додумался сварить суп из Шарика. О его «любви» к собакам уже читали. А также о том, что с женщинами он не раз обещал поступать, как с собаками.

Ну, слава Богу, пришёл. Вот я и во двор захожу. Ну и ну, от забора одни пеньки и калитка остались. Кошмар, такие плодовые деревья порубили! Это сколько можно было бы летом собрать слив, яблок, вишен, абрикосов! Вот что пьянка делает! Туалет тоже спалили, а куда теперь ходить, если приспичит? Ну и наделали делов! Как будто Мамай здесь прошёлся!

Отодвигаю дверь и вхожу в дом. Дядя Саша лежит на кровати одетый, укутался грязным ватным одеялом.

— Ну и духан в хате стоит, дядя Саша! Как на свалке или помойке. За день не выветрилось. Печка хоть горит?

Дядя Саша высунул из-под одеяла голову, грязными потрескавшимися руками трет глаза и всматривается в меня. Вдруг, угадав, прохрапел:

— А, это ты, Вова, пришел? А я приболел малость. А печка горит. Я недавно и угля засыпал, но она, ты видишь, какая? Её переделывать надо, ходы правильно сделать, и в хате будет жара. А кому оно надо? Мне не под силу, да и ты здесь долго не задержишься. Ты, я вижу, сбился с дороги, а так ты чистоплотный. Тебе бы бабу хорошую с домом, ты бы потянул семейную лямку, и она б тебе в радость была. А так ты пропадешь. Да, пропадешь. А ты что, принес что-то там?

Дядя Саша приподнялся на локти, глядя на полную, раздутую сумку и пакет.

— Это миражи, дядя Саш, вставай! Давай, помой хоть руки с мылом и заходи в мою комнату.

Я отодвинул одеяло, завешивающее дверной проем между комнатами, зашёл в свою комнату, высыпал содержимое пакета и сумки на стол, все спиртное спрятал под кровать, оставил на столе бутылку водки. Овощи в пакете снял со стола и вынес в коридор.

— А где ж тетя Шура? — спросил я дядю Сашу, который, вытирая руки о себя, шмыгнул носом и, следуя за мной в комнату, ответил:

— А у мента она, у Юрки. Я ж тебе говорил утром.

— Ну ладно, чёрт с ней, дядя Саш, глянь на стол. Я тут по скромности кое-что купил на базаре для поддержки жизни-тонуса.

Дядя Саша остановился посредине комнаты, развёл руками, открыв рот и выпучив глаза. Вдохнув в легкие воздуха, он выпалил, то ли в радости, то ли опешив:

— Как? Все нам? Ну ты даешь, Вовка! Теперь заживем. Столько, глянь, всего навалено.

Тут дядя Саша спохватился, засуетился:

— Это, Вовка, нужно спрятать все, чтобы Шурка не видела. А то, сука, все к менту своему утянет, опять голодные будем. А хочешь, я пенсию получу и тебе всю отдам? Я верю тебе, ты голодным меня не оставишь, а мне только на курево дашь денег и все, а остальное — куда хочешь.

— Ладно, дядя Саш, садись за стол, гулять будем. Что хочешь, бери и ешь, и не стесняйся — не одним богатым такие продукты есть. И нам можно изредка себе позволить скромную роскошь для желудка. Давай, открывай бутылку и разливай в стаканы. Под кроватью еще водка стоит, хоть залейся. А пенсия мне твоя не нужна. Курить я тебе принесу, сколько хочешь. И пока я здесь, то чем богат, тем и рад. Что хочешь, то ешь и пей. Другое место жительства я, конечно же, буду искать, а в этой хате мне что-то не климатит.

Мы уже привыкли отчасти к повествованию Владимира Муханкина, и все же трудно еще раз не удивиться поразительному несоответствию между присущими ему как «серийному убийце» патологическими свойствами, и невероятной, развившейся в экстремальных обстоятельствах следствия способности по-писательски переформировывать как реальные факты собственной жизни, так и фантазийные порождения его воображения. Так, только сейчас, прочитав финальный диалог рассказчика с дядей Сашей, мы улавливаем, что независимо от того, какими чертами и особенностями обладали подлинные тетя Шура и дядя Саша, Муханкин-писатель превратил их в символически оформленную антагонистическую пару носителей воинственно-агрессивного женского и приниженно-сломленного мужского начал. В его изображении дядя Саша превращается в своеобразную проекцию его собственного образа в будущем: таким чудовищным дегенератом и ублюдком, пусть милым и доброжелательным, рискует стать сам он, Владимир Муханкин, если не вырвется из-под гнетущей власти бессмысленно жестокой Женщины. И если бы не существовало такой пары, как тетя Шура и дядя Саша, то писателю Муханкину стоило бы её выдумать: очень уж удачно противопоставлены эти две вариации имени Александр.

Рассказчик активно стремится уверить нас в том, что его ожесточение — это исключительно результат сцепления внешних обстоятельств. Жестокий социум отторгает его от себя и не позволяет перейти к обычной, нормальной жизни, ходить на работу, получать зарплату, содержать семью. Отсутствие работы подталкивает к воровству, воровство провоцирует пьянки, гулянки, дебоши, развращает и портит, ведет к внутренним срывам. Соответственно, в нем развивается ненависть ко всем тем, кто подталкивает его к жизни такой, и появляется мотив отмщения, неправедный, но объяснимый.

Муханкин-писатель четко выписывает этот мотив в своем «Дневнике». Он исходит из того, что мы уже поверили, будто имеем дело с настоящим дневником, а не со сконструированным задним числом литературным текстом, и он апеллирует к собственным предшествующим псевдозаписям, которые, будучи приняты всерьез, могут поддержать его шаткий, конечно же (с точки зрения здравого смысла), но кажущийся относительно весомым (в пределах художественной конструкции) тезис:

Вот сижу на кухне, пью пиво с рыбой, в зале музыка играет, никого нет дома, сам, один, и мне одному неплохо. Почитал свои записи и ужаснулся. На свободе я уже четыре с лишним месяца. Вышел — вроде бы все нормально было, а потом пошло все наперекосяк. Чёрт его знает, где правильно, где неправильно было и где теперь что. Как я живу? Как другие живут? Кому-то везет, а тут же… Хрен его знает, что дальше будет. Знать бы наперед все, а так одна неизвестность, аж дурно становится и мало что радует на такой е… свободе. Одним махом лишился семьи, жилья, не говоря уже о праве на труд. Вчера нагрубил бывшей жене. Пьет, зараза, не прекращает. И подруге её нагрубил, хоть и видел её впервые. Чёрт меня понес в эту забегаловку, она же туда всегда ходит после работы, и с ней я уже там был после освобождения, только не пил, а теперь сам себя не узнаю. Сейчас включил запись семейную тех лет, когда у меня была семья. Вот голос жены, она сидит в это время на кухне и трет свеклу, а по телевизору идёт фильм многосерийный «Люди на болоте». Дочка не знает, что сказать перед микрофоном, и ляпнула, что на ум взбрело: «Наш папа — сварщик», — и Сергея зовет что-нибудь сказать. Тот упирается, боится. Я спрашиваю у жены, что было в предыдущей серии. Она мне отвечает… Воспоминания полезли в голову, сердце заныло, боль в груди…

Я не знаю, как мне быть. Мне плохо, слезы наворачиваются на глаза. Как жить? Кто меня поймет, кто поможет? Кому я нужен? А никому. У меня ничего нет, я ничего не имею. Сейчас хоть бы обрез был — сразу бы пошёл и пострелял гадов и их семьи от мала до велика, всех подряд шакалов, всех. И еще привязал бы на стулья друг перед другом и медленно казнил бы тварей. Всю жизнь, гады, поломали. Ни жалости, ни сострадания. Ладно, день подойдет, рассчитаюсь сполна со всеми…

Рассказчик и не замечает, что настолько увлекается доказыванием недоказуемого, что невольно приоткрывает ту бездну безграничной жестокости, которая характерна для его патологического мировосприятия. Но в одном он лукавит: хотя он безмерно жесток и готов действительно «перестрелять всех», но ненавидит он все-таки Женщину. В ней он видит своего врага, с ней бессознательно стремится свести счеты, её хочет подвергать медленным мучительным истязаниям, как в своих «многосерийных» садистских фантазиях. Охотник созрел, а час охоты наступил. Охоты на женщин.

Глава 9

Серия начинается

Холодная, морозная погода не располагала к прогулкам, и потому вечером на улице было совершенно пустынно. Вот почему никто не видел, как Муханкин проник в помещение столовой одного из средних учебных заведений в городе Шахты. Точная дата этого происшествия неизвестна, но, по-видимому, оно относится к январю 1995 года.

Вряд ли можно утверждать, что Муханкин имел какой-то конкретный план действий. Существование его в те месяцы, отличалось изрядной сумбурностью, и многие поступки совершались им по наитию и имели явно случайный характер. Судьба, однако, распорядилась так, что именно с этой вылазки началась серия дальнейших целенаправленных нападений на женщин.

Скорее всего, Муханкин планировал украсть из столовой каких-нибудь продуктов, но на его пути оказалась 56-летняя В.К., появление которой внесло, вероятно, коррективы в его намерения. Ведь мы уже отмечали явное неравнодушие Муханкина к немолодым женщинам, ассоциирующимся с «материнской фигурой». Муханкин напал на В.К., схватил её сзади, закрыл рот рукой и нанес удар в область лопатки тупой частью тяжелого самодельного металлического штыка с заточенным концом, смертоносного оружия, которое он к этому времени постоянно имел при себе.

Сам Муханкин настаивает на том, что не следует переоценивать значимость упомянутого штыка. В пояснении, сделанном для Яндиева на обратной стороне обложки последней, седьмой тетради своих «Мемуаров», он утверждает:

И на тот штык не ставьте ударения. Штык штыком не был. Этот предмет мне сделали по моему заказу — острая отвертка для выборки цемента, раствора между кирпичей, для отчинания гвоздей на окнах и т. д., а ручка … под ручкой гвоздодер недоделанный, а сам прут предназначался для срыва замков и тому подобного. И получалось так, что шёл на одно дело воровское, но постепенно наливался — плюс воздействие успокоительных.

И действительно, в этом, первом, случае изначальным мотивом было, конечно же, намерение совершить кражу, но, судя по тому, как умело применил Муханкин свой грозный инструмент, он уже не раз мысленно проделывал подобную процедуру со своими потенциальными жертвами.

Оглушив В.К., нападающий, воспользовавшись её беспомощным состоянием, повалил её на пол и, закрыв лицо её же халатом, попытался изнасиловать. Впрочем, свой умысел он не сумел довести до конца и не только по причинам чисто физиологического свойства, хотя таковые, скорее всего, обнаружились бы, но и потому, что навестить бабушку неожиданно пришли маленькие внук и внучка. Преступник пребывал, очевидно, в слишком нервическом состоянии, чтобы связываться с детьми, и предпочел сбежать. Это, наверное, и спасло жизнь женщине. Хотя впоследствии на суде факты, связанные с этим эпизодом, не были доказаны, и он не фигурирует в обвинительном заключении, общая канва событий сомнений у нас не вызывает.

Как говорится, лиха беда начала, и, совершив первое — неудачное — нападение, которое он потом не раз мысленно пережил и внутренне воспроизвел, Муханкин приступил к более целенаправленной охоте на женщин. Именно более целенаправленной, а не стопроцентно спланированной, потому что он, наверное, и сам не знал, когда и на кого именно нападет, но чувствовав дрожь нетерпения всякий раз, когда присматривался к подходящему объекту. В те январские-февральские дни он не знал ни минуты покоя — то оказывался в заброшенных домах с бомжами, то воровал на рынке, то пьянствовал в зловонной хибарке тети Шуры, то посещал тех или иных непутевых женщин, которых свела с ним злая судьба, а еще больше фантазировал о женщинах воображаемых и, соответственно, гораздо более желанных. И, как оглашенный, метался между Шахтами, Волгодонском и Цимлянском, где по вечерам коршуном кружил по улицам, подыскивая себе добычу.

В «Дневнике» мы находим, например, такое:

Навертел [наворовал] денег, пью, не могу остановиться. Встречал по зоне знакомых ментов, улыбались друг другу в зубы, а друг друга ненавидели. Один В.И.Т. сказал, что наши частые встречи не к добру. Чувствуют, гады, за собой грехи. Ну ладно, время придёт — я вам устрою.

Опять начались кошмары. Кажется, бабу выставил, а за что про что — сам не пойму. С головой не дружу, какая-то война всплывает. Сам себе, что ли, жути нагоняю? Действия мои какие-то дурацкие. Такое впечатление, что я уже вообще е…. Это уже не кража, не воровство — это грабеж. А вдруг убил кого-нибудь уже? Зачем мне все это? Что я могу взять у них? Чего только не намерещится спьяну! Ну я и гад, делаю то, чего вообще не хочу делать. Тем более, сейчас осознаю, что ненормальное явление это. А опять перемкнет, и опять кто-то пострадает. Кому-то дали по башке чем-нибудь. А если убью или убил кого-нибудь? Уже сам себя боюсь. А если меня уже ищут? Что делать? Как быть? Что ж дальше будет?

Это уже не кража, не воровство — это грабеж, подсказывает наш повествователь, стремясь намеренно сбить с толку. Если поверим ему, получится, что он делает то, чего вообще не хочет делать. На самом же деле все прямо наоборот: ему никак не удается сделать того, к чему он с маниакальной настойчивостью стремится — убить, отомстить женщине, следовательно, — матери. Не хватает ни решимости, ни сноровки, ни уверенности в себе, ни просто физических сил.

И вот, например, 31 января, вечером, около двадцати минут седьмого, Муханкин подкарауливает в Шахтах в районе дома № 3 по улице Копылова одиноко идущую женщину Л.Е. и, кинувшись на неё из мрака, бьет ручкой своего штыка и валит на землю, причиняя относительно легкие телесные повреждения. Потерпевшая, однако, истошно закричала. Удар оказался, наверное, недостаточно сильным, и женщина, мобилизовав все свои жизненные силы и зовя на помощь, бросилась бежать. К счастью, ей удалось спастись. Незадачливому преступнику достались лишь скромные трофеи: меховая шапка, полиэтиленовый пакет, 200 граммов конфет и жалких 12 тысяч рублей. Совсем не то, на что он, по-видимому, рассчитывал.

На следующий день, 1 февраля, ситуация повторилась. Около семи часов вечера поблизости от дома № 73 по улице Красный Спуск в Шахтах Муханкин догнал идущую с работы Е.С. и, действуя по той же методике, нанес ей удар по голове тупой частью своего самодельного штыка. Но жертва и в данном случае отделалась легким испугом: ушибом, переломом костей носа, ссадинами на лице и верхней губе. Вновь удар был недостаточно выведенным, а кроме того, на помощь женщине пришли оказавшиеся неподалеку прохожие. Распалившемуся незадачливому преступнику пришлось спасаться бегством, хотя, верный своему воровскому призванию, он все же прихватил с собой кое-какие трофеи: норковую шапку, потрепанную хозяйственную сумку и все, что в ней лежало: перчатки, компакт-пудру, японский зонт, детскую юбку, пачку сигарет, книгу кулинарных рецептов и фактически пустой кошелек. Едва ли этот улов мог принести ему удовлетворение.

Вот почему утром 2 февраля кровожадный коршун вновь закружил по Шахтам. И в районе улицы Парковой, рядом с железнодорожным полотном, Муханкин бросился на одиноко идущую женщину, в Г.Р. Теперь он нанес уже несколько ударов все той же ручкой штыка, а повалив на землю, еще несколько ударов по голове. В отличие от предшественниц, Г.Р. была в полной власти Муханкина: она лишилась чувств, место было глухое, и помочь ей было некому. Но какие-то неизвестные нам обстоятельства все же помешали преступнику довести свой рожденный фантазиями умысел до конца, а может, он еще не пришёл в себя после случившейся вечером осечки и не вполне владел собой. Поэтому он сбежал, унося с собой добычу, на этот раз чуть более значительную: меховую шапку и полиэтиленовый пакет, в котором находились термос, зонт, шерстяные носки, фартук и аж 560 тысяч рублей. Позже Г.Р. нашли, и ей была оказана медицинская помощь.

После трех известных нам нападений (на самом деле их могло быть и больше) Муханкин находился в предельно взвинченном состоянии. Возможно, именно к этому времени относится недатированная запись в «Дневнике»:

Все, нужно уезжать. До того все плохо. Уже собственной тени пугаюсь. Страх постоянно присутствует. Уже не могу… Не знаю, что делать. Голова вообще не соображает. Приду на кладбище — вроде успокоюсь. Выхожу в город — и как не в своих санях. Все так надоело, так все противно.

И он срывается с места и едет в Волгодонск, где каких-нибудь несколько дней спустя пытается взять реванш за шахтинские неудачи. Но тщедушному и раздерганному маньяку, боящемуся собственной тени, по-прежнему не везет. Так, 10 февраля около восьми часов вечера, в районе волгодонского детского сада «Колокольчик», он догнал шедшую с работы Т.А. и, сильно взмахнув ручкой штыка, сбил её с ног. Женщина потеряла сознание и упала. Результатом нападения стали многочисленные ушибы, сотрясение мозга, перелом костей носа, многочисленные ссадины и кровоподтеки. Однако её спасли неожиданно появившиеся прохожие, и преступник убежал, унося с собой малоценную сумочку, где, кроме жалких 52 тысяч рублей и косметики, он впоследствии обнаружил несколько явно не нужных ему справок и документов.

После этого эпизода тактика нападений Муханкина претерпела изменения. С одной стороны, предшествующая доказала свою неэффективность, с другой — преступник осмелел и начал приближать свои действия к квазиреальности своих фантазийных видений. Вместо тупого конца (рукоятки) штыка он теперь начинает пускать в ход его острие. 14 февраля около семи часов вечера он подкарауливал жертву в расположенном неподалеку от Волгодонска городе Цимлянске, затаившись у пешеходной дорожки дома № 2 по улице Московской. И когда на его пути оказалась ничего не подозревавшая Л.Л., он повалил её на землю, нанеся затем заточенным концом штыка несколько ударов в грудь. Однако нападавший действовал неумело и недооценил силы женщины, которая оказала ему сопротивление, кричала, звала на помощь, и Муханкин, осознав всю горечь нового поражения, еле унес ноги. В захваченной сумке на этот раз вообще ничего полезного не было.

Муханкин заметался по улицам. Люди-«крысы» по-прежнему брали верх над ним. А в борьбе с крысами все средства хороши. Стоит ли жалеть этих мерзких грызунов с бегающими глазками, если они сами никогда не пожалеют тебя? Ведь «люди не столько злые, сколько гады лживые, надменные и жадные» (это из «Мемуаров»). Впрочем, в тот момент Муханкин едва ли предавался размышлениям. Он уже не контролировал себя. Ноги сами несли его куда-то, рука сжимала припрятанный штык, глаза стекленели. Он не выслеживал, не искал добычу, а стремительно несся невесть куда, и добычей могла стать первая попавшаяся женщина.

И встреча преступника и жертвы, разумеется, состоялась, буквально через несколько минут — на пересечении улиц Свердлова и Ирининой. Муханкин «беспричинно» (если, конечно, не принимать во внимание скрытые причины психологического свойства) напал на Р.С. и нанес ей удар заточенным концом штыка в грудь.

Известно, впрочем, что растерянность и суетливость редко приводят к успехам. Рана не была смертельной, женщина оборонялась, кричала, звала на помощь, и помощь-таки прибыла, так что на этот раз Муханкин удрал даже без традиционной сумочки.

Можно представить себе, до какой степени перевозбуждения дошёл незадачливый маньяк после целого ряда нерезультативных нападений. Начиная с попытки изнасилования В.К. он, по крайней мере, 11 раз выбирал себе жертву, но какие-то привходящие обстоятельства неизменно мешали исполнению его замысла. После очередного неудачного рейда он, по-видимому, предавался фантазиям о том, как в следующий раз недрогнувшей рукой нанесет точный, выверенный удар, как обессилевшее тело окажется в его полной власти и как он начнет реализовывать потаенные, смутные пока желания.

Какие именно, Муханкин вряд ли четко понимал, потому что, как мы могли проследить, период его созревания затянулся и ему недоставало реального опыта. Да, он еще в 1979 году переступил черту, вонзив отвертку, прообраз нынешнего штыка, в тело подвернувшегося под руку пьяницы П. и, наверное, почувствовал сладостную дрожь оттого, что от него зависит, жить или не жить другому человеку. А может, сладострастное переживание пришло позже и было осмыслено как бы задним числом. Ведь тогда все произошло слишком быстро, случайно, и вожделение должно было в значительной степени тормозиться нахлынувшим испугом. Тем более, что через считанные дни дружки Муханкина попались и самого его тоже взяли, поэтому дальнейшее фантазирование происходило в далеко не идеальных условиях исправительно-трудовой колонии.

Трудно, конечно, однозначно определить, что он мог чувствовать, о чем мечтал, какие фантастические картины вставали перед его внутренним взором, когда он представлял, как, выйдя на свободу, попытается когда-нибудь воскресить то давнишнее чувство неожиданно обретенной разрядки, которое, наверное, испытал в миг, когда отвертка с чавкающим звуком вонзилась во вставшее на пути тело. Да, именно этого ему не хватало. И как удивительно легко оказалось снизить, почти полностью устранить, снять (пусть только на время) напряжение, которое накапливалось годами. Десятки, а то и сотни раз он переживал этот момент: он, маленький, слабый, жалкий, ничтожный человечек, которого презирала и ни во что не ставила родная мать, которого любой сопляк из числа самой мелкотравчатой волгодонской шпаны без проблем одним ударом кулака уложил бы на месте, мог, как сам Господь Бог, определять, кому жить, а кому уже подошёл срок прощаться с нашим грешным миром. И агрессивность временно отступала, давая место чувству пусть специфичной, но все же ощутимой удовлетворенности, расслабленности. Это чувство казалось несопоставимо более приятным и сильным, чем то, что наступает вслед за поспешным и маловыразительным половым актом с какой-нибудь грязноватой, неумытой, всегда готовой дать девчонкой, которую на следующий день после попойки он часто с брезгливостью и отвращением отталкивал от себя, как будто прикоснулся к падали, мертвечине. Впрочем, нет — ощущения от прикосновения к падали были куда сложнее, вонь, от неё исходящая, вызывала не только дрожь омерзения, но и притягивала, манила. Женское же тело воспринималось как нечто невыразимо гнусное и отвратительное. Как только он не называл женщин… Вспомним: мерзкие животные, шакалки, твари, крысы позорные…

Возможно, зажмурив глаза, он смаковал чувство остановившегося мгновения. То чувство, воспроизвести которое стремились самые изощренные прозаики XX века, оказался способен генерировать в себе этот тщедушный, никем не принимаемый всерьез человечек с изломанной психикой. Мы, читавшие и анализировавшие фрагменты его необычайных и порой исключительно выразительных текстов, знаем: да, он способен к насыщенным, художественно окрашенным переживаниям. Мы представляем себе, как волевым усилием он приостанавливает калейдоскопическое мелькание видений и как перед его глазами встает кадр с вонзающейся отверткой и вдруг останавливается, и он ощущает себя художником-творцом, мысленно вытягивая остро заточенный инструмент из плотно облегающей его раны и, сладострастно подергиваясь и вновь вводя его в это рукотворное отверстие, но уже под чуточку другим углом («не забыть сделать так в другой раз»), слыша хруст рвущихся мышц и преодолевая возрастающее сопротивление чужой плоти. И при этом пальцы инстинктивно тянулись к члену, и каждому очередному выпаду одного инструмента соответствовало ритмичное движение пальцев вдоль другого. Но не успевал наступить вожделенный оргазм, как хотелось вновь и вновь вернуться вспять и повторить то же самое, но лучше, лучше, лучше…

Из этой ситуации Муханкин выжал, наверное, все, что мог, но чем-то она на бессознательном уровне его не устраивала. Прежде всего душа не лежала к пьянице П. Конечно, и на мужике можно разрядиться, но П. никак не становился идеальным персонажем его эротических фантазий. К мужчинам Муханкина вообще никогда не тянуло, а то, что его самого «опетушили», что десятки (если не сотни) раз он сам становился объектом утоления чьей-то похоти и чьих-то садистских пристрастий в зоне, не способствовало длительной эротической фиксации на П. К тому же алкаш П. (думал, возможно, он, если его потаенные импульсы и устремления облекались в слова и принимали форму законченного и оформленного высказывания) — это слизняк, мерзкий урод, не представляющий не только эротического, но и вообще сколько-нибудь значительного практического интереса. Ну его на фиг. Насколько приятнее силой воображения превратить себя в крутого, мощного мужика и заставить всех этих грязных, вонючих «телок» плясать под свою дудку: обрести власть над их (нет, не душами, у этих мерзких шакалок нет и не может быть никаких душ) телами. Вот тогда они попляшут…

Женщин Муханкин, разумеется, презирал и ненавидел. Мы уже показали, обратившись к его раннему детству, что издевательства со стороны издерганной, неврастеничной, жестокой, скорой на расправу и, вероятно, физически неудовлетворенной матери не прошли даром, вызвав стойкое отвращение (пусть и не признаваемое на рациональном уровне) к ней и — по аналогии — ко всем прочим особям женского пола. Вряд ли, конечно, в момент нападения на П. Муханкин думал о матери, но трудно удержаться от искушения предположить, что, фантазируя в заключении на эту тему, он нет-нет, да не подставлял мысленно мать на место предполагаемой жертвы, и ему не хотелось рвать её на части, кромсать, истязать, наблюдая со стороны, как она корчится, извивается в муках, как страдает, истошно кричит, а он хладнокровно продолжает свои действия, с олимпийским спокойствием следит за её мучениями, по ходу дела корректируя отдельные процедурные детали.

О да, он никогда не скажет вслух об этом, не признает существование этих тайных дум, потому что, как бы ни была деформирована его психика, он вполне вменяем и отдает себе отчет в том, как оценил бы подобные признания окружающий мир. А ему хочется, чтобы его воспринимали как жертву социальных обстоятельств, а не как чудовищную персонификацию Зла. Но он жесток, безмерно жесток — и способен на все.

Впрочем, появление материнского лица перед объективом скрытой камеры фантазийного воображения не могло быть длительными. Муханкин, конечно же, должен был подавлять в себе всплески подспудных, бессознательных, садистских желаний подобного рода. Ведь на сознательном уровне он оставался если не примерным сыном, то все же неким подобием такового. Мы помним привычную логику его рассуждений: да, он оступился, совершил преступление, но что сделано, то сделано, однако жизнь не кончена, и он еще найдет себе в ней место. И в патетических тонах он, вероятно, и рассуждал об этом и о многом другом в письмах, адресованных матери.

Так или иначе, П. мог быть персонажем эротикосадистских фантазий Муханкина на протяжении только тех семи лет, которые тот провёл в колонии после первого судебного процесса. Второй процесс должен был внести свои коррективы, так как более свежие впечатления, связанные с нападением на мать и дочь К., окончательно и бесповоротно вытеснили образ незадачливого пьяницы. Главное место в его фантазийном мире шести лет второго срока заняла женщина, причем, по-видимому, чаще всего немолодая. Её возраст, возможно, менялся с годами, но первоначально, судя по всему, колебался в диапазоне от 45 до 55 лет. Она, наверное, никогда не смотрелась моложе своих лет и имела выраженные признаки старения, что придавало ей зримое сходство с «материнской фигурой». Грузная, слегка одутловатая, с большими, мягкими, свисающими под собственной тяжестью до талии, подрагивающими при ходьбе арбузными грудями, крупными жировыми складками на животе и боках, с неопределённой талией, массивными слоновьими ягодицами, крупными ляжками… Вот её основные внешние свойства.

Это, разумеется, «идеал», который реализовывался в фантазиях Муханкина и который нетрудно реконструировать, сопоставив отдельные характеристики из эротико-фантазийных эпизодов его «Мемуаров». Конечно, и в конкретных фантазиях, и в реальных жизненных обстоятельствах, угадывающихся в их литературной версии в «Мемуарах», отступления от данного идеала были неизбежны. И все же… вспомним: адвентистка Таня, Ольга М. … Наташа, торгующая на рынке, заявляет: «Но я не девчонка молоденькая да гибкая» (значит, понимай наоборот!), «вон уже седина в волосах, годы-то немолодые».

Иной раз в текстах Муханкина мелькнет упоминание о какой-то женщине, и при этом её сексуальная привлекательность соотносится именно с сединой и возрастом:

Был у Р-ых. Опять у них встретился с немолодой, но симпатичной женщиной — в голове седина, но она её украшает и к лицу. Правда, ментовская жена, но это не страшно. С ней, конечно, можно согрешить, но не сейчас, потом как-нибудь.

(Из «Дневника»)

Типологически сходна со многими упомянутыми женщинами и продавщица Тамара. Её отличает разве что акцентируемый высокий рост. О её возрасте не упоминается, но в тексте фигурируют трое детей, а также то, что старшая дочь уже работает в магазине, и это позволяет предположить, что и она попадает в ту же привычную для Муханкина категорию. В его описании эта «высокая темноволосая» женщина предстает с пятнами от копченостей на белом халате в области живота (значит, живот, скорее всего, выпуклый, круглый).

Таня с почты (по чьим «необычным, красивым, большим и нежнейшим грудям немолодой, но привлекательной женщины» скользнули губы рассказчика в эпизоде в парке) прямо именуется «старухой»:

Татьяна совсем ошалела со своей любовью. Пришлось пороть её на столе в их подсобке. Выходит, что где пьем, там и на том е…. Кто-то матери сказал, что я с ней якшаюсь, а она старуха, годами немного младше матери. Мать в недоумении…

(Из «Дневника»)

В «Дневнике» выводится и жительница Волгодонска Людмила Б. (судя по названной там фамилии, входящая в число реальных фигур в жизни рассказчика, связанные с ней факты относятся к последним неделям до начала кровавой серийной драмы). Пишет Муханкин о ней особо восторженно:

А сейчас пойду к Людмиле Б. Она, как и много лет назад, хороша. Ну так и притягивает к себе. Я как увидел её, так и все внутри что-то заговорило, загорелось, и теперь жду, когда пройдет этот час ожидания, покуда от неё уйдут коллеги, подруги. В 86-м году не получилось с ней ничего, ну теперь не отступлю. Дорогая моя, ты мне еще больше нравишься, я тебя покорю, ты будешь моя, я в этом уверен.

Я ночевал у неё. Она такая нежная, такая хорошая. Мы друг другу в радость. Она милее всех, такая чистая, приятная. Все тот же бесподобный голосок, те же глазки темные с блестками. Она такая эротичная, при мне энергичная.

За этими проникновенными рассуждениями следует, однако, такое:

Мать обалдела от того, что я ей сказал о нас с Людмилой Б. Опять, говорит, «маму» нашёл. Отчим говорит, что мне везет на многодетных и старух.

Итак, чистая, нежная, приятная, эротичная и энергичная «лажа»! Мы не можем утверждать, что Людмила Б. действительно такова, но такой она предстает в восприятии Муханкина и объективно противостоит и его родной матери, и её гротескному, карикатурному воплощению в фигуре тети Шуры. Правда, не следует обольщаться: речь здесь идёт только о внешнем слое восприятия, в глубине же клокочут дикие, замешанные на ненависти к Женщине страсти, и потому ни Людмила Б., ни какая-либо другая «мама» не удержит сформировавшегося маньяка-садиста и некрофила от удовлетворения его зверских страстей. Ведь нежность и ласки (если даже принять их за факт) не отражают его сущностных свойств и личностных пристрастий.

Вот почему после вдохновенно выписанных эротических эпизодов мы обнаруживаем в текстах нашего рассказчика немало жестких суждений о тех женщинах, с которыми до этого он общался то ли в реальной жизни, то ли в мире фантазийных видений. Все они — по тем или иным причинам — становятся ему отвратительны. Иногда не предлагаются никакие объяснения (например, о продавщице Тамаре и торговке Наташе рассказчик просто сухо сообщает, что перестал с ними встречаться), о Жене, которая иной раз обретала в его описаниях облик нежной, ласковой, домовитой «мамы», Муханкин вдруг начинает высказываться весьма недоброжелательно, а Таня с почты, чьими гигантскими грудями он сперва восхищался и чьи мощные формы великанши затем, как мы помним, нагнали на него ужас, начинает вызывать у него неприкрытое отвращение, от которого не спасают даже якобы делаемые ею денежные подарки.

Женьке дал по башке, и мы расстались. С Таней ездили в Шахты, забрали мои вещи от тети Зои и вернулись обратно в Волгодонск. Триста тысяч опять с неё имею. Нужно завязывать с ней отношения, а то уже все мозги через х… высосала и противно стало её е…. Отвращение какое-то к ней есть. Она же, наверное, замечает это и деньгами прикармливает. Что она во мне хорошего нашла? Все, она мне противна, и я с ней рву связь окончательно.

И «мама» Таня, и «мама» Женя, и «мама» (тетя) Шура, и все прочие «мамы» (включая и родную мать) в конечном счете вызывают одинаковое отвращение у рассказчика. Он стремится к ним, покоряет одну за другой, для того, чтобы всякий раз заново убедиться, сколь омерзительна ему Женщина и (хотя бы в теории представляемые) сексуальные отношения с ней. Выход один: если невозможно завоевать «материнскую фигуру» в постели, значит, её надлежит уничтожить. К тому времени, когда пошёл второй, 6-летний срок заключения Муханкина, основная тенденция определилась, и фантазийный объект его патологических устремлений имел именно женское лицо. Но, несмотря на пристрастие к «материнской фигуре», лицо это не было однозначным и тем более определённым. Свидетельство тому — столь не похожие друг на друга эпизоды с девочкой Олей Б., которой он совал свой член в парке и которой, по-видимому, тщетно, пытался овладеть, и с дочерью и матерью К., которые едва не поплатились жизнью за неудовлетворенные подспудные садистские и некрофильские желания маньяка.

Когда мы скрупулезно разглядываем эти эпизоды с позиций ретроспективного анализа, то понимаем, что Муханкин не определился по меньшей мере в двух отношениях. Во-первых, он еще не понял, что собственно более всего способно доставить ему наслаждение: сексуальное насилие как таковое, стимулирующее полноценный половой акт, дающий глубокую, упоительно-волнующую разрядку, или же деструктивно-некрофильские акции с телами, убийство, кровь, манипуляции с трупами. Муханкин экспериментировал, но его эксперименты не были удачными. В первом случае эпизод не развивался до своей логической развязки: девочка Оля не подчинялась ему в полной мере, с эрекцией возникли проблемы, а появление сборщика бутылок спугнуло преступника; во втором же случае он подкараулил потенциальную жертву и попытался проверить на ней второй вариант поведения, но неожиданно обнаружилась мать К., и слабый, маломощный и низкорослый Муханкин, чувствуя, что не справится с двумя женщинами, не получил ожидаемого удовлетворения, отказался от добивания жертв и по существу вынужден был спасаться бегством. Из-за того, что события развивались не по отработанному в фантазиях сценарию, он вёл себя истерично и быстро попался. Предстояло еще шесть лет тренироваться лишь в эротических фантазиях.

Но есть и второй аспект проблемы, говорящий о некоторой неясности установки у формирующегося ускоренными темпами серийного убийцы. Несмотря на преобладающую ориентацию на «материнскую фигуру», он в то же время испытывал явное тяготение к девочкам-подросткам, то есть к тому, что психологи и врачи именуют педофилией.

Забегая вперед, отметим, что эта двойственность и конфликтность установки не была преодолена и в дальнейшем. Хотя взрослые и в, особенности, немолодые женщины преобладают среди его жертв, мы обнаружим среди них и 13-летнюю Наталью Г., 8-летнюю Лену М., 13-летнюю Наталью В. и 14-летнюю Галину Ф. Но если в случае с Олей Б. Муханкин был явно ориентирован преимущественно на сексуальные действия с девочкой, включая орогенитальный секс и попытку полового акта, и неясно, посягнул ли бы он в конечном счете на её жизнь, то характер его действий по отношению к Наталье Г. (реальных) и Наталье В. (предполагаемых, так как этот эпизод не развивался по плану преступника) несколько иной, и здесь можно усматривать комбинацию очевидного сексуального и несексуального, чисто садистского и некрофильского насилия. В эпизодах же с Леной М. и Галей Ф. убийцей движет уже однозначная жажда крови, стремление истязать еще теплое девичье тело и глумиться над ним.

