Грегори Магуайр

Злая: сказка о ведьме Запада

© 1995 by Gregory Maguire

© 2023 Kiamo Ko LLC

© Гавронская А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Иллюстрации на переплете Полина Dr. Graf и Pychxta

Иллюстрация на форзаце peachy

* * *

Эта книга посвящается Бетти Левин и всем тем, кто научил меня в равной мере любить добро и страшиться его.

* * *

Спасибо первым читателям моей книги: Мозесу Кардоне, Рафику Кешави, Бетти Левин и Уильяму Рейссу. Их советы мне очень помогли. За все недостатки этой книги в ответе только я.

Также я благодарю Джудит Реган, Мэтта Рошкоу, Дэвида Гроффа и Памелу Годдард за то, что с самого начала оказали «Злой» такой тёплый приём.

И наконец, я должен поблагодарить своих друзей, с которыми мы вели беседы о природе зла в последние пару лет. Всех их не перечислить, но следует упомянуть Линду Кавану, Дебби Кирш, Роджера и Марту Мок, Кэти О’Брайен, Морин Вексьоне, компанию из Эдгартауна, штат Массачусетс, и моего брата Джозефа Магуайра, у которого я позаимствовал несколько идей. Пожалуйста, не подавай на меня в суд!

* * *

Весьма странно, что люди так хотят выглядеть в чужих глазах хуже, чем они есть на самом деле.

Даниэль Дефо. «Система магии»

* * *

В исторических событиях так называемые великие люди суть ярлыки, дающие наименование событию, которые, так же как ярлыки, менее всего имеют связи с самым событием. Каждое действие их, кажущееся им произвольным для самих себя, в историческом смысле непроизвольно, а находится в связи со всем ходом истории и определено предвечно.

Л. Н. Толстой. «Война и мир»

* * *

– Значит, так, – сказал Оз. – Вот тебе мой ответ. Если ты хочешь, чтобы я отослал тебя домой в Канзас, ты должна кое-что сделать для меня. В этой стране так принято. Я пущу в ход всё своё магическое искусство, но сначала и ты немножко поработай. Помоги мне, а я помогу тебе.

– Что же я должна сделать?

– Убей Злую Ведьму Запада.

Л. Ф. Баум. «Волшебник страны Оз»

Пролог

На Дороге из жёлтого кирпича

Над страной Оз, в миле над землёй, Ведьма балансировала на гребне ветра, словно маленький зелёный клочок дёрна, парящий в потоках воздуха. Вокруг неё громоздились плотные тучи, белые и фиолетовые, – приближалась гроза. Внизу ослабленной петлёй замыкалась сама на себя Дорога из жёлтого кирпича. Хотя ломы бунтовщиков и зимнее ненастье заметно повредили дорожное покрытие, она неуклонно вела в Изумрудный город. С высоты Ведьма видела, как медленно движутся по дороге путники, обходя выбитые кирпичи, огибая рытвины, ускоряя шаг на ровных отрезках пути. Казалось, они не осознают, что ждёт их впереди, – но Ведьма не собиралась просвещать их.

Она нацелила метлу вниз и стремительно заскользила с неба, точно одна из её летучих обезьян. Спуск завершился на верхней ветви чёрной ивы. На земле, в укрытии листвы, остановились на привал её будущие жертвы. Ведьма сунула метлу под мышку. Бесшумно, бочком она принялась понемногу спускаться вниз и наконец оказалась всего в двадцати футах над путниками. Висячие ветви дерева трепал ветер. Ведьма присмотрелась и прислушалась.

Их было четверо. Она увидела некое огромное существо из семейства кошачьих – Льва, надо полагать? – и сверкающего металлического лесоруба. Железный Дровосек выбирал из гривы Льва блох, а тот ворчал и ёрзал от раздражения. Рядом валялось живое пугало, сдувая пушистые головки с одуванчиков. Девочку скрывала колышущаяся завеса ивовых ветвей.

– Если так послушать, выходит, что из двух сестёр безумна та, которая выжила, – сказал Лев. – Сущая ведьма. Душевно искалеченная, одержимая демонами. Невменяемая. То ещё зрелище.

– Её кастрировали при рождении, – добавил Железный Дровосек. – Она родилась двуполой, или, может, вовсе мужчиной.

– Да ты повсюду видишь кастрацию, – фыркнул Лев.

– Я только повторяю то, что говорят в народе, – возразил Железный Дровосек.

– Ну, у всех есть право на мнение, – легко отступился Лев. – Я вот слышал, что в детстве ей не хватало материнской любви. С ней жестоко обращались. Она впала в зависимость от лекарств – из-за цвета кожи.

– Ей не повезло в любви, – сказал Железный Дровосек, – как и всем нам.

После этих слов он умолк и скорбным жестом положил руку на грудь.

– Она женщина и предпочитает компанию других женщин, – подал голос Страшила, приподнявшись.

– Она отвергнутая любовница женатого мужчины.

– Она и есть женатый мужчина.

В ошеломлении Ведьма чуть не выпустила из рук ветку. Последнее, что её волновало, – это сплетни. Однако она долгое время прожила вне мира, и теперь её привело в изумление, сколько разнообразных слухов о ней так запросто пересказывают эти случайные ничтожества.

– Она деспот. Опасный тиран, – убеждённо заявил Лев.

Железный Дровосек чересчур сильно дёрнул прядь его гривы.

– Тебе везде мерещится опасность, трусишка. А я слышал, она выступает за независимость горцев из этого, Диккуса.

– Кем бы она ни была, она наверняка скорбит о смерти сестры, – грустно заметила девочка, чересчур вдумчиво и горько для её юных лет. У Ведьмы мурашки побежали по коже.

– О, ну всё, начались разговоры о сочувствии. Я, как вы знаете, на такое не способен, – с лёгким цинизмом хмыкнул Железный Дровосек.

– Но Дороти права, – возразил Страшила. – Горе может постигнуть каждого.

Поток их домыслов и снисходительный тон невыносимо раздражали Ведьму. Сместившись в сторону вокруг ствола, она вытянула шею, чтобы разглядеть девочку. От нового порыва ветра Страшила поёжился и оперся на Льва, с гривой которого Дровосек продолжал возиться. Зверь аккуратно поддержал пугало.

– На горизонте буря, – сообщил Страшила.

Вдалеке прогремел гром.

– На… горизонте… Ведьма! – страшным голосом провозгласил Железный Дровосек и пощекотал Льва. Тот перепугался и, жалобно заскулив, завалился на Страшилу, а Дровосек рухнул сверху.

– Друзья мои, эта буря опасна? – спросила девочка.

Поднявшийся ветер наконец сместил зелёную завесу листвы, и Ведьма увидела девчонку. Та сидела, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Она не отличалась изяществом – крупная деревенская девочка в платье в сине-белую клетку с передником поверх. На коленях у неё возилась, потявкивая, мерзкая собачонка.

– После того, что ты пережила, естественно бояться бурь, – сказал Железный Дровосек. – Не беспокойся.

Пальцы Ведьмы впились в древесную кору. Лица девочки она пока не видела – только крепкие предплечья и макушку, где распадались на пробор тёмные волосы, заплетённые в косички. Стоит ли воспринимать её всерьёз – или она всего лишь семечко одуванчика, занесённое сюда случайным порывом ветра? Ведьма чувствовала: если она хоть на миг взглянет на лицо девчонки, то поймёт.

Но едва Ведьма высунулась из-за ствола, как девочка отвернула голову.

– Буря приближается, и быстро! – Ветер усиливался, и в голосе девчонки зазвенела надрывная горячность, словно она боролась с подступающими слезами. – Я же знаю, какие они, бури, и как они налетают!

– Здесь нам безопаснее, – сказал Железный Дровосек.