Можно, конечно же, было бы предположить, что любая слабая, беззащитная жертва женского пола привлекательна для маньяка, и чем она слабее, тем лучше, если учесть его ограниченные физические возможности. В конце концов на взрослых, сформировавшихся женщин ему приходилось бросаться из засады, чтобы одним мощным ударом обезвредить и затем иметь шанс распорядиться без помех добычей. С более слабыми девочками хлюпику-убийце было много проще. Но подобное объяснение едва ли окажется достаточным. Возможно также, что, обращая свою сексуальную агрессию против девочек, Муханкин мог бессознательно искать спасения от диктата «материнской фигуры». Это могло быть формой неосознанного сопротивления импульсу, подталкивавшему его к садистски-некрофильскому бунту против полногрудых, пышнотелых, увядших носительниц женского начала, отождествляемых с матерью. Хотя, конечно же, нельзя исключить и элемент своего рода «чистого искусства», эксперимента ради эксперимента, некоего извращенного варианта жажды познания, когда хочется проверить все мыслимое и немыслимое, пусть даже только ради того, чтобы с тем большим наслаждением вернуться на проторенную тропу. Ведь и среди людей с более или менее стандартной сексуальностью даже самые строгие последователи традиционных поз иной раз не прочь освоить что-нибудь этакое, чтобы затем со вздохом облегчения вернуться к канонической позиции.

Итак, мы видим, с какими настроениями и в каком расположении духа мог находиться Муханкин, когда на его пути оказалась Наталья Г. В данном случае ситуация имела еще одно необычное измерение. До сих пор не слишком удачливый насильник и убийца выходил на поиск своих жертв. Конечно, намечаемая жертва должна была соответствовать, хотя бы в общих чертах, его потенциальным запросам, которые мы уже определили (кстати, в криминалистике существует целое научное направление — виктимология, которое занято выявлением свойств потенциальных жертв того или иного убийцы, что призвано способствовать и профилактике преступлений, и поискам еще не пойманного преступника). Но на месте Л.Е., Е.С. или Л.Б. могла оказаться и любая другая женщина, волей обстоятельств привлекшая к себе внимание Муханкина во время его рейдов по улицам Шахт, Волгодонска и Цимлянска.

Наталья Г., однако, не была совершенно случайной жертвой. Как явствует из свидетельских показаний, Муханкин имел возможность присмотреть её за некоторое время до того, как преступление произошло. То есть в его действиях в данном случае присутствовал элемент целенаправленного выбора. Об этом, а также обо всем том, что непосредственно предшествовало убийству Натальи Г., известно из рассказа её подруги, 17-летней Марины Е.

У меня есть подруга Наташа Г. Я с ней познакомилась зимой 1994 года. Примерно в январе 1995 года ко мне в гости пришла Наташа Г., у меня дома находился мой брат Саша Е. Через некоторое время ко мне домой пришёл Роман Д., с которым я дружу, и пригласил нас к себе смотреть видеомагнитофон. Я, Рома, Наташа и мои брат Саша пошли к Роме… Мы все зашли в комнату к Роме и стали смотреть кино. В квартире, кроме нас, находились мама и папа Ромы. Через некоторое время в комнату пришёл брат Ромы Володя Муханкин. Когда Володя зашёл в комнату, Наташа лежала на кровати Ромы. Володя сказал, чтобы Наташа встала с кровати, и хотел ей руками помочь подняться, но Наташа укусила Володю за руку. После укуса Володя сказал Наташе, что если она его еще раз укусит, то он повыбивает ей все зубы. Затем Володя вышел из комнаты, поел на кухне и зашёл обратно к нам, немного посидел с нами, посмотрел кино и стал одеваться. Когда Вова оделся, сразу же ушёл. Куда, я не знаю.

15 февраля 1995 года в 9:00 ко мне пришла Наташа Г. Мы с ней стали смотреть телевизор. Примерно в 14:00 домой вернулся мои брат Саша, а за ним пришёл Рома Д. Рома предложил мне идти смотреть по видеомагнитофону кино, а также Рома пригласил и Наташу. Придя к Роме домой, мы стали смотреть кино. В квартире, кроме нас, был папа Ромы, а мама была на работе. Через некоторое время в квартиру пришёл Володя Муханкин, разделся и начал смотреть кино вместе с нами. Затем Володя Муханкин взял стул и вместе с ним пересел в другую половину комнаты и позвал к себе Наташу Г. Они сидели напротив нас и разговаривали. Наташа рассказывала ему о том, что её избивает мама, что она не хочет с ней жить. Когда Наташа все это говорила Володе, он спокойно сидел и слушал. Минут через 20 Володя сказал, что Наташе надо идти домой. Наташа встала, пошла в коридор одеваться. Когда она оделась, то позвала меня и попросила, чтобы я её немного проводила. Выйдя со мной на лестничную клетку, Наташа сказала, что Володя ей нравится, что он предложил ей деньги, сказал, чтобы она подождала внизу, пока он оденется. Володя пообещал, что они поедут за деньгами, а потом покупать Наташе одежду. Время было примерно 15:30. Я вернулась в квартиру и сказала, что я её проводила. Володя из шифоньера достал джинсы и рубашку, коричневую олимпийку и короткую куртку черного цвета, оделся и сразу же ушёл. А мы с Ромой продолжали смотреть кино. После этого я Наташу Г. не видела и не знаю, где она сейчас находится.

Сам Муханкин не склонен был подтверждать тот факт, что он заранеё наметил жертву и психологически готовился разделаться с ней. Напротив, он утверждал, что фактически Наталью Г. не знал и никаких отношений с ней у него не было. Небезынтересно, что его сообщение почти полностью совпадает с рассказом Марины Е., если не считать трактовки их совместного ухода из дома.

Я её один раз видел в комнате у брата с её подругой, где я пытался пошутить с ними, но подруга Марины меня укусила за плечо, и я ей дал кулаком в лоб и ушёл на кухню, где рассказал об этом матери, которая нам всем дала взбучку, поругала. И еще раз я её видел в комнате у брата с Мариной, где она отозвала меня в сторону, хвалила меня и что-то говорила, но я её не слушал, что-то поддакивал, но не помню, в чем дело и что к чему. А после мне нужно было ехать в Цимлянск, а она стояла около дома и увязалась за мной в Цимлянск на свою погибель.

Об образе жизни Наташи можно строить догадки, но многое самоочевидно: неблагополучная семья, достаточно вольный и провокационный стиль поведения (не всякая юная девица будет кусать за плечо малознакомого мужчину), готовность принимать денежные суммы и подарки от посторонних (и не за просто так, надо полагать). Каковы бы ни были моральные устои Наташи, она, безусловно, входила в группу риска. Ведь именно подобные, раскованные, сами себе предоставленные, шатающиеся по улицам и вступающие в шальные контакты девчонки чаще всего и нарываются на неприятности.

Что происходило реально в том злополучном овраге, где развернулась кровавая драма, можно только гадать. Наши знания о подлинных фактах в данном случае по воле обстоятельств более чем ограничены. Основным информантом является сам Муханкин, а у этого информанта, конечно же, свои цели, побуждающие его соответствующим образом препарировать информацию. Тем более, что не далее, как накануне убийства, 4 февраля, он, совершил нападения на Л.Б. и Р.С., не принесшие ему искомой разрядки. Эта осечка и предрешила, видимо, судьбу Натальи Г. Испытываемое напряжение становилось нестерпимым, а непутевая, разболтанная девчонка находилась в пределах досягаемости.

В протоколе допроса от 7 июля 1995 года Муханкин так охарактеризовал историю своего знакомства с Натальей Г. и обстоятельства, сопутствовавшие убийству:

У меня есть брат младший, от другого брака моей матери, по имени Роман Д. К Роману приходила его подруга по имени Марина. У матери я не жил, а только был прописан. Я иногда приезжал к ней и там видел эту Марину со своей подругой. Как её звали, я не помню, но опознать её смогу. Примерно в конце декабря 1994 года или в начале января 1995 года я находился дома, у своей матери. Когда в один из этих дней я выходил на улицу днем, то у подъезда встретил подругу Марины. Я собирался поехать в Цимлянск. Эта подруга Марины привязалась ко мне и поехала со мной туда. Я говорил ей, чтобы она отстала от меня. Я помню, что она просила у меня денег, признавалась мне в любви. На мои требования она не реагировала и продолжала следовать за мной.

Прибыв в Цимлянск, я вышел из автобуса на первой же остановке «Морская». Там, в ларьке я купил бутылку водки, пиво и решил где-нибудь это выпить. Девушка вышла из этого же автобуса и пошла за мной. По пути я присматривал себе какой-нибудь магазин или гараж, чтобы совершить оттуда кражу. Так мы прошли мимо каких-то организаций и вышли к железной дороге. К этой железной дороге подходил какой-то овраг, внизу поросший камышом. Там, у оврага мы вместе с этой девушкой распили водку и пиво. Она пила мало, в основном пил я. Здесь она продолжала объясняться мне в любви. Я попытался прогнать её от себя, но она укусила меня за правое плечо. Я не знаю, что со мной случилось после этого, у меня что-то «переклинило» в голове, и я стал наносить в различные части тела этой девушки удары имевшейся у меня тонкой отверткой. Что я делал дальше, не знаю, не соображал. С места этого я уехал, вернее, ушёл куда-то и там в какой-то организации переночевал. Проснулся я ночью и пошёл искать остановку. Я нашёл автобусную остановку и поехал в Волгодонск.

Ночью дома у матери мне снились какие-то кошмары. Утром я стал вспоминать все, что произошло в предшествующий день. И здесь я случайно вспомнил, что между мной и подругой Марины что-то произошло. Анализируя этот день, я вспомнил, что эта девушка ездила за мной в Цимлянск, что она выпила со мной немного спиртного, что объяснялась мне в любви и при этом укусила меня в плечо беспричинно. Кроме того, она просила у меня денег. Вспомнил я также, что ударил её несколько раз небольшой отверткой. Чтобы убедиться в том, что это случилось, я в этот день или на следующий поехал в Цимлянск на то место. Я подошёл к тому оврагу и посмотрел вниз, но ничего не увидел. Тогда я спустился вниз, где в камышах обнаружил одежду этой девушки и рядом с ней отвертку. Чуть в стороне, в камышах, я увидел труп девушки. Она была голой. Я увидел, что на месте, где лежал труп, камыш был подпален. Видимо, я пытался после случившегося поджечь её, но камыш оказался сырым. Увидев труп, я не стал рассматривать его, забрал её вещи, отвертку, поднялся наверх и там, на возвышенности сжег её одежду, а отвертку согнул и там недалеко выбросил. Состояние у меня было ужасное.

От этого места я пошёл к магазину, где купил водку, пиво и по пути выпил все это. Через некоторое время я купил еще бутылку водки и немного отпил из неё. Недалеко от автовокзала в Цимлянске я спрятал эту водку… Не допил я водку потому, что боялся, чтобы меня опять не «накрыло» и чтобы не совершить опять такое преступление. Я не помню, как я добрался из Цимлянска до Волгодонска, но помню, что еще в дневное время ходил по Волгодонску. Мне хотелось уехать, чтобы забыть о случившемся. Но я не уехал, а резко запил и таким образом решил забыться. Это обстоятельство, естественно, удивило мою мать и отчима. Они стали меня ругать за то, что я так запил, и спрашивали, почему я так взялся за спиртное. Я, естественно, причину своего запоя не сказал и старался меньше показываться им на глаза. Днём я разгуливал по городу, а на ночь приходил домой к матери, но это было не всегда. Бывало, я ночевал прямо в подъезде дома у батареи. Неоднократно я еще ночевал у своей знакомой Людмилы.

Другой вариант этой версии убийства Натальи Г., содержащийся в протоколе допроса Муханкина от 14 февраля 1996 года, то есть изложенный через полгода после предшествующего, позволяет лишний раз оценить его способность строго держаться избранной линии, дополняя её лишь мелкими, кажущимися выгодными для него деталями.

Несовершеннолетней она мне не казалась… Действительно, 15 февраля 1995 года Наталья Г. от самого моего дома увязалась за мной, мы прибыли в Цимлянск, где Г. по собственной инициативе и из непонятных побуждений следовала за мной, хотя я гнал её от себя и пытался скрыться, но она не отставала, и в Цимлянске у железной дороги я стал распивать спиртное и увидел, что Г. находится неподалеку. Она подошла ко мне, попросила выпить водки и пива, я ей это позволил, и в ходе возникшего конфликта из-за её преследования я имевшейся у меня отверткой нанес ей множество ударов в грудь и в другие различные части тела, и, как ушёл с места убийства, не помню, но на следующий день вернулся на место убийства, увидел труп Г., голый, накрытый пригорелым камышом. Вокруг валялись порванные вещи. Одежду я собрал вместе с сапогами, разбросал неподалеку, а куртку сжег. Виновным себя в убийстве Натальи Г. признаю, но первоначально никакого умысла на её убийство у меня не было. Но уточню, что во время конфликта с Г. я уже был сильно пьян и принял еще самодельное средство из смеси различных таблеток и не отдавал себе отчета в своих действиях именно в момент убийства.

Стремясь закрепить версию о непредумышленном характере убийства, о том, что именно Г. принадлежала инициатива, что она буквально навязалась ему на голову и по существу спровоцировала конфликт, вела себя непотребно, Муханкин в своем дневнике апеллирует к своему основному и самому важному читателю — Яндиеву. Имитируя запись, как бы синхронную событиям и сделанную по горячим следам, он разражается причудливой смесью скорбных причитаний и кощунственных, в контексте ситуации, проклятий в адрес погибшей, демонстрируя при этом свое специфичное писательское мастерство и удивительное для индивида с его уровнем образованности и в его положении чувство стиля. Он пишет:

Вот и все. П… мне, рука не поворачивается писать такое. Мне хана настала. Прощай, наверное, уже свобода, я не знаю, что со мной творится, что со мной происходит, почему жизнь меня так наказывает. Теперь живи и бойся каждого шороха. Как все же жить тяжело! Не лезешь ты ни к кому — к тебе лезут, гады. Ты не тронешь — так тебя тронут, твари, суки неугомонные. Теперь все, добили. Я убил, убил, убил её. Что ей надо было от меня? Какого хрена за мной увязалась? Ведь просил уйти, отстать от меня. Ну что за люди такие дурные, что за люди? Она там лежит, я видел, я не знаю, как быть, как успокоиться, я не могу. Дура, дура, ну зачем я тебе нужен был? Из-за тебя, крыса позорная, мне конец, и теперь ты там мертвая лежишь, а я не знаю, как мне дальше жить. Тебе уже ничего не надо, а я живой еще, но моя жизнь уже при жизни кончена, это уже все, конец. Я уже столько выпил и не хмелею. Ты стоишь у меня в глазах. Даже не ты, а твой оскал, и он меня вот-вот укусит. Как это ужасно и противно! Это жутко, страшно. Ты, тварь, добавила столько горя мне и боли. И все это я, шакал! И откуда ты взялась на мою голову, как спецом все и все беды на меня! Как все ужасно! Кто бы мог знать, что творится в душе моей и как мне больно! Я уже тоже труп — хотя и живой. Не пойму, почему Господь Бог не предотвратил эту беду. Я не пойму этого. Почему? Он, Всемогущий и Всесильный, допустил это. Почему допустил? Я же не хотел её смерти, и теперь я убийца. Один Ты знаешь это. Кто теперь меня простит?

Что же произошло тогда? Огромный, глубокий овраг, каких немало в тех краях. Не каждый день забредают сюда люди, тем более в холодные и короткие февральские дни. Могла ли прийти сюда Наташа Г. сама, по доброй воле? Или она была настолько пьяна, что ничего не понимала? Или убийца применил какую-то особо изощренную аргументацию, чтобы завлечь её сюда? А что дальше? Попытка силой добиться каких-либо сексуальных услуг, а потом смертельные удары отверткой? Или, наоборот, убийство, а затем, под влиянием испытанного подъема, некрофильские действия с трупом?

Наш информант Муханкин благоразумно умалчивает об этом. Его ведь, не забудем, «переклинило». Однако не настолько, чтобы не попытаться скрыть следы преступления. Обратим внимание на то, что, когда, если верить Муханкину, он вернулся сюда на следующий день, труп оказался голым.

Разумеется, наш повествователь не помнит, почему. Зная о его последующих «подвигах», можно строить весьма разнообразные предположения. Возможно, он пытался совершить или даже совершил некрофильский половой акт с трупом, возможно, расчленял его на части, рылся во внутренностях… Кто знает. Судьба распорядилась так, что мы не можем это проверить никаким доступным нам способом. Хотя попытка сжечь тело на сырых камышах не удалась, оно не сохранилось. 14 августа 1995 года, когда участники следственного действия, руководствуясь указаниями Муханкина, поднялись на гребень оврага и по пологой его стороне спустились ко дну, они приступили на указанном преступником месте к поискам трупа, то результаты этого поиска оказались весьма скромными. В камышах, в воде, удалось обнаружить лопаточную часть человеческого скелета с повреждениями и фрагменты колготок черного цвета из трикотажной ткани. Никаких других костных останков там больше найдено не было. Однако после того, как следствие изучило всю прилегающую территорию, нашлось еще несколько обглоданных грызунами человеческих косточек (в общей сложности фрагменты девяти человеческих костей) и светлые волосы. Вот и все, что сохранилось от Натальи Г. Остальное, видимо, сожрали оголодавшие грызуны и бродячие собаки. Если не считать черного сапога, найденного поблизости в карьере. Муханкин опознал его по черному цвету, а главное, потому, что подошвы её сапожек были оторваны, а потом грубо прошиты белыми нитками. Муханкин вспомнил, что когда он увидел её в доме матери в этих рваных сапожках, то спросил, откуда взялась эта бродяжка.

Итак, первый раз Муханкину удалось в полной мере эффективно и осознанно довести до конца свои намерения. Впервые без спешки и помех он мог делать, что угодно с беспомощным женским телом, оказавшимся в его распоряжении. То, что до сих пор реализовывалось лишь в воображении, стало явью.

Далее события развивались стремительно. Серия началась. Вошедший во вкус Муханкин почувствовал себя увереннее. Он осмелел. Он понял, что полоса фатальных неудач позади, что ничто теперь не помешает ему мстить, наслаждаясь, и наслаждаться, мстя. К сожалению, именно об этом важном в психологическом отношении моменте наша информация довольно фрагментарна. В «Мемуарах» Муханкин не доводит повествование до своей серии. О самом главном ему рассказывать, разумеется, не хочется. В «Дневнике» же мы обнаруживаем пару весьма туманных записей, цель которых лишь в одном: убедить нас в полной невменяемости их автора и непонимании им того, что с ним происходит. Судите сами.

Приехал в Шахты и не знал, куда идти. Зачем сюда приехал? Чёрт его знает, как тяжко на душе. Набрал вина, водки и пришёл опять к этим алкашам. Да и сам не лучше их, а во многом хуже. Опять жить приходится в этой грязи с этими людьми, и не жизнь это, а мучение. И пью я эту гадость, забываюсь, а прихожу в себя, так в жизни ничего не изменилось. И так, наверное, всегда будет продолжаться, пока не подохнешь. Зачем живу, не знаю.

Из этого фрагмента «Дневника» мы понимаем, что Муханкин после убийства Наташи Г. спешно переезжает в Шахты. Он вообще суетлив, но к тому же, по-видимому, и осторожен. Следующую жертву он считает целесообразным искать здесь, и откладывать эту акцию не входит в его планы. Вопреки дневниковой записи можно предположить, что на этот раз он решил действовать четко, продуманно и наверняка. Хватит безумных и бездумных наскоков на женщин, не заканчивающихся ничем. Как унизительно давать стрекача, прихватывая с собой шапку и сумочку, чтобы тебя приняли за рядового мелкого воришку, а не за того, кем ты на самом деле являешься — мстителя, палача крыс, который всем им воздаст за их сатанинскую жестокость, мерзкий хищный оскал и исходящее от них омерзительное зловоние.

Несколько вечеров и ночей Муханкин проводит в поиске. И наконец, в ночь с 20 на 21 февраля, в районе трамвайной линии, ведущей к шахте «Южная», на улице Громова он видит 53-летнюю, приземистую, крепкого сложения женщину, неторопливо идущую куда-то (как выяснилось впоследствии, сторожа Л.И., отправлявшуюся на ночное дежурство). Подходящий экземпляр! Её-то он и искал.

Стремительно подбежав к женщине сзади, он решительно и точно нанес ей несколько ударов по голове ручкой своего излюбленного оружия — штыка. На этот раз он был хладнокровен и меток. Вскрикнув, женщина тихо осела, распластавшись по земле. Возможно, она умерла на месте. Вскрытие показало, что у неё были переломы свода и основания черепа. Можно было приступать к акции, ничего не опасаясь: по глухим закоулкам Шахт толпы зевак ночью не разгуливают.

Мельканием фантасмагорических видений выглядит это убийство в одном из первых описаний, предложенных Муханкиным следователю.

Перед тем, как совершить убийство Сергея, помню, что было убийство, совершенное мною недалеко от шахты «Южная» и улицы Громова какой-то женщины. Находясь в день убийства женщины в алкогольно-наркотическом опьянении (а это был вечер), я каким-то образом попал на улицу Громова. Помню, меня куда-то вела какая-то женщина и спрашивала, где я живу. Не помню, что я отвечал, но помню, что она довела меня до какого-то забора и там было темно. Мне что-то страшное показалось, какое-то нездоровое предчувствие преследования. Я из той темноты побежал на свет, падая, спотыкаясь и путаясь о ветки деревьев, которые там растут по обе стороны пешеходной дорожки около жилых домов. Мне показалось, что женщина, которая меня вела, куда-то перелезла через забор во двор. Помню, как я бросился под машину какую-то очень большую и оказался под ней. Кто-то что-то на меня кричал, а что именно, могу примерно сказать: «Тебе что жить надоело, гад?» — и что-то еще в таком роде. Я куда-то шёл и неизвестно, как оказался в большой луже воды недалеко от трамвайных путей. Я испугался, когда увидел рядом около себя какое-то существо без лица в виде женщины-монстра, что ли, что-то такое неестественное, как из могилы. Помню, она в мою сторону протянула руки, а скорее, кости, вроде как что-то темное. Помню, что она отвернулась от меня, а я тогда вскочил и начал её бить, кажется, где-то в область шеи, и мне показалось, что это существо не рушится. Помню также, я что-то рвал, может быть, одежду. Далее я с этим трупом как-то оказался на другой стороне трамвайного пути, и через влагалище того трупа пытался достать рукой какую-то личинку панцирную, которая, как мне чудилось, дает мертвецам жизнь, и они двигаются. Я должен был её убить. Кажется, не достав это существо, я также через влагалище бил внутрь на весь штык. Помню, я проснулся на травянистом бугре земли. Меня качнуло в сторону, и я упал и уперся руками в какой-то холодный труп. Я испугался, эти кошмары уже замучили меня, и не пойму, то ли сплю, то ли все это наяву. Подо мной лежало какое-то одеяние, я накрыл труп этот и куда-то пошёл. Очнулся я на кладбище за районом Соцгородка. Пообщался с покойниками и, что-то покричав недовольное на них, я пошёл куда-то в город и, как очутился дома у тети Шуры, не помню. Может, через пару дней, может быть, больше, я ездил и искал примерное место преступления. Кое-что в памяти восстанавливалось, и, может быть, через неделю я, очередной раз приехав на улицу Громова, походил вокруг и понял, как и что случилось. Это был мой второй труп после убийства девушки в Цимлянске.

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Некрофильские пристрастия преступника обретают в этом рассказе определённую мистическую ориентацию, хотя последовавшее затем посещение кладбища и «общение» с покойниками дают необходимый для интерпретации ключ. Образ «женщины-монстра» также отнюдь не обыденная дань избранной рассказчиком стилистики галлюцинации или бреда. Мы уже не раз встречали в «романных» фрагментах муханкинских текстов аналогичные устрашающие воплощения Женщины-Матери. Таким образом, маньяк, сам того не замечая, выдает скрытую мотивацию своих патологических действий.

Та же стилистика, хотя и с некоторыми поворотами, выдержана Муханкиным в его «Дневнике», где случившееся представлено так:

Неизвестно, как попал на улицу Громова. Бросился под машину здоровую какую-то, очнулся под ней, вылез и куда-то пошёл. Помню, кто-то что-то говорил, какие-то люди суетились. Очутился в воде у дорожки на шахте «Южная». Кто-то склонился надо мной. Я испугался и того забил своей швайкой. Какие-то галюники катили. Помню, что того разорвал, и не пойму, что произошло опять. Что за дурдом начался? Это уже все, со мной все кончено. Люди говорят, что около столба этой линии бабу нашли убитую. Значит, это я убил. Это точно. Что за дьявольщина? Не пойму. Что-то творится со мной. Что за агрессия? Эта тоже мне не нужна была триста 6 лет. И опять баба. Но все ж по-другому видится. Что за бред? Еще один труп на мне, и ни за что убил. Где ж он, Бог? Или это дьявол управляет мной, а Бог наблюдает, как людей убивают, и ничего сделать Всесильный не может? А почему выбран я? Почему я? Все … Я не могу так жить … не могу…

На самом деле он знал, что делает. Ведь после тренировки с телом Наташи Г., когда в овраге он, располагая неограниченными ресурсами времени, проверил на практике, чем двуногая шакалка отличается от четвероногой кошечки или угодившего в суп милашки Шарика, он действовал решительно, продемонстрировал сноровку и удовлетворил свои патологические пристрастия. Но, разумеется, не посреди улицы. Убедившись, что Л.И. мертва, Муханкин, мобилизовав все свои силы, перенес её тело через трамвайную линию к высоковольтной опоре, где вообще можно было не бояться какой бы то ни было нежелательной встречи. И тут он дал волю своим наклонностям.

Вырезая промежность жертвы, он, наверное, вспоминал тот страшный, кошмарный сон, в котором разросшееся до гипертрофированных размеров влагалище душило и медленно убивало его. Возможно, он глумился над трупом, но, скорее всего, испытывал глубокое психологическое наслаждение. И не только потому, что ощущал себя мужчиной-мстителем, кладущим конец тирании деспотической матери, потому, что возня с трупом вызывала у маньяка-некрофила такое сладострастие, какого он никогда не испытывал ни с одной реальной или фантазийной женщиной.

Решение перенести труп к опоре высоковольтной линии оказалось на редкость разумным: его обнаружили лишь 7 марта.

Кое-какие детали своих действий с телом Муханкин все же выдал по ходу следствия.

Факт убийства в городе Шахты 20–21 февраля 1995 года Л. И. я признаю — это убийство действительно совершил я. Находился в состоянии опьянения и принял смесь из различных таблеток. Мне опять что-то мерещилось, и в этом случае я наносил удары металлическим самодельным штыком, бил в различные части тела. Помню, что я падал, попал под автомашину, потом упал в лужу на дорожке в сторону шахты «Южная», и кто-то надо мною склонился. Я испугался и стал сразу бить штыком этого человека, который мне показался каким-то другим существом. Тут же этот чеповек упал, я разорвал на человеке всю одежду, раскидал обрывки во все стороны. Я тело куда-то потянул, оказался у опоры электропередач, и мне показалось, что внутри тела есть какое-то существо (как мне мерещилось), и также не отдавал себе отчета. Чтобы как-то убить это существо, я забил в промежность штык. А потом штык выдернул и пытался рукой что-то там вырвать. Этого я не отрицаю. Это похоже на меня — все как бы происходило в нереальном мире. Там же я и заснул и, когда проснулся, увидел труп, прикрыл его обрывками одежды и убежал. Таким образом вину свою в убийстве Л. И. признаю, но тогда умысла на убийство не было, как не было и умысла на причинение страдания и глумление. Поясню еще, что тело потерпевшей я перенес к высоковольтной опоре потому, что мне показалось, что именно там оно должно быть.

(Из протокола допроса от 14 февраля 1996 г.)

Этот маленький, тщедушный, но дорвавшийся до столь долго ускользавшей цели человек был, как свидетельствуют известные нам его тексты, не лишен амбиций. Быть может, именно тогда, в темную промозглую февральскую ночь, стоя рядом с трупом второй своей жертвы, он подумал про себя, что сумеет сравняться с Андреем Чикатило и даже превзойти его.

Конечно, это не означает, что цепная реакция событий происходила автоматически, без внутренней борьбы. Даже самая черная душа не бывает одномерно черной, и в самом аномальном сознании не исключены обычные человеческие импульсы. Рассуждая об этом в написанном во время следствия (хотя и датированном задним числом, 1992 годом) стихотворении «Два багажа», Муханкин утверждает:

Дух бездны для наших глаз не видим.

Дух добра не видит тоже глаз,

Но возле мы постоянно ходим,

И добро не покидает нас.

Так из века в век и происходит.

Так два багажа в себе несем:

В духе злом хорошее находим,

В добром духе мирно не живем.

Мы об этом все прекрасно знаем,

Все о том же пишем и поем.

Так с двумя живем и умираем:

Злым — «хорошим», также с добрым — «злым».

Автор этого стихотворения отказывается видеть, насколько неравновесны охарактеризованные им «два багажа». Один из них уже безнадежно придавил его своим мертвящим грузом.

Глава 10

Жуткая парочка

Трудно сказать, как бы развивалась дальше история Муханкина, если бы судьба не свела его с Еленой Левченко. Произошло это вскоре после того, как погибла Л.И. и чудом избежала смерти Т.Ш. Он пребывал в состоянии предельной психической несбалансированности. Чем чаще пробовал он реализовывать свои потаенные многолетние фантазии, тем более заманчивым и неудержимым был импульс, подталкивавший его к дальнейшим опытам. Маньяку хотелось какой-то радикальной ломки всей устоявшейся жизни, возможно, отринуть от себя отвратительную, убогую избу тети Шуры и дяди Саши.

То ли в тете Шуре что-то его по той или иной причине не полностью устраивало, то ли сыграло свою роль её непредвиденное внезапное переселение от одного собутыльника и любовника к другому (второе кажется более вероятным), так или иначе, что-то подвигло Муханкина (который был не в том расположении духа, чтобы спокойно сидеть на одном месте) к поиску. И этот поиск оказался не столь уж длительным, потому что в малых шахтерских и промышленных городках Ростовской области нет недостатка в деклассированных пьяницах и люмпенах, завязать знакомство с которыми, как говорится, проще пареной репы.

О том, где и при каких обстоятельствах Муханкин встретил Сергея У., нам известно только со слов самого Муханкина. В его изложении история знакомства представлена так:

Примерно с неделю я прожил у дяди Саши с тетей Шурой, но меня не устраивала такая жизнь у этих людей, мне нужно было каждый день покупать водки одну-две бутылки и поесть что-нибудь, а ели они много, без меры. Я искал другое место жительства, и в один из последних дней февраля утром на улице Халтурина ко мне подошёл парень и попросил закурить. Я тогда не курил и, соответственно, ответил, что у меня курить нет, я не курю. И задал ему, этому парню, тоже вопрос, не подскажет ли он, где найти флигель, дом или кухню, где мне можно пожить как квартиранту. Этот парень ответил, что не знает, и показал на женщину, которая стояла на другой стороне улицы около дома. Это, говорит, моя бывшая жена стоит, к которой я иногда прихожу по старой памяти сексом позаниматься; у неё хата пустая осталась после смерти бабушки, так что спроси у нее, может, пустит или что подскажет. Я подошёл к этой женщине и заговорил с нею на тему о том, что мне нужна квартира. Женщину эту звали Лена, а того парня, что подходил ко мне, звали Сергеем. Эта Лена охотно предложила мне жить у неё с того же дня. О цене за жилье не говорили, так как я ей сразу сказал, что с продуктами проблем не будет. Судя по её внешности, она была грязновата, да и Сергей на порядочного не походил. Особенно поэтому я этой Лене ничего не обещал.

(Протокол допроса от 20 июля 1995 г.)

Таким образом, выходит, что Муханкин познакомился с Левченко до прихода в её дом и явился туда с её ведома. Но не исключено, что все могло происходить и иначе, что со случайно подвернувшимся ему пьяницей Сергеем Муханкин быстро поладил, и именно тот привёл Муханкина к себе домой, где проживал вместе с Еленой Левченко.

27-летняя Левченко родилась на Украине, где в одном из сел Луганской области прошло её детство. Там она вышла замуж, родила в 17 лет, в 1984 году, дочь и вскоре, через год после вступления в брак, развелась. Сами по себе известные нам факты не столь уж значительны, хотя можно предположить, что в девичестве образ жизни Левченко не был образцовым и умеренным. Дальнейшие события в её изложении выглядят так:

С Сергеем У. я познакомилась на Украине в 1988 году. Он приезжал работать в колхоз, в котором я жила. Мы стали с Сергеем У. сожительствовать, и в 1989 году у нас родился сын. Затем у меня умерла мать, и мы решили поехать в Шахты к матери Сергея У., так как было уже двое детей и нужна была помощь. В Шахтах Сергей У. сначала снимал квартиру на Красина (адрес я не помню), потом жили примерно год на Пролетарке, затем меняли еще много адресов в связи с тем, что Сергей У. много пил, не уживался с хозяевами…

С ноября 1994 года мы стали жить по Халтурина, 51. Мы смотрели за бабушкой, которая умерла в декабре 1994 года. Когда мы приехали в Шахты, то Сергей У. поменял очень много мест работы только из-за пьянки. Очень часто он попадал пьяным в милицию. И я, и его мать неоднократно писали заявления на него в милицию, про его систематические пьянки и про то, что он меня избивал.

(Протокол допроса от 3 мая 1995 г.)

Хорошая, видно, была семейка, если и любовница, и мать решали свои взаимоотношения с Сергеем У. при посредничестве милиции, хотя в промежутках, похоже, были не прочь опрокинуть рюмку все вместе. В начале 1995 года Елена была безработной, хотя раньше, до декабря 1994 года, некоторое время работала кондуктором в троллейбусном депо.

Встреча с Муханкиным и её непосредственные последствия в ходе первого после ареста допроса 3 мая 1995 года выглядели так:

С 20 по 23 февраля Сергей У. пил запоем, а 24 февраля он привёл домой какого-то мужчину, сказал, что это его знакомый, зовут его Володя и что этот человек поживет у нас пару недель. Володя принес свои вещи. Сергея дома не было, он пришёл примерно между 11 и 13 часами, а Володя пришёл минут за 30 до этого. Придя домой и увидя этого Володю в доме, Сергей стал на него выступать и его прогонять. Он был сильно пьян, выступал и на меня, говоря, что это я завела себе хахаля. Володя стал его успокаивать, говоря, что ведь он сам разрешил ему пожить у нас. Говорил, чтобы Сергей пошёл проспался, а потом они поговорят на трезвую голову. Сергей схватил со стола нож и бросился на Володю. Володя мне сказал, чтобы я ушла, что он, мол, разберется с ним сам. Мой сын гулял на улице, я вышла, нашла сына, стояла и смотрела, как играет детвора. Отсутствовала я примерно от 40 минут до часа. Когда я зашла домой, то увидела только Володю, и спросила у него, где Сергей, а он мне ответил, что убил его. Сказал, что он сам виноват, что если бы он с ножом не кинулся на него, то ничего бы не было. Затем Володя вытащил за ноги тело Сергея. Когда он его тащил, то оставались следы крови на полу. Мне он сказал, что бил его в затылок, проколов ему шею сзади. Со слов Володи я поняла, что он нанес Сергею не один удар. Затем он показал мне предмет, каким убил Сергея. Это выглядит следующим образом: труба длиной примерно сантиметров 50, внутри неё находится лезвие, которое выкручивается, переворачивается и вкручивается вновь уже лезвием наружу. Тело Сергея он вытащил в сарай. Мне сказал, что ночью его уберет сам. Убил Володя Сергея примерно часа в два дня, вытащил его не в сарай, а в другую комнату. Потом он оделся и ушёл по своим делам. Вернулся часов примерно в 21 или 22. Насколько я знаю, Володя не пьет вообще. Легли спать, спали в одной комнате, но на разных постелях, я спала с сыном. Сын труп не видел, так как труп лежал в нежилой комнате. Часа в 2–3 ночи Володя меня разбудил и попросил выйти на улицу и посмотреть, чтобы никого не было, а он пока вытащит труп в сарай. Я вышла на улицу и стояла там не менее 30 минут. Затем он подошёл ко мне, дал мне мешок, в котором находилась какая-то часть тела Сергея, а сам нес завернутую в тряпку другую часть тела. Сказал, чтобы я ему помогла, и мы все понесли на Грушевский мост. Там он показал место, которое он выбрал, мешок я положила возле камышей. Затем мы вернулись с ним домой, он взял лопату и оставшуюся часть тела Сергея, ноги, которые также были завернуты в тряпку. Мне он сказал, чтобы я оставалась дома. Домой он вернулся часа через два, сказал, что тело закопал. На улице была грязь. Я стала у него спрашивать, что же будет дальше. Он сказал, что уедет и что его больше ничего не интересует, чтобы я выкручивалась сама, как знаю. Я стала говорить ему, что интересно получается: он убил человека, а я должна выкручиваться, на что он ответил мне, что если я кому-нибудь расскажу, то он уберет моего пацана… Поэтому я и молчала. Реально его боялась и боялась за жизнь своего ребенка.