– Точно нет, – помотала головой девочка. – Это дерево – самая высокая точка в округе, и если молния ударит, то именно сюда. – Она крепче прижала к себе собаку. – Что там дальше по дороге, сарай? Пойдёмте, пойдёмте! Страшила, если ударит молния, ты же первый сгоришь! Идём же!

Она вскочила и неуклюже пустилась бежать, и её спутники, заразившись нарастающей паникой, кинулись следом. Когда на землю упали первые тяжёлые капли дождя, Ведьма всё же сумела разглядеть – но не лицо девочки, а башмачки. Башмачки её сестры. Они сверкали даже в тусклом предгрозовом свете, сверкали, словно жёлтые бриллианты, словно кроваво-алые догорающие уголья, словно игольчатые звёзды.

Если бы Ведьма увидела башмачки с самого начала, она бы не смогла слушать болтовню девчонки и её друзей. Но та сидела поджав под себя ноги. Теперь же Ведьме напомнили о её праве. Эти башмачки должны принадлежать ей! Разве она недостаточно терпела, разве не заслужила их? Ведьма бросилась бы на девчонку с неба и стащила с ног нахалки заветные башмачки, если бы могла.

Но гроза, от которой опрометью спасались путники, мчась по Дороге из жёлтого кирпича, сулила Ведьме куда большие неприятности, нежели девочке, бегущей под дождём, или Страшиле, которого могла воспламенить молния. Ведьма не могла рисковать выходом в эту ужасную всепроникающую сырость. Чтобы переждать бурю, ей пришлось укрыться среди торчащих голых корней чёрной ивы, куда не попадала вода.

Она выберется. Она ведь всегда выбиралась. Всё, что творилось в Стране Оз в последние годы, измотало её, иссушило и вышвырнуло прочь – её носило по ветру, словно семечко, слишком сухое, чтобы пустить корни. Но проклятие, несомненно, лежало на этой земле, а не на ней. Пусть Страна Оз изуродовала её жизнь – но это сделало её сильной.

Неважно, что путники поспешили прочь. Ведьма умела ждать. Они встретятся снова.

Часть первая

Манникин

Корень зла

Пошевелившись в смятой постели, жена сказала:

– Я думаю, всё случится сегодня. Ты только посмотри на мой живот.

– Сегодня? Весьма в твоём духе, сплошное упрямство да неудобство, – поддразнил её муж. Он стоял у двери, глядя наружу: на озеро, поля и лес на дальних холмах. За ними вились нити дыма из каминных труб – жители деревеньки Раш-Маргинс готовили завтрак. – Буквально в худший день для моего служения.

Жена зевнула:

– Тут, как понимаешь, особо выбора нет. Как живот дорастёт до предела, так и всё – приходит срок, и хочешь не хочешь, милый, ничего уже не попишешь. Тело всё делает само, и ему никак не помешать. – Она приподнялась на локтях, пытаясь посмотреть на мужа из-за громадного живота. – Я тут уже ни на что не влияю, я в этом теле пленница. Пленница ребёнка.

– Прояви немного самообладания. – Он подошёл к ней и помог сесть. – Считай это испытанием духа. Посланным тебе для смирения чувств и дисциплины телесной и душевной.

– Самообладания? – усмехнулась она и принялась медленно подвигаться к краю кровати. – Чем это я, живое вместилище для паразита, обладаю до сих пор? Где я сама, скажи на милость? Потерялась по дороге за эти девять месяцев?

– Подумай обо мне, – попросил он уже более серьёзно.

– Фрекс, – не менее серьёзно возразила она, – ни одному священнику в мире не под силу унять молитвой извержение вулкана.

– Что же скажут мои братья по вере?

– О, наверняка почтенное собрание возмутится: «Брат Фрекспар, неужели вы позволили своей жене рожать первенца, вместо того чтобы вплотную заняться проблемами собственной паствы? Как недостойно с вашей стороны, как же вы это допустили! Вы лишены сана».