Нетрудно заметить, что главная проблема, от разрешения которой во многом зависит понимание произошедших событий, сводится к тому, чтобы разобраться в роли, отведенной Елене Левченко в этой истории. Кто она — соучастница преступления, его главный организатор и вдохновитель или жертва, подысканная маньяком и необходимая для усовершенствования разработанной им модели поведения? Разобраться в этом не так просто, так как Муханкин недвусмысленно подсовывает нам версию активной вовлеченности Левченко в события, в то время как она настаивает, что её следует считать несчастной, жалкой и безвольной жертвой. Попробуй скажи, кто из них прав, коль скоро не вызывает сомнения, что любовник Елены был убит Муханкиным у неё на глазах, а его расчлененный на части труп они под покровом ночи по частям вынесли из дому и захоронили в потаённом месте. Впрочем, нам представляется, что сопоставление рассказов главных действующих лиц этой истории позволяет вычленить истину. Пока же дадим слово обоим и позволим им высказаться до конца. Версию Левченко мы в общих чертах уже знаем. Посмотрим теперь, какое видение произошедшего предлагает Муханкин.

В тот же день я перешёл от тети Шуры к этой Лене со своими вещами на квартиру. Соответственно, выпивка началась по «кому случаю, да у Лены стояла десятилитровая банка вина самодельного. Отметили мой переезд мы с Леной на пару. Я тогда на прощание у тети Шуры пил водку, прежде чем перейти к Лене. Плюс к спиртному можно добавить снотворное в виде таблеток, летом перемолотых в порошок: я время от времени понемногу принимал их для успокоения нервов, и уже к вечеру мне было хорошо по моим, так сказать, меркам.

Вдруг нежданно-незванно в доме появился Сережа, с которым я утром встречался на улице по поводу курева. Началась перебранка его с Леной. Сережа был изрядно пьяный, грязный, помятый. Я в их разборки не лез, а вышел на улицу. Вышла и Лена, начала меня уговаривать не уходить и потащила меня в дом. Я ей сказал, что меня их разборки не интересуют и вся эта комедия мне очень не нравится. Зайдя в коридор, Лена начала говорить, что он будет бить её и издеваться, а «при тебе Сергей побоится меня тронуть».

Тут дверь из дома в коридор резко отворилась и появился Сергей. С насыщенной русской бранью накинулся он на меня, кричал, что мы, мол, уже сговорились, трахнулись и т. д. и т. п. Я с Сергеем не разговаривал, лишь попросил его отдать мои вещи, чтобы я ушёл. Какой-то кошмар творился вокруг меня: с одной стороны, Лена истерически толкает меня в дом, а из дома Сергей впереди меня разоряется с угрозами и оскорблениями. Почему-то Сергей сказал: «Иди и забери свои монатки и уе…», — а я ему сказал, что в дом не пойду, пропади вы пропадом с этой Леной и вашей хатой.

Около помойного ведра справа от меня, впереди, стоял мой пакет, в котором лежал штык (или, можно сказать, заточка). Я нагнулся, поднял пакет и попросил Сергея отдать мои вещи, а Лена втолкнула меня на пару шагов вперед в дом и закрыла за собой дверь. «Никуда этот парень отсюда не пойдет, — сказала она Сергею и спряталась за мной. — Это ты пошёл на х… Ты здесь никто, и с тобой я не живу с декабря месяца, так что вали отсюда».

Меня уже начало накрывать от их криков, и я уже хотел сам забрать свою сумку с вещами, как вдруг Лена закричала. Я повернулся и увидел, как на меня уже обрушивается Сергей с ножом в руке. Я успел как-то увернуться и подставил моментально вперед себя пакет со штыком. Сергей отпрыгнул к стене около печки и как-то неестественно сказал, что он пошутил, а тем временем уже нож полетел на пол из его руки. Лена кричала, как истеричка: «Дай ему! Дай ему!» — и толкала меня вперед, а я уже был в невменяемом состоянии. Насколько помню, дальше я бил его в разные части тела плашмя или торцом этого штыка, и потом куда-то мы этого Сергея тащили, но потом выяснилось, что он лежал всего лишь в соседней комнате. Под утро, помню, я просыпался, выпил две-три капли нашатыря, горсть витаминов разных и пару глотков хлористого. Через силу поел, и через некоторое время мне стало легче.

(Протокол допроса от 20 июля 1995 г.)

Мы видим, что себе Муханкин отводит совершенно пассивную роль. Он попросился пожить к какой-то замарашке за просто так, пообещав краденых продуктов. Её пьяница-сожитель (будто бы уже выгнанный из дома) явился и начал дебоширить. Муханкин, невменяемый от выпитого спиртного и «снотворного», попытался, тихо взяв вещи, уйти, но хозяйка квартиры провоцировала обострение, и Муханкин, не владеющий собой и практически не понимающий, что происходит, выглядит инструментом в её руках. Но дальше больше:

Выпил я валидола и лег на постель, на которой спал. Конечно, когда проснулся, то не понял, где нахожусь, но через некоторое время определился. Все было убрано и стояло на своих местах. Я думал, что бред какой-то, то ли сон, то ли нет. Я обратил внимание, что Лена не спит и смотрит, что я делаю. Потом я разделся и лег, если не спать, то хоть лежать и размышлять о жизни. Тут Лена встала и легла со своей кровати ко мне, запустила руки ко мне в трусы, шептала, что хочет меня, удивлялась, что у меня много везде наколок на теле и что в общем-то сделано красиво, и слово за слово — вступила со мной в половую связь.

(Протокол допроса от 20 июля 1995 г.)

Итак, за стеной лежит труп убитого любовника, а хозяйка дома, если верить Муханкину, уже не только навела полный порядок, но и совершает нечто вроде сексуального насилия, оторвав его от философских рассуждений о жизни.

Такая картина событий выглядит совершенно недостоверной. Каждому, кому приходилось сталкиваться с проблемой серийных убийств на сексуальной почве, известно, что маньяки, садисты, извращенцы, некрофилы несостоятельны как мужчины и не способны, как правило, к традиционным формам половой близости. Не всегда они приходят к пониманию этого сразу. Иной раз требуется накапливание достаточно длительного негативного опыта, прежде чем преступник начинает осознавать, что он не такой, как все, и что ему нужно искать более соответствующие особенностям его психофизиологического устройства формы удовлетворения. Вспомним, что Чикатило, например, неоднократно пытался сперва насиловать своих жертв, но, убедившись в своей неспособности совершить с ними половой акт, стал поступать иначе: сперва убивал жертву, а потом уже совершал сексуальные действия с трупом.

В иных случаях сексуальные маньяки в какой-то мере совмещают более или менее традиционные отношения с женщинами с убийствами на сексуальной почве. Так вёл себя, скажем, один из самых страшных маньяков США Тед Банди, и то же наблюдается у Владимира Муханкина. Но истинным призванием маньяка, конечно же, является убийство. Только оно дает совершенно особенный и по интенсивности и мощности импульс к чувственным переживаниям, и никакой реальной женщине не дано конкурировать ни с трупами жертв, ни с их фантазийными двойниками в видениях и снах преступника. Известно, что последние подруги Теда Банди отзывались о нем как о весьма посредственном любовнике, и мы не сомневаемся, что те женщины Муханкина, которые (в отличие от фантастических «героинь его романов») состояли с ним в тех или иных формах половой близости, сказали бы о нем то же самое. Достаточно упомянуть, что половой акт с Левченко в ночь после убийства был единственным в своем роде за всю историю их длившейся чуть более двух месяцев связи.

Очевидно, возбуждение, пережитое во время и в результате убийства, а также соседство с трупом Сергея У., которым еще предстояло распорядиться, действовали на Муханкина как сильнейший психологический допинг, и он временно преодолел границы своих возможностей. Вряд ли само по себе это было для него так уж важно, но он мог рассматривать обычные сексуальные действия с женщиной как средство самоутверждения. Тем более, что в этой ситуации налицо и очевидный садистский компонент. Шутка ли принудить женщину к физической близости, когда за стеной лежит еще не остывший труп её любовника?

Можно также предположить, что у Муханкина к этому времени уже имелся известный опыт сексуальных подвигов, совершенных после предшествующих убийств. Внимательно проанализировав его записки, дневники и показания, мы по множеству его оговорок и высказываний пришли к выводу, что всякий раз, совершив убийство, он устремлялся в квартиру женщины, с которой поддерживал в то время некую видимость стабильной любовной близости: сперва к Людмиле Б., а затем к Марине Б. Можно представить себе, с каким выражением, весь пребывая в иной плоскости бытия, представляя себе терзаемую, рассекаемую и расчленяемую женскую плоть, он овладевал то ли Людмилой, то ли Мариной. Вряд ли он был при этом добрым или ласковым любовником. Более вероятно, что под влиянием темных, скрытых дум его пальцы впивались в их тела, заставляя взвизгивать от боли и страха, и на следующий день многочисленные ссадины и кровоподтеки напоминали об этих, мягко говоря, своеобразных взрывах страсти.

Вряд ли Муханкин при таком поведении мог надолго задерживаться у своих любовниц. Те должны были проникаться чувством бессознательного ужаса, побуждавшим их прогонять его прочь. Но и самому маньяку они быстро становились в тягость, потому что убивал он все-таки не каждый день, и потому неимоверно трудно (если не сказать невозможно) было имитировать регулярно позывы к не очень сущностно ему нужной страсти.

Итак, убийца довёл до полукоматозного состояния психологически подавленную им женщину и потешил свое тщеславие. Теперь нужно было разобраться с трупом. В его версии событий он выглядит подручным, в то время как Левченко отведена роль умелого мясника и захоронителя.

Может быть, часов в десять дня следующего я ушёл в центр города. Там я пил пиво вперемешку с водкой и, может быть, вечером (точно не помню) я пришёл домой к Лене. Был разговор о том, что случилось, и надо было решать, что делать с трупом Сергея. Для меня все происшедшее было ужасно. Было плохо на душе. С Леной мы пили, помню, водку и вино самодельное её. На другой день, помню, Лена говорила, что мы его, Сергея, перетащили в сарай и что он там лежит, накрытый тряпками, а сарай под замком. Потом Лена куда-то ходила, спрашивала тачку якобы для её нужд (ей, мол, что-то нужно перевезти), но никто не дал. А труп Сергея все еще лежал в сарае. Наступил вечер, я уже пришёл из города, как всегда, подвыпивший. Лена не находила себе места, все нервничала и психовала и меня нервировала своим психом и поведением. Я ей, правда, говорил, что это не мои проблемы насчет Сергея, пусть что хочет, то и делает с ним. Тогда, уже где-то после полуночи, Лена мне велела идти в сарай и откинуть с трупа Сергея тряпки. Я так и сделал, как она сказала. Зашла Лена в сарай, как-то неожиданно появилась в дверях с топором в руках. Я хоть и был пьян, но её лицо не внушало мне доверия, и я взялся за штыковую лопату, рядом стоявшую, и начал вроде как подгребать к печке уголь. Лена топором разрезала всю одежду Сергея и рубанула топором по плечу трупа, потом еще и еще, пока не отрубила сначала одну руку, потом другую. Я стоял и смотрел на то, что она делает, и, как мне показалось, она делала это довольно хладнокровно. Этого я не ожидал, и самому стало жутко от такого зрелища.

Далее все было так. Лена отрубила голову Сергея и положила её рядом с руками. Раздвигая ноги трупа, Лена попросила, чтобы я поддержал одну из ног, так как ноги не расходились и были как деревянные. Я поддержал одну ногу, Лена её отрубила, отложила в сторону и затем отрубила вторую, и тоже её отложила к остальным отрубленным частям. Затем она ушла в дом и возвратилась с тряпьем старым и мешками. Крови вокруг не было, так как труп Сергея сутки пролежал и застыл. Уложив туловище в тряпье и засунув его в мешок, Лена мне сказала: «Это ты будешь нести, а руки, голову и ноги я понесу». Руки, ноги и голову она положила в тряпье, засунула в мешок. Я понял, что мы куда-то пойдем зарывать эти рубленые части. Лена дала мне лопату и сказала, что знает, где это все можно зарыть.

Оказалось так, что мы пришли к заболоченной части речки Грушевка. Лена из мешков вытряхнула все части трупа, сложила тряпье отдельно, взяла лопату и пошла рыть грязь. Я сидел и присыпал, так как был пьян да еще и снотворное днём принимал. Руки, ноги и голову трупа, как я понял, Лена зарыла в разных местах. Часть каких-то тряпок она спалила там же, около речки Грушевки, а часть тряпок или одежды Сергея Лена забрала с собой, уложив их в мешки. Она мне оставила лопату, сказала, что идёт домой. «Ты, — говорит, — смотри, не усни, давай зарывай быстрее и возвращайся домой». Я кое-как вырыл ямку, бросил туда туловище трупа и засыпал все землей. Когда я вернулся домой, Лена не спала. Предложила мне выпить по такому случаю за упокой души Сергея. Что и сколько мы пили, не помню.

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Кратко, но очень эмоционально та же версия представлена и в муханкинском «Дневнике».

Я убил еще одного человека, Ленкиного сожителя. Мы оба виноваты — и я, и он. Если б он не кинулся на меня с ножом, я бы все же ушёл из этой хаты и искал бы другую. Все так нелепо и дурно получилось. Если б знал, что так получится, ни за что не переступил бы порог этого дома. Я и без них под колпаком ходил и живу в постоянном страхе, а тут еще их разборки, скандал. Я не мог понять сам, как все быстро получилось между нами: он меня, я его — и уже не смог остановиться, бил куда попало и сколько, не помню. Вот дурак, нарвался на свою голову! Теперь уже все, мы его зарыли у Грушевки. Лена тоже не подарок, не нашла тачку, чтобы вывезти его. Взяла и порубила его на части. Мне аж жутко стало от такого зрелища. Вот баба дает! Никогда бы не подумал, что так может быть. Хорошо, хоть пацан ничего не видел. Уже третий труп на мне, как закон подлости. Какая-то сила ведет меня в гроб. Мне так тяжело. Я был на другой стороне Грушевки, смотрел, где мы зарыли части от Сергея с той стороны, а над камышом показалось, как будто он стоит и последние свои слова говорит: «Я пошутил, я пошутил, я пошутил…» Аж жутко становится от этого. Я посидел на берегу, помянул его, а он все равно из головы не выходит, и во сне опять Ленка появляется в дверях сарая с топором, со звериным, дьявольским лицом и начинает рубить труп, а я опешил, и хочется что-то сказать и передвинуться, а не могу. Одни кошмары.

Никто не присутствовал, конечно же, при том, как орудовала эта жуткая парочка, но нам кажется, что, зная обоих, относительно легко можно восстановить реальную картину той ночи. Мы представляем себе Муханкина, остервенело рубящего одеревеневшее тело топором, матерящегося, поносящего и убитого и его сожительницу. Видим, как пот ручьями льется по лицу этого маленького тщедушного человечка, его влажную, прилипшую к телу рубаху, чувствуем, как ощущение приятного тепла распространяется по всему его телу. Также представляем себе и жалкую, не по годам старообразную, полупьяную женщину с перекошенным лицом, которая замедленными движениями, как лунатик, передвигается вокруг кромсаемого трупа. Это не женщина, не человек, а некий человекоподобный автомат, который четко и безмолвно выполняет дикие команды, поступающие от опьяневшего от запаха крови зверя.

Какому-то психологу или социологу еще, возможно, предстоит дать объяснение странной роли речки Грушевки в тех кровавых драмах, которые разыгрывались в последние десятилетия на её берегах. Чем объяснить, что эти места оказались столь притягательными для самых страшных и жестоких маньяков нашего времени? Почему в непосредственной близости отсюда обосновался в купленном им домике Андрей Чикатило, совершил там первое свое убийство и именно к этой речке направился хоронить убиенную девочку? Почему и в дальнейшем он возвращался к Грушевке? Почему и Муханкина потянуло сюда? Потому ли, что он стремился следовать по стопам Чикатило, желая превзойти его? Это вполне возможно, если учесть высказывания самого Муханкина. Но, может быть, в самой этой местности есть нечто такое, что стимулирует её криминогенный характер?

Встреча с Левченко дала новое направление планам Муханкина, хотя это, наверное, стало очевидно для него не сразу. Не забудем, что в происшедшем был немалый элемент случайного. Он не мог знать заранее, что на улице ему попадется пьяница Сергей и тот приведет его в дом своей любовницы Елены, что там они выпьют все вместе и возникнет пьяная ссора, которая вызовет такой приступ агрессии, что произойдет убийство.

Быть может, убийство Сергея У. было единственно реально непредумышленным во всей серии. Само по себе оно не было нужно Муханкину, но когда все произошло — и так, что он понял, в какой мере Елена Левченко находится в его власти, то даже ненужная смерть задним числом обрела немалый сущностный смысл. Никогда он, наверное, не чувствовал такого сладострастного желания совершить половой акт с женщиной, как в ту страшную ночь, когда труп Сергея лежал за запертой дверью. Это было новое для него ощущение. Подумать только: он убил человека, его только что остывшее тело совсем рядом, а его дрожащая от ужаса, почти лишившаяся дара речи женщина в одной постели с тобой, и можно делать с ней что угодно: она все выдержит, все стерпит, разве что задрожит еще сильнее мелкой дрожью, потому что знает, насколько человеческая жизнь ничего для тебя не значит и как легко тебе будет, если что, подвести под ней жирную финальную черту. А рядом, в соседней кроватке, безмятежно посапывает её маленький сын, и она нет-нет да и стрельнет глазом в его сторону и, наверное, мысленно повторяет: «Нет, нет! Боже, только не его!»

Подобное соединение воедино нескольких факторов: стимулирующе действующего мертвеца (за которым нет нужды отправляться на кладбище), ребенка, чья судьба, можно сказать, реально оказалась в его руках, и насмерть перепуганной женщины, еще не оправившейся от шока, боящейся и за собственную жизнь, и — особенно — за жизнь сына, позволило маньяку испытать то чувство беспредельной власти, о каком он даже не смог бы помыслить прежде. Чувство власти было даже более пьянящим, чем половой акт с этой «замарашкой». Не случайно он оказался единственным в своем роде. Важнее казалось другое: заставить её стать непосредственным соучастником и свидетелем последующих актов насилия, убивать и, убивая, наблюдать за тем, как поведет себя она, как задергается её лицо, затрясутся руки, как она начнет нервически дрожать, примеряя ситуацию на себя, подставляя себя на место очередной жертвы, как подумает: «А ведь в следующий раз он и со мной может так», — и, подумав, покроется от ужаса холодным потом и, отогнав неприятную мысль, станет прислуживать — смиренно, подобострастно, ретиво, надеясь, что зверя можно ублажить, убаюкать, успокоить. Она станет подольщаться к нему всеми мысленными способами. И всякий раз, когда он с заметной брезгливостью оттолкнет её от себя, показывая тем самым, что как сексуальный объект она более его не интересует, она, не понимая подлинных мотивов его отвращения к возможной близости, будет мысленно трястись от страшного предположения, что, может быть, уже сейчас, вот сейчас…

Не следует думать, что план вызрел сразу, Муханкинская жизнь шла своим чередом, и общение с Еленой Левченко было, видимо, лишь одним из её элементов. Он по-прежнему сновал между различными городами Ростовской области, бродил по ночным улицам, вспоминая о тех жертвах, которые оказались на его пути за последние недели, подыскивал новых (хотя и без прежнего энтузиазма) и, конечно же, воровал все, что подворачивалось под руку.

Особенно дерзким было нападение на шахтинский комок в ночь с 9 на 10 марта. Наивны все же до чертиков наши отечественные торгаши! Думают, что если у них стоит сигнализация, или решетки мощные на окнах, или двери бронированные, то можно расслабиться, безмятежно резвиться с девочками или находить себе еще какие-нибудь симпатичные увеселения. Так ведь только последний дурак пойдет крушить металлические двери и решетки! Вы нас за лохов не держите!

И Муханкин взялся за дело нетрадиционно. Проведя заранее разведку, он обнаружил, что к интересующему его объекту можно подобраться сзади, где никогда никого нет, где условия, можно сказать, идеальные. Правда, никаких тебе окон и дверей, да и кому они нужны?! И вот, вернувшись сюда ночью, при помощи своего верного штыка, который уже не раз пускался в дело и которому еще предстояло сослужить ему службу, он умелыми движениями стал выцарапывать застывший раствор из цементной кладки.

Труднее всего было выбить первый кирпич. Стена попалась упрямая, раствор кто-то замешал отменный, и, казалось, ничего не выйдет. Но он приналег, вложил в это дело все присущее ему упорство, и, в конце концов, сатанинское прилежание принесло ожидаемые плоды. Кусок кладки провалился вовнутрь, и скоро в стене уже зиял неправильной формы проем. А дальше дело техники, и — гуляй, Вася!

Выставил [ограбил] магазин: есть и водка, и конфеты, и печенье, и супы, и консервы, и даже томаты. Лена рада и хоть бы спасибо сказала. Еще не знаю, чего ей надо. С восьмым марта перед этим поздравил всех подряд, кого знал, и даже сходил алкашку тетю Шуру поздравил. И соседку тетю Фаю. А Ленке принес большой букет разных цветов с кладбища. Наде на кладбище отнес живые цветы в баночке. Они, наверное, замерзнут. Ну ничего страшного, главное — это внимание. Я ей все рассказал, что произошло со мной. Она мне сочувствует. Но помочь ничем не может.

(Из «Дневника»)

Муханкин унес с собой все, что смог, причем, можно сказать, на глазах у милиции. Похищенное (на сумму более 5 миллионов) он сперва спрятал в яме поблизости, а потом возил частями на велосипеде в дом сообщницы поневоле. Причем всякий раз он проезжал мимо милиционеров, расследовавших обстоятельства совершенной им кражи.

И все-таки вся эта суета происходила лишь потому, что надо было, во-первых, чем-то заполнить свое существование, а во-вторых, иметь время, чтобы продумать все в деталях. Потому что на этот раз, впервые после Натальи Г., чьи косточки были обглоданы, как мы помним, грызунами в волгодонском овраге, у маньяка была возможность заблаговременно присмотреть себе жертву и, возможно, психологически подготовиться к общению с ней. Ею стала подружка Елены Левченко Галина М.

Обстоятельства своего знакомства с Галиной М. Елена Левченко описывает так:

Мы познакомились в конце весны — начале лета 1994 года в городе Шахты на квартире моего знакомого (его имя Виктор)… Проживает этот Виктор в многоэтажном доме по улице Стеклова. Дом его находится рядом с домом Галины М. Я тогда вместе со своим сыном стояла на квартире у этого Виктора. Галина М. приходила в гости к Виктору почти каждый день, там мы познакомились и подружились. Я знала, что у Галины есть дочь Елена, которая училась в школе. Я неоднократно бывала в гостях у Галины М. Там мы выпивали. Галина любила выпить. Также мне с её слов было известно, что она работала в психиатрической больнице. Жила Галина с дочерью. Я видела, что Галина часто меняла мужчин, можно сказать, что она была женщиной легкого поведения. Но, несмотря на это, отношения у меня с Галиной были отличные. Родных Галины я не знаю. Мне было известно со слов Галины, что она живет без мужа, с которым развелась, бывший муж уже живет с другой семьей и Галине больше не помогал материально.

(Из протокола допроса от 11 мая 1995 г.)

Итак, мы получаем совершенно определённое представление о Галине М. Деклассированная женщина, проститутка и, по-видимому, алкоголичка, она, как показывают исследования о серийных убийцах, логически попадает в группу риска, поскольку маньяк, планирующий свои действия, можно сказать, заранее знает, что едва ли кто-то когда-нибудь её хватится и станет искать. Кстати, именно к этой категории относилось значительное число жертв Чикатило.

Эту акцию Муханкин впервые детально планировал. И в эти планы была вовлечена Елена Левченко. А преступник ожидал, предчувствовал удвоенное наслаждение: от того, как предстояло обойтись с Галиной М., и от того предугадываемого ужаса, который должна была испытывать в его присутствии Елена Левченко. Учтем, — скорее всего, не от самих совершаемых действий (для Левченко едва ли столь важны были моральные и нравственные принципы), а от мысли, что такая же судьба может быть уготована ей самой.

Кровавая драма разыгралась 18 марта 1995 года, и в описании Елены Левченко она выглядит так:

В пятницу я вместе со своим знакомым по имени Володя была в гостях у Галины. Тогда же мы договорились встретиться с Галиной на следующий день — в субботу — в 17 часов. Я так поняла, что у Галины М. и у Володи были взаимные симпатии друг к другу. Встретиться мы решили у Галины — просто посидеть, поговорить. На следующий день, как я уже говорила, в субботу, я вместе с Владимиром пришла домой к Галине. Мы посидели у Галины примерно полчаса. Дочь её также была дома. В доме у Галины спиртного не оказалось, поэтому Владимир предложил прийти к нам… Галина согласилась, и мы пошли. Когда мы выходили из подъезда дома, то я видела, что рядом стояла легковая машина и с Галиной поздоровался какой-то мужчина. Галина шла под руку с Владимиром, а я вела под руку дочь Елену. По дороге мы пошли в сторону школы. В районе, где уже были постройки в виде частных домиков, Галина встретила женщину лет 40, с которой поздоровалась. Эта женщина несла сумку и пожаловалась Галине, что ей некому помочь и она даже сумки сама таскает. Из знакомых больше по дороге никого не видела… Когда мы пришли домой к нам, то дети пошли играть в другую комнату. Галина помогала Владимиру накрывать на стол. Затем мы поужинали, выпивали спиртное. Было заметно, что Галина опьянела. Просидели мы в доме около полутора часов. Дети — мой сын шести лет Дмитрий и Елена — играли в доме. Затем Владимир предложил нам пойти прогуляться. Я и Галина согласились. Дети остались дома. Мы ушли. На улице уже было темно. На Галине М. тогда были надеты черные «лосины», сапоги коричневого цвета на каблуке, свитер темного цвета, капор синего цвета, пальто на синтепоне. Владимир был одет в коричневые брюки (насколько я помню), черную куртку типа ветровки. Был ли у него головной убор, я не помню…

Мы пошли по улице в сторону автовокзала. Шли мы по тротуару вдоль асфальтированной дороги, которая ведет из города Шахты в сторону поселка Каменоломни. Затем свернули с асфальта и пошли по грунтовой дороге в сторону частных доллов. Галина даже постучалась в какой-то дом, но я не поняла, в какой. Вышел какой-то пожилой мужчина и обругал нас за это. Володя отстал от нас. Затем Галина сказала, что она пьяная и хочет спать. Мы решили пойти домой. Галина предложила выйти на асфальтированную дорогу через овражек. Я шла с Галиной под руку. Когда мы спустились в овражек, то Галина шла от меня по левую руку. Вдруг Галина упала. Я подумала, что она споткнулась, но тут увидела сзади Владимира. У него в руке была металлическая труба сантиметров 50. Владимир оттолкнул меня в сторону. Я испугалась, но продолжала стоять рядом. Я боялась закричать, потому что думала, что Владимир может убить меня, а затем моего сына. Владимир наклонился к лежащей на земле Галине. Я видела, что Владимир снял с Галины пальто и дал его держать мне. Я взяла пальто. Затем Владимир задрал кверху свитер Галины и начал колоть её в грудь. Колол Владимир Галину трубой, которую держал в руках. С одного конца трубы в неё было вкручено лезвие примерно сантиметров 15. Я раньше видела дома у Владимира эту трубу с выкручивающимся лезвием. Но я не видела, чтобы Владимир брал эту трубу с собой, когда мы шли гулять. После этого Владимир снял с Галины серьги и обручальное кольцо, а также серебряные кольца. Все это он положил себе в карман брюк. После этого я сразу спустилась к асфальтированной дороге. Я была испугана и стала ждать Владимира на дороге, поскольку он мне сказал, чтобы я его подождала. Минут 10–15 Владимира не было. Когда он спустился ко мне, то сказал, что оттащил Галину в кусты и бросил её там, а также сообщил, что разорвал ей влагалище трубой. Трубу, которой Владимир колол Галину, он забрал с собой.

Когда мы пришли домой, дети уже спали. Владимир затем вышел из дома и отсутствовал минут 40. Когда Владимир пришёл, то сказал, что ходил за ключами от квартиры, которые оказались у Галины М. в сапогах. Владимир сказал мне, чтобы я с ним пошла на квартиру к Галине, чтобы взять оттуда какие-нибудь вещи. Я согласилась, и мы пошли. Дети остались спать дома. В квартире Галины мы взяли хрусталь, фарфоровую посуду, набор вилок, ложек, ножей из нержавеющей стали и другой набор из металла желтого цвета. Также Владимир взял там одежду, чистые простые. Все это мы погрузили в черную и коричневую большие сумки. Эти сумки мы принесли к нам в дом…

(Из протокола допроса от 11 мая 1995 г.)

Хотя в интерпретации Елены Левченко ей отведена в целом пассивная роль, необходимо отметить, что, несмотря на это, она достаточно наглядно раскрывает уготованные ей в муханкинском плане функции помощницы и соучастницы. Мы можем также представить себе, что она должна была испытывать, когда у неё на глазах Муханкин заколол Галину М. ударами штыка (в общей сложности он нанес более 30 ударов).

Наверное можно поверить Левченко, когда она утверждает, что Муханкин отослал её подальше, к дороге, прежде чем приступить к наиболее «интимным» действиям с трупом. В этом овражке не было никого, кроме них троих, и потому любые утверждения в равной мере недоказуемы, но внутренняя логика психологической установки маньяка, проанализированная нами ранее, свидетельствует, что он вряд ли захотел бы иметь свидетеля в момент удовлетворения своих патологических некрофильских позывов.

Симптоматично упоминание Левченко о том, что Муханкин сообщил ей, как он распорядился с трупом Галины и как разорвал её влагалище трубой. Очевидно, что Муханкин совершенно сознательно, из садистских соображений, описывал детали своих действий, стремясь затерроризировать женщину, и он, несомненно, ощущал особое извращенное наслаждение, наблюдая за её реакцией.

Версия самого Муханкина, как нетрудно догадаться, меняет роли участников событий на прямо противоположные, и в ней именно он становится послушной марионеткой матерой, безжалостной и хладнокровной убийцы.

После убийства Сергея я до 18 апреля проживал у Лены. В начале апреля Лена мне предложила сходить в гости к её подруге Галине, у которой мы уже как-то раз были и распивали спиртные напитки. Я заметил, что у них шли разборки между собой из-за каких-то вещей Лены, которые якобы не отдает какой-то парень из соседнего дома, где Лена когда-то жила на квартире. Мне показалось, что между Галой и Леной не очень хорошие отношения, так как Лена наезжала на Галу на повышенных тонах и требовала от нее, чтобы та все забрала от какого-то парня и возвратила ей, а то хуже будет и тому парню, и Гале.

И вот мы пришли к Гале, и оказалось, что в тот день Лена с Галой договорились встретиться у Галы дома. Я в их женские разговоры не лез. Как всегда, я был подвыпивший и толченых транквилизаторов типа тазепама принял, по-своему кайфовал, и мне было хорошо да и ладно. А то, что всегда творилось вокруг, мне было до лампочки, если я под этим делом. У Галы было немного выпить водки и кое-что закусить. Лену это, по-видимому, не устроило, и она предложила Гале сходить в гости к нам домой, так как там была и выпивка, и закуска, и водки было много. Гала, видно, падкая до спиртного, согласилась пойти погулять, повыпивать.

И вот я, Лена, Гала и её дочь пошли к Лене домой. Часов, может быть, до одиннадцати ночи мы втроем выпивали. Пили водку. Потом Лена предложила нам куда-то пойти продолжить праздник — то ли к подруге какой-то, то ли к друзьям, у которых есть машина, и сказала, что после гуляния она скажет, чтобы Галу с дочкой отвезли на машине домой. Мы вышли в город и пошли по большой улице в сторону вокзала. Я, как всегда, принял снотворного порошка, который у меня был в пузырьке из-под витамина, и мне было хорошо: все в разных тонах и красках, как говорится. Лена и Гала шли впереди, а я шёл сзади них. Около вокзала Лена с Галой заспорили о чем-то. Тут что-то им приспичило. Пока Галы не было, Лена начала мне навязывать свою волю, стала настаивать, что Гале нужно дать по башке и так дать, чтобы ничего не вспомнила. Мол, тебе какая разница. Или слабо? Я отказался, сказав, что это её проблемы. Чего ради я должен её бить?

Не помню, что Лена еще говорила, потому как я по-своему балдел от спиртного и снотворного. Когда вернулась Гала, мы пошли мимо каких-то домов в сторону Каменоломен. Помню, какой-то скандал, что ли, между Леной и Галой произошёл. Кто-то из них стучался в какие-то ворота и кого-то вызывал, а я сидел на лавочке и присыпал. Какой-то мужской голос, слышал, что-то кричал и посылал их на х…. Потом Лена и Гала забрали меня с лавочки, и мы пошли, как я понял, в сторону автотрассы. По дороге Лена отдала мне сумку тряпочную с моим штыком и говорила: «Давай, давай её!» Меня уже и без того начинало накрывать, а тут она еще тормозит меня, на нервы действует.

Помню, мы вниз с бугра спустились, а Лена, как собака, догавкалась, дотолкалась, что я действительно Галу этим штыком плашмя, кажется, ударил. Помню, Гала лежит на земле, Лена что-то из одежды с неё стаскивает, а я рядом сижу, ничего не пойму, зачем, что и почему. Вижу, Лена забрала у меня штык, и слышно было, как под ним что-то скрежещет, а Лена его крутит, корпусом своим навалившись сверху, в разные стороны. Помню, что я выхватил из её рук этот штык и, кажется, упал в обратную сторону. Не помню, то ли тащил Галу куда с того места, то ли нет. Помню, что я сижу на каких-то плитах бетонных и Лена бегает, меня ищет. Когда она меня нашла, что-то говорила, и мы куда-то пошли.

Как оказалось, пошли мы домой. Она откуда-то вытащила тачку на резиновом ходу, и мы опять куда-то пошли. Я помню, что оказался в какой-то квартире. Это была квартира Галы. Лена что-то упаковывала, а я сидел на кухне и, помню, пил водку. Что она мне там говорила, уже не помню. Какие-то таблетки и шприцы с солутаном перебирал. Потом Лена меня грузила какими-то узлами, что ли, и мы выносили все на улицу к тачке. И помню: я тяну эту тачку по улицам и каким-то проулкам. Я останавливался, может быть, не раз, не понимая, что к чему и что за тачку тяну, как ишак. И когда я останавливался, откуда-то появлялась Лена и заставляла идти и идти.

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Хладнокровно планирующий свои действия убийца хочет, однако, представить себя чуть ли не невменяемым. Постоянно упоминаются спиртное и транквилизаторы, а все его сообщения и утверждения имеют некий предположительный, гипотетический характер, поскольку имитируют мировосприятие человека, у которого весьма смутное и неадекватное представление об окружающем его мире. Он, правда, из тактических соображений признается, что оглушил Галину. М. ударом рукоятки штыка по голове, но все остальные действия приписываются им в основном сообщнице.

Еще более прямо обвинения в адрес Елены Левченко высказаны в псевдодневнике, где, в характерной для этого текста предельно развязной манере, он предлагает своему основному читателю Яндиеву и мотив, объясняющий её действия, — предельное корыстолюбие, которое побуждает Елену из-за каких-то «шмоток» лишить жизни свою подругу.

Вот и еще один кошмар на голову! Когда же это кончится? Опять убийство, и опять ужасы. Я почти ничего не помню. Почему так? Я не пойму, что со мной происходит, сколько их еще будет. Ну что за б… такое? Какая все же Лена гадина жестокая! Вонзила мою швайку своей подруге в сердце и крутила там, пока я не вырвал швайку из её рук. Ну что она с этого поимела? Пальто и фентеля? Шмотки из хаты? И это стоило жизни подруги и её дочки? Она говорит, что мы её подругу Галю на спуске бросили, говорит, что мы её убили, а я почти ничего не помню. Пойду как-нибудь гляну на то место. Но я ж её подругу, кажется, ударил не насмерть. Все равно: насмерть — не насмерть, меня уже много раз расстрелять надо.

(Из «Дневника»)

Небезынтересно отметить, что наш повествователь, забывшись, невольно выдает здесь свои глубинные психопатологические пристрастия; именно они, конечно же, побуждают его, как всякого серийного убийцу, возвращаться на место преступления, чтобы еще раз пережить в уме чувственно-эротический аспект связанных с ним воспоминаний.

Однако Муханкин не ограничился убийством Галины М., он также лишил жизни её 8-летнюю дочь Лену. Левченко утверждает, что не принимала в этом участия, и о гибели девочки высказывается весьма лаконично.

Пришли мы домой утром часов в семь. По дороге Владимир сказал, чтобы я одела сына Дмитрия и ушла из дома, что я и сделала. Назад с сыном я пришла часа через полтора. Когда мы пришли, то я увидела, что пол чисто вымыт, а дочери Галины, Елены, уже нет. Я спросила у Владимира, где девочка, и он мне сказал, что «убрал» её. Также он сказал, что закопал Лену на каком-то терриконе. Владимир попросил меня постирать наволочку и покрывало, где были небольшие капли крови. Я постирала эти вещи. Владимир меня припугнул, что убьет меня и моего ребенка, если я расскажу о случившемся. Я испугалась и не стала никому ничего говорить.

(Из протокола допроса от 11 мая 1995 г.)

Но мы располагаем и устрашающим описанием Муханкина. Это, конечно же, жуткий, пугающий текст. Читать его очень и очень неприятно. Но беда состоит в том, что едва ли кто-нибудь, кроме самого маньяка, способен с такой степенью достоверности воспроизвести все факты, связанные со зверским убийством ребенка, виновного всего лишь в том, что он родился и вырос в условиях социального дна. В этом описании обращает на себя внимание то обстоятельство, что, хотя маньяк и пытается лукавить в отдельных деталях, в целом он, как никогда достоверно, воспроизводит свои действия.

Как мы оказались с Леной дома, не помню, все в памяти идёт наплывами и вспышками. Тем более, сутки не спать да плюс ко всему столько выпивать в наложение к снотворному сверху. Конечно, поневоле будешь чумной. Мне хотелось спать. Помню, что лопатой по ставням окна бью. Какая-то вода, в доме сырость. Лена кричит что-то на своего сына и на дочь убитой Галы. На меня этот крик и ругань нервозно действовали. Кажется, я выпил водки, что-то ел. Помню, что Лена выпроводила своего сына на улицу, что-то ему кричала, кажется, мол, я так хочу, то есть он, наверное, не хотел идти на улицу. Как я после понял со слов Лены, она его выпроводила на улицу и говорила, что пойдут к бабушке, а к бабушке он идти не хотел. Потом, помню, я лежу на диване, Лена меня тормошит, мне плохо, а меня бесит вся эта сцена. Открываю глаза, а Лена надо мной, как ведьма, повисла и лезет ко мне своими вроде как не руками, а костями. Я, кажется, вскочил, ни черта не понимая, в чем дело, а она мне то ли дает, то ли держит в руках мой штык без острия. Напротив, на кровати лежит дочь Галы. Лена, кажется, кричит ей: «Отвернись!» Мне в руки сунула этот прут, что-то как-то неестественно кричит: «Делай! Давай!» Не знаю, какое время, сколько времени это длилось, не понятное и кошмарное состояние. Мне кажется, что я видел её, Лену, как-то не одну, а две или три в тот момент. Глянул на кровать: вроде она лежит, как перевоплощенная, а в дверях её нет. И наоборот, их две — и там в дверях, и на кровати, только вроде как ролями при этом поменялись. Меня начало накрывать, как я понимаю, и после вспоминал происшедшее, но как-то смутно. Помню, что я ударил по шее лежавшую на кровати Лену, и хотелось её разорвать на части. По сути, я уже был в бешенстве, и ограничения никакого и предела не было. Конечно, я понял после, на другой день, что это была дочь Галы. Когда я ударил её прутом по шее, она как-то неестественно, как мне примерно помнится, начала поворачиваться в мою сторону. Кажется, рот был открыт, и зубы меня, наверное, напугали. Из-под импортных конфет на подоконнике стоял пузырек, я его схватил и засунул в рот своей жертве, если можно так сказать. Мне показалось, что в животе у неё что-то зашевелилось. Мне нужно было убить то, что было внутри жертвы, и, как мне кажется, я засунул, забил между ног ей какой-то предмет, лежавший на подоконнике.

Вдруг я увидел Лену. Она стояла в дверном проеме. Я кинулся на нее, но как-то сквозь неё прошёл и наткнулся на печку и стол. На столе я ловил стакан то ли с водкой, то ли с водой. Далее ничего не помню, что было. Помню, была ночь, и Лена меня будит, я не пойму, в чем дело, она мне что-то говорит, но понимаю, что мне нужно встать для чего-то. Мне этот подъем был как серпом по сердцу. Кажется, через силу мы с ней выпили. Я понемногу отходил, но слать хотелось сильно. Лена мне сказала, что она уже уложила и связала девчонку в тряпье и что надо её куда-то вывезти и зарыть. Я даже не понял, что она говорит, и спрашивал, что случилось. Лена смеялась надо мной и спрашивала: «А ты что, ничего не понимаешь?» Я ей говорил, что вообще ничего не соображаю. Лена мне сказала, что я убил и Галу, и её дочь, и, пока темно, нужно девчонку куда-то отвезти и зарыть, и идти нужно сейчас же. Она сказала, что девчонка уже в тачке лежит упакованная.

Я был в ужасе. И верилось, и не верилось, что опять трупы. Я с собой взял выпить и запить что-то, и мы вышли с Леной на улицу. Около забора в тачке что-то лежало, как бы квадратом завернутое, а сбоку лежала лопата. Мы вышли на улицу: Лена впереди, а я за ней с тачкой. Шли мы в сторону шахты Красина. Я почти дороги не помню и был ли какой разговор по дороге с Леной. Бутылку водки я выпил по дороге. Дальше помню моментами, что было. Какие-то деревья, мусор, красинский терриконник. Какие-то камни Лена заставляет меня передвигать, и не пойму: то ли что-то роем с Леной, то ли засыпаем. Потом, помню, тяну эту тачку по дороге, а она очень тяжелая. Когда я сбивался с дороги, Лена неизвестно откуда появлялась и направляла меня на путь, показывала, куда идти.

Как пришли домой, не помню. На улице, помню, было светло. На другой день я отошёл, кажется, ходил к пивточке в город пиво пить. Был на базаре, что-то покупал. Потом через день мне нужно было перешить молнию на джинсах, я полез в вазу за иголкой с нитками и обнаружил там серьги и кольца золотые и из белого металла. Конечно, с Леной насчет убийства говорили, но мне было противно с ней разговаривать. Лене я сказал, что золото я заберу и пойду на базар.

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Сексуальные посягательства на несовершеннолетних, на первый взгляд, выпадают из общей линии поведения Муханкина как серийного убийцы, тяготеющего в основном к различным воплощениям «материнской фигуры». Но вместе с тем мы выделяли и наиболее очевидные психологические мотивы, обуславливающие подобные отклонения: стремление получить дополнительное подтверждение правильности своего основного выбора, бунт против всесилия авторитета Матери и потребность в эксперименте. В случае с Леной М. эти мотивы могли сливаться с прагматическими: так или иначе после убийства матери девочку — реального свидетеля того, что в городе Шахты жила некая непутевая Галина М. — нельзя было оставлять в живых. Кроме того, втягивая Елену Левченко в убийство ребенка, Муханкин в еще большей мере подчинял её себе, так как показывал ей, что и детская жизнь для него отнюдь не священна. Тем сильнее та должна была трепетать из-за своего сына.

Уже в следственном изоляторе Муханкин сочинил стихотворение «Эх, лучше б не было однажды…», обманчиво датированное мартом 1995 года, в котором он задним числом пытается имитировать свое раскаяние в этом преступлении, одном из самых страшных, им совершенных. Стихотворение также примечательно тем, что это единственный муханкинский поэтический текст, непосредственно вдохновленный убийством.

ЭХ, ЛУЧШЕ Б НЕ БЫЛО ОДНАЖДЫ …

Ах, если б смог бы я однажды

Тот ужас весь остановить,

Я бы водой утолил жажду,

Чтоб ничего не натворить.

Не пролилось бы крови этой

Под раскаленной добела

Луной ужасно-небывалой:

Она одна все видела.

И снов бы не было кошмарных,

Где деве юной и нагой

Ран несколько нанес смертельных

Не я как будто, а другой.

Эх, лучше б не было однажды,

И лучше б не было её,

То оправдались бы надежды

На жизнь и лучшее свое.

Теперь не жизнь — сплошные козни,

Я стал бес, Дьявол, Сатана,

Себе желаю смертной казни.

Простите, люди, Россия, мама.

На фоне описанных ранее событий, связанных с убийствами Галины М. и её дочери Лены, а также долгосрочных планов маньяка относительно случайным кажется жестокое убийство продавщицы из магазина «Универсам» поселка Каменоломни Натальи Т., совершенное им 4 апреля 1995 года.

Возможно, это был один из немногих случаев, когда Муханкин действительно был сильно пьян и поступки его были малопредсказуемы. В протоколах его допросов и в «Дневнике» постоянно мелькают упоминания о том, как он проснулся около Вечного огня, плохо соображая, что с ним происходит.

Проснулся я среди елок около звезды, и в звезде горел огонь. Меня кто-то будил: то ли Лена, то ли какая другая женщина. Я был, можно сказать, никакой. Дело в том, что в предыдущий день я выпивал в городе на базаре и дома с дядей Жорой, хозяином того дома, где жили я и Лена со своим сыном. И пили допоздна. Я еще употреблял свое изобретение — самодельное вино, подваренное на таблетках нозепама. У меня было много снотворного и транквилизаторов. И время от времени я варил себе свое зелье, варево. Мне было хорошо, да и ладно, балдел втихаря от людского глаза по-своему.

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Все остальное предстает в изложении Муханкина как в тумане. Возможно, им владело сильное и неудержимое желание опохмелиться, и, увидев, что дверь в магазин открыта, он проник туда с чисто воровскими намерениями. В таком случае Наталья Т., оказавшаяся на пути маньяка по воле злой судьбы, могла погибнуть то ли потому, что он испугался разоблачения, то ли потому, что она мешала осуществлению сформировавшегося у него воровского намерения, то ли потому, что всякая персонификация его врага — женщины в благоприятных обстоятельствах заслуживала, вследствие его бессознательной установки, уничтожения. Не исключена и версия, согласно которой сердобольная продавщица подобрала показавшегося ей симпатичным пьянчужку неподалеку от входа и решила дать ему опохмелиться, за что и поплатилась. Когда следственная группа районной прокуратуры прибыла на место преступления, она обнаружила в подсобном помещении труп женщины, лежавшей на левом боку, вниз животом, с повернутой вправо головой и почему то оголенными ягодицами. Своим привычным орудием — остро заточенным штыком Муханкин нанес своей жертве более 20 мощных ударов в грудную клетку, плечо, живот, её смерть наступила, конечно же, от обильной кровопотери.

Но отметим такую деталь: если не считать уже упомянутых оголенных ягодиц, Муханкин в данном случае не совершал с телом жертвы привычных для него гнусных манипуляций, что, вероятно, можно рассматривать как подтверждение гипотезы о случайности и незапланированности этого убийства.

В своих описаниях очередного зверства убийца пытается подключать к событиям эпизода Елену Левченко, хотя, как мы увидим, не слишком успешно.

Опять я убил кого-то, наверное, бабу, продавщицу. Лена говорит, что еще какого-то мужика, но я почти ничего не помню. Но откуда-то взялись водка, шампанское, шоколад. Я почти ничего не помню. Мы же с ней куда-то уходили вместе, у неё сумки были. А потом она исчезает в памяти и появляется в памяти. Или мне уже мерещится? Не пойму, где сон, а где явь. Лена говорит, что по телевизору об этом говорили. Просят всех, кто что видел или знает, сообщить в отдел милиции. Откуда она это знает? Может, она мной в этом кошмарном состоянии руководит? А почему я спал у Вечного огня? Как я там оказался? Кто меня тогда вёл в этот магазин? Лена? Или продавец? Или продавщица? Кажется, воевал с кем-то одним, и если продавщица убита, то где же в памяти мужик? Нужно разложить лестницу в воспоминаниях. А почему тогда пакет с водкой, шоколадом и шампанским у Лены под кроватью? И пацаненок уже насорил по кухне, и двору, и хате обертками от шоколадок. И кошелек новый у неё появился откуда? И деньги откуда? Ладно, выясню постепенно. Жаль, что ужасы продолжаются. Я уже слов не нахожу и не знаю, что происходит просто дьявольщина какая-то. Я, наверное, действительно порождение дьявола. Человек такое делать не может. Я даже хуже. Сколько беды и горя я уже наделал! Легче покончить с собой, и пойду вечером повешусь. Все, я уже дошёл до черты невозможности. Это уже предел. Я себя не оправдываю, я себя казню. Мне уже так все надоело! И такая жизнь мне не нужна.

(Из «Дневника»)

Читатель, конечно же, догадывается, что убийца не мог никуда взять с собой написанную задним числом тетрадь своего псевдодневника и что вешаться не входило в его текущие планы.

Еще более туманное, нарочито недостоверное и иллюзорное описание данного эпизода мы обнаруживаем в протоколе одного из первых после ареста преступника допросов.

Помню, далее мы куда-то идем то ли с Леной, то ли с какой-то женщиной. Помню какое-то здание и ступеньки, и я на них сижу. Потом меня кто-то заводит в это стеклянное здание, помню, большую пустую площадь и какие-то проходы и комнаты. Было светло. Помню, много полок, и на них что-то стояло и лежало. Помню, что-то типа шума или крика и якобы то ли Лена, то ли не Лена меня потом бьет, толкает куда-то, выпихивает. Я, наверное, не понимая, в чем дело, что-то неправильное предпринимал: ведь голова не соображала ни черта. Помню, что-то типа трупа монстра-женщины, без лица естественного, резко повернулось ко мне, и я имевшимся у меня в руках штыком куда-то стал её бить. По обе стороны от меня что-то стояло, и было, как мне показалось, тесно. Это существо, видимо, затаилось или замерло, оно лежало на полу. Откуда-то Лена появилась, и куда-то мы этого монстра тащили. Вижу, внутри этой женщины что-то зашевелилось, вроде как в животе, и, чтобы оно не вылезло, я в него бил штыком. Лена куда-то исчезла, я, кажется, искал её по каким-то комнатам. Потом вижу: она стоит в центре этого здания с сумками и зовет, что ли, меня, а я не могу выйти из проходов. Кажется, я что-то беру с полок и кладу в сумку что-то и куда-то иду. Куда делась Лена, не знаю. И как вышел из здания, тоже не помню. Деревья вокруг большие, железная дорога, и я куда-то иду.

Проснулся я в какой-то яме около бугра, с другой стороны железная дорога и, как мне кажется, я укрывался от дождя то ли простыней, то ли халатом, потому что это, кажется, белого цвета было. Мне было холодно, и я пытался развести костер на том же месте, но костер, как мне кажется, не получился, но огня немного было. Около себя я обнаружил какой-то пакет полный, он лежал на земле и из него выкатилась бутылка с водкой. Я её выпил и чем-то закусывал.

Как я дошёл домой, не помню. Но на следующий день я обнаружил у Лены под кроватью два целлофановых пакета с водкой, шампанским, шоколадками и палкой колбасы. Я вспоминал, где я мог быть и что могло случиться. А она, Лена, мне говорила, что я магазин выставил. «Неужели, — спросила она, — ты ничего не помнишь?» И сказала, что я там убил женщину и мужчину.

Где-то через день или два Лена сказала, что убийство в магазине в Каменоломнях по телевизору показывали и просили жителей, если кто что видел или знает, чтобы сообщили в милицию. «Так что, — говорит, — тебя ищут, а я, если что, делов твоих не знаю и никуда с тобой не хожу и не ходила». Я тогда у Лены спросил: «Ведь ты же была со мной. Неужели не могла остановить? Я же и без убийства мог разобрать стену в магазине в Каменоломнях, и много чего набрали бы, а из-за пакета с водкой, шоколадом, шампанским жизни людей лишил». Лена не стала со мной разговаривать и ушла на кухню к дяде Жоре, хозяину дома. Я пришёл к ним и сказал, что если её сын или она дотронутся до тех пакетов, что стоят под кроватью, то я ей голову разобью до самой задницы. Также её еще раз предупредил, чтобы она меня не нервировала, и не грубила, и не наглела. Я уже не человек и не животное, и у меня в голове нездоровая обстановка. Делаю то, чего и сам не желаю, о чем не думаю и не гадаю. Я ей также говорил, что если она хочет, то пусть убьет меня. Штык, мол, у тебя, можешь хоть сейчас меня проколоть, мне все равно, я смерти не боюсь, все равно меня расстреляют рано или поздно. Также я Лене говорил неоднократно, что я её убивать не собираюсь, скорее, она меня уберет.

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Впрочем, несмотря на свое не вполне адекватное состояние в момент непродуманного, похоже, заранее убийства, Муханкин не забыл прихватить с собой кое-какую снедь: шампанское, колбасу, конфеты, шоколадки и еще кое-что, попавшееся ему под руку.

Мы уже заметили, что о Елене Левченко Муханкин высказывается, как правило, резко и презрительно. Скажем, так:

Стараюсь меньше пить, но не всегда это удается. Лена пьет со всеми подряд. Шаблается, где попало.

(Из «Дневника»)

Чтобы подчеркнуть, что дело вовсе не в его субъективных пристрастиях, наш специфичный повествователь привлекает иной раз и суждения третьих лиц, которые, в соответствии с его замыслом, должны подкрепить его оценки. Так, в «Дневнике» возникает порой некая «тетя Фая».

Тетя Фая, соседка, говорит, что я зря связался с Леной. Она говорит, что Лена — сволочь. Я-то в этом убедился. Если б знала тетя Фая, кто я такой! Я сказал, что живу на Красина и что я женат, а с Леной просто дружу.

Елену Левченко рассказчик стремится изобразить еще худшим монстром, чем он сам.

И девчонку убили. Шакалы позорные, справились. Ну ладно, я гад, но это же женщина, она же тоже мать. Она, крыса, не знает, что я вешался ночью в парке, да люди сняли. Видать, пока не судьба, а она еще улыбается и живет как ни в чем не бывало. А эти трупы вокруг меня уже ходят, и руки их тянутся ко мне. Они ни дня покоя мне не дают. Ей бы это, а она еще шутить изволит. Курит, как мужичка. Терпеть не могу. Еще и лезет ко мне своей прокуренной рожей. Коблиха [активная лесбиянка] воркутинская чище, чем она. Нужно будет съехать хоть на время от тебя, курва. Прошу, чтоб убила меня. Не убивает. Может, потом убьет, и за то спасибо — хоть одно доброе дело сделает. А девчонку она задушила. Я её не убивал. У меня не хватило бы силы и ума в таком состоянии. Свое мне внушает, навязывает. Чёрт с тобой, делай из меня дурака! Все равно уже ни Галы, ни её дочки не вернуть.

(Из «Дневника»)

Отметим явную странность в процитированном фрагменте. Муханкин без всякой видимой причины заявляет, что он будто бы просил Елену Левченко убить его. Значит, она в принципе на такое способна. Правда, в силу своих отвратительных личностных свойств, она отказывается помочь ему подвести черту и закончить счеты с нашим грешным миром. Но, может, все-таки когда-нибудь смилостивится?

Зафиксируем в памяти данный пассаж. Мы к нему еще вернемся.

Левченко Муханкин стремится представить инициатором убийств. Именно она, настаивает он, подталкивала его к самым жестоким деяниям.

Сегодня Лена предложила убить почтальоншу. Говорит, что должна разносить пенсию и сумма будет большая. Я этого не хочу делать и отказался, за что Лена на меня окрысилась и что-то, видно, задумала сделать, но что у неё на уме, не пойму. Я тогда в марте отказался убить её подругу с Артема, которая живет с бабушкой, а сама торгует на базаре артемовском. Лена говорила, что она «полная» [богатая]. Когда я отказался, она сказала, что я не мужик, а тряпка. В Соцгородке у неё другая подруга глуповатая. Мы ходили к ней с Леной домой, но я не пошёл в квартиру. Когда мы шли по улице в сторону базара, Лена подругу эту зазывала к себе домой. Я у неё спросил: «Зачем это все?» Она мне ответила уже тогда, когда подруга эта ушла от нас по своим делам. Говорила, что в хате у них можно многое взять. Надо было убить эту дуру, а затем её мать и забрать все, что есть у них дома. Я тогда Ленку о… трехэтажным матом и попросил меня на это не толкать. Сказал, что если будет этим доставать, я её изуродую как Бог черепаху.

(Из «Дневника»)

В более поздних записях Муханкин начинает подчеркивать будто бы исходящую от Елены Левченко опасность.

Нашёл в вазе у Лены фентеля и серьги, пошёл и продал их скупщику золота нерусскому, а он еще меня умудрился к ювелиру затянуть, проверить, золото это или подделка, триста тысяч, гад, за все дал. Ну и пусть. Все равно я их пропью и нищим раздам. Пусть помянут Галку с дочкой. И меня, наверное, тоже. Уже и жить не хочу. Может, меня уже ищут и на след вышли. Быстрей бы! А эта крыса говорит, что она с собой покончит, если её посадят. Говорит, что будет меня грузить [обвинять], а я, говорит, скажу, что ничего не знаю. Да и говори, что хочешь, мне какая разница! Пусть, что хотят со мной, то и делают! Поеду, наверное, к Марине в Зерноград. Нужно как-то от Лены сваливать. Что-нибудь придумаю для отмазки и поеду.

(Из «Дневника»)

Муханкин чувствует, что Елена представляет для него значительную опасность. Он пока терпит её, так как имеет на неё определённые виды, но вместе с тем воображение иной раз играет с ним дурные шутки, и в загнанной им в угол «замарашке» ему мерещится иной раз милицейский осведомитель.

Я уже в Шахтах. С той хаты перешли к соседу через огород, дяде Жоре. Участковый хочет продать тот дом. Не пойму, что может Лену связывать с участковым? В милиции у неё какой-то там друг, е… или не пойму кто. И почему он ей рассказывает о моих преступлениях? Сегодня Лена предупредила меня, что по мою душу действует то ли спецгруппа, то ли спецлюди даны из Ростова управы. Почему она это говорит? Почему предупреждает? Если б что, то меня арестовали бы. Ничего не пойму. Про тот магазин она мне тоже все в цвет [точно] сказала. Но они там думают, что какой-то неопытный, случайный поработал.

Предупредила, что менты уже усиленно пасут [следят] за магазинами, на стены смотрят на вечерних объездах.

(Из «Дневника»)

Есть такая психологическая закономерность: когда хочешь совершить какой-либо подлый поступок по отношению к ближнему, ты приписываешь ему свои порочные или мерзкие намерения. И часто это сходит с рук. Даже в масштабах большой политики. Сколько агрессоров обвиняло жертв агрессии в желании напасть на них, чтобы обосновать в глазах если не мирового общественного мнения, то хотя бы собственного населения праведность и справедливость вооруженного насилия. Стоит ли удивляться, что и Муханкин, явно готовившийся к убийству Елены Левченко, настойчиво и упорно бросает тень на нее.

Вчера около проулка к дому встретили меня трое парней. Видать, ждали меня. Попросили закурить. Я сказал, что не курю. Меня начали избивать, что-то сказали о Лене. Понял, что она подговорила их, чтобы меня побили или покалечили. Я смог вырваться и забежать во двор. Зашёл в кухню: там стояла Лена, а за столом сидел дядя Жора, уже хороню вдатый. Я Лене сказал, что это так не делается. Если хочешь меня убить, бери и убей, я даже руки не подниму, а она сразу засмеялась и сказала, что это не её рук дело, и предложила мне помощь, так как у меня были разбиты нос, борода с переносицей, глаз затек и заплыл большим синяком, шишкой, и все было в крови. Я её послал на х… и ушёл из кухни.

(Из «Дневника»)

Происшедшее принимает в описании Муханкина контуры покушения, после которого долго приходится зализывать раны.

Отлеживаюсь после побоев, левая сторона лица сильно заплыла. Теперь без темных очков не выйти в город. Лежу, прикладываю компрессы к опухоли, а лекарство народное — это Ленкиного пацана моча.

(Из «Дневника»)

Воображение нашего повествователя рисует неконкретизированные образы наемных убийц с Кавказа, нанятых жестокой и двуличной Женщиной для его истребления.

Перед отъездом из Шахт я решил сделать еще одну запись. Вчера пришли к Лене азербайджанцы. Сосед, что живет через дорогу на квартире, а на базаре наворачивает цитрусовыми. Лена у него немного торгует сейчас. Пришёл еще один азербайджанец из дома, где ранее жила Лена. Это дом участкового. Участковый этого азербайджанца поселил в дом неизвестно по каким причинам. Для меня это странно. Еще был какой-то неизвестный азер. Я его впервые видел, он себя странно вёл. С вечера мы вчера выпивали. Я днём сварил борщ, сделал пюре, нажарил колбасы с яичницей. Я всех угощал. Пили водку, вино, шампанское. Когда стемнело, я пошёл спать, хотя в душе была какая-то тревога. Я заметил, что этот приход к Лене азербонов неспроста, во всяком случае, двоих из них. Того, что живет через дорогу, я не беру во внимание: он мне должен достать пистолет. Сегодня я видел его на базаре, и он обещал достать мне его в конце апреля — начале мая. Ночью в дом пришёл тот азербон, что живет в доме участкового. Говорил, чтобы я дал ему и Ленке вина или водки. Я сказал, что у меня больше нет. Он ушёл, пришла Лена, сказала, что мне сейчас же нужно выйти за двор и уйти куда-нибудь, что это так надо. Я ей сказал, что я буду спать, а завтра уеду из Шахт. Опять пришла Лена и сказала, что мне нужно сегодня же исчезнуть отсюда и желательно сейчас, ночью. Я ей сказал, что уеду завтра, а сейчас буду спать; будешь надоедать, я за себя не ручаюсь.

(Из «Дневника»)

Не ясно только, зачем самому Муханкину будто бы понадобилось приобретать пистолет у другого кавказца. К тому же он сбивается с темы грозящей ему самому опасности и сам недвусмысленно грозит своей помощнице («будешь надоедать, я за себя не ручаюсь»).

В конце концов Муханкин прямо обвиняет сообщницу в намерении убить его.

За окном слышались какие-то разговоры непонятные. Я лежал, прислушивался, а в руке под подушкой держал нож, которым можно сразу двоих пронзить. Потом я уснул и, когда проснулся и вышел в коридор, то увидел, что на входе сидит дядя Жора, хозяин этого дома. Он рассказал, что меня должны были ночью избить и переломать все кости. Лена за это обещала нерусским много водки и денег. Не знаю, откуда бы она их взяла. Мне кажется, что в марте она ту водку попрятала куда-то, а деньги у меня потихоньку тащила из карманов. А я все думал, почему это они так быстро исчезают. Теперь я все понимаю. Предполагаю, если бы меня поломали, то она добила бы меня уже сама и на тачке, что стоит около дома, вывезла бы меня частями, как и своего сожителя, к Грушевке и выбросила или закопала бы там где-нибудь. Она прекрасно знала, что меня никто не кинется искать и на этом бы все и кончилось. Тем более, я ей уже даже очень опасен. Ей выгодно убрать меня. Ну что ж, приеду — разберемся. Дядя Жора сказал: «Как приедешь, я тебе еще большее расскажу», — но пока говорить ничего не хочет. До начала мая или в начале мая я обещал ему приехать сюда. У меня из кармана исчезли почти все деньги, но дядя Жора около ста тысяч дал мне по-дружески без возврата. Ходил еще раз в тот дом, на базар, но нигде Лену и этих азербов не нашёл. Вещи свои собрал, на крышу спрятал швайку, рис, фасоль, две фуфайки, зеркала и магнитолу из того гаража, из машины и около трубы поставил два мешка с сухофруктами (один с шиповником) и рядом пакет с таблетками, а смесь вина с нозепамом положил за дровами в банке. Все остальное лежит в сарае и в подвале, погребе под кухней. Сейчас я ухожу на вокзал. Поеду в Зерноград к Маринке.

(Из «Дневника»)

Итак, маньяк довольно основательно избрал тактику планомерного подыскивания новых жертв. Сперва он присмотрел себе старушку-алкоголичку тетю Шуру, за которой продолжал следить и после того, как в основном съехал из принадлежавшей ей избушки. Затем, установив психологический контроль над Еленой Левченко и полностью подчинив её себе, он остановил свой выбор на её подружке, проститутке Галине М., и, хорошо подготовившись, сумел при идеальных для себя обстоятельствах подвергнуть чудовищным и страшным издевательствам сперва её, а затем её малолетнюю дочь Лену. Он целенаправленно «выпасал» и саму Елену Левченко, которой была уготована та же участь. Но в числе потенциальных жертв Муханкина была, по-видимому, еще одна — мать убитого сожителя Елены Левченко Сергея.

Упоминания о ней мы обнаруживаем в муханкинском «Дневнике». Например:

Приходила мать Сергея тетя Света и спрашивала про него. Ленка сказала, что она его выгнала и он больше не приходил. Мне пришлось сказать, как она меня науськала, что я живу с родителями на Красина и что я пришёл спросить о долге, что он занимал у нас дома якобы.

По отдельным записям складывается впечатление о постоянном общении Муханкина с «тетей Светой». Он утверждает даже, будто рассказал обо всем матери убитого.

Откровенно разговаривал с тетей Светой. Я ей все рассказал. Теперь чувствую, что я в зависимости у нее. Чёрт его знает, что дальше будет. Она сказала, что раз пере плачет и все. Сергей, видать, тоже её доставал до бешенства. Что-то она о нем не очень отзывается. Сказала, чтоб я пришёл к ней на работу. Деньги, что были у меня, я ей почти все отдал. Она сказала, чтобы я теперь её не забывал. Хочет видеть фото моих родственников, а за фото надо ехать в Волгодонск.

(Из «Дневника»)

Разумеется, якобы имевшее место признание не следует воспринимать всерьез. Даже на дне общества, где обитают все фигурирующие здесь персонажи, маловероятно, чтобы мать жертвы задружила с убийцей и реагировала на его сообщение так, как это представляет Муханкин. Предлагая подобную версию, он, конечно же, преследует определённые прагматические цели, так как пытается убедить нас в том, что даже мать Сергея считала его отвратительным человеком, и к тому же изобразить её чуть ли не своей сообщницей. Но, с точки зрения анализа, на самом деле важнее другое: постоянно фигурирующие упоминания о будто бы имевших место сексуальных отношениях с нею.

Муханкин выдает себя, напирая на будто бы поступившее от «тети Светы» приглашение прийти к ней на работу. Хотя он и не рассказывает о той второй, скрытой части своего существования, которую заботливо прячет от окружающих, нам не так уж сложно умозрительно реконструировать его мотивы. Ведь, действительно, он уже испытал неслыханное наслаждение, переспав с женщиной в двух шагах от трупа её мужа, потом сделал эту женщину соучастницей и свидетельницей своих сексуальных преступлений и упивался видом этой дрожащей, подавленной, ничтожной в сопоставлении с ним — властным, сильным, всемогущим — особи. Пусть он даже и совершал свои самые упоительные некрофильские действия в одиночку (не хотелось, наверное, лишать себя того несказанно сладостного чувства разрядки, которое никогда не наступало в присутствии третьих лиц), но зато потом он долго и планомерно описывал ей все, что делал со столь ненавистным женским телом, и становилось вдвойне хорошо: от повторного переживания уже испытанного и от того ужаса, который не мог не читаться в её глазах. И постепенно складывалась устойчивая и архизаманчивая фантазия: а не привести ли ситуацию к её логической кульминации? А что, если следующей жертвой станет мать убитого им человека, которую он мог бы истязать, мучить, насиловать на глазах любовницы сына своей жертвы, а возможно, и при её содействии? Быть может, именно такого поворота до сих пор недоставало, чтобы выразить все свое отвращение, всю свою ненависть к «материнской фигуре»?

Различного рода умозрительные манипуляции с этой условной «тетей Светой», конструктом его больного воображения, стали для Муханкина довольно привычным делом. Во всяком случае, в своем «Дневнике» он начинает ссылаться на якобы регулярный характер своих интимных отношений с ней.

Теперь я в Шахтах у Лены. Приходила мать Сергея тетя Света. Я показывал ей фотографии, но опять не сказал, что я не шахтинский. Она думает, что я с Красина. Говорит, что где-то видела мою мать и отца, и начала фантазировать о том, где могла их видеть. Пока Лена вышла куда-то, она мне сказала прийти вечером к ней на работу. Опять выпивка и поебушки-пососушки будут. Дура тоже ненормальная. Какая-то и брехливая. Димка, её же внук, её ненавидит и боится. Он говорит, что она его бьет. Замечаю, что пацанчик растет вороватый и брехливый. Лена куда-то все подевала, что я украл из магазина, и говорит, что её три дня не было дома и её обокрали. Ну и скотина ненасытная!

Заметна предельная неприязнь Муханкина к этому очередному воплощению «материнской фигуры». Муханкин отзывается о «тете Свете» с неменьшим отвращением, чем о Елене Левченко. Если последняя «скотина ненасытная», то первая «дура ненормальная». В «Дневнике» мелькает, например, такое высказывание:

Вот тварь еб…! И никуда не денешься от нее. А тут еще эта тетя Света доит и высасывает через х… мозги.

У нас нет, конечно же, никаких реальных оснований ни обелять мать Сергея, ни защищать, условно говоря, её «честь и достоинство», но очевидно, что отношение к ней Муханкина реально не зависит от каких-либо её конкретных чёрт и свойств. Ситуационно, в результате стечения обстоятельств, она оказалась самой желанной потенциальной жертвой, и поэтому он бессознательно стремится найти какое-либо внешнее обоснование для жесточайшего наказания, целесообразность и заманчивость которого уже четко уловил.

Тетя Света, наверное, замылила мои перчатки. Знает, стерва, что я на неё наезжать не буду, и до сих пор под дуру гонит, косит на парней, а они, наверное, не при делах. Сколько уже от нас понатащила всего, и все мало. Думает, у меня нервы железные, а ведь когда-то не выдержу. Тогда берегитесь, б…. Я вам, суки, устрою, что вы меня всю жизнь помнить будете. Договорился с азербоном насчет пистолета и патронов к нему, теперь буду ждать, когда появится.

(Из «Дневника»)

Желание обвинить «тетю Свету» в чем угодно так сильно, что Муханкин забывается и сам себе противоречит. Женщина, по его словам, «столько уже от нас понатащила всего»! Невольно он объединяет себя с Еленой, и можно подумать, что он живет с ней в некоем подобии семейных отношений, как с уже описанными «героинями его романов». Но в другом месте нам попадается запись, в которой, напротив, Елена обвиняется в том, что уносит «семейное» имущество к «тете Свете».

Вымолотил гараж на Артеме. Взял много картошки и других продуктов. Пусть жрут, давятся, хрен когда поправятся. Лена уже тащит всего понемногу к тете Свете. Друг друга ненавидят, а делают вид, что любят. Тетю Свету зависть давит, что я Лену приодел. Теперь хоть, кобыла, в хороших одеждах ходит, а то была в калошах и болоньевой грязной куртке и гамаши между ног разорваны. И ты же гляди, уже так обнаглела, сволота! С нерусскими крутиться стала на базаре и голос повышает.