Теперь уже она подшучивала над ним, поскольку лишать его сана было некому. Ближайший унионистский епископ находился слишком далеко, чтобы следить за делами священника в глубинке.

– И всё-таки, это настолько не вовремя!

– Вообще-то, ты сам виноват в этом неудобстве как минимум наполовину, – заметила женщина. – Ну правда, Фрекс, в конце-то концов.

– Так обычно и рассуждают, но всё же я сомневаюсь.

– Сомневаешься?

Она расхохоталась, запрокинув голову. Изгиб её шеи от мочки уха до ложбинки под горлом напоминал Фрексу очертания изящного серебряного ковшика. Даже взлохмаченная после сна, с огромным животом, его жена оставалась невероятной красавицей. Волосы её ярко блестели, точно опавшая дубовая листва на солнце. Её благородное происхождение Фрекс осуждал, её усилиями преодолеть эти обстоятельства гордился, – но саму её неизменно любил.

– Ты сомневаешься в своём отцовстве, – она ухватилась для опоры за спинку кровати; Фрекс поддержал её под другую руку и помог встать, – или в причастности всего рода мужского к деторождению?

Женщина воздвиглась на ноги, громадная, точно плавучий остров, и с трудом побрела к дверям, продолжая посмеиваться. Когда Фрекс принялся одеваться на грядущую духовную битву, он по-прежнему слышал смешки жены из уборной.

Он расчесал бороду, намазал волосы маслом и собрал их на затылке заколкой из кости и сыромятной кожи – пусть лицо останется открытым. Сегодня необходимо, чтобы его выражение, до мельчайших деталей, было хорошо различимо на расстоянии. Он затемнил брови углём, нарумянил красным воском скулы, чуть выделил губы. Красивый священник скорее убедит грешников покаяться, чем неказистая деревенщина.

Через задний двор проплыла Мелена: не с обычной грузностью беременной женщины, а плавно, как громадный воздушный шар, за которым волочатся по земле верёвки. В одной руке она несла сковородку на длинной ручке, в другой – пару яиц и пучок подвядшего осеннего лука-порея. Она негромко напевала себе под нос короткие строчки какой-то песенки, но слов Фрекс не слышал.

Он убедился, что его строгое облачение наглухо застёгнуто до самого верха, завязал сандалии. Затем достал из тайника под комодом письма от брата по служению, священника из деревни Три Мёртвых Дерева, и спрятал бурые страницы за пояс. Он не желал, чтобы Мелена видела эти послания, опасаясь, что в ином случае она захочет отправиться с ним – повеселиться или пощекотать себе нервы.

Пока Фрекс глубоко дышал, готовя лёгкие к долгой проповеди, Мелена лениво помешивала яйца в сковороде деревянной ложкой. С другого берега озера доносился звон коровьих колокольчиков, но женщина его не слушала. Она внимала некому другому звуку, который как будто раздавался у неё внутри. Этот звук не складывался в мелодию – точно музыка во сне, от которой запоминаешь общее впечатление, а не гармонические переливы. Может быть, это ребёнок в животе тихонько мурлычет от счастья перед предстоящим рождением? Она нисколько не сомневалась, что у новорождённого будет музыкальный слух.

Потом она услышала, как Фрекс в доме перешёл к импровизации для разогрева: начал громко декламировать отдельные звучные обороты, выдвигать контраргументы на реплики невидимого противника, заново убеждая самого себя в своей правоте.

Как там звучала присловица, которую много лет назад в детской ей пела няня?

Тот, кто утром был рождён, – на страданья обречён;

Кто увидел в полдень свет – не избавится от бед;

Если вечером родился – горем до смерти умылся;

Ну а тот, что поздно ночью, – всех несчастней будет точно.

Однако сейчас она вспомнила эту песенку с теплотой, как шутку. Горе – естественный итог жизни, но всё равно мы продолжаем рожать детей.