(Из «Дневника»)

Ясно, что «нервы» Муханкина на пределе, и обе потенциальные жертвы, которым уже были подысканы соответствующие роли в его фантазийном сценарии, вот-вот должны были узнать то, что определило им его воображение. Не исключено, впрочем, что и другие не слишком разборчивые женщины из окружения Муханкина также играли определённые рискованные роли в его некрофильских фантазиях. Наши гипотезы были бы совершенно умозрительными, если бы не тексты, которые маньяк сочинял с такой скоростью и в столь громадных количествах, что, вопреки своему тактическому чутью и хитроумию, предоставил нам немало предельно значимых свидетельств. Чего стоит, например, такое:

Я опять в Волгодонске у матери. Ничего не радует. Я у брата спросил, приходила Наташа или нет. До сих пор не верится, что я её убил. И ехать на то место не хочу, боюсь. Мне они уже во снах мерещатся, не могу спокойно спать. Уже и сон потерял. С Людмилой разбежался. Я сам виноват. Наелся успокоительных, пришёл к ней, а голова не варит. Позвонил. Она в глазок посмотрела, а я лучевой фонарик в него наставил и включил. И все. Моя глупость её вывела из себя, и я повернулся и ушёл от нее, чтоб беды не случилось. Я уже всего боюсь: а вдруг опять «заклинит» и опять убью кого-нибудь? Как тяжко носить этот груз в душе! Кому-то все до лампочки, а я не могу — слишком болит душа и сердце. Уже валидола таскаю по две пачки с собой. Мать сказала, что письмо от Марины лежит давно уже, а я его видел и не решаюсь открыть. Не могу и все.

(Из «Дневника»)

Хотя «они» и «в снах мерещатся» убийце, хотя он и «ехать на то место» не хочет, «боится», но все же он едет, и в глубоком безлюдном овраге в очередной раз повторно переживает уже не однажды испытанную некрофильско-садистскую истому. «Эх, если б не было однажды…» написал поэт Муханкин в приведенном выше стихотворении, но мы, разумеется, не можем ему поверить, потому что именно эти страшные душераздирающие мгновения составляют доминанту внутреннего мира серийного убийцы и к ним он готов — не то что готов, а даже стремится! — возвращаться мысленно десятки и десятки раз.

Сны о муках жертв теснятся фантазиями, в которых душегуб-экспериментатор моделирует доставляющие ему наслаждение сценки. И персонажами его грез наяву могут становиться все те, кто, так или иначе соприкасаясь с ним, продолжают как ни в чем не бывало безмятежно существовать в двух шагах от смертельной опасности, как, например, Людмила Б. А возможно, и Марина Б., новая в текстах (и, по-видимому, в жизни) Муханкина женщина, которая начинает фигурировать на последних листах его «Дневника». Но им повезло. Маньяк не успел реализовать все свои планы.

Глава 11

Финал кровавой драмы

Мы стремительно приближаемся к жестокой развязке истории Владимира Муханкина. Эта история могла бы длиться намного дольше. Ведь преступник наметил долгосрочные планы и разбросил сеть, в которой нашлось бы место и Елене Левченко, и тете Свете, и тете Шуре, и Людмиле Б., и Марине Б. (новой женщине, оказавшейся, по-видимому, на его пути). Будь он в состояли полностью взять под контроль свои эмоции, хладнокровно рассчитывать каждый шаг, наша история могла бы пойти совсем по другому пути.

Но вышло иначе. Внутреннее психическое напряжение оказалось слишком сильным, и у Муханкина не хватило терпения, уподобившись пауку, терпеливо плести сеть своей паутины вокруг намеченных жертв, подыскивая тем временем новых. Следует отметить, что ему вообще не сиделось на месте. Сегодня он в Шахтах, завтра в Волгодонске, а послезавтра вообще неведомо где. Убийство продавщицы в магазине «Универсам» поселка Каменоломни, случившееся совершенно спонтанно, без какой-либо подготовки, наглядно показало, что больше 15–20 дней «простоя» убийца уже не выдерживал.

Вместе с тем любые долгосрочные планы требуют времени и терпения. Их невозможно реализовывать тому, кто хронически находится на грани срыва, кто мечется, не находя себе покоя и сам не зная, куда занесет его завтра судьба. Вот почему Муханкин, вероятно, вернулся к тому, с чего он начал, — к хождению по темным или глухим местам, где случайная добыча сама собой могла прийти к нему в руки. 16 апреля 1995 года он чуть было не достиг своей цели, когда участница соревнований по спортивному ориентированию, 13-летняя семиклассница Елена В. едва-едва спаслась от неминуемой, казалось, смерти. Об обстоятельствах этого происшествия девочка рассказала следующее:

Весной этого года, точную дату я уже не помню, так как прошло много времени, я была на спортивных соревнованиях в поселке Каменоломни на стадионе «Локомотив». По дороге между посадкой и полем мне навстречу шёл незнакомый мужчина 30–35 лет… Время было обеденное, точнее назвать не могу. Я остановилась на дороге и стояла, смотрела топографическую карту, искала в ней свое место нахождения. Когда он ко мне приблизился, я находилась к нему спиной, опустив голову в карту. Что произошло, я не поняла. Очнулась я только на земле. Я лежала на спине — ни толчка, ни броска с его стороны я уже не помню, почувствовала или нет. Это произошло очень быстро и неожиданно. От испуга я не помню, как оказалась на земле. Очнувшись, я увидела мужчину в кепке над собой, он улыбался, а я, сильно перепугавшись, стала кричать. Тогда этот мужчина стал ладонью закрывать мне рот. Я резко отдернула голову в сторону, отклонившись от его руки, и в то же время пнула его ногой. Куда я попала или вообще не попала, я не помню. Видимо, он отклонился, сама же я каким-то образом поднялась с земли, возможно, повернулась и быстро побежала в лес. Обернувшись, я увидела, что этот мужчина сначала хотел побежать за мной, но затем повернул и побежал в сторону ручья. Я же побежала через лес: он был редкий, и там находился наш контрольный пункт на поляне, где было много людей. Я выбежала на поляну и встретила мальчика, тоже находившегося на соревнованиях. Мальчика я не запомнила. В волнении я попросила его отвести меня на финиш…

(Из протокола допроса свидетеля Елены В. от 9 августа 1995 г.)

Школьница отделалась небольшой раной и сильным нервным стрессом. Муханкин же, давно не знавший поражений, потерпел фиаско.

Что чувствовал он тогда? Об этом можно только гадать. Сам он прослаивает весь свой «Дневник» постоянными описаниями депрессивных состояний, рассуждает о неминуемости катастрофы, описывает даже попытки самоубийства. Скажем, такую:

Выбрал уже укромное место. Ночь была хоть глаза выколи. Все, уже затянул веревку, почувствовал привкус крови и прострел по позвонкам, и как будто жало от затылка в мозг зашло, — и отчалил уже в мир иной, и опять… Откуда они взялись, сердобольные охальщики-ахальщики? Ну что за народ такой: то убивают, то жизнь ломают другому и тут же не дают умереть. Пришёл в себя, и началось высказывание о слабоволии. И кто ж на себя руки накладывает? Таким, мол, нет места на кладбище, — это великий грех, и за жизнь нужно бороться. А голова и без того дубовая, и стреляет глухо да больно в мозги, и череп вот-вот сорвет, да шею не повернуть и кадык не отойдет: не могу глотнуть слюну, а тут причитания на психику давят да высказывания разные. Встаю, а в глазах круги. Падаю, всех слабонервных на хрен посылаю и иду, куда глаза глядят. До утра бродил по городу, думал о чем-то и ни хрена не думал, просто останавливался где-нибудь, посидел, полежал, с трудом вставал и куда-то опять брел.

(Из «Дневника»)

Но реально Муханкин вряд ли мог всерьез помышлять о смерти. Это попросту не соответствовало ни его личностному складу, ни обозначившимся устремлениям. А тем временем в калейдоскопе имен, мелькающих на страницах его тетрадей, все чаще начинает возникать имя Марины Б., вытесняющее постепенно упоминания о Людмиле Б.

Очевидно, с Мариной Б. Муханкин познакомился через Женю; во всяком случае, первоначально они фигурируют в его заметках в комбинации.

Завтра уезжаю в Шахты. Приезжала Марина. Я её с её матерью встречал с поезда. Познакомились. Хорошая у неё мать. С Женькой и Мариной были у моей матери в гостях. Марину и её мать проводил на поезд. Обещал скоро приехать в Зерноград к Марине.

(Из «Дневника»)

По-видимому, эта заметка относится еще к февралю: ведь тогда, как мы помним, Муханкин порвал с Людмилой Б. при достаточно специфичных обстоятельствах. Именно с Мариной активно общается он в тот период, что приходится на время знакомства с Еленой Левченко, убийство Сергея У., Галины и Лены М., продавщицы Натальи Т. и нападение на Елену В. И надо полагать, что не успевает он совершить какое-либо очередное преступление, как тут же бросается к ней. Мы уже поняли, что в сексуальном плане поведение Муханкина специфично. Никаких посягательств, направленных на жертв, он не допускает. Их тела как будто абсолютно неинтересны ему в сексуальном отношении ни до, ни после убийства. Не зря на допросах он впоследствии постоянно повторял следователям, что не собирался изнасиловать ту или иную женщину.

Но совершенное убийство выполняет затем функцию допинга. И тогда он устремляется к очередной оказавшейся на его пути женщине, доказывая ей и самому себе свою мужскую состоятельность и вместе с тем убеждаясь очередной раз в том, насколько садистские и некрофильские пристрастия приятнее и милее его натуре.

Поэтому приглашение приехать в Зерноград принимается Муханкиным сразу же.

Вот я уже в Зернограде. Встретила она меня хорошо. Приезжала сегодня её сестра Лена. Я ей сделал массаж. Ей понравилось. Она меня хочет, а я не знаю, что ей ответить — у меня так нехорошо на душе. Всякая зараза в голову лезет. И дом же находится напротив милиции. Как какой-то шорох или звук подозрительный, меня передергивает всего, аж руки становятся мокрыми, платочек постоянно влажный. Угораздило меня наделать столько беды — и себе столько мук и страданий?! Подходил к доске розыска. Кажется, нет там моего фото. А там, чёрт его знает: может, по городам уже размножают. А в Шахтах в милиции вроде бы уже составили фоторобота. К доске розыска преступников подходил сколько раз. Вроде бы те же самые и висят. Может, в эту глушь еще не дошло. Как страшно все! И так тяжело и тяжко! Лечь бы с вечера и больше не проснуться. Марина спрашивает, чем я занимаюсь, где работаю, а я не могу ничего сказать и ответить. Мне кажется, еще немного, и я не выдержу и расскажу ей все, но я боюсь: она бывшая ментовская жена. Как все у меня нехорошо! Как мне дурно и противно от самого себя! Голова разлетается на части! Как болит голова! И таблетки эти не помогают. Уже сколько их жрать можно. Может, они просрочены и из них все выветрилось или утратило силу? Не знаю и не пойму… вроде бы цепляет в непонятно какую сторону. Марина увидела таблетки и всякую эту зембуру. Ну хорошо, хоть витамины на верха выставил и дал ей попробовать, а то уже чуть не подозрила. С ментом жила — наверное, чуйка есть на все. Опять спрашивает, чем я занимаюсь, а я ей сказал, что в свои дела никого не посвящаю.

(Из «Дневника»)

Чувство страха, испытанное Муханкиным, не только вполне естественно, но к тому же наглядно подтверждает, насколько четко понимал он, несмотря на столь часто поминаемые им «зембуру», таблетки и спиртное, как могут квалифицироваться его действия с точки зрения нормального сознания.

Встретила Марина меня хорошо. Говорит, что больше никуда меня не отпустит, так как боится за меня. Говорит, что возьмется за моё воспитание. Тревожит одно — что меня могут в любой момент арестовать. Я ничего не знаю про Волгодонск. Брат сказал, что Наташку ищут, что она давно пропала. Милиция к Маринке, его девчонке, приходила и спрашивала про Наташку. Маринка сказала, что они у неё в последний раз играли в карты, потом Наташка ушла и больше она ничего о ней не знает. Как все ужасно! А я сижу, пишу, эту тетрадь веду, а Наташа эта уже, наверное, разложилась вся там в яме. Лучше б я на том месте вместо неё был! Ей уже ничего не надо, она успокоилась навеки, а я еще мучаюсь и страдаю, и никто в моё сердце и в мою душу не заглянет. Я хожу и оглядываюсь, каждый шорох как молотом по голове. И в Шахтах не дали опять умереть. Может, не судьба пока, но все равно же где-то будет конец. Конец всегда будет.

(Из «Дневника»)

То, что Марина Б. ранее была замужем за сотрудником милиции, делает её, похоже, в глазах Муханкина особенно привлекательной. Во всяком случае, как заметит читатель, он придает этому факту особое значение и постоянно возвращается к нему.

Съездили с Мариной в Егорлык к её матери. Мой день рождения 22 апреля там же у её матери отпраздновали. Все было очень хорошо. Но я нервничал, на душе неспокойно и плохо. Но виду не показал, общался немного. Принял своих успокоительных, немного прибило меня, и я не стал пить, а прошёл, лег на диван в зале. Хорошо, хоть ничего не натворил я. Все же боялся, что не дай Бог «перемкнет». И не знаю, чего наделал бы. 23-го ходили на кладбище, где покоятся их родственники. Мы с Мариной и тещей были также на могиле мужа Марины. Он погиб при исполнении служебных обязанностей, и с ним — еще два милиционера. В ряд в одной оградке стоят три памятника. На фотографиях все три парня в милицейской форме с разными званиями. Он работал в ГАИ, её муж. Марина плакала, наверное, хороший парень был. Как-то сердцем понимаю, что и в милиции работают не все гады, хотя и хороших мало. Я стоял и как сквозь землю видел, как он лежит, молодой сильный парень, такой красавец, симпатяга, и его поминают, его нет, наверху, здесь, он давно уже неживой, а лишь тлеет там, под землей, и запечатлен на фотографиях при жизни, и есть в памяти и Марины, и его родителей, и тещи, которая его любила, как сына. А я стою и прошу у него прощения за то, что я появился у Марины, у его жены. Я — недостойный и ужасный человек, негодяй, вор и убийца и даже хуже. Просил простить и за то, что стою у его могилы, что допускаю такую дерзость находиться рядом с этим святым местом. Прости, Виктор, прости. Если бы возможно было, мы бы поменялись ролями жизни и смерти. Пусть бы ты жил, а я где-нибудь не здесь, а подальше лежал бы мертвый и истлевал. Но это невозможно сделать, дорогой. А как хотелось, чтобы ты жил и видел своего сына! Жаль, что он сейчас не здесь, а в школе, в Волгодонске. Но я его не обижал. А брал из школы под расписку и гулял с ним по городу, покупал все, что он желал, катал на себе, давал крутить ему самостоятельно видик. Последний раз мы с ним смотрели все серии «Ну, погоди!». Я встречался с его воспитателем и учителем, присутствовал на уроках, приносил детям и ему конфеты, мандарины, апельсины и яйца шоколадные с сюрпризом. Там у многих детей нет родителей, ты это знаешь, и всех их жалко, они больные, они все прекрасные. Лучше бы ты, конечно, гулял и радовался жизни с сыном и женой. А она у тебя хорошая и доверчивая, и ей нужно жить. Она, конечно, ошиблась во мне, но я постараюсь оставить её в покое. Может быть, достойный парень найдется для нее, и они будут с твоего позволения счастливы. Я виноват, что появился у неё на пути и уже своим прикосновением осквернил её. Прости, дорогой, я не специально это сделал. Я не знал, что у неё был такой муж, как ты. Теперь я вижу и понял, что я должен оставить её, но не знаю, хватит ли у меня ума умно уйти от нее, чтобы она не страдала. А она же думает, что я хороший парень, не зная, кто я на самом деле. Прости, Витя, прости!

(Из «Дневника»)

Много удивительного в этом фрагменте. Чего стоит сам факт воображаемой покаянной беседы о погибшим милиционером? Сентиментальность рассуждений выходит не менее достоверной, чем иные пассажи из эротических фантазий Муханкина-«романиста». Однако внимательный взгляд аналитика сразу же зафиксирует тот факт, что так или иначе неудержимая сила тянет Муханкина в сторону кладбища. Интересна и оговорка о том, что он мог что-нибудь «натворить», и высказанное опасение, что не дай Бог «перемкнет». «Не натворил» по отношению к кому? Не к Марине ли случайно? Отметим кстати, что мать каждой новой знакомой Муханкин без труда производит в «тещи».

Странные и не вполне объяснимые импульсы подталкивают Муханкина и к поездке к отцу.

Утром другого дня мы с Лариной уехали из Егорлыка в Зерноград, а я из Зернограда поехал еще раз повидаться к отцу, к бабуле, к теткам, сестрам и сестре по отцовской родословной. Повидался и со своим учителем, которого с детства помню, потому что он был хороший человек. Посмотрел в школе на классы, на учеников и новых учителей. Одна из моих одноклассниц работает учителем. Повидался и с теми, с кем в детстве творили чудеса, за которые мне сильно доставалось как от своих родителей, так и от их. Сходил еще раз на кладбище и помянул в тишине родственников и товарищей, которые по разным причинам раньше времени ушли из жизни — в основном по своей дурости, молодости, не зная, какие трагические смерти их поглотят навсегда в бездну.

(Из «Дневника»)

В этот приезд к отцу собака, уже знакомая читателям, по-видимому, больше не рыдала. Отец всегда был для Муханкина абсолютно чужим человеком, и это хорошо заметно по имеющемуся в нашем распоряжении документу, в котором он отстраненно и более чем прохладно рассказывает о своих встречах с сыном.

У меня есть сын Муханкин Владимир. Я его помню в основном, когда он был маленьким, а затем они вместе со своею матерью куда-то уезжали. Затем он приезжал учиться здесь в школе вместе с моим старшим сыном, а затем куда-то пропал. Оказалось, что он был в детской трудовой спецшколе. Я долго его потом не видел. В 1994 году ко мне пришло от него письмо из мест лишения свободы в городе Шахты. Он жаловался на свою жизнь, говорил, что стал верить в Бога и уже все надоело, просил разрешения приехать жить в хутор Красноармейский. Я чисто по-человечески разрешил ему. Приехал он первый раз где-то в августе 1992 года. Долго он не был, дня три, не больше. Он ходил к родственникам… Когда он приехал, я предложил ему выпить, но он сказал, что не курит и не пьет. Но тем не менее выпил немного. Ничего особенного не рассказывал. Говорил, что собирается устраиваться на работу в городе Шахты. Дня через три он уехал, а затем еще как-то раз приехал с девушкой Мариной из города Зернограда. Было еще холодно. Это было где-то в феврале месяце. Они пробыли с Мариной день и ночь и уехали. До этого он был в январе месяце, были зимние каникулы… В последний раз он приезжал в день, когда хоронили одного нашего сельчанина… Это было где-то в конце апреля месяца, так как хоронили его после Пасхи. Он также пробыл дня два и уехал. Я его еще обругал, что хватит болтаться. Устраивайся на работу, и нечего мотаться то в один населенный пункт, то в другой. После этого я его не видел.

(Из протокола допроса отца Муханкина от 3 июля 1995 г.)

По-видимому, оба почувствовали, что это расставание навсегда.

А на другой день я уехал в Зерноград. Уезжал с таким чувством, что показалось, будто навсегда. А, может быть, действительно предчувствие чего-то плохого не обманывает. Поживем-увидим, а пока вот сижу и записываю то, что есть, и то, что было. Не каждый день приходится брать эту тетрадь в руки и что-то записать, хорошее или плохое. Иногда, когда есть возможность, перечитываю эти записи, отчего становится невыносимо больно и обидно за себя, за свой образ жизни. Самое страшное, что я вижу, кто я есть. Уже много раз хотел порвать эту тетрадь, но какая-то сила удерживает, и я прячу её в укромные места. Иногда мне хочется взять эту тетрадь и пойти в уголовку или к прокурору, но какая-то сила опять-таки удерживает меня от этого поступка. Иногда так захочется жить и быть не для всех, а хотя бы для кого-то хорошим, добрым, ласковым, а главное, человечным и порядочным человеком, но наступают такие ситуации, где все людское мигом теряется, остается сплошной поганый маразм, и смысл жизни, и все желание жить пропадает. Наступает период озлобления, какой-то всплеск жестокости до беспредела. В памяти всплывает самое худшее и обидное, а значит, сразу исчезает даже небольшое что-то когда-то хорошее. Все становится сразу черным, без просвета, а это ужасно и очень страшно. И такой есть я, и стану ли я лучше теперь? А ведь мне все хуже и хуже, тяжелее и тяжелее — до невыносимости. Теперь, когда я прочувствовал и прожил, и чувствую эти «ужасы», и живу в них, я верю тем, кто был и есть такие же, как я. Этого чувства никому не понять, если он сам не перенесет то же, что и я. Мне так тяжело, и никому об этом нельзя сказать. Это так страшно! Но тех людей убитых уже не вернуть. Я пью и поминаю их, пью и поминаю, а они во снах приходят ко мне, иногда такие ужасные и безобразные. Я от них убегаю и убежать не могу, а гляну вниз — какая-то бездна, и страх еще более возрастает. Приходит Марина с работы, а я лежу и вижу её и не вижу. Она что-то говорит, а я не пойму ничего: кажется, так все где-то далеко. А она уже настоятельно спрашивает: «Вова, ты почему со мной не разговариваешь?» — и тогда я как бы прихожу в себя и где-то начинаю понимать суть её вопроса. А сам не знаю, о чем говорить и что сказать ей. Она глянет в холодильник и спрашивает: «Почему ты ничего не ел?» И опять не знаю, что ей ответить. И до еды ли мне, если уже и еде этой не рад со своей такой жизнью. Тем более одному она и в горло не лезет, а вместе поесть — это еще как-то пойдет.

(Из «Дневника»)

Впрочем, отчаяние причудливым образом сочетается у Муханкина с приподнятым и жизнерадостным настроением.

Хожу, всматриваюсь в зелень деревьев, нюхаю листву, трогаю её пальцами. Такая жизнь зеленая и нежная этих весенних листьев! Они пахнут жизнью. Легкий весенний ветерок веселит их. Они друг друга, кажется, щекочут и смеются детским лиственным смехом. Мне это интересно наблюдать, и я себя как-то неестественно веду. Люди на меня смотрят и думают, что я тронулся умом. Кто-то из прохожих говорил собеседнику: «Глянь, дурак, что делает! Листья жрет!» А я не обращаю особого внимания, уже не впервые слышу подобное. Знали бы, за сколько лет я вижу такие листья, травку, цветы и чувствую весенний запах взрыхленной земли на огороде у дома. Для меня, может быть, это первая и последняя весна за много лет, проведенных за колючей проволокой. Какая все же красивая природа! И её красоту я как будто впервые увидел. Может быть, это из-за предчувствия моего и боязни навсегда все это потерять? Я, как безумец, скупаю букеты пышнейшие сирени, разных сортов цветов, скупаю букеты красных тюльпанов, желтых, белых. Скупаю букетики ландышей, которые так нежно пахнут. Цветы заполнили всю квартиру. Марина недоумевает, к чему бы все это. Хотя ей очень приятно видеть их, и все цветы для нее. Она не может понять, что со мной происходит. Я не могу ей сказать, что я чувствую и предчувствую. Мне кажется, что я живу последнее время на свободе. Мне снятся ужасы и кошмары. Как я еще не кричу во сне? Не представляю, что было бы.

(Из «Дневника»)

Тот же эпизод встревоженного наслаждения весенними цветами воспет в одном из стихотворений Муханкина.

СИРЕНЬ МОЯ Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

Все прохожие не поймут меня,

Почему, сирень, я обнял тебя,

Почему лицо окунул в цветы,

Знаю только я, знаешь только ты.

Ах, сирень, моя красавица,

Ты всегда мне будешь нравиться,

Ненаглядная моя, душистая,

Моя нежная и пушистая.

Не сломаю твою шапку белую,

Ветку гордую, ветку смелую,

Фиолетовую не сломаю я,

Ах, сирень, я люблю тебя.

Вне зависимости от того, насколько мы доверяем Муханкину как автору мемуаров, очевидно одно: в его внутреннем мире царила полная вакханалия. Он дошёл до точки кипения, и последствия этого могли быть непредсказуемыми. И они были непредсказуемыми.

В город Сальск я приехал 30 апреля 1995 года около 18 час. 30 мин. из города Зернограда с целью увидеть Юрия К. и его брата, с которыми я учился в спецшколе в Чертковском районе… Улицы, на которой они жили, я не нашёл, так как мне никто не мог объяснить, где она находится, а время было поздним. Я вернулся на вокзал, но там был недолго и не захотел быть, так как вокруг было много сотрудников милиции. Я увидел, что окно в здании открыто, и залез туда, чтобы переночевать. Но меня поздно ночью спугнул милиционер, который отодвинул занавеску и заглянул в окно. Как только он отошёл от окна, я взял магнитофон, который находился в помещении, а также еду и убежал вдоль железной дороги в сторону кладбища.

По всей видимости, я в том же помещении в столе взял нож длинный, около 30 сантиметров. Я хочу добавить, что в той комнате, где я находился, было много вина в закупоренных бутылках. В кабинете, в урне, была пустая бутылка из-под водки. На полу лежали разбросанные вещи — майки и т. д. Было видно, что там кто-то выпивал.

(Из протокола допроса от 2 мая 1995 г.)

Совершив кражу из школы, Муханкин провёл остаток ночи в кабине из-под автомашины, где он спрятал украденные вещи. Когда рассвело, он увидел, что на кладбище идут люди. Не забудем, что это было 1 мая, праздничный день, когда тысячи людей обычно навещают могилы своих близких, — не лучший момент для некрофила, привыкшего украдкой пробираться к своим «товарищам» — «мертвецам в гробах», как он именует их в одном из своих стихотворений.

Мой дом —

Это кладбище.

Мертвецы в гробах —

Мои товарищи.

А друзья мои —

Темнота и мрак.

И никто из нас

Вам, живым, не враг.

А плоть моя

Среди вас живет.

С ней нет меня —

Потому и пьет.

Как живет она,

Вы не знаете,

А убьет кого —

Расстреляете.

За несчастную

Не в ответе я.

Я давно убит,

В живых нет меня.

Теперь мы ждем её

Раньше времени,

В наш покой и мрак,

В дни весенние.

Жизнь безрадостная

Отмучится, отмается.

Все невечное

Здесь кончается.

Но бессознательная потребность в жестком насилии была, видимо, непреодолимой, и, хотя преступник сам не отдавал себе в этом отчета, он был внутренне сосредоточен на единственной значимой цели — поиске жертвы. Он кружил поблизости от кладбища, сам не зная, зачем, пока не оказался на грязной, замусоренной площадке между тыльной стороной забора элеватора и подземными железнодорожными путями. Глухое место, где на путях постоянно стоят сцепленные пустые железнодорожные вагоны и платформы. Между забором и железнодорожным полотном растут чахлые деревья и мелкий кустарник. Земля покрыта пыльной блеклой травкой. От железнодорожного полотна в сторону забора ведет узкая протоптанная тропинка, поперек которой лежит засохшее дерево. Именно здесь смерть подстерегала ни о чем не подозревающую 27-летнюю сотрудницу железнодорожной станции Елену Ш. Передадим слово самому Муханкину.

Так как я еще был сильно пьян, мне захотелось напиться воды, и в поисках воды я пошёл по железной дороге. Вид у меня был ужасный. Я был мокрый и грязный. Проходя мимо каких-то платформ, я заметил женщину, которая осматривала вагоны. В руках у неё были бумага и зонт яркого цвета. Я подошёл к ней и стал что-то её спрашивать. Она со мной стала ругаться, повела себя грубо. Я не остался в долгу и стал тоже говорить грубости. Она меня оттолкнула, и я упал на щебень. Я встал с земли и вновь стал с ней ругаться. Насколько помню, я вытащил нож, который был у меня в кармане куртки, и стал им угрожать женщине. Она это не восприняла серьезно, и тогда я взял и ударил её ножом в туловище. Удары я нанес множественные. Сколько, я не помню. Она упала на землю… Я помню, что взял женщину за руки и стал тащить её в лесополосу, которая находилась тут же. Насколько я помню, я бросил труп около забора и ушёл по железной дороге мимо платформ. Затем я вернулся вновь к женщине, туда, где она лежала, отрезал ей ноги и голову этим же ножом. Ноги отрезал в тазобедренном суставе, а голову посреди шеи. После этого я немного отдохнул и отрезал ей обе груди и влагалище. И это все я бросил вместе с ногами и головой в яму, забросал травой и ушёл к кабине, где находился до этого. В кабине я оставил зонт и с пустыми руками пошёл на кладбище. Но в кармане куртки у меня находились тот же самый нож и вещи с убитой женщины, а именно: золотые часы, кольца из желтого и белого металла, серьги из желтого металла. Все эти вещи были завернуты мною в носовой платок и положены в карман «олимпийки». Для уточнения я хочу показать, что когда тащил женщину к забору, то у неё порвались колготки и на груди разорвалась одежда. Цели её изнасиловать у меня не было. На все это у меня ушло около часа…

(Из протокола допроса от 2 мая 1995 г.)

Обратим внимание на тот деловой стиль, в котором убийца повествует о своих устрашающих действиях. Учтем, кстати, что убийство Елены Ш. — самое жестокое из всех, которые совершил Муханкин. Совершенствуя в ходе своих садистских экспериментов от случая к случаю практическую реализацию своих фантазий, он перешёл к целенаправленному потрошению ненавистного ему женского тела, с которым обходился примерно так же, как с пойманными когда-то кошечками.

Никогда до сих пор Муханкин, похоже, настолько не терял контроль над собой. Он, слабак, жалкий человечек, деклассированный люмпен, остро ощущающий ничтожность своего социального статуса, «петух», которым в любой момент мог овладеть в зоне любой блатарь, пьянел от чувства беспредельной власти. «Женщина-монстр», поверженная и сокрушенная, из страшного зверя превратилась на его глазах в груду дымящейся жалкой плоти. Приятно кружилась голова. Хотелось новых, ярких, свежих впечатлений. Пропадало желание таиться. Не срабатывал инстинкт самосохранения. Перед застланным туманом взором смутно маячили какие-то новые, пока неясные и неконкретные объекты вожделения. А ноги сами собой несли в сторону кладбища.

Рассказывает 14-летняя Галина Ф.:

1 мая 1995 года я, моя мама и сестра с утра пошли на новое городское кладбище помчать моего родного дядю. Это был поминальный день, и на кладбище было много народа. Там мы пробыли около часа. На кладбище моя сестра встретила своего жениха, и они оба ушли к нему домой. Когда мы с мамой подошли к железнодорожным путям, то я почувствовала, что меня как будто кто-то ударил ногой в бок… Я почувствовала лишь только один удар. Я оглянулась и увидела, что возле меня и мамы стоит мужчина. В руках у него был металлический предмет. Что он представлял собой, я не помню. Я стала убегать, держась за бок. Мне было больно и трудно дышать. Мужчина стал гнаться за мной. Я обернулась и увидела, что мужчина замахнулся на меня металлическим предметом. Но ударить не ударил, так как он меня не догнал. Когда я бежала, то вслед мне кричала мама: «Доченька, беги!»

Первое время я бежала по железнодорожному пути, а потом свернула вниз и побежала к зданию предприятия. Я увидела, что мужчина больше не бежит за мной, а идёт по железнодорожным путям в сторону мамы, и только тогда, выбившись из сил, я села на землю, облокотившись о стенку здания. Затем я выглянула из-за угла стенки и увидела, что моя мама лежит на железнодорожном полотне и пытается отбиться от мужчины зонтиком. Но мужчина продолжал наносить удары моей маме каким-то предметом — точно таким, каким замахивался на меня, когда бежал за мной.

Мама была уже без движения. Мне было очень больно, и я стала поднимать одежду, которая была на мне, чтобы посмотреть, есть ли на теле у меня рана. Тут из-за угла здания вышел ранее мне незнакомый мужчина, которого я подозвала к себе и показала ему свою рану, и сказала мужчине, что за углом здания на железнодорожных путях бьют маму. Затем ко мне подошли еще люди. Один мужчина поднял меня с земли и повёл к клумбам, а другие стали вызывать «скорую помощь» и милицию. Через некоторое время приехала «скорая помощь» и забрала меня.

(Из протокола допроса потерпевшей Галины Ф.

от 4 января 1996 г.)

Муханкин забил Валентину Ф. ударами кухонного ножа. В общей сложности он нанес более 15 ударов в грудную клетку и живот, рассек легкие, печень и многие другие органы. Смерть её от полученных ран была неизбежна. Возможно, только самоотверженность Валентины Ф. спасла в этой жуткой ситуации жизнь её дочери Галины, потому что, когда Муханкин с рычанием бросился на девочку и нанес ей несколько ударов в область грудной клетки и брюшную полость, женщина повисла у него на руке, и это позволило раненой девочке спастись бегством.

Сам Муханкин очень скупо описал финал своей кровавой одиссеи:

Я пил вино, водку, самогон. Дальше я помню, что куда-то пошёл. Помню огонь, битые стекла из-под окон, крики женщин. Помню, что у меня в руках был нож, женские крики и команду: «Стой!» Помню, что куда-то убегал, а затем я упал в воду, какую-то лужу. Меня сильно сковало, помню, что работники милиции вытаскивали меня из воды. Помню, что меня доставили в милицию и вели со мной беседу. У меня изъяли всю одежду, и затем меня закрыли в камеру… Куда делся нож, я не знаю…

(Из протокола допроса от 2 мая 1995 г.)

Конечно же, Муханкин попался чисто случайно. Не выпей он тогда, не впади он в раж, и серия убийств могла бы расти и расти. Следствие еще не сумело связать воедино отдельные разрозненные факты, и, возможно, потребовалось бы еще несколько жутких злодеяний, прежде чем почерк маньяка прояснился бы. Возможно, далеко не все, что было им совершено, следователи сумели бы быстро и оперативно соотнести с его личностью. Но Муханкин решил сам заговорить. Уже 5 мая он сделал заявление о явке с повинной и сообщил о всех своих жертвах. И не только потому, что испугался. В нем взыграли амбиции. Ведь у серийных убийц есть свое чувство гордости. И им тоже хочется войти в историю.

Глава 12

Литературно-следственные игры

В отношениях следователя и подследственного всегда присутствуют и элементы борьбы, и элементы игры. Это предопределено особенностями самой ситуации. Следователь должен быть убежден в том, что выяснил истину до конца и что ни один из эпизодов дела не будет оспорен, когда его станет рассматривать суд. Это предполагает необходимость убедить подследственного в полезности и желательности для него полного, стопроцентного сотрудничества, вызвать у него такой психологический настрой, при котором он активно и охотно станет помогать следователю в его работе.

Но интересы подследственного, вне зависимости от конкретных обстоятельств дела, принципиально иные. Правила психологической игры предписывают ему роль плута, который, даже сотрудничая со следствием, всегда должен держать в голове определяющую его линию поведения «сверхзадачу» — необходимость во что бы то ни стало отыскать обстоятельства, которые побудили бы следователя истолковать происшедшее не в самом худшем свете. Подследственный всегда надеется на что-то и в самой безнадежной ситуации. Ведь способность надеяться — это общечеловеческое свойство, и даже серийные убийцы не лишены его. Подследственный понимает, что его следователь — тоже человек, и, значит, ничто человеческое ему не чуждо. Его можно разжалобить, у него можно вызвать сочувствие или хотя бы активное желание разобраться во всех психологических нюансах того или иного эпизода. Хотя следователь по профессии и не психолог, он работает с конкретными людьми, и его непременно интересует их психология — хотя бы потому, что, не понимая психологического склада своего собеседника, ты никогда не сумеешь побудить его сообщить то главное, от чего зависит вся концепция дела.

Если следователь — профессионал, то прагматические мотивы не могут быть для него единственными и определяющими, когда он, перевоплотившись в психолога, начинает целенаправленно зондировать человеческую душу, понять которую ему необходимо во имя интересов следствия. Вольно или невольно он неизбежно переходит те формальные рамки, которые существуют по условиям возникшей ролевой игры. Ведь, идя на контакт с преступником, убийцей, насильником, извращенцем, он не может не стремиться постичь истоки того вселенского зла, с которым, как Сизиф, ведет извечную и не имеющую конца борьбу. Даже если следователь и не прирожденный философ, он чувствует определённую тщетность своих усилий, так как зло многолико и неисчерпаемо, и, сколько бы раз он ни одерживал маленькой, скромной победы над ним, оно возрождается вновь и в иных обличьях предстает перед ним на следующий день. Не ставя под сомнение необходимость борьбы, он все равно ищет какое-то объяснение этой неисчерпаемости и многоликости зла.