«Нет же, – эхом откликнулась няня в голове Мелены, как обычно, тоном поучения. – Нет, избалованная ты дурочка. Ничего ты не понимаешь. Кто по своей воле продолжит рожать детей? Мы занимаемся этим, пока молоды и ещё не представляем себе всех тягот грядущей жизни. А едва хлебнём их, – а мы, женщины, небыстро учимся, – как наше чрево иссыхает и благоразумно перестаёт давать потомство».

«Но мужчин это не касается, – мысленно же возразила Мелена. – Они могут плодить детей хоть до самой смерти».

«О, мы, женщины, учимся небыстро, – вздохнула воображаемая няня. – Но вот этих жизнь вообще ничему не учит».

– Завтрак! – объявила Мелена и выложила яичницу на деревянную тарелку.

Нет, её сын ни за что не будет тупицей, как большинство мужчин! Она вырастит его таким, чтобы он восстал против бесконечной череды бедствий и горестей.

– Для нас настают трудные времена! – возвестил Фрекс.

Для ярого противника мирских удовольствий ел он весьма изящно. Мелена любила наблюдать за тем, как ловко его пальцы орудуют двумя вилками. Хоть и подозревала, что под всей его праведной аскезой скрывается затаённая тоска по лёгкой жизни.

– Да у нас каждый день времена трудные, – съязвила она в той же манере, в какой отвечали ему прихожане. Но бедный тугодум-супруг даже не услышал иронии в её голосе.

– Мы оказались на распутье. Нам грозит идолопоклонство! Извечные ценности попраны! Истина в опасности, добродетель забыта!

Он не столько обращался к ней, сколько репетировал обличительную тираду против жестокого магического представления, которое намеревался разгромить этим вечером. В его характере всегда была некая отчаянная, драматическая жилка, но в отличие от большинства мужчин он умел использовать эту черту на благо дела своей жизни.

Мелена осторожно опустилась на лавку. В голове у неё распевал без слов целый хор. Может, у всех так бывает перед родами? Стоило бы порасспрашивать любопытных местных кумушек, которые наверняка придут к ней днём тихонько побрюзжать, что ей живот уже на нос лезет. Но она не решалась. Даже её правильное городское произношение они считали наигранным, неестественным, – и потому ещё более стыдно было демонстрировать им своё невежество в таком простом деле.

Фрекс заметил, что она больше ему не отвечает.

– Ты не злишься, что я сегодня оставляю тебя одну?

– Злюсь? – Она приподняла брови, как будто само это понятие было ей незнакомо.

– Историю крошечным шагом влекут вперёд ничтожные силы отдельных мелких жизней, – глубокомысленно заявил Фрекс, – но вместе с тем на ином уровне происходит столкновение глобальных извечных сил. Одновременно уследить за обеими сферами невозможно.

– Это ты про жизнь нашего ребёнка говоришь, что она мелкая?

– Сейчас не время спорить. Это мой священный долг, я не могу от него уклоняться. Раш-Маргинс угрожает истинное зло. Я лишусь покоя, если не помешаю ему.

Он говорил серьёзно и горячо. За этот внутренний пыл Мелена когда-то и полюбила его, но теперь порой начинала ненавидеть.

– Зла будет ещё немало, – высказалась она напоследок. – А твой сын появится на свет лишь однажды. И учитывая, что у меня вот-вот отойдут воды, я думаю, это произойдёт сегодня.

– Будут и другие дети.

Она отвернулась, чтобы муж не увидел на её лице гримасу ярости.

Но долго злиться на него Мелена не могла. Возможно, это было признаком моральной слабости. Хотя вообще-то, о моральных слабостях она особо не задумывалась; одного служителя религии в семье вполне хватало.

Женщина мрачно замкнулась в себе. Фрекс неторопливо заканчивал завтракать.

– Это дьявол, – со вздохом проговорил он. – Дьявол уже близко.

– Не смей говорить такие вещи в день, когда должен родиться наш ребёнок!