Готовясь ко встрече с Муханкиным, Яндиев тщательно продумал сложившуюся ситуацию, потому что из опыта общения с серийными убийцами хорошо знал, что один неверный шаг может мгновенно загубить все дело. Если подобного рода преступник не упорствует, не замыкается в себе, начинает рассказывать, проявляет готовность сотрудничать со следствием, то он едва ли утаит хоть сколько-нибудь существенный факт. Как правило, это означает, что по тем или иным причинам стремление выговориться становится нестерпимым, и тогда следователь выступает в своеобразной роли исповедника, психоаналитика-дилетанта и «отца родного», который должен терпеливо выслушивать любые признания, воздерживаясь от каких-либо моральных оценок.

Яндиев знал, насколько мнительны и обидчивы серийные убийцы. Человек, в психике которого годами копилось страшное напряжение, который жил в условном мире фантазийных видений, а потом познал сладковато-жуткую истому от их реализации, становится необычайно чувствителен в условиях следственного изолятора к мельчайшим поступкам, словам и даже жестам, которые может воспринять как признак презрения или даже отвращения. Важно проявить максимальную выдержку и сдержанность, чтобы не травмировать его ранимую душу.

Понимание специфики ситуации явилось залогом успеха. Увидев Муханкина, следователь, не колеблясь, поздоровался с ним за руку и деловым тоном сказал: «Будем знакомы! Нам предстоит поработать. Ведь многое надо выяснить».

Яндиев, однако, не форсировал ситуацию. Он понимал, что контакт будет хорошим лишь в том случае, если он завоюет доверие Владимира и тот поймет, что следователь — это, быть может, первый за всю его жизнь собеседник, который сочувственно и без спешки будет выслушивать любые его признания. И Муханкин говорил, говорил, говорил. Он жаловался на свою судьбу, рассказывал о трудном детстве, о том, как он не был нужен матери, не знал отца, как его систематически унижали и избивали, как болезненно реагировал он на издевательства и жестокость со стороны окружающих.

Его рассказ был предельно эмоциональным, порой он чуть ли не рыдал, вспоминая о том, как лишился в детстве любимой собаки, или о каких-то других давнишних неприятностях. Яндиев не торопил Владимира. Он не спешил переходить к преступлениям серийного убийцы, давал ему возможность обрисовать пережитое. Он выслушал рассказ о спецшколе в Манькове, об обеих исправительно-трудовых колониях, о сексуальных надругательствах, которым Муханкин подвергся там. Иногда Яндиев задавал лаконичные направляющие вопросы, показывавшие, насколько внимательно он следит за повествованием и в то же время придававшие системность рассуждениям собеседника.

Следователь чувствовал, что, сидя в камере, Муханкин о многом уже успел передумать. Яндиева поразили удивительная способность подследственного увлеченно повествовать о пережитом, колоритность его языка, яркие и красочные детали, весьма необычные для такого рода преступника. В свое время Яндиев был одним из активных участников расследования дела Чикатило, ему довелось провести немало бесед с этим печально знаменитым сегодня монстром, часами допрашивать его, и невольно возникало желание сравнивать и сопоставлять. Насколько скучной, ординарной и тусклой была личность Чикатило в сопоставлении с Муханкиным.

Так прошло несколько встреч. Потом они выезжали на местность, и Муханкин с энтузиазмом и даже увлеченностью показывал следственной бригаде, где и как совершались им убийства. Они спускались в глубокий заброшенный овраг под Волгодонском, где закончилась непутевая жизнь Натальи Г., выходили на берег злополучной речки Грушевки, где был закопан труп Сергея У., плутали по лесополосе, где преступник зверски расправился с шахтинской проституткой Галиной М.

И всякий раз Муханкин демонстрировал предельную деловитость, разъясняя и растолковывая мельчайшие детали разворачивавшихся в тех местах драм. Конечно, опытное ухо следователя чутко ловило отдельные умолчания или искажения, но пока все это было неважно, так как требовалось прежде всего уточнить то, что было связано с местами преступлений и принципиально важными обстоятельствами дела.

Однажды, выбрав благоприятный момент, Яндиев, опираясь на принципы разработанной им оригинальной методики работы с серийными убийцами, предложил Муханкину написать о том, что произошло с ним. Он внушал ему, что важно определить истоки, без спешки продумать все случившееся. Ведь если упорядочить свои мысли, зафиксировать их, насколько проще будет изложить на суде свою версию событий и добиться того, чтобы она была должным образом исследована.

Муханкин ухватился за это предложение. Он начал издалека, с самых истоков, писал много и интересно. Таких удивительных текстов Яндиев даже не ожидал увидеть. И другие преступники до Муханкина передавали ему свои письменные рассказы о пережитом, которые были во многом полезны для следствия, позволяли уточнить конкретные обстоятельства дела, раскрывали какие-то стороны их психологических портретов. Но это были очень плохо написанные тексты, пригодные только для конкретных целей следственной работы.

Иное дело Муханкин. Чем дальше он писал, тем увлекательнее и профессиональнее становились его тексты. Сперва появились тетради А и Б. Автор явно волновался, передавая их следователю. Когда, познакомившись с ними, Яндиев похвалил Владимира и показал понимание его мировосприятия и знание деталей, тот воспрял духом, и с этого времени сложился определённый ритуал. Почти к каждому приходу следователя Муханкин готовил какой-то фрагмент своего повествования, вручал ему очередную тетрадь и с напряжением ожидал его реакции. Так постепенно были написаны тетради 1–7 «Мемуаров» и три тетради «Дневника».

Но тут следует отвлечься от истории вопроса и более критично рассмотреть иной аспект возникшей ситуации. Мы уже поняли принципы той игровой роли, которая досталась следователю, но не забудем и о том, что и Муханкин постепенно осознал специфику собственной роли. Он почувствовал, что единственное сильное средство, которым он располагает, является его творчество. Ощущая, в какой мере созданное им интересует следователя, он совершенствовал свое мастерство, достигая иной раз виртуозности, которая сделала бы честь любому профессиональному литератору. Читатель данной книги имел уже немало возможностей убедиться в этом.

Оттачивая мастерство и совершенствуясь на ходу структуру своих записок, Муханкин постигал, неожиданно для самого себя, волшебные свойства литературы. Он временами героизировал свою жизнь, а временами, напротив, акцентирование выписывал выпавшие на его долю невзгоды, стараясь эмоционально затронуть, разжалобить своего читателя. Рассказывая о многочисленных женщинах, с которыми якобы познал плотские наслаждения и любовные утехи, отвлекал его тем самым от представленных трагическими случайностями убийств. Культивируя тему алкоголя и наркотиков (хотя из показаний свидетелей, например, Елены Левченко и его родного отца, известно, что он практически ничего не пил), он, не формулируя этого очень четко, исподволь выдвигал на передний план тезис о бессознательных импульсах, толкавших его на преступные действия в ситуациях, когда разум спит.

Это творчество, возникшее в экстремальной (или, если воспользоваться термином философа-экзистенциалиста Жана-Поля Сартра, «пограничной») ситуации, под уже занесенным дамокловым мечом правосудия, может убедить даже самых закоренелых скептиков, насколько колоссальны внутренние ресурсы личности, а также в том, что именно экстремальная ситуация позволяет особенно точно проверить скрытый творческий потенциал любого — даже патологического — индивида.

Мог ли Муханкин реально добиться чего-нибудь, ведя эту сложную писательскую игру? Конечно же, нет. Каково бы ни было сочувствие к его трудному детству или психологическим травмам, испытанным им, они, разумеется, не могли оправдать его преступления. В конце концов, миллионы детей во всем мире воспитываются в условиях крайней нищеты, или соприкасаются с городским дном, или испытывают потрясения от общения со своими истеричными и деспотичными матерями, но не становятся при этом ни преступниками вообще, ни серийными убийцами в частности. Каков бы ни был интерес, обусловленный его захватывающими текстами, он никогда не помешал бы следователю профессионально провести и завершить дело.

Неужели Муханкин не видел и не понимал этого? Скорее всего, понимал. Но, во-первых, надежда, как известно, так же иррациональна, как и большинство других человеческих чувств. А во-вторых, Владимира, похоже, искренне увлекла, затянула эта ролевая игра. Мы готовы допустить, что ему смертельно не хотелось дописывать свои «Мемуары» и «Дневник», потому что, пока шла работа над ними, игровое пространство сохранялось, и вместе с ним сохранялся и некий стержень, который организовывал его ежедневные творческие усилия и привносил смысл в его абсурдное существование в ожидании суда.

Сама фигура следователя, по-видимому, также обрела в восприятии Муханкина дополнительное измерение. Этот спокойный, уравновешенный, добрый, но строгий и справедливый слушатель бессознательно воспринимался им как воплощение той «отцовской фигуры», которой ему недоставало с детства и которая резко контрастировала с ненавидимой и презираемой «материнской фигурой», борьба с которой активизировала его извращенные фантазии и толкала к жестоким убийствам. Это хорошо видно, например, в том пространном обращении к Яндиеву, которое записано на обложке тетради № 1:

Амурхан Хадрисович!

Хочется верить, что я пишу не слепому и говорю не глухому. Возможно, что Вы меня сможете понять правильно, читая эти тетради, где описана кратенько моя жизнь. А главное — это суть. Жизнь моя — это большая трагедия, в которой проявилась нелогичность моего поведения. Я понимаю, что выше человека ничего нет. Господа Бога трогать не будем и дьявола тоже. Вот человек — странное существо: он же и самый прекрасный, и самый ужасный по своей природе. Человек… он и должен быть прекрасным и в своей умности, правильности, мудрости и т. д. На то он и человек, и таких людей много. Представьте, Амурхан Хадрисович! Как все в человеке меняется, когда он попадает в нелепый или трагический переплет в его жизни! И куда только исчезают сразу умность, правильность, а главное, логика его? Слышали? От тюрьмы, чумы и сумы никто не застрахован. Вот и я наделал беды и ошибок. Сможете теперь меня понять?

Представляю, как полощут там, в управлении, Ваши коллеги мои косточки, не говоря о многих других из милиции. У меня неспроста бывает часто икота и дергалка. Это же как нужно оскорблять, и какими словами, и с какой ненавистью звериной, что так передается через расстояние? Меня аж на наре подбрасывает. Но от этого я лучше не стану. Мне уже все равно, и с нетерпением жду, когда меня убьют. Даже интересно поглядеть, как все будет происходить, ощутить все на себе и отчалить к тому свету, а то уже все так надоело. Духа у меня на десятерых хватит. Я рад за себя, что всегда шёл до конца, вслух говорил, что думал, и мне до лампочки было, какое произведу впечатление. А сейчас, пока я еще есть на земле, это реальность, это праздник. И ни я, ни Вы не придумаем нечто большее, чем есть сама жизнь.

Вы меня извините, Амурхан Хадрисович, но придётся и неприятное прочесть. Ваша прокуратура и милиция мировых проблем не решают. Если десять процентов среди вас наберется работников, соответствующих занимаемому месту, должности, то девяносто процентов — дармоеды, и грош цена их высшим образованиям. Все вы можете красиво рассуждать и правильно, но вся ваша беда в том состоит, что для людей вы не стремитесь что-либо делать, и знаю натуру тех, кто дорвался до власти, до кресла, нацепил мундир, вылупит, как бык, свои глаза на ненавистный ему объект и все равно найдет вышесказанному различные оправдания. А это ведь горькая, но правда, все беды оттуда выходят — из вашей правильности рассуждений. Но Вы не обманывайтесь — человека под свои шаблоны и найденные свои идеи не подгоните. Слишком много хотите. Не забывайте: человек есть человек, какой бы он ни был — со всем своим багажом хорошего и плохого, — и нужно принимать его таким, каков он есть. Вы не сможете переделать ни одного человека, а ваша теория и ваша утопия… — да и здесь вы прекрасно знаете, что это не правомерно. Прежде всего ищите, с чего начинается личность и откуда начинаются её муки, страдания. Не там ли рождается от боли ужасная боль тяжких преступлений? Одинаковых людей нет и не будет.

Лично во мне Вы круто ошибаетесь. Я был человек и останусь им, и то, что я совершил, того я и сам не хотел.

Как откровенно хочется Владимиру, чтобы «отец родной» понял и простил его, пусть он и не отдает себе отчета в происхождении этого желания! А если кто-то сомневается в сказанном, пусть прочтет следующее заявление, написанное Муханкиным в следственном изоляторе:

Прокурору Ростовской области

от подследственного

Муханкина Владимира Анатольевича

ЗАЯВЛЕНИЕ

Я, Муханкин Владимир Анатольевич, 1960 г. рождения, с осени 1994 года по 1 мая 1995 года совершил ряд преступлений, среди них особо тяжкие есть и убийства. Не оправдываю себя сам, что в моменты преступлений я находился в алкогольно-наркотическом опьянении. Я давно покаялся в содеянном, что видно в явке с повинной и… материалах следствия… По моей вине погибли люди, которых уже не вернуть. Прошу Вас разрешить в момент смертной казни моей присутствовать для поддержания духа А. X. Яндиеву, начальнику отдела по борьбе с убийствами и бандитизмом.

Муханкин В. А.

Быть с «отцом родным» до самого конца, чувствовать его моральную поддержку и внутреннюю духовную силу становится для убийцы одним из важнейших факторов, позволяющих хоть как-то сохранять спокойствие и ждать формального разрешения своей судьбы.

Именно мощное психологическое воздействие «отца родного» приводит к тому, что Владимир оказывается не только прозаиком-мемуаристом, но и поэтом. Писать стихи он начал по собственной инициативе и в целом неожиданно. Первым толчком к поэтическим экспериментам стало адресованное Яндиеву поздравление с днём рождения, услышанное им в камере по радио. В результате появилось небольшое неуклюжее стихотворение, единственная очевидная цель которого — закрепить сложившийся контакт со следователем.

Ростов-на-Дону, Радио 103, музыка играет.

Самого любимого на свете

С днём рождения дочь папу поздравляет.

Я, преступник, её радость понимаю

И в сердце тоже её папу поздравляю.

Мы с ним на разных рубежах.

Я это знаю.

Но её папе я здравия желаю.

Ноябрь 1995 г.

Яндиеву Амурхану Хадрисовичу

от убийцы и вора

Муханкина Владимира Анатольевича

Первый шаг был сделан, и новоявленный поэт заметил, что его незамысловатый текст был встречен с очевидным интересом. В результате появились новые стихотворения, смысловой доминантой которых стала тема покаяния.

Совесть жжет клеймом позора.

Обидно, стыдно за себя.

Я за свои деянья каюсь

И не прощаю сам себя.

Я на суде не буду плакать,

Раскаюсь в том, что совершил,

Внутри себя осознавая,

Что я плохую жизнь прожил.

На приговор я не обижусь,

Какой бы ни был он суров.

Раз я убил людей невинных,

Пусть и моя прольется кровь.

Стихотворения такого рода призваны убедить Яндиева в том, что поэт полностью осознает свою вину и со смирением ждет справедливого и сурового приговора. Он досадует на себя самого за то, что не воспользовался шансом достойно прожить ту жизнь, которую определила ему судьба.

Жизнь моя дорогая!

Ты мне дана лишь один раз.

Я не прожил тебя как надо,

В безумстве рвал с тобою связь.

Теперь мучительно и больно —

Бесцельно я тебя прожил.

Прости меня, прости, родная,

Что я тобой не дорожил!

Затем в лирику Муханкина начинают внедряться социально-критические ноты, и совершенные им акты садистской жестокости уже соотносятся с принятой в обществе идеологией насилия.

Трагедии моей и многих

Конца не будет никогда,

Пока в измученной России

Царят в сердцах злоба и мрак.

А будет море слез и крови

В Великой Родине моей,

Пока не вымрет поколенье

Красноидейных дикарей.

А что народ? Большое стадо

Без пастухов не может жить.

А пастухам тем власти надо

И в казну лапу запустить.

Народа беды, боль, страданье

Исходят от самих себя.

Но каждый ищет оправданья,

В своей душе других виня.

Уймите пыл и жажду мести.

На ваше зло зло и ответит.

За ваш преступный меч закона

Невинных головы в ответе.

Что ж ты молишь, Народ Великий!

О! Ты ж сейчас меня осудишь.

И приговор твой безобразный:

«Ты был убийцей, им и будешь».

Ну, как звучат все эти строки?

Нас время правильно рассудит.

Кто убивал кого на свете,

Давайте говорить не будем…

Парадоксальным образом Муханкин-поэт выступает здесь критиком советской эпохи. Именно она, согласно избранной им логике рассуждений, всецело ответственна за то, что ценность человеческой жизни измеряется ничтожно малыми величинами. Так неужели следствие и суд не примут во внимание, что «во всей измученной России царит в сердцах злоба и мрак», что так или иначе, «пока не вымрет поколенье красноидейных дикарей», терпимость и добро не смогут убедительно заявить о себе? Он призывает своих судей умерить пыл и не поддаваться жажде месте, ибо следует помнить: а судьи кто?

Дальше — больше. Выдвигается тезис о том, что все самое худшее, что проявилось в личности поэта, было воспринято им у социума. Сперва общество издевалось над ним, подавляя в нем какие бы то ни было ростки добра, но оно не сумело «добить» его, и меч зла бумерангом вернулся к тем, кто впервые пустил его в ход.

Вы на убийц не жалуйтесь.

Они же среди вас живут.

Вы, их убивая, не каятесь.

От вас убийства ждут.

Извечна болезнь общества,

В котором жил и я.

Вы в детстве меня не добили, —

Так убейте теперь меня,

За то, что я тоже убийца,

За то, что учился у вас

К кровавому цвету стремиться.

Результат — я убил, жаль не вас.

Убийством больное общество!

Толпы свое возьмут.

Убийства продолжаются.

От вас все убийства идут.

Сперва Муханкин-поэт только обличает больное, затопленное волнами зла общество, но потом он переходит к откровенному поношению ненавидимого им мира «людей-крыс», «шакалья», «гадья». Несколько забывшись, он приоткрывает нам всю глубину отвращения к людям, которых ни во что не ставит, которые, с точки зрения эгоцентриста-садиста, годны лишь для роли объектов жестоких экспериментов. Свои убийства он представляет чуть ли не как акты справедливого протеста против всевластия «гадья».

Я ТОЖЕ РОДОМ ИЗ НАРОДА

Да, люди, вы — общество, народ,

И вы — толпа маразма и насилья,

Вы — беспредела развращенный сброд,

Вампиры жертв кровавого бессилья.

Дешевая, продажная толпа,

Бездушная, коварная порода,

Я ненавидел вас всегда,

Хоть я тоже родом из народа.

Таким, как вы, я не был никогда,

От вас не смог я спрятаться и скрыться,

Вы ж начали казнить меня тогда,

Когда я не успел еще родиться.

А я родился, вырос, взрослым стал,

А вы всю жизнь мне жизни не давали.

В своих убийствах я против вас восстал

За то, что душу мою с сердцем разорвали.

Теперь достойные плоды своих трудов

В гробы вы аккуратно уложили,

И до сих пор не нажили мозгов, —

Ну что ж, живите, твари, как и жили.

Нет, вы, гадье, не сможете понять,

Больной души серийного убийцы,

Скорей всего вы сможете отнять

Жизнь у меня и этим насладиться.

И будут убивать вас, как всегда,

Все те же среди вас живущие.

И никогда не скажите вы: «Да!

Не стоит убивать раскаявшихся души».

Но среди вас не все гадье и мрази.

Есть люди драгоценные, святые.

Они, как жемчуг, среди вашей грязи,

Чистейшие, мудрейшие, святые.

В этом стихотворении, помимо всего прочего, обращают на себя внимание два момента. Во-первых, утверждение, что «гадье» не в состоянии «понять больной души серийного убийцы». Следовательно, Муханкин четко отдает себе отчет в том, кто он такой, какова его сущность. Во-вторых, в финале стихотворения автор вводит упоминание о чистейших, мудрейших, простых, о тех драгоценных святых людях, которые противопоставлены «гадью» и прочей мрази. Совершенно очевидно, что исключение он делает для «отца родного», чьи симпатии хочет любыми средствами завоевать.

В некоторых стихотворениях Муханкин стремится комбинировать настроение экзистенциальной тоски, страха и отвращения к окружающему миру, осуждение его бездушия и жестокости, раскаяния и ожидания смерти с попыткой создать у читателя иллюзию, будто он сам искренне выстрадал решение прийти с повинной и поведать миру о тех муках, от которых корчится душа убийцы.

ОДНАЖДЫ Я МОЛЧАНИЕ НАРУШУ

Убийцей человек не рождается,

Человек рождается хорошим,

Но с грешным всякое случается:

Убил — и остается ужас в прошлом.

Но этот ужас не вычеркивает память,

Она не даст ужасное забыть,

И будет человек страдать и плакать,

И будет мучиться и в страхе жить.

Кошмары человеку снятся в снах,

Везде и всюду нет ему покоя,

И каждый шорох, будто удар в пах,

Живет, забившись в угол, волком воя.

Да, это я убийца, и мне не в радость жизнь,

И что ни день — невроз и раздраженье,

Прохожих взгляд, как горькая полынь,

В душе — борьба, на сердце — отраженье.

К кому прийти, кому все рассказать

О всем ужасном, что уже случилось,

Кто смог бы понять и другим сказать:

«И мы виновны в том, что получилось».

Нет, не боюсь, что могут вышку дать,

Однажды я молчание нарушу.

Страшней всего, что могут не понять

И наплевать в израненную душу.

Как тяжело сейчас понять себя,

Когда весна вокруг вся расцветает,

А на душе так мерзко у меня,

Душа больная смерти ожидает.

Не торопите, я сам молчание нарушу,

Я сам с повинной к вам прийду.

Я вас прошу, не лезьте только в душу,

От вас не милосердья — смерти жду.

В иных своих стихотворениях Муханкин делает упор на невозможность для бывшего зэка, попавшего на волю, вписаться в привычную человеческую жизнь, мирно устроиться в какой-нибудь ячейке общества, найти себе достойное применение. Он развивает в поэтической форме тот же тезис, который так подробно разрабатывался в его «Мемуарах» (см. главы 6, 8).

НЕТ ЖЕЛАНИЯ В ТЮРЬМУ СЕСТЬ

На что жить, если денег нет?

Что делать, если работы нет?

Где жить, если нет жилья?

Как жить, не знаю я.

Денег нет — я виноват.

Работы нет — я виноват.

Жилья нет — я виноват.

Ничего нет — все равно виноват.

Тебе я не нужен.

Вам я не нужен.

Им я не нужен.

Всем я не нужен.

Специальности есть.

Здоровье есть.

Таланты есть.

Нет желания в тюрьму сесть.

.................

Человек стать добрым может,

Только что ему поможет?

Кто научит? Кто подскажет?

Кто пример добра покажет?

Читатель уже, безусловно, заметил, что, начав с довольно неуклюжих и примитивных поэтических текстов, Муханкин постепенно явно вошёл во вкус, и он затем пишет все более уверенно, увлеченно, прибегая иной раз к смелой образности и метафоричности. Он придает очевидную значимость своему поэтическому творчеству, даже упивается им. Ему уже недостаточно использовать возможности поэзии в чисто игровых или прагматических целях, он постепенно входит в роль поэта, и ему — отчасти бессознательно, а возможно, даже и сознательно, — приятно предаваться мечтам о том, что даже он, страшный серийный убийца, пытающийся перещеголять Чикатило, сумеет войти в историю не только в качестве одного из самых кровожадных монстров, но и тонкого, изысканного лирика, чьи вирши достойны того, чтобы сохраниться в сознании людей. Парадоксальным образом в его тетрадях в деформированном виде возникает тема «поэта и поэзии».

Я НЕ ПОЭТ

Стихов написано немало.

Я сочиняю для себя.

И пусть звезда моя пропала,

Она найдется для тебя.

Я не поэт, ты это знаешь,

И не великий человек.

Ты все прекрасно понимаешь:

Стихи живут, а меня нет.

«Я не поэт», — полемически заявляет здесь Муханкин, но тут же опровергает это утверждение, добавив, что стихи его будут жить даже тогда, когда самого его не станет. Ясно, что это возможно лишь потому, что, как намекает автор, значимость их достаточно велика. «Ты», к которому обращается лирический герой, не вполне очевидно: возможно, это Яндиев, а возможно, Муханкин интуитивно прибегает к традиционной поэтической практике, согласно которой поэт обычно апеллирует к своему предполагаемому читателю.

Интересный поворот эта тема получает в другом стихотворении, где она разрабатывается так же.

Я СЖИГАЮ СВОИ СТИХИ

Я сжигаю свои стихи,

А они, умирая, плачут.

Они плачут, как старики,

Когда жизнь ничего не значит.

Догорает последний лист.

В нем последний стих, истлевая,

Прошептал: «Тебя Бог простит,

Жаль, что я непрочтённым сгораю».

Вот и все, огонь погас,

Ворошит горстку пепла ветер.

С болью в сердце я понял сейчас,

Как тяжело мне жить на свете.

Обратим внимание на то, сколько скорби вызывает условное допущение, что листок со стихотворным муханкинским текстом может истлеть или сгинуть непрочтённым. Тюремный поэт убежден в трагичности такого исхода. И хотя, как мы помним, он написал стихотворение «Я не Пушкин, не Есенин», под приведенным выше текстом он сделал несколько позже такую приписку, свидетельствующую о несомненных творческих амбициях:

Я в своих стихах не одинок,

Никогда не мечтал о славе,

И всегда доволен был, что смог,

Жить в Великой Пушкинской Державе.

Иной раз Муханкин выступает в жанре любовной лирики. А ведь в его положении (не забудем, что даже он сам понимает, что является серийным убийцей) декларация обычных человеческих любовных желаний и пристрастий кажется и неуместной, и даже несколько кощунственной. Однако новоявленный поэт ведет сложную и изощренную игру, ставка в которой — жизнь, и ему кажется, что если его читатель поверит в глубину описываемых им любовных переживаний, то он не сможет быть столь суров при принятии решений, от которых зависит сама возможность его дальнейшего существования. Что может быть выше и привлекательнее искреннего чувства? И кто осмелится поднять руку на того, кто сумеет ярко и выразительно воспеть его?

ВИДНО, ДЕЙСТВУЕТ ТОЖЕ ВЕСНА

Молодая красивая девочка,

Дуреха влюбилась в меня.

Малолетка ты, малолеточка,

То весна закружила тебя.

Ты черешня сейчас скороспелая,

Как роса у реки на заре,

Молодая, красивая, смелая

Разгулялась в весенней поре.

И меня закружила нелегкая,

Видно, действует тоже весна.

Песня новая, чистая, звонкая

В эту пору поется одна.

Вся природа бурлит, обновляется,

Птицы в небо друг друга зовут,

За рекой клен в березку влюбляется,

Ветры в поле о том же поют.

Моя сладкая скороспелочка,

Не могу не любить я тебя.

Я пленен тобой, юная девочка,

Пусть пока будет воля твоя.

Не обижу тебя, моя юная,

Не смогу оттолкнуть от себя,

Не сломаю тебя, ветка хрупкая,

Потому что люблю тебя я.

Воспетая здесь «малолеточка» не персонифицируется. Автор, возможно, сознательно мистифицирует Яндиева (а заодно и всех нас), побуждая тщетно искать ей соответствия в тех разделах его текстов, которые посвящены «героиням его романов». К сожалению, он не учитывает того, что заверения о его неспособности сломать «ветку хрупкую» вступают в откровенное противоречие не только с рядом трагических эпизодов описанной выше криминальной драмы (см. главы 9-11), но и со стихотворением самого Муханкина «Эх, лучше б не было однажды».

Если в приведенном выше стихотворении юная дева сопоставлена с «черешней скороспелой», то в другом поэт обращается к как бы вполне реальной вишне, и любовная тема представлена здесь более метафорично.

Я ТЕБЯ РОДНУЮ, БОЛЬШЕ НЕ УВИЖУ

Расцвела невеста

Белоснежным цветом,

Опьяняет запах

Твоего расцвета.

И налюбоваться тобой невозможно.

Отчего ж сегодня

Так в душе тревожно?

Вишня, моя вишня,

Белые цветочки,

Милые, родные

Веточки, листочки.

Ты — моя невеста,

Ты — моя царица,

Я затем приехал,

Чтоб с тобой проститься.

Я тебя, родную,

Больше не услышу.

Совершил я, вишня,

Страшную беду,

И с повинной к людям

Скоро я пойду.

Люди судить будут,

Меня расстреляют

И в сырую землю

Где-то закопают.

Но душа тобою,

Белою невестой,

Будет любоваться

С высоты небесной.

Я дождем весенним

Твои покой нарушу,

В облаках увидишь

Плачущую душу.

Ряд стихотворений написан либо в форме обращения к матери, либо посвящен ей. Именно в них больше всего трогательных и сентиментальных нот, и именно в них больше всего фальши. Читатель, знающий уже, какова была истинная роль матери в жизни убийцы и как преломилось отношение к ней в его страшных деяниях, едва ли поддастся искушению буквально прочитать, например, такое:

ДЛЯ ТЕБЯ, СВЯТОЙ, ПИШУ

Мамочка любимая, родная,

Счастлив я, что у меня есть ты,

Для тебя в весенний месяц мая

Я пишу эти стихи-цветы.

Мамочка любимая моя,

Знаю я, что всех цветов дороже

Будут эти строчки для тебя,

И в улыбке милой станешь ты моложе.

Милая мамочка моя,

Тихая, добрая, родная,

Ты на радость родила меня,

Я твоя кровинка дорогая.

Нет предела благодарности моей,

И, любовь сыновью излучая,

В этот день я всей душой своей

Для тебя, святой, пишу, моя родная.

И на всей земле милее нет

Дорогой, любимой, самой-самой,

Той, что подарила жизнь и свет,

Той, кого зову я милой мамой.

Моя мама, мамочка моя,

Знаю я, как любишь ты меня,

Я, цветы в букет рифмуя и слагая,

Дарю тебе, моя родная мамочка святая.

Меняя минусы на плюсы и подстраиваясь под предполагаемые этические предпочтения своих читателей, Муханкин во весь голос декларирует свою сыновнюю любовь.

ВСЕХ ДОРОЖЕ — ЭТО МОЯ МАТЬ

Где бы ни был я, не забываю:

Всех дороже — это моя мать.

Мать святая, это с детства знаю,

Моя мать, она — любовь и благодать.

Лишь она одна любимей всех на свете,

Лишь она одна умеет все понять,

Лишь она одна оставит на конверте

И в письме слезы любви печать.

И каким бы ни был я хорошим,

И каким бы ни был я плохим,

Лишь для мамы буду самым лучшим,

Самым добрым, милым, дорогим.

Так любить лишь мать одна умеет,

Дорожить так может только мать,

Только мать всегда меня жалеет,

Только мать все может мне прощать.

И с какой бы ни был я судьбою,

И какой бы жизнью ни жил я,

Только мать святой любовью

Сможет грязь омыть с меня.

Вот опять письмо ей посылаю,

Чтоб молчаньем мать не волновать,

Но о том, как в жизни прозябаю,

Не пишу, чтоб мать не огорчать.

Где б я ни был, я прекрасно знаю,

Как умеет так терпеть и ждать

Моя самая любимая, родная,

Добрая и ласковая мать.

Насколько искренне просит он мать о прощении? Кто знает. Не хочется судить однозначно и безапелляционно. Не ясно также, насколько точно формулирует Муханкин то, чего он ждет от матери. Быть может, имея возможность о многом передумать в камере, он и сам ужаснулся от осознания той роли, которую заняла мать в фантазиях, определивших ход его преступной жизни. Вот почему он, возможно, пишет:

НЕ ПЛАЧЬ ПО МНЕ, МАМА

Не плачь по мне, мама, не плачь,

Я в пятнах невинной крови.

За мной придёт скоро палач,

Который не знает любви.

Не нужно теперь слезы лить.

Слезами ты мне не поможешь.

Вечно горе, боль в сердце носить

Не стоит. Прости, если сможешь.

Мама, не плачь, не жалей,

Я не смог жизнь красиво прожить.

Убил я безвинных людей,

Теперь меня будут казнить.

И эту драгоценную жизнь,

Что ты мне дала, моя мама,

Ждет страшная смертная казнь,

А прах мои ждет грязная яма.

Я прошу тебя, мама, прости —

За все, за слова непростые,

За то, что я сбился с пути

И жил в криминальной России.

В большинстве своих стихотворений Муханкин лиричен, мечтателен, сентиментален; это влияет на их поэтический строй, на подбор лексики, по преимуществу литературной и даже возвышенной. Но иногда он сознательно впадает в противоположную крайность, начинает кривляться и фиглярничать, становится развязен до предела, и соответственно меняется рисунок его стиха, где появляются даже откровенно бранные слова. Так, в стихотворении «Думаю, поймешь меня» он, обращаясь непосредственно к Яндиеву, заявляет:

ДУМАЮ, ПОЙМЕШЬ МЕНЯ

Амурхан, я не поэт.

Но пишу я с малых лет

То, что видишь, для себя,

Думаю, поймешь меня.

Да, мне нравится писать,

Но не сочинять, не врать,

И в стихах моих вранья

Не увидишь ни х…

А о чем пишу в натуре,

Прочти всем в прокуратуре.

Верю, что и твой народ

Меня правильно поймет.

Амурхан, отдел твой важен,

Не подкупен, не продажен.

Может быть, совсем не зря

Я отдал вам весь себя.

В жизни ведь не все же гады,

Кто чужому горю рады.

А коснется тех беда, да,

Вот тогда наступит им п…

Я сейчас лежу, мечтаю,

Жизнь в уме перебираю.

А во снах — я над бездною летаю,

Реже снится, что воюю и кого-то убиваю.

Возможно, и в таком повороте есть определённый игровой расчет — убедить следователя, что не только сентиментальный, мечтательный поэт-философ Муханкин, но и циничный серийный убийца, который изредка и сейчас убивает людей в своих снах, способен оценить честность и порядочность тех, кто по должности обязан разобраться в его подноготной.

* * *

Помимо всего прочего, Муханкин гордился тем, что его дело ведет не кто иной, как сам начальник отдела прокуратуры, — случай в целом не частый. Это повышало его рейтинг среди других заключенных, ставило его до некоторой степени в привилегированное положение. Многие сокамерники уповали на его помощь в доведении до начальства их заявлений и жалоб с просьбами об устранении будто бы допущенных по отношению к ним несправедливостей. Иной раз Муханкин брался выступать в роли ходатая. Возможно, потому, что неизбалованный вниманием к себе в преступном мире, он наслаждался той заметно более выигрышной ролью, которая досталась ему теперь.

Одно из подобных обращений особенно впечатляет, в чем легко может убедиться читатель. Излагая странную историю взаимоотношений Вячеслава Г. и Виктора С., завершившуюся конфликтом, арестом и помещением в следственный изолятор первого, Муханкин настолько увлекается психологическим анализом, что создает по существу не заявление, а эскиз небольшой и яркой новеллы, который, будучи разработан умелой писательской рукой, мог бы развернуться в многоплановое художественное повествование.

Потерпевшие: она — Марина С. (подавала заявление), он — Виктор С. Заявление подано приблизительно 1.01.96. Преступление совершено 1.01.96. Вячеслав Г., ст. 144-2, все вернул, кроме телевизора (оценен в 2 миллиона 200 тысяч); они его друзья с 1985 года, с ней — с 1992 года.

Виктор С. с 1992 года должен Вячеславу Г. 15 тысяч старыми деньгами. Отношения всегда были дружескими. В 1992 году в июне Вячеслав Г. сел в тюрьму. Отсидел до декабря 1993 года. По приезде в г. Ростов навестил семью С-ых. От Марины С., жены Виктора С., Вячеслав Г. узнал, что Виктор С. под следствием в СИЗО-59/1. Вячеслав Г. навещал Марину С. и помогал этой семье, чем мог. После выхода Виктора С. из-под стражи Вячеслав Г. и Виктор С. встретились у родителей Виктора С., но, так как Виктор С. вышел из-под стражи, разговора о долге не было.

С марта 1995 года Вячеслав Г. и Виктор С. периодически встречались в доме С-ых, так как Марина С. зачастую приглашала в гости Вячеслава Г. и его девушку в любое время дня и ночи как желанных гостей-друзей. Чем чаще Вячеслав Г. встречался с Виктором С., тем более вызывающе вёл себя Виктор С. по отношению к Вячеславу Г. Так долг Виктора С. растянулся в долгие месяцы ожидания для Вячеслава Г.

С 13.05.95 и до августа месяца 1995 года Виктор С. и Вячеслав Г. не виделись, так как Вячеслав Г. в это время болел. Ему неизвестными на остановке были нанесены черепно-мозговые травмы. Встретились они в конце августа 1995 года, тогда же и состоялся между ними разговор о долге, который не отдавал Виктор С. Вячеславу Г. Результата это никакого не дало. Отношения оставались между ними прежними, но встречаться они стали реже.

Осенью Вячеслав Г. снял квартиру недалеко от С-ых, так как в том районе жила невеста Вячеслава Г. Виктора С. Вячеслав Г. почти никогда не заставал дома, когда он приходил со своей невестой по приглашению Марины С. к С-ым. В последний визит Вячеслава Г. к С-ым Марины С. пригласила Вячеслава Г. и его невесту на встречу Нового 1996 года. У Вячеслава Г. было тяжелое материальное положение.

За два часа до Нового года Вячеслав Г. пришёл к Виктора С. родителям узнать, помирился ли Виктор С. со своей женой, так как от своей невесты Вячеслав Г. узнал, что где-то за неделю до Нового года С-вы поругались и Виктор С. ушёл к своим родителям. Придя к родителям Виктора С., Вячеслав Г. поздравил Виктора С. с Новым годом, а Виктор С. вышел в неврозе, наговорил Вячеславу Г. всяких гадостей и дал понять, чтоб Вячеслав Г. забыл дорогу к Виктору С.

После этого разговора Вячеслав Г. пошёл к жене Виктора С. домой отметить у неё Новый год, так как Марина С. пригласила Вячеслава Г. на встречу Нового года и заодно поговорить с ней о её муже, о том, что с ним случилось, тем более, что Марина С. знала про долг. В доме горел свет, но никого не было. Вячеслав Г. решил подождать в надежде, что Марина С. скоро подойдет. Примерно до 11:30 ночи Вячеслав Г. ждал на улице Марину С. и, когда совсем замерз, решил зайти во флигель, так как знал, где находятся ключи. Но ключей на месте не оказалось. Тогда Вячеслав Г. выставил разбитое стекло из окна и залез во флигель. Включил свет, разделся. Достал принесенную к празднику бутылку вина, шоколадные конфеты, разложил и сел за стол в ожидании, что с минуты на минуту придёт Марина С. Было уже около двенадцати. Но Марины не было.

Когда наступил Новый год, Вячеслав разлил по стаканам вино и стал в одиночестве праздновать. Так Вячеслав Г. просидел за столом часов до четырех утра. После выпитого вина в голову нахлынули разные мысли про дом, последний разговор с Виктором С., когда Виктор наговорил всяких гадостей. На душе стало муторно и больно за то, что все так получилось. Опьяненный, злой, во гневе, Вячеслав Г., не имея мысли об ограблении, в психическом порыве собрал вещи во флигеле более или менее ценные, вышел с ними, положил на снег, разбил окно в доме, в котором горел свет, залез в дом, забрал денег 150 тысяч и телевизор и так же, через окно, вылез на улицу, положил вещи в тележку, которая во дворе тут же стояла, специально везде наследил, особенно во дворе на снегу, чтобы Виктор С. точно знал, что это был Вячеслав Г. Он взял тележку с вещами Виктора и пошёл с ней в сторону своего дома, но, так как тележку на подъем не смог поднять, Вячеслав Г. понес вещи в руках, а телевизор остался в тележке за углом дома С-ых. Вещи Вячеслав отнес домой-и вернулся за телевизором. На подъеме он неоднократно падал вместе с телевизором, больно ушибся, в горячке бросил телевизор недалеко от тележки и ушёл по месту своего жительства. Хозяйке дома Вячеслав сказал, что вещи эти он перенес со старого места жительства.

До девятого января 1996 года Вячеслав Г. не приходил к С-ым, а хотел приехать к Виктору не один, чтобы выяснить до конца конкретно все, что касается долга. Того, что Марина С. подаст заявление в милицию, Вячеслав Г. не ожидал, и даже близко такой мысли у него не было. Девятого числа Вячеслав находился у своей сестры, собирался на поминки к родственникам. Когда он выходил из дому, его задержали работники милиции. В отделении милиции Вячеслав рассказал о том, что случилось в новогоднюю ночь и почему он это сделал. Ему предъявили статью 144-2. Это же самоуправство, статья 200. Если бы Вячеславу Г. нужно было обокрасть семью Виктора, он бы поступил совсем иначе. А своими действиями Вячеслав хотел просто насолить Виктору С. Обида за обиду. Тем более, что Виктор С. прекрасно знал, с кем он имел дело и что букву закона сюда мешать не надо. Вячеслав Г. мог бы давно из Виктора С. выбить этот долг, но терпел и ждал. Тем более, что они взрослые люди, да и 10 лет знакомства и дружбы кое о чем говорят.

Виновен в своих действиях по отношению к Вячеславу Г., чисто по-человечески говоря, и сам Виктор С. Терпению приходит когда-то конец. И вот результат: Вячеслав Г. находится в СИЗО-59/1, а Виктор С. живет припеваючи, но может выйти так, что до поры до времени — долг есть долг, и это не шутки; не отдаст — пострадает, и долг немалый.

В первую очередь нужно поговорить с Мариной, женой Виктора С., а потом и с Виктором. Вячеслав Г. сидит. Он, конечно, виноват, но и Виктор виновен…

Литературные и психологические игры, в которые оказался вовлечен Владимир, пополнились на последнем этапе следствия еще одним компонентом. Личность Владимира Муханкина привлекла к себе особое внимание известного психиатра, профессора Ростовского государственного медицинского университета и президента лечебно-реабилитационного центра «Феникс» Александра Олимпиевича Бухановского. Специалист с разносторонними научными интересами, профессор Бухановский, помимо всего прочего, увлекся изучением проблемы серийных убийств на сексуальной почве, и в связи с делом Чикатило его имя приобрело известность благодаря многочисленным публикациям в отечественной и, в особенности, в ростовской прессе. Увидев в Муханкине потенциально интересный объект для научного исследования, он вместе с двумя сотрудниками «Феникса» вызвался провести его психолого-сексологическую экспертизу.

По-видимому, ученые даже не догадывались, сколь специфично отреагировал Муханкин на их появление. Дело в том, что имя Бухановского в его восприятии подверглось мифологизации и в течение длительного времени ассоциировалось с воплощением некоего сатанинского, злого начала. Реальные качества профессора Бухановского как ученого, специалиста, психолога, врача имели к этому определённое отношение, но, конечно же, отнюдь не прямое. Создав по газетным публикациям образ демонического манипулятора человеческими душами, способного заставить любого индивида сознаться в самых потаенных своих пристрастиях и отказаться от любых присущих ему ненормативных желаний, Муханкин, как нетрудно понять из его записей, твердо решил занять жесткую оборону и сыграть с исследователями злую шутку. Умелый актер и игрок, он и в данном случае избрал совершенно определённую роль, призванную закамуфлировать многие глубинные пласты его внутреннего мира.

Но самое интересное даже не в этом. Общение с психологами побудило серийного убийцу написать еще один текст, занявший отдельную тетрадь, — развернутый трактат, направленный против профессора Бухановского. (Удобства ради далее мы будем именовать его «Анти-Бухановский».)

О профессоре Бухановском я узнал из нашумевшего дела Чикатило. В общем я о Бухановском знал, что есть такой «предсказатель» — чуть ли не чудо-человек, дающий и описывающий портреты маньяков, убийц и т. д., который по скромности своей создал лечебно-реабилитационный центр «Феникс» и по бедности даже не имеет в кабинете своем кожаного кресла… Бедный чудо-Бухановский достиг небольшой славы, высоты, и его распирает еще дальше, еще шире, и всем своим существом рвется он еще выше, и многие это видят невооруженным глазом. К большой славе и высотам Бухановский уже пошёл по трупам, по чужому горю и несчастьям, по страданиям и слезам. Только мудрые и зрячие смогут увидеть в этом человеке дух зла, которым одержим профессор Бухановский. От рождения Бухановский имеет демона-хранителя, который не покидает его ни на одно мгновение.

Итак, сила зла, достигнув славы и высот, начала через Бухановского действовать… Его цель — губить больные, страдающие души, желающие вырваться из когтей своего греха и болезней. Эти слабые души, с которыми Бухановский поработал и работает, кодируются тьмой и уйдут все в погибель. Обычная история: люди надеются, доверяют, но из-за своей недальновидности, даже слепоты, отдают свои души не Богу, а Дьяволу, а также единомышленникам силы зла. Несчастные не могут знать, к кому они обращаются за помощью и спасением от недугов, и это самое ужасное, если сами себя не к жизни, а к смерти ведут. Бухановский — гордый, надменный себялюб, самовластолюб, завистливый в душе человек, маньяк. Зло его изощренно замаскировано. Его цель — губить… Пусть не мудрый, но внимательный и чуткий человек прочтет его «труды». Он скажет, что это мог написать маньяк по жизни, мнительный, переживающий, с наслаждением описывающий то, что более всего не от фактов, случаев жизни взял, а от своей надуманности и фантазии нечистого духом и всем своим существом человека — служителя тьмы, слуги зла.

Бухановский давно уже знает, кто он есть и чему и кому служит, поэтому страшно боится тех, кто сможет его разоблачить, раскрыть его сущность. Всеми силами он старается и на людях, и дома быть в виде ангела света, что характерно для демона, беса и прочей нечисти.

Не каждый может узреть в Бухановском состояние мучительного томления, в котором он находится, затаенность и неспокойствие его души, его рвение к развлечению, пагубной деятельности. При этом он находится в постоянном страхе.

(«Анти-Бухановский»)

Парадоксальна сама ситуация: ученые-эксперты несколько недель изучают преступника и пишут развернутое заключение, характеризующее различные аспекты его психической и сексуальной конституции, а преступник, как выясняется, проводит тем временем свое автономное исследование, результатом которого становится детализированный трактат. Во избежание недоразумений уточним, что текст Муханкина, переходящий местами в откровенное поношение, важен, конечно же, не теми хлесткими характеристиками, которые получает в них реальный весьма уважаемый многими профессор Бухановский, а теми свойствами, которыми наделяется мифологизированный злодей «бес Бухановский», «служитель тьмы». Осмелимся предположить, что этот трактат может восприниматься профессиональными психологами и психиатрами как бесценное сокровище, и его анализ, вероятно, позволит еще не одному будущему кандидату или доктору наук подтвердить важные наблюдения, касающиеся психологии серийных убийц.

Но читателю, возможно, пока интереснее всего те мотивы, которые способствовали столь бурному сопротивлению Муханкина исследовательскому интересу со стороны президента центра «Феникс». Нам представляется, что таких причин по меньшей мере две. Прежде всего, то, что мифологизированный демонический психиатр обладает в восприятии Муханкина безошибочной способностью устанавливать сексуальную мотивацию поведения серийного убийцы. Но преступник не хочет сознаваться в тех сексуальных мотивах, которые лежат в основе его жестоких действий. Не зря ведь, как уже отмечалось, он всякий раз акцентирует якобы случайный характер каждого из кровавых эпизодов серии. Возможно, главное, что он скрывает даже от самого себя, — это истинный характер своего отношения к матери, и он интуитивно ощущает потребность в сохранении этой тайны.

Однако есть и вторая причина, и она высветится в финальной части трактата. Мифологизированный «чудо бес», как мерещится Муханкину, обладает столь мощной силой индивидуального воздействия, «кодирования», что способен будто бы подавлять патологические наклонности, присущие индивидуальному сознанию сексуального маньяка. Но в том-то и дело, что, несмотря на многочисленные декларации о раскаянии, серийный убийца не хочет расставаться со своими пристрастиями, за которые цепляется изо всех сил, пусть даже удовлетворять их возможно только в сокровенных фантазиях. Остается только перейти в нападение, и в «психобою» объявить самого ученого-исследователя извращенцем и маньяком.

Многообещающий центр «Феникс» и чудо-Бухановский меня заинтересовали еще в 1994 году, когда я находился в колонии строгого режима. Желание у меня было познакомиться с Бухановским, на что были причины… После освобождения, за 8 месяцев кошмарно прожитой мною жизни на воле ввиду различных обстоятельств я не успел выбрать время и съездить в Ростов к «знаменитому» Бухановскому. И вот уже в СИЗО-59/1 судьба свела нас, мы познакомились, и с первых же встреч без видеокамеры я убедился в том, что это не тот человек, за которого себя выдает. Хотя да, он умный, талантливый, хитрый, извилистый, может в психобою быть слишком сдержанным, кротким, с прибеднением, беспредельно скромным и т. д.

Я смотрел ему прямо в глаза и видел, сколько в них лжи и тончайшей изворотливости, всей его нечисти духовной с дрянной физиологией… Гад. Ради эксперимента над выявлением его дьявольского нутра можно было бы Бухановского посадить в СИЗО в общую камеру, вонючую и переполненную людьми с поломанными судьбами. Вот, где бы проявился он сразу во всей своей красе бесовской. Правильно кто-то сказал, что надо не в лицо, а в душу человека смотреть, ибо она бывает уродливой.

Я из своих 36 лет 17 потерял в неволе. С одной стороны, деградировал, с другой — это психика арестантская и психология. В какой-то мере я и психолог поневоле, имею массу недостатков, многому не учен, как вольные нормальные люди. И как бы там ни было, я во всех своих бедах и неприятностях виню только самого себя. Но не снимаю вину за свою поломанную судьбу, жизнь с людей некоторых и многих, на что имею полное право. Я сам себе психолог, сам себе экспертиза. И никаких пятиминуток-экспертиз, и тем более Бухановского со своим «Фениксом», не признаю. Их книжные выдумки, которые лично ко мне не подходят ни по каким параметрам, я категорически отвергаю. Есть независимая экспертиза или институт им. Сербского (стационар), с кем еще можно будет о чем-то говорить и откровенничать, где хотя бы 50 %-е смогут дать данные о личности и вменяемости или невменяемости при различных обстоятельствах, ситуациях в жизни и на моменты преступлений. В мире нет ни одного человека с одинаковой психикой, развитием и мышлением. Ученые всего мира мечтают познать мозг человека, и все тщетно. Тот же Бухановский в своих книгах описывает давно забытое старое: умнее больше ничего лично своего он никогда не напишет — ума не хватит.

(«Анти-Бухановский»)

Мы уже наблюдали, как часто Муханкин берется рассуждать о том негативном воздействии, которое оказало на его личность патологически устроенное советское общество. И это действительно так. Но когда мы анализируем тексты и высказывания Муханкина, то обнаруживаем, что самые худшие свойства образа мысли (ментальности) советского времени раскрываются в них тогда, когда наш повествователь, начав морализировать, разворачивает аргументацию, характерную для идеологического климата предшествующей эпохи. И выясняется, что рассуждения серийного убийцы по сути своей мало отличаются от тех, что характерны для иных политических наследников былого режима. В частности, это происходит тогда, когда Муханкин бросает своему врагу-«бесу» обвинения в сотрудничестве с западными спецслужбами.

Тем же американцам Бухановский нужен не как ученый какой-то, а как экспериментатор над живыми людьми. Нашим спецслужбам российским с их центрами, видно, некогда более внимательно рассмотреть и взвесить все за и против и что из чего может следовать из того, что так резко и оперативно продумывающие на много лет вперед американцы подтянули к себе Бухановского, быстренько перевелись на их язык его «труды», хотя все, о чем Бухановский в них пишет, давно известно и ценности никакой в том нет. Зато им выгодно дать Бухановскому свои установки для реализации зла через него в России, пока никто ничего не понял и не спохватился… В статье «Убийств случайных не бывает» за май или июнь месяц 1995 года Бухановский вначале говорит, что предела нет человеческой подлости и жестокости. Он сам есть то страшное, о чем говорит про других… Проработанные анонимные клиенты «Феникса» уже маловероятно, что попадут за решетку и будут изолированы и к ним примут меры по закону. Кодировка идёт такая, что из 100 % всего 1 % тех же убийц или маньяков сможет попасться на новых преступлениях, но только в том случае будет сделана ошибка преступником, хотя бы убийцей, если недостаточно он был проработан, но это почти исключается. Эти же жертвы кодированные не остановятся в своих грязных ужасах, а будут (и есть) изощреннее, аккуратнее (ни следов, ни свидетелей и никаких улик при полном алиби). Жизнь их, правда, будет лучше, уверенней, смелее, в достатке, без угрызений совести, без святости и покаяния. Они уже подобны своему врачу-бесу, принявшему вид ангела света. Прямо одна невинность! Плоды от деревьев далеко не упадут, каждый психологический срыв аукнется в потомстве — эта зараза идёт только по нарастающей. О какой психиатрии можно говорить, если человеческий мозг и психика ни одним ученым мира, никакой наукой не познаны. Масса книг по психиатрии, масса дискуссий и всего было и будет, а как был человек непредсказуем, так и останется. Самое эффективное средство — это вера и покаяние. Зло в зло, а добро в добро. Добро лечит и стирает зло. Насилие порождает еще большее насилие. Демон, бес Бухановский — авторитет и слава для бесов и слепых.

Спектакль закончен, мы свои роли сыграли, на его заключение наплевать.

(«Анти-Бухановский»)

Обратим особое внимание на последнюю фразу: свои контакты с психологами Муханкин недвусмысленно именует спектаклем и убежден, что «чудо-беса» ему удалось надуть по-крупному. Имеется, кстати, и развернутый стихотворный полемический отклик, тематически связанный с приведенным трактатом. Стихотворение это злое, путаное, скверно написанное, и мы приведем из него лишь небольшой фрагмент, иллюстрирующий доминирующую в нем тенденцию.

Б. А. О. как ко мне приходит,

Сразу все во мне находит:

Чина типу, Цюмана —

Умно все придумано.

А вы гляньте на него —

Даже вид его того,

Ни к селу, ни к городу,

Не в мозги, а в бороду…

Кстати, я хочу сказать,

Хочет он меня призвать,

Чтобы я все осознал

И ему все рассказал.

Думаю: «Ага, сейчас,

Знаю, Александр, Вас».

Я немного погляжу

И Вам жопу покажу…

Справедливости ради, надо отметить, что к коллеге президента «Феникса», проведшей в общении с ним много часов и проверившей на нем немало специальных методик и тестов, Муханкин относился, скорее, с симпатией. Объяснялось это, по-видимому, тем, что этой интеллигентной дамы и кандидата психологических наук он не боялся, возможно, даже не принимал её всерьез. Во всяком случае, перед ней он представал чаще всего в обличьи галантного кавалера. С ней он вёл себя фамильярно, шутил, заигрывал, а как-то даже сделал шариковой ручкой набросок, где попытался изобразить её такой, какой она выглядела в юные годы. Муханкин адресовал ей и большое любовное стихотворение:

Оленька, красавица.

Озорные глазки,

Ты мне очень нравишься,

Дай чуть-чуть мне ласки.

Ласковое солнышко,

Будь при мне веселой,

Чистая, как стеклышко,

Дай стать песней новой.

Для меня ты краше всех

Во всем белом свете.

Звонкий, радостный твой смех

Дай услышать мне ты.

Жизнь моя, весна моя,

Веточка сирени,

Пред тобою, милая,

Встану на колени.

Дай увидеть неба синь,

Дай любви немножко,

Дай безоблачную даль,

Дай мне все, что можно.

Только ты все сможешь дать,

Знаешь, как мне тяжко.

А то сможет все забрать

Бухановский Сашка.

Часто на приходы исследовательницы Муханкин реагировал одним-двумя четверостишиями. Например:

Я насквозь вижу твою душу,

Читаю мысли по глазам.

Ты вся кричишь: «Я ненавижу!» —

А я люблю тебя, мадам.

Мадам, какая б ни была ты,

Я все равно тебя люблю

Любовью чистою, христовой.

Убей меня, а я люблю.

Поэту Муханкину хочется не только признаваться в любви к исследовательнице, но и добиться от неё признания его художественной одаренности.

Я не поэт, и я не популярен,

Как многие ростовские поэты.

Но не подумай, что я совсем бездарен.

А ты что скажешь мне на это?

Иногда реакция на приход «Оленьки» не выходит за рамки конкретного комментария.

Ты зря пришла с какой-то Катей,

То вдруг студентов привела,

Ты зря торопишься и, кстати,

Ты мне курить не принесла.

Но чаще все же акцентирована эмоциональная окраска.

Мне с тобой так хорошо

В этом кабинете.

Твое тихое «нельзя»

Слушал бы до смерти.

О точном же смысле другого фрагмента мы предлагаем поразмышлять самим читателям.

Слово дал, что поцелую,

Да и взял поцеловал,

А теперь сижу, тоскую:

Лучше б слова не давал.

Хотя, конечно же, следует учитывать, что сообщения Муханкина (в том числе и поэтические) могут быть очень ненадежными и желаемое в них может выдаваться за действительное.

Глава 13

Феномен серийного убийцы

Познакомившись с историей Владимира Муханкина, читатель, несомненно, испытал весьма противоречивые чувства. Сегодня, конечно же, каждый знает, что серийные убийцы — Муханкин, Чикатило, Сливко, Михасевич, Цюман, Бурцев в России или, например, Кемпер, Банди, Рейси в США — постоянно выходят на свою своеобразную «охоту» и что, не успевают органы правосудия поймать очередного маньяка, как где-то поблизости непременно отыщется новый.

Никто в наши дни не считает серийных убийц редкостными и экзотическими существами, ибо их присутствие на периферии современной жизни — это, увы, одна из наиболее непривлекательных и трагических её составляющих. О серийных убийцах постоянно информирует читателей пресса, о них снимают телевизионные сериалы, ученые — психологи, психиатры и криминалисты пишут об их зверствах научные труды, а порой проводятся и представительные научные конференции, на которых своими соображениями о борьбе с этой особо актуальной формой зла обмениваются авторитетные специалисты из разных стран.

В этой книге мы не ставили, конечно же, задачи предложить какую-либо оригинальную и всеобъемлющую теорию, объясняющую суть серийного убийства как особого вида криминального поведения или психопатологической аномалии. Нам хотелось бы, чтобы, познакомившись с кровавой драмой, главным исполнителем и автором которой стал Владимир Муханкин, читатель, преодолев облегченные, бытующие среди непосвященной публики поверхностные представления, увидел в тех или иных конкретных поступках, действиях и почерке описанного и проанализированного здесь серийного убийцы некоторые общие свойства данного феномена, чтобы он четче осознавал скрытую мотивацию, обусловливающую его кровавые психопатологические пристрастия.

Мы полагаем, что каждый человек должен не только уметь с определённых нравственных позиций оценивать зло, но и понимать в какой-то мере его природу. Не все, наверное, согласятся с нами. Некоторые люди склонны шарахаться от всего ужасного, с чем сводит нас жизнь. Они даже скорбят иной раз по тем временам, когда цензурные запреты ограничивали публикации материалов на страшные темы. Им кажется, что, говоря о зле, рассказывая о нем, давая иной раз крупным планом ту или иную информацию, мы подыгрываем злу и творим отнюдь не благое дело.

Не стройте иллюзий! Даже если все мы уподобимся страусам и при каждом признаке надвигающейся беды станем прятать головы в песок, мир не станет лучше и опасности не отступят. Никогда еще правдивая информация не способствовала распространению зла. Только поняв суть проблемы серийных убийств, мы можем рассчитывать хоть в какой-то мере снизить опасность, которой подвергаемся мы сами и наши близкие.

В статье «Орудие преступления — половой член», опубликованной в одном из наиболее читаемых российских периодических изданий (АиФ. 1996. №№ 49–50), видный отечественный криминалист, доктор юридических наук Ю.М. Антонян четко определил специфику этого типа преступника, который он именует «охотником». Ученый предлагает такую его характеристику:

Такие [ «охотники»] обычно действуют в темное время суток, нападают на жертву неожиданно, оглушают, сбивают с ног, иногда наносят столь сильные удары, что жертва теряет сознание, в более редких случаях убивают. Такого рода преступления обычно продолжаются длительное время Их называют серийными, или эпизодическими, изнасилованиями. Они часто сопровождаются убийствами жертв, иногда с последующим расчленением и надругательством над телом — вспомним хотя бы Чикатило, Кузнецова, Кулакова. Чаще всего такое убийство совершается для того, чтобы в этот момент получить наибольшее сексуальное удовлетворение, в том числе и при виде агонии жертвы. Бывает, что насильник, расчленив жертву, тем самым получает удовлетворение от мести, которую он хотел осуществить в отношении всех женщин. Я встречал случаи, когда в нападениях реализовывалось бессознательное желание психологически компенсировать тот вред, который преступнику был причинен его матерью. Известны даже случаи людоедства на сексуальной почве. А вот грабят изнасилованных редко, хотя возможности для ограбления широкие.

Мы замечаем, что с небольшими поправками это определение достаточно хорошо подходит к случаю Владимира Муханкина. Правда, он имел привычку грабить своих жертв, но на то были свои причины. Воруя у жертв, Муханкин стремился убедить и окружающий мир, и себя самого в пристрастии скорее к естественным, чем противоестественным целям. А кроме того, многие украденные безделушки выполняли функции фетишей, обращаясь к которым убийца воскрешал в памяти былые удовольствия. Он никогда не совершал обычных для насильников сексуальных действий с жертвами, но находил свои способы стимулировать и испытывать сексуальное удовлетворение. Зато он, безусловно, стремился отомстить всем женщинам, и, как нам представляется, таким образом косвенно рассчитаться с собственной матерью.

Этот последний момент, важнейший для интерпретации поведения серийного убийцы, нуждается, по-видимому, в некотором прояснении. Можно спрогнозировать, что кое-кто с недоверием отнесется к предложенному нами анализу и скажет: «А почему, собственно, нельзя истолковать все по-простому, без выкрутасов, так, как это бывает в жизни?» Другие же, читавшие что-то о психоанализе или, по крайней мере, слышавшие какие-то вульгаризированные отзвуки идей Фрейда и его последователей, скептически скривят губы и, изобразив на лице выражение утомленного и пресыщенного всезнания, заявят: «Как это все безнадежно устарело!» Но всякий, кому всерьез приходилось знакомится с делами серийных убийц, знает, что «по-простому» в данном случае не получится и что профессор Антонян вполне точно обозначил контуры проблемы.

В свое время немало шума наделал кинофильм «Психоз» (1960) непревзойденного мастера психологических триллеров, американского кинорежиссера Альфреда Хичкока, в основу которого была положена психоаналитическая концепция серийных убийств на сексуальной почве. Маньяк, изображенный в этом фильме, живя в принадлежащем ему отдаленном мотеле, регулярно убивал ножом молодых женщин, которых судьба на их несчастье приводила туда. Специфика ситуации состояла в том, что у маньяка наблюдался синдром раздвоения личности и убийству предшествовал его диалог с воображаемой матерью, перед которой он стремился оправдать предстоящую очередную жертву, в то время как мать (то есть он сам, но уже в другом обличьи) категорически требовала её крови. К концу фильма выясняется предыстория этих событий и становится известно, что деспотическая мать с детства издевалась над своим слабым и униженным сыном, а когда он повзрослел, из ревности разрушала все его любовные увлечения, не желая делить ни с кем право распоряжаться им. Именно это послужило толчком к убийству матери, но власть её над психикой сына сохранилась и обусловила весь патологический рисунок его существования. Мертвая мать еще сильнее контролировала его, чем живая, и в угоду ей (и её чучелу, сохраняемому в чулане) он, лишенный способности к нормальным сексуальным отношениям, готов был снова и снова проливать кровь. Отомстив матери за вынесенные страдания, маньяк перенес свою месть на всех остальных женщин, косвенно виновных, в соответствии с его патологической логикой, в её убийстве.

Разрушительная роль матери (которая казалась многим преувеличенной Хичкоком, режиссером, склонным к детальному анализу скрытой мотивации психопатологического поведения) подтверждается, однако, конкретным случаем Эда Кемпера, арестованного в американском штате Калифорния 24 апреля 1973 года, о котором много писала в свое время американская пресса. Детство его прошло в неблагополучной семье. Его мать и отец развелись, когда Кемперу было 10 лет. Мать постоянно выпивала и обладала властным характером. Она изо дня в день издевалась над своим сыном и упрекала его в том, что именно он является причиной всех её неприятностей. Кроме того, она отдавала явное предпочтение двум его сестрам. Потрясением, вызвавшим сильнейшую психическую травму, стал эпизод, практически совпавший по времени с разводом: мать и сестры переселили мальчика в грязный, заброшенный подвал, потому что сестры боялись ночевать по соседству с ним на втором этаже дома, считая, что он их изнасилует.

Этот эпизод не только потряс Кемпера, но и привлек его внимание к сексуальным проблемам, и начиная с этого времени у него активизировались фантазии эротического свойства, персонажами которых были его мать и сестры. Фантазии обычно завершались убийством мучительниц.

В течение последующих 4 лет, когда Кемперу было от 10 до 14 лет, мать дважды выходила замуж и оба раза неудачно. Когда в браке намечался кризис, она отправляла ребенка к дедушке и бабушке на ферму, чтобы он не путался у неё под ногами, что вызывало у него возмущение и отвращение. У одного из своих отчимов Кемпер научился обращению с огнестрельным оружием.

В 1965 году мать Эда надумала выйти замуж в четвертый раз, и он был снова сослан на ферму. Мальчик находился в подавленном состоянии, ему казалось, что и бабушка, и одноклассники издеваются над ним. В один прекрасный день бабушка велела Эду оставаться дома и помогать ей по хозяйству, но ему хотелось пойти гулять с дедом, к которому он относился несколько лучше; он подкрался к бабушке сзади и ранил её выстрелом из ружья, а затем добил ножом. Тут Эду пришло в голову, что дед не должен увидеть такое неприятное зрелище, поэтому, когда тот вернулся домой, он его тоже застрелил. После этого Эд Кемпер позвонил матери по телефону и сказал, что ей придётся прервать свой медовый месяц, потому что он только что убил её родителей. По существу, именно желание отомстить матери лежало в основе совершенных им убийств.

Последующие четыре года Кемпер провёл в психиатрической клинике. Не менее десятка раз он проходил тестирование и всякий раз успешно. В 1969 году врачи сочли его излечившимся и не представляющим опасности для общества, и, несмотря на протест прокурора штата, его перевели в одно из детских исправительных заведений, а через год он был отпущен на свободу с условием, что будет находиться под опекой матери. Таким образом, была создана парадоксальная ситуация, при которой именно то лицо, которое вызывало ненависть и отвращение Кемпера — его мать, — было признано властями, дезинформированными явно неверными заключениями психиатров, ответственным за его поведение.

Кемпер жил с матерью и работал на консервном заводе, а та тем временем бомбардировала правоохранительные органы штата заявлениями, добиваясь снятия с него судимости за совершенное в несовершеннолетнем возрасте преступление. При этом она продолжала издеваться над сыном и разговаривала с ним в самой язвительной форме. Она могла, например, как ни в чем небывало сказать ему: «Из-за тебя, мой милый сыночек-убивец, вот уже пять лет ни один мужик не хочет со мной трахаться, потому что все они тебя боятся».

Учтем, что Эд Кемпер был огромным детиной ростом около двух метров пяти сантиметров и весом около ста сорока пяти килограммов, но при этом оставался девственником. В том возрасте, когда у юношей Пробуждается сексуальность и они приобретают первый сексуальный опыт, он находился в психиатрической лечебнице, и тогда у него усугубилась фиксация на патологических фантазиях. Он часами представлял себе, как будет совершать убийства, и до мельчайших деталей продумывал, каким образом можно лучше всего избавиться от трупов жертв.

Тем временем мать Кемпера стала администратором в университетском городке университета штата Калифорния в городе Санта-Крус. И студенты, и преподаватели воспринимали ее, как милую и любезную даму, но дома она превращалась в фурию и отыгрывалась на сыне за всю свою сексуальную неудовлетворенность. После очередного скандала, разразившегося весной 1972 года, Кемпер в злобе выбежал из дома, хлопнув дверью, и твердо решил про себя, что первая же привлекательная девчонка, оказавшаяся у него на пути, должна умереть. Можно не сомневаться, что всю свою ненависть к матери он выместил на ней. Впрочем, о первой жертве Кемпера мало что известно.

В начале мая он убил двух студенток, просигналивших ему на автотрассе. Когда девушки сели в его машину, он направил на них пистолет и сказал, что собирается их изнасиловать, после чего свернул на глухую дорогу в сторону от трассы. Пассажирки не оказали сопротивления, так как им, очевидно, казалось, что их жизни не угрожает опасность. Кемпер приказал одной из них залезть в багажник, запер её там, после чего на другую студентку надел наручники, нанес ей удары ножом и задушил. Он не стал пускать в ход пистолет, так как учитывал, что полиция может по результатам экспертизы определить владельца оружия. Потом он открыл багажник и заколол вторую студентку.

Их тела он привез в квартиру, которую снял незадолго до этого. Там он частично расчленил трупы, отрезав у них руки и головы. Позже, ночью, он снял с трупов одежду и совершил с ними половые акты. На следующий день, в соответствии с планами, продуманными в психиатрической лечебнице, он закопал руки в одном месте, головы — в другом, а все остальное — в третьем. Он исходил из того, что если тела без рук и ног будут найдены, то их не смогут опознать. Летом голова одной из убитых девушек была обнаружена, но полиция, естественно, не смогла установить, где и при каких обстоятельствах она была убита.

Небезынтересно отметить тот факт, что Кемпер всегда проявлял предельную осмотрительность при выборе жертвы. Так, выехав на «охоту» в начале сентября, он вызвался подвезти молодую привлекательную женщину с двенадцатилетним сыном, но, заметив, что её друг, не поехавший с ними, записал номер машины, довез её до места назначения. Хотя жажда убийства была почти непереносимой, он сумел сдержаться.

Но в тот же день он подыскал другую жертву, пятнадцатилетнюю девушку азиатского происхождения, которую завез за город, где начал её душить, затем в бессознательном состоянии изнасиловал, а после этого уже окончательно задушил её собственным шарфом и совершил половой акт с трупом.

Положив труп в багажник своего автомобиля, Кемпер поехал навестить мать. Ему доставило особое удовольствие то обстоятельство, что, пока он болтал с матерью о том-сем, всего в нескольких метрах от них находился труп убитой им девушки.

Исследования показали, что Кемпер действовал в соответствии с давно сформировавшейся у него фантазией и всякий раз старался усовершенствовать ее. Однако, как признался он сотруднику ФБР, расследовавшему его дело, реальность никогда не дотягивала до уровня фантазии и выглядела бледным её отражением.

Парадоксален тот факт, что основной темой разговора с матерью было психиатрическое обследование, которое Кемперу предстояло пройти на следующий день и от результата которого зависело снятие с него судимости. Мать не уставала повторять ему, что он вот-вот освободится от тяжкого наследия прошлого.

После этого разговора Кемпер уехал к себе. Он уложил труп убитой девушки в свою постель и вновь совокупился с ним. Утром он старательно и без спешки расчленил труп. Затем преступник выехал за город и закопал останки в различных местах. Голову же он оставил в багажнике, после чего отправился на прием к психиатру. Убийца испытывал особое наслаждение от того, что голова оставалась там в течение всей беседы с врачом.

Оба психиатра, обследовавшие Кемпера в сентябре 1972 года, пришли к выводу, что психическое состояние пациента стабилизировалось, и высказались за снятие с него судимости.

После этого в течение нескольких месяцев Кемпер подавлял в себе желание убивать, но накануне нового 1973 года оно вновь стало невыносимым. И все повторилось снова. Опять он выехал на промысел, опять подсадил потенциальную жертву — молоденькую девчонку с крупными формами, застрелил ее, после чего подкатил к дому матери, но той не оказалось на месте. Тогда Кемпер вытащил тело из машины и отнес в кладовую, примыкавшую к его спальне. Утром, когда мать уехала на работу, он расчленил тело. На этот раз у него был дополнительный мотив для отсечения головы, так как следовало извлечь из неё пулю. Большую часть останков он сбросил со скалы в море, а голову жертвы похоронил под окном материнской спальни.

В феврале 1973 года, после особенно сильной ссоры с матерью, он вызвался подвезти двух студенток, которые подсели в его машину на территории университетского городка, и застрелил обеих. Их тела он завернул в пледы, которые на всякий случай прихватил с собой. Девушки, однако, умерли не сразу и тихо стонали, но охранники на выезде из университета ничего не заметили.