– Я говорю об искушении в Раш-Маргинс! Как будто непонятно!

– Однако слово – не воробей, а сказанного не воротишь! – возмутилась Мелена в ответ. – Я не претендую на всё твоё внимание, Фрекс, но хоть немного мог бы обо мне подумать!

Она с грохотом уронила сковородку на лавку у стены.

– Могу того же попросить у тебя, – подхватил муж. – Что, по-твоему, мне сегодня предстоит? Как мне убедить свою паству отвернуться от пёстрого представления идолопоклонников? Скорее всего, я вернусь домой разбитым в пух и прах, проиграв более яркому впечатлению. Ты получишь долгожданного ребёнка, а меня ждёт лишь неудача.

Тем не менее даже эти горькие слова он произносил с гордым видом, словно потерпеть поражение в борьбе за высокую моральную цель было для него чем-то сродни добродетели. И разве можно сравнить этот возвышенный труд с грязью, кровью, болью и криками, сопровождающими рождение ребёнка?

Он наконец встал из-за стола и собрался уходить. Над озером поднялся ветер, размывая верхушки столбов кухонного дыма на горизонте. «Как будто спирали, – подумала Мелена, – как вихри воды, уходящие в водосток».

– Береги себя, любовь моя, – сказал на прощание Фрекс, хотя к этому моменту уже принял суровый вид, который обычно напускал на себя перед прихожанами.

– Постараюсь, – вздохнула Мелена. Ребёнок сильно толкнулся внутри, и она почувствовала, что ей снова пора спешить в уборную. – Исполни свой долг, моя надежда и опора, мысленно я с тобой. Постарайся, чтобы тебя там не убили.

– На всё воля Безымянного Бога, – сказал Фрекс.

– Лучше бы вышло по моей воле, – ответила она кощунственно.

– Свою волю обрати на то, что в твоей власти, – ответил он. Теперь он в полной мере обращался к ней, как священник к грешнице, и этот расклад ей привычно не нравился.

– Прощай! – откликнулась Мелена и, вместо того чтобы помахать вслед мужу, скрылась в вонючей уборной. А Фрекс двинулся по дороге в Раш-Маргинс.

Часы Дракона Времени

На деле Фрекс беспокоился за Мелену гораздо сильнее, чем показывал. Он остановился у первой попавшейся рыбацкой хижины и поговорил в дверях с хозяином. Может быть, кто-то из деревенских женщин сможет остаться с Меленой на день, а если понадобится, и на ночь? Это было бы добрым делом. Рыбак согласился, и Фрекс кивнул, принимая эту услугу с мучительной благодарностью, – он и без напоминаний знал, что в этих краях его жену недолюбливали.

Затем, прежде чем продолжить путь вокруг Гиблого озера и направиться в Раш-Маргинс, он остановился у поваленного дерева и вытащил из-за пояса два письма.

Их прислал его дальний родственник, также священник. Парой недель ранее кузен не пожалел времени и драгоценных чернил, чтобы подробно описать нечто под названием Часы Дракона Времени. Фрекс, готовясь к сегодняшней праведной битве, перечитал имеющиеся сведения об этом часовом истукане.

Пишу в спешке, брат Фрекспар, чтобы успеть передать впечатления по свежим следам.

Часы Дракона Времени установлены на фургоне, целиком это конструкция высотой с жирафа. По сути, это шаткий передвижной балаган, со всех сторон утыканный нишами и арками просцениума. На плоской крыше возвышается заводной механический дракон. Сам он зелёного цвета, когти у него серебряные, а глаза рубиновые. Чешуя у него из множества наборных металлических дисков: медных, бронзовых и железных. Под верхним, подвижным слоем чешуи спрятан железный каркас, который управляется часовым механизмом. Дракон Времени вращается по кругу на постаменте, хлопает кожистыми крыльями (со звуком, похожим на шум кузнечных мехов) и изрыгает из пасти зловонные сернистые клубы оранжевого пламени.