Трупы своих жертв Кемпер нагло расчленил в непосредственной близости от матери. Он подогнал автомобиль к её дому, открыл багажник, где лежали тела, и отрезал головы жертв. Он занес головы в свою спальню, где мастурбировал на них. Утром он снова положил их в багажник, где останки жертв пролежали весь следующий день. Вечером он съездил на ужин к друзьям на том же автомобиле, а поздно ночью выбросил останки в разных местах за городом.

Как-то в конце апреля Кемпер вновь поехал к матери, которая, как обычно, поговорила с ним в насмешливой и пренебрежительной манере. В пять утра он взял молоток и, реализуя давнишние фантазии, подкрался к ней и нанес сильный удар по виску, после чего отрезал ей голову. Допрашивая Кемпера, следователь поинтересовался, совершал ли тот сексуальные действия с трупом матери, но убийца ответил уклончиво.

Весь день Кемпер вёл себя как ни в чем не бывало, расхаживал по городу, общался с людьми. Позже он, однако, подумал, что, поскольку это была суббота, кто-то из подруг матери может заглянуть к ней. Тогда он проявил инициативу и сам позвонил одной из них, пригласил её прийти, а затем убил.

Оставив в доме два трупа, он сбежал, но во вторник вечером сам сдался полиции. Можно предположить, что это произошло потому, что его мечта реализовалась и самый ненавистный ему человек — мать — уже не существовал. Стимул для дальнейшего сексуального насилия отсутствовал.

Читатель обратил внимание на то, что, анализируя историю становления серийного убийцы Владимира Муханкина, мы подчеркивали некрофильский характер его пристрастий. Этот вопрос также нуждается в некотором прояснении и комментировании. В уже упомянутой публикации «Орудие преступления — половой член», отвечая на вопрос журналиста: «Откуда в человеке зарождается стремление испытывать сексуальное удовольствие от агонии жертвы?» — профессор Ю.М. Антонян высказывает такое мнение:

Тут нужно разобраться в каждом особом случае. Есть люди, которые, являясь банкротами в сексуальной сфере, вообще получают удовольствие от уничтожения жизни, а момент агонии как раз является моментом угасания жизни. Может быть, в этом реализуются некрофильские тенденции, которые приносят преступнику удовлетворение. Некрофилия, как личностная черта, ничего плохого в себе не содержит и не представляет социальной опасности. Но проявление этого влечения к смерти в конечном счете зависит от прожитой жизни. Может быть, некрофильскими чертами обладают некоторые патологоанатомы, работники моргов, но они служат обществу. Что касается преступников-некрофилов, то это очень опасные люди. Их неодолимо тянет к убийству. Мне кажется, что люди типа Чикатило, Головкина (Фишера) — это чистые некрофилы, потому что они только в смерти видят решение своих проблем. Я думаю, что многие террористы являются некрофилами. Некрофилами могут быть люди, которые по своей инициативе стремятся участвовать в военных действиях, наемники, снайперы. Полагаю, что некрофилами являлись вожди тоталитарных режимов, в том числе Сталин и Гитлер.

(АиФ. 1996. № 50)

Ю.М. Антонян выступает в этой публикации явным сторонником идей видного философа и психоаналитика Эриха Фромма, изложенных им в знаменитой и ныне хрестоматийной книге «Анатомия человеческой деструктивности» (1973). Мы также разделяем основные принципы теории Э. Фромма, суть которой сводится к следующему.

Понятие «некрофилия», означающее «любовь к мертвому», как подчеркивает ученый, обычно распространяется на два типа явлений. Во-первых, это сексуальная некрофилия (то есть страсть к совокуплению или иному сексуальному контакту с трупом), во-вторых, несексуальная некрофилия, среди проявлений которой — желание находиться вблизи трупа, разглядывать его, прикасаться к нему и, наконец, специфическая страсть к расчленению мертвого тела.

Опираясь на труды ведущих криминологов, Э. Фромм отмечает пять наиболее ярких и легко различимых форм проявления некрофилии:

Различного рода сексуальные действия в отношении женского трупа (половые сношения, манипуляция половыми органами).

Половое возбуждение при виде тела мертвой женщины.

Острое влечение к предметам погребения (трупам, гробам, цветам и т. п.), то есть некрофильский фетишизм.

Акты расчленения трупов.

Желание потрогать что-то разложившееся, зловонное.

Принципиально новая идея Э. Фромма состоит в том, что помимо этих видимых некрофильских проявлений существует «глубинная подструктура личности», то есть «той страсти, которая коренится в самом характере» и определяет его специфику. Ученый полагает, что все люди делятся на преимущественно биофилов (тех, которым свойственна тяга к жизни и всему живому) и некрофилов (тех, у кого преобладает пристрастие к смерти, мертвечине).

Некрофилию в характерологическом смысле Э. Фромм определяет как «страстное влечение ко всему мертвому, больному, гнилостному, разлагающемуся; одновременно это страстное желание превратить все живое в неживое, страсть к разрушению ради разрушения, а также исключительный интерес ко всему чисто механическому (небиологическому). Плюс к этому это страсть к насильственному разрыву основных биологических связей».

Комментируя конкретные виды некрофилии, исследователь отмечает, что её сексуальные формы не обязательно самоочевидны, как, скажем, непосредственные сексуальные действия с трупом, но часто могут быть и сглаженными, более или менее замаскированными. Так, относительно мягкие её проявления выражаются в сексуальном волнении, испытываемом человеком при виде трупа, иногда подталкивающем его к онанизму.

Вторая же, несексуальная форма некрофилии, по мнению Э. Фромма, не связана с сексом и находит выражение в чисто разрушительных порывах. Эта тяга к разрушению, считает он, может давать о себе знать уже в детстве, но довольно часто возникает только в глубокой старости. В книге «Анатомия человеческой деструктивности», в частности, утверждается:

Эта страсть наиболее ярко проявляется в стремлении к расчленению тел. Типичный случай такого рода описывается у Сперри. Речь идёт о человеке, который ночью отправлялся на кладбище, имея при себе все необходимые «инструменты», выкапывал гроб, вскрывал его и утаскивал труп в надежное скрытое место. Там он отрезал ему голову и ноги и вспарывал живот. Объектом расчленения не обязательно должен быть человек, это может быть и животное. Фон Гентиг сообщает о человеке, который заколол тридцать шесть коров и лошадей и разрезал их на куски. Но нам нет необходимости обращаться к литературе. Вполне достаточно газетных сообщений об убийствах, в которых жертвы оказываются зверски искалеченными или разрезанными на части. Такого рода случаи в криминальной хронике обычно квалифицируются как убийство, но субъектами таких деяний являются некрофилы; они отличаются от прочих убийц, убивающих из ревности, мести или наживы. У убийцы-некрофила истинным мотивом является не смерть жертвы (хотя это, конечно, необходимая предпосылка), а самый акт расчленения тела. Я сам в своей клинической практике собрал достаточно много данных, подтверждающих, что тяга к расчленению — это весьма характерная черта некрофильской личности. Я встречал, например, немало людей, у которых эта тяга проявляется в очень мягкой форме: они любили рисовать на бумаге фигурку обнаженной женщины, а потом отрывать у рисунка руки, ноги, голову и т. д. и играть с этими отдельными частями рисунка. Такая безобидная «игра» на самом деле выполняла очень серьезную функцию, утоляя страсть к расчленению.

(Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М.: Республика, 1994. С. 283)

Э. Фромм приводит и ряд конкретных примеров, демонстрирующих различные варианты и аспекты некрофилии. Так, некоторым индивидам могут сниться сны, в которых они видят определённые части расчлененного тела, лежащие, летающие или проплывающие мимо в потоках грязной воды, смешанной с кровью или нечистотами. Фигурирует случай девушки, на которую, если она оказывалась вблизи мертвеца, нападал своеобразный столбняк, и она безостановочно смотрела на него и не могла оторваться. Упоминается женщина, которая сама о себе говорила: «Я часто думаю о кладбище и о том, как происходит гниение тел в гробах». Подчеркивается этот особый интерес к гниению, который иной раз принимает вызывающе откровенные формы. Так, характеризуется случай тридцатидвухлетнего и почти совершенно слепого мужчины, который боялся громких звуков, но которому нравилось, когда ему доводилось слышать крик женщины, корчащейся от боли. Кроме того, он получал удовольствие от запаха гниющего мяса и мечтал о трупе грузной женщины, в котором можно покопаться. Помимо всего прочего, он спрашивал свою бабушку, не хочет ли она завещать ему свое тело после смерти, так как ему хотелось погрузиться в её разлагающиеся останки.

Воскресив в памяти уже известные нам обстоятельства жизни и дела Муханкина, вспомним его рассказ о том, какие противоречивые чувства владели им в тот момент, когда он еще ребенком раскапывал останки расчлененной им кошечки и вдыхал зловонные, но будоражившие его трупные ароматы. Не забудем и о других очень давних фактах расчленения им живых существ, свидетельствующих о том, что в еще очень юном возрасте сложились его основные свойства как некрофильской личности.

Мы также сознательно акцентировали очень давно определившийся и явно патологический интерес Муханкина к кладбищам. Насколько красноречива известная нам деталь: еще мальчишкой, чувствуя обиду на мать, он убегал на кладбище, где вырыл землянку, в которой проводил немало времени. О чем думал тогда он? О чем фантазировал и мечтал? Наш читатель уже способен примерно догадаться об этом.

Иной раз складывается впечатление, что кладбище — это некая точка на оси координат, вокруг которой вращается весь мир Владимира Муханкина. Что бы ни происходило с ним и какие бы повороты ни готовила ему судьба, он всякий раз оказывается с неумолимой закономерностью на кладбище, подобно тому, как персонаж готического романа Яна Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе» неизменно просыпается после очередного кошмара под виселицей.

Муханкин отмечает:

Очнулся на кладбище, пошёл куда-то и попал в болото, потом попал в какой-то лес — это, кажется, на бугре за Каменоломнями. Кого-то ударил швайкой, опять прут галюники: может быть, опять убил кого-то. Опять не разберу, кто это был — он или она. Думаю, труп какой-то: хотел голову оторвать, но, кажется, он меня толкнул, и я упал, испугался и куда-то бежал. Проснулся около Грушевки.

(Протокол допроса от 20 июня 1995 г.)

Чуть что, он отправляется в Шахты на могилу некоей Нади 3., адвентистки, будто бы полюбившей его еще тогда, когда представители адвентистской общины стали регулярно посещать колонию в Шахтах, где он отбывал свой срок, и будто бы готовой стать его спутницей жизни, чему помешала злая судьба. Глухие упоминания о посещениях могилы Нади 3. прослаивают все муханкинские рукописи, но только в тетради № 7, обращаясь к Яндиеву, он неожиданно характеризует этот будто бы имевший место эпизод:

Я Вам не описал многого из своей жизни. Это для Вас не представляет ценности, и Вам это неинтересно. Вам нужно то, о чем мы с Вами первого числа говорили. Я не написал самого начала о том, что… на встрече с верующими познакомился с Надей 3., и мы как-то сразу поняли, что созданы друг для друга и что полюбили друг друга. Мы переписывались и мечтали о моем освобождении. Она же меня убедила остаться в Шахтах после освобождения в церкви ихней. Она была замужем и разошлась бы с мужем после моего освобождения. Я верю, что она сделала бы все, чтобы я больше не попал в тюрьму. И прописка была бы, и жилье. Но в момент родов по вине врачей её не стало. Сын Ромка её остался жить и растет здоровым и хорошим мальчиком. А её нет. Она лежит на кладбище, и после освобождения я после первого собрания сходил на могилу к Наде. А ходили мы вместе с её сестрами, матерью, отцом и сыном ее. На другой день я из церкви с ведром воды, тряпкой и тяпкой пошёл на могилу к Наде. Привёл в порядок её могилку и их родственников, убрал траву, помыл плиты и памятники… До вечера посидел и поговорил с Надей. Никто о моих отношениях с Надей не знает, и о переписке тоже никто не знает…

(Из «Мемуаров»)

Учтём, что именно в окрестностях кладбища завершилась кровавая муханкинская одиссея, и, разгуливая по нему, среди могил совершенно неизвестных ему людей, вдыхая странные и своеобразные ароматы этого места последнего упокоения, неумолимо привлекавшие его к себе, он генерировал в себе тот взрыв некрофильской «злокачественной агрессии» (термин Э. Фромма), который привёл к жестокому и неспровоцированному нападению на мать и дочь Ф.

Лишь в одном относительно второстепенном своем аспекте эта история несколько не укладывается в ту систему подхода, которую обрисовал Э. Фромм. Ведь он, как уже отмечалось, отделяет несексуальную форму некрофилии от сексуальной. Даже в случае Эда Кемпера, как заметит читатель, это далеко не всегда очевидно. История же Муханкина тем более ставит вопросы. Этот серийный убийца действительно, не совершал видимых сексуальных действий с трупами жертв, и сам он постоянно настаивает на том, что на этом основании его будто бы неправомерно именовать маньяком. Но, как мы уже поясняли ранее (хотя нам, конечно же, могут не быть известны многие детали), убийства и последующие расчленения трупов оказывались для него сильнейшим психосексуальным стимулятором и обусловливали, в частности, его последующие успешные совокупления с женщинами. Сексуальная составляющая некрофильского поведения убийцы, следовательно, налицо.

И еще один момент, о котором следует помнить. Уже на финальной стадии следствия Муханкин написал еще одну тетрадь, представляющую собой по сути дела трактат о серийных убийствах. Формальным поводом для этого явились предложенные следователем 4 вопроса, на которые он предложил преступнику ответить письменно. Приведем их здесь полностью:

Влияют ли наследственные данные на совершение убийств, изнасилований и т. д.? Если да, то что именно?

Какие условия жизни с момента рождения влияют на становление, на путь совершения убийств, изнасилований и т. д.?

Какие условия жизни влияют на совершение указанных выше преступлений с момента совершеннолетия и дальше?

Как можно распознать в толпе людей, склонных к совершению указанных выше преступлений?

Данный муханкинский текст мы уже цитировали выше, но наиболее значимые его части решили оставить для этой, завершающей части книги, так как размышления серийного убийцы о том, какие свойства присущи маньякам, какие признаки характеризуют их поведение в период «охоты» на жертву, а также после убийства, имеют исключительную ценность. Не потому, конечно же, что каждое слово нашего информанта заслуживает доверия. Многое из того, о чем он рассуждает, препарировано им в целях самосохранения. Что-то отражает его уровень восприятия и понимания ситуации. И все же взгляд на проблему изнутри, глазами самого преступника, анализ поведения серийного убийцы, исходящий от него самого, является бесценным документом, который, наверное, принесет еще немало пользы и криминалистам, и психологам, и работникам правоохранительных органов, которым порой еще так недостает всесторонней картины явления для создания адекватной системы средств борьбы с ним.

Чего стоит, например, такое утверждение:

Я считаю, что если человек — маньяк, насильник — в очередной раз имеет желание к новому, свежему деянию, он может к этому не готовиться, собирать какие-то вещи, как рыбак к рыбалке, — любой подходящий случай он не упустит, особенно, если он находится в благоприятном и безопасном для него месте для деяния, и пусть хоть вовсю жертва кричит и зовет кого-то на помощь — это только распалит его желания. Жертва, получается, как кролик перед удавом: небо вверху, земля под ногами, а вокруг никого — и тишина. Во всей этой церемонии самый неприятный момент — это захоронение трупа и три дня впечатлений.

(Из «Трактата о маньяках»)

Здесь обращает на себя внимание утверждение, что жаждущий убийства преступник так или иначе подыщет себе жертву. Психологической нацеленности на убийство достаточно для того, чтобы рано или поздно при благоприятных обстоятельствах оно произошло. Симптоматичен и намек на «три дня впечатлений», которые последуют за захоронением останков убитого.

А вот другое существенное наблюдение о непреодолимости тех потаенных извращенных желаний, которые движут серийными убийцами:

Все, о ком я сказал, не имеют контроля над своими чувствами. В расчувственности сексуальной нет чувств, есть дьявольское превосходство и господство над жертвой. Такие люди по тяге своей похожи нутром на наркоманов. В семье и обществе многие из них чуть ли не ангелы. На глазах ведут достойный образ жизни. Но порок есть порок, и они сами не желают от него избавиться, им это доставляет большее удовольствие, чем жизнь, как у всех. Если тяга есть, а это хуже наркотика, то это, можно сказать, неизлечимо.

(Из «Трактата о маньяках»)

Муханкин много и подробно размышляет о влиянии среды, окружения, родственников на формирование личности серийного убийцы и придает им решающее значение.

Все зависит от семейного очага, где от рождения дите начинает учиться ходить, разговаривать, копировать поведение родителей, познает, что такое хорошо и что такое плохо и т. д. Жестокость, невнимание, невоспитанно, самотек и т. д. к хорошему не ведут, зло породит только зло. Человек растет, формируется, но не впитывает в себя витаминов добра, любви и ласки, воспитанности, чистоты душевной и сердечной и т. д. В свое время ему этого в семье, на улице, в школе просто не дали, и вот наступает момент, когда этот человек или уже человечище взрослый совершил беду против другого человека, и все сразу начинают роптать и возмущаться и судить, казнить виновного за содеянное, а никому в ум не взбредет разобраться, почему все так получилось, а можно ли было страшного избежать, а не виновны ли мы, общество, в том, что выращивали для себя такого негодяя, чем помочь ему и другим таким же, вслед идущим за ним, чтобы и им было хорошо и они не сотворили бы беды над нами, над нашими детьми и имуществом нашим. Но такого нет, одни слюни да сопли.

Люди живут и не хотят знать, почему их соседи нищие, пьяные, а дети грязные и как побирушки, и матом кроют среди других детей, и забирают дети эти у других все к ряду — от денег до вещей. Не хотят знать люди, почему их соседи бьют ребенка и издеваются над ним. Обществу не надо и не хочется знать о пойманном пацаненке, шатающемся ночью в чужом городе по улицам. Его схватят, отдадут в детприемник, а дальше дело не общества. И так вся эта беспардонность идёт от наследства к наследству. Отсюда все преступления идут и, конечно же, и тяжкие — такие, как убийства…

Вот рождается на свет человек. Он был в утробе матери и впитывал в себя все, что происходило в процессе беременности матери — и плохое и хорошее, нужность его на этом свете, ненужность, желанность или нежеланность его рождения. Человек родился, но вместе с ним вышел на свет весь психоз, который в нем уже заложен. Нужно теперь смотреть на родителей, которые его породили, и на его развитие, воспитание и т. д. В детском саду или на улице посмотрим на всех детей и обратим внимание на затаенных, жестоких, вороватых и мстительных. Все истоки нужно искать у родителей, какие бы они на людях ни были и как бы с виду богато или бедно ни жили. Этот маленький человечек до шести или семи лет примерно — их лидо и они сами. Тут на бедность или богатство смотреть не надо, нужно смотреть на истинность. По закону природы хорошее от хорошего, плохое от плохого. Иногда люди слепо, от своего незнания жизни говорят: «Вот у него такие хорошие родители, и чего ему только не хватало? А он такое совершил, гад!» Вот тут-то нужно смотреть на тех, кто «гаду» жизнь дал, воспитание, на окружающую среду обитания его, а также путь от рождения, сам процесс жизни беременной мамы его, какие у неё срывы были в процессе беременности, её образ жизни, вспомнить, какие наклонности от шести лет имели сын их или дочь. Просто так дите до шести лет тоже ничего не сделает, не ударит, не убьет животное, не навредит, не напакостит, не укусит и плохими словами не обзовет.

До двенадцати лет все негативное и ужасное в человеке дополнят семья, улица, школа, переезды с места на место, безотцовщина или смена отцов. В этом возрасте могут с детскими шалостями быть и убийства, но когда такое происходит в этом возрасте, то этот человек больше таким преступником не будет. Каким бы он ни был ужасным, но в этом возрасте от содеянного происходит в психике потрясение и отрезвление на всю жизнь, и другого быть не может. Во всем мире и в России никто об этом не знает и духом не ведает, но я сказал то, что не каждому дано знать. А я это знаю и пишу об этом, чтобы вы для себя знали.

Условия жизни могут быть разными у всех преступников. Не надо уверять, что если были плохие условия жизни, то отсюда и преступность. Все зависит от личности преступника от 13–14 лет, от семьи его, от тех, кто его окружает, и какие они.

(Из «Трактата о маньяках»)

Обращает на себя внимание финальный вывод этого фрагмента, сводящий по существу на нет аргументацию самого Муханкина, опробованную неоднократно в его «Мемуарах» и «Дневнике». Он прямо и недвусмысленно признает, что плохие условия жизни относительно несущественны, что все зависит от того, с каким внутренним миром подойдет складывающийся преступник к той черте, за которой в подростковом возрасте сексуальность превращает мальчишку во взрослого мужчину. Он понимает определяющую роль семьи будущего преступника и тех, кто его окружает. Об одном только (и самом главном) он сознательно недосказывает — о роли матери.

Выделяется также место, в котором Муханкин обращается к связи между фантазиями и преступлениями, из них вырастающими.

…Этому человеку прежде нужен какой-то недостаток внутри себя, ущербность в чем-то, недовольство чем-то. Просто так ничего не бывает. Что-то должно произойти с ним, он начинает внутри себя фантазировать с переживанием каких-то сцен изнасилований, а убийства пока в его мечтах и мнимостях нет. Появляется желание к этому, влечение, непонятное ему самому, к тем, кто у него из мнимых жертв проскакивает в уме. Все происходит поэтапно, и вот благоприятный момент, случай, и он его не упускает, реализует, делает ошибки… Если жертва пригрозила, то может с первого случая быть убитой. Если все прошло безнаказанно, то через некоторое время всё повторяется, так как влечет острое ощущение, и этот человек невольно придёт к мысли, что нужно искать место удобное и нелюдное или каким-то образом жертву куда-то завести, затянуть для насилия.

(Из «Трактата о маньяках»)

Именно разгул фантазий дает, по мнению Муханкина, импульс последующим, ничем не сдерживаемым, жестокостям и убийствам. На это следует обратить внимание, ибо сам персонаж этой книги по сути одобрил примененный нами метод анализа:

Наследственные данные могут быть хорошими у некоторых насильников, и вроде бы все в жизни прекрасно выглядит, и достаток имеют во всем, но вдруг появляются желания, фантазии к острым ощущениям, и от своей зажранности и «ничего не боюсь», «все дозволено» становятся медленно, но уверенно на тропу насилия, а потом насилия с убийством, а если прошёл номер безнаказанно, то все будет совершенствоваться с каждым разом, фантазии — разыгрываться, и вот тебе хороший человек и обеспеченный — маньяк.

(Из «Трактата о маньяках»)

Наконец, наш повествователь и «аналитик» обращается к принципиально важному вопросу, как обнаружить, выявить сексуального убийцу.

Как распознать насильника, извращенца среди людей, на работе, в кругу семьи? А никак. Люди как люди. Зачем, допустим, парню или мужику без дела ходить в парки, у женских туалетов, лесонасаждений, в подвале, у стройки, на нелюдной дорожке где-то от пункта А до пункта Б? Зачем без дела появляться парню или мужику около детских учреждений или где женщины? Зачем человек находится без дела в другой части города ночью во дворах или подъездах? Где хочу, там и хожу или стою без дела — так не бывает. Если такого человека где-то заметили, то по его глазам или волнению можно определить, куда он смотрит, чего желает. Важны его движения, оглядки, перемещения, приседания, как в засаде. Интуиция должна подсказать вам, чего стоит этот человек, по одному только поведению. Нужно просто быть внимательным. Если он вас заметит, то сразу исчезнет с того места и покажется в другой части города и постарается свой план реализовать. Но на это место он все равно придёт обязательно. Как правило, у подобных людей десяток таких мест засад или засад-«начал», откуда он выходит за жертвой или выходит вперед жертвы. Иные, как правило, переодеваются в другую свою одежду, которая не ценна им, используя её как маскировку, а в повседневности в ней на людях не ходят. Как правило, у таких людей от самого дома учащается биение сердца и температура тела достигает 37° или на градус больше. Зрение, слух, интуиция такого человека заостряются. Если врасплох такого человека в засаде застать, он выдаст свое нездоровое намерение своим несвязным поведением, речью трусливой, дрожью внутренней, по глазам, мимике и т. д.

(Из «Трактата о маньяках»)

Как мы понимаем, сам серийный убийца полагает, что выявить ему подобных из общей массы практически невозможно. Он с ходу даже отметает такую возможность. Но если мы внимательно приглядимся к его рассуждениям, то заметим, что это не совсем так. Рисунок поведения «охотника», вышедшего на поиск жертвы, может выдавать его. В отличие от своих американских «собратьев» вроде Эда Кемпера, выезжающих на дело обычно на собственных автомобилях, отечественный «охотник», как правило, ходит пешком. Патруль, имеющий достаточный опыт работы и соответствующую психологическую подготовку, скорее всего, обратит на него внимание. Тут есть над чем подумать.

Хотя серийный убийца — это, конечно же, аномальная личность, грань, отделяющая его от всех нас, обычных граждан, не столь очевидна и нередко размыта. Ведь он, как правило, ведает, что творит, то есть и с точки зрения закона, и с точки зрения житейской вполне вменяем. То, что он совершает, необходимо для реализации доставляющих ему наслаждение желаний, и он не хочет считаться с тем фактом, что, потворствуя им, приносит в жертву жизни других людей. Впрочем, в метафорическом смысле, двигаясь по трупам, значительная часть наших вполне обычных современников и сограждан также успешно реализует свои жизненные планы.

Учтем, что те, кому приходится судить о вменяемости или невменяемости преступника, иной раз сами демонстрируют вполне очевидные отклонения от нашего условного идеала психической нормы. Когда Муханкин перед своим вторым процессом был отправлен в Краснодар на психиатрическую экспертизу, с ним произошёл довольно-таки странный случай. Его привели как-то на беседу с психиатром, и Владимир с удивлением обнаружил, что тот стоит на четвереньках посреди своего кабинета в собачьей позе, потявкивая и совершая необычные телодвижения. Вдруг человек-пес с заливистым лаем бросился на преступника, весьма убедительно имитируя намерение повалить и искусать его. Запаниковавший Муханкин в ужасе забился в угол, отбиваясь и истошно крича… Тогда психиатр поднялся на ноги и, улыбаясь, сказал: «Да, братец, реакция у тебя адекватная. Выходит, ты вполне вменяем».

Все это и многое другое наглядно свидетельствует о том, насколько актуальна и неоднозначна проблема серийных убийц, какие сложные, нерешенные до сих пор вопросы она ставит перед обществом. Ярко и точно формулирует некоторые из них в статье «Наследники Чикатило» обозреватель «Литературной газеты» И. Гамаюнов:

…Уже после нашумевшего судебного процесса над маньяком Чикатило, побившим все рекорды по количеству жертв, казалось: уж теперь-то в России откроют статистику подобных убийств. Ничего подобного! Видимо, российские компетентные органы не очень-то стремятся к тому, чтобы выявить тенденцию: сколько именно человек гибнет в России от рук маньяков. В США, например, не скрывают: от 4 до 5 тысяч ежегодно становятся жертвами маниакальных страстей. Только та кое цифровое обозначение проблемы может сосредоточить внимание и силы общества на её решении. Ведь до сих пор в России не разработаны методики раннего выявления маньяков и способы их лечения. До сих пор среди специалистов идут споры об их вменяемости, а значит — ответственности за свои деяния. Утверждают же врачи, что на докриминальной стадии это сложное психическое заболевание можно и нужно лечить. Причем принудительно. Потому что сам заболевший, в каком бы возрасте ни был, не в силах справиться с нарастающим смерчем страсти… [и] становится опасным для тысяч ни в чем не повинных людей…

(Литературная газета. 1997. 12 февр.)

* * *

Итак, мы выявили основные свойства серийного убийцы. Поняли, каковы основные психологические составляющие этого страшного и жестокого психопатологического типа; рассмотрели его конкретную реализацию на примере судьбы несчастного и одновременно страшного человека Владимира Муханкина, раскрывшегося отчасти в своих рукописях, а отчасти пытавшегося благодаря им представить миру заведомо ложную и искаженную картину собственной судьбы. Авторы книги переосмыслили эту картину и разложили её на мельчайшие составляющие, а затем вновь сложили заново, стараясь воспроизвести её истинный и неповторимый узор. В хитроумных декоративных элементах этого узора мы пытались, однако, обнаружить детали, которые выходят за рамки конкретной человеческой судьбы, пытались создать портрет индивида в интерьере, но получили, скорее, групповой портрет целой категории своеобразных и жестоких особей, воспринимаемых как одна из печальных примет нашей урбанистической цивилизации.

Но, подводя итоги нашим наблюдениям, не хотелось бы, чтобы последнее слово осталось за «аналитиком» Муханкиным. И поэтому мы передаем слово профессору Ю.М. Антоняну:

Думаю, что мужчина, накапливающий психотравмирующие переживания, представляет повышенную опасность. Высокий уровень эмоционального напряжения может толкнуть его на совершение насильственных действий. Это происходит в том случае, если у человека вообще нет возможности раскрыться, показать себя, если он не может компенсировать свои сексуальные неудачи в другой сфере — служебной деятельности, дружбе, в спорте… Вообще можно сказать, что сексуальные преступники — это сексуальные неудачники. В подавляющем большинстве.

(АиФ. 1996. № 50)

Эпилог

Завершились «литературно-следственные игры», и в декабре 1996 года в Ростове-на-Дону состоялся суд над убийцей. В зале заседаний Муханкин неожиданно сменил тактику. Он, еще недавно каявшийся и в поэзии и в прозе, именовавший себя «зверем» и вместе с тем клеймивший общество, неспособное понять душу серийного убийцы, неожиданно отказался от части своих показаний и выдвинул версию о том, что имелся будто бы некто третий — истинный убийца «Вася», в то время как сам он всего лишь заурядный вор.

Но этот слабый, «детский» ход, удивительный по-своему после тех изощренных текстов, которые написал он в свою защиту для Яндиева, не мог, однако, повлиять на его судьбу. Муханкин с поразительным спокойствием и невозмутимостью выслушал приговор и поблагодарил суд, который, разумеется, приговорил его к высшей мере наказания.

А дальше… Дальше начинается неизвестность. Россия, принятая в Совет Европы, обязалась отменить смертную казнь. Одни приветствуют это как акт гуманности, другие категорически протестуют, приводя свои контраргументы. Но так или иначе исполнение приговоров приостановлено и, по всей видимости, не возобновится в обозримом будущем. Скорее всего, Владимиру Муханкину предстоит провести немало лет в столь хорошо знакомом ему тюремном мире и вновь вкусить все прелести российской пенитенциарной действительности. Кто знает, какие настроения возникнут у него через несколько лет, как начнет тогда воспринимать он себя и драму собственной жизни. И сохранится ли у него та тяга к творческому самоанализу, которая сложилась за долгие месяцы следствия.

Постскриптум

Наша история была бы завершена, если бы не одно обстоятельство. Находящийся в Новочеркасской тюрьме Владимир Муханкин неожиданно написал заявление на имя Яндиева, в котором выразил желание сообщить о будто бы совершенных ранее убийствах и иных преступлениях.

Каковы мотивы, побудившие Муханкина вновь заговорить? Если верить ему, то причиной его словоохотливости является неудовлетворенность тем, что он один осужден, в то время как Левченко не осуждена, а другие лица находятся на свободе. Но верить Владимиру, конечно же, не приходится. Страх перед возможной надвигающейся смертью побуждает его изыскивать некие новые факты, которые могли бы стать формальным основанием для отмены вынесенного приговора и отправки его дела на доследование. К тому же в таком случае его перевели бы из тюрьмы с весьма жесткими правилами содержания в Ростовский следственный изолятор, где по контрасту обстановка показалась бы ему чуть ли не курортной.

В чем же конкретно готов сознаться Муханкин?

В сентябре 1994 года в городе Волгодонске он как-то вечером будто бы познакомился на вокзале с приезжей хорошо одетой женщиной лет 35 невысокого роста. С ней он якобы поехал на дачи около химзавода, где убил свою спутницу ударами арматурного металлического прута в спину и живот. Сняв с убитой золотое обручальное кольцо, цепочку с круглым брелоком и серьги, а также забрав около пятисот тысяч рублей, убийца будто бы закопал труп в малиннике на какой-то даче. Паспорт жертвы Муханкин якобы сжег, фамилии её не запомнил и указать место захоронения не может.

Второе убийство, как утверждает Муханкин, он также совершил в Волгодонске, вновь познакомившись с жертвой (на этот раз мужчиной) на железнодорожном вокзале. Этого мужчину, настаивает убийца, он напоил спиртным и завёл в район лесобазы, где то ли оглушил неожиданным ударом металлического арматурного прута, то ли заколол ножом. В конечном счете мужчину он будто бы утопил, прикрепив к шее трупа камень лентами, сделанными из его разорванной рубашки. Муханкин сознается в том, что снял с убитого золотое обручальное кольцо, перстень-печатку и забрал около пятисот тысяч денег. Никаких дополнительных деталей обоих убийств Муханкин не называет и обещает в случае, если вспомнит их, написать дополнительное признание.

Кроме того, Муханкин заявляет, что в сентябре-октябре (но, может быть, и ноябре) 1994 года он съездил на белой иномарке в Армавир с Василием из города Шахты (тем самым «Васей», которого уже называл на суде) и его знакомым Сергеем с Украины и, прихватив на рынке какого-то мужчину, они вывезли того за пределы города, где и убили у какого-то водоема, поблизости от лесополосы. Согласно Муханкину, в убийстве неизвестного участвовали он и Василий. В результате им достался портфель-«дипломат». Труп жертвы был якобы ими утоплен. Впрочем, Муханкин не сумел прояснить никаких фактов, касающихся личности Василия, Сергея или убитого. Он не мог описать также и водоем или хотя бы уточнить, идёт ли речь о реке, канале или озере. Любопытно, что Муханкин утверждает, что та же компания чуть позже совершила аналогичное убийство человека с «дипломатом» в Краснодаре, причем труп жертвы снова был утоплен в «водоеме».

Несколько расширяет географию событий упоминание о женщине, которую Муханкин, Василий и Сергей в октябре-ноябре 1994 года в городе Саратове якобы вывезли с железнодорожного вокзала за город, где ограбили и убили.

Наконец, фигурирует еще и неизвестная сорокалетняя женщина, будто бы убитая Муханкиным примерно тогда же в городе Шахты и закопанная под породой террикона шахты имени Красина.

19 марта 1997 года Яндиев вместе с коллегой из Ростовской областной прокуратуры С.Н. Богдановым посетил Муханкина в Новочеркасской тюрьме. Не без волнения поднимался он по гулкой пустынной лестнице на второй этаж старого, многое перевидавшего здания, где на расположенных по обе стороны от лестницы галереях находятся камеры смертников. Общение с убийцей и анализ его души, растянувшиеся на полтора года их жизни, казались целой эпохой. Неужели эта эпоха еще не завершена, и расследование начнется вновь?

Но такого просто не могло быть. Яндиев понимал, что не очень верящий в наступление полосы безудержного гуманизма преступник готов придумать, что угодно, лишь бы только продлить свое земное существование. Чувство меры изменило ему, он не понимал, что игра сыграна и что дальнейшее её искусственное затягивание противоречит здравому смыслу. Сидя в своего рода клетке из стальных прутьев, к одному из которых была пристегнута наручниками его рука, Муханкин быстро и временами почти нечленораздельно повторял откровенные бредни. Когда следователь указывал ему на явные нелепости и противоречия, он на мгновение замолкал, а затем, пренебрегая элементарной логикой, начинал сначала.

Было заметно, как он осунулся и сдал. Черты лица заострились, на висках появились залысины, глаза лихорадочно блестели. Муханкина-писателя уже не существовало. Осталась лишь его тень, судорожно и рефлекторно барахтавшаяся, жалкая и ничтожная.

Content

Люксембург А.М., Янднев А.X
Серийный убийца: портрет в интерьере

Предуведомление авторов

Пролог

Глава 1 Портрет преступника в юности

Глава 2 Воспитание в аду

Глава 3 Вкус первой крови

Глава 4 Между двух эпох

Глава 5 Второй процесс

Глава 6 В поисках Господа Бога

Глава 7 Герои не его романов

Глава 8 На дне

Глава 9 Серия начинается

Глава 10 Жуткая парочка

Глава 11 Финал кровавой драмы

Глава 12 Литературно-следственные игры

Глава 13 Феномен серийного убийцы

Эпилог

Постскриптум