На всех сценах под ним, в дверях, окошках, на крылечках красуются марионетки и игрушечные фигурки: там есть герои народных сказок, карикатурные крестьяне и дворяне, животные, феи и святые – статуэтки наших унионистских святых, брат Фрекспар, как будто выкраденные из церкви, у нас из-под носа! Не могу описать своё возмущение. Фигурки приводятся в движение шестерёнками: выкатываются из дверей и возвращаются обратно, сгибаются в поклонах, танцуют и всячески дурачатся.

Кто явил миру этого Дракона Времени, этого лжепророка, зловещее искушение, что открыто бросало вызов унионистской церкви и самому Безымянному Богу? Управлял часами, по сведениям кузена, какой-то гном и несколько его тонких-звонких подручных, но тем как будто бы едва хватало мозгов собирать пожертвования в шляпу. Кому ещё это было нужно, помимо гнома и его напомаженных мальчиков?

Во втором письме кузен предупреждал, что часы вскоре будут проезжать через Раш-Маргинс, и излагал одну историю из своей деревни:

В начале представления за сценой задребезжали струны и забренчали кости. Толпа зашумела и сгрудилась вокруг фургона. В освещённом окошке показалась супружеская постель с кукольными женой и мужем. Муж спал, жена вздыхала над ним. Своими крохотными резными ручками она изобразила, что достоинство её супруга разочаровывающе малых размеров. Зрители покатились со смеху. Наконец кукольная жена сама заснула, и, как только она захрапела, кукольный муж ускользнул из постели.

В этот момент Дракон наверху развернулся на постаменте и простёр когти к толпе, однозначно указывая на некоего копателя колодцев по имени Грайн; а тот всегда был верным, хотя и невнимательным мужем. Затем дракон встал на дыбы и манящим жестом лапы выделил из публики вдову Летту и её дочь, незамужнюю девицу с кривыми зубами. Толпа настороженно притихла и отступила от Грайна, Летты и покрасневшей девицы, как от прокажённых.

Дракон снова уселся на крышу, но расправил крыло над следующей аркой. В ней зажёгся свет, показался бродящий в ночи по улице кукольный муж. Вскоре появилась кукольная вдова с пышной причёской и ярким румянцем, она волокла за собой протестующую зубастую дочь. Вдова поцеловала кукольного мужа и стянула с него кожаные штаны. Под ними оказалось целых два мужских достоинства: один орган спереди, а другой – пониже копчика. Вдова поместила свою дочь на передний орган покороче, а себе оставила более угрожающий причиндал сзади. Все три куклы задёргались и закачались в такт, ликующе повизгивая. Закончив своё дело, вдова и дочь слезли с неверного мужа и обе поцеловали его, но тут же, каждая со своей стороны, одновременно двинули ему коленом ниже пояса. Человечек зашатался во всю мощь своих шарниров, хватаясь за пострадавшие места.

Публика взревела. У настоящего Грайна, копателя колодцев, выступили капли пота размером с виноградину. Вдова Летта притворилась, будто хохочет со всеми, но её дочь от стыда мигом сбежала. Тем же вечером взбудораженные соседи напали на Грайна, чтобы осмотреть его на предмет гротескного изъяна. Летту стали сторониться. Её дочь, похоже, пропала бесследно. Мы подозреваем худшее.

Хорошо хоть Грайна не убили. Но кто знает, как отразилась эта жестокая драма на наших душах? Душа заключена в тюрьму человеческой плоти, но ведь такие мерзость и унижение могут оказать на неё разлагающее влияние, как ты считаешь?

Порой у Фрекса создавалось впечатление, будто всякая бродячая ведьма, всякий беззубый шарлатан-провидец – словом, все колдуны в стране Оз, способные творить хотя бы простенькие заклинания, – вдруг решили отправиться в глушь Венд-Хардингс ради нескольких жалких грошей. Он осознавал, что жители Раш-Маргинс – простые люди. Жизнь у них тяжёлая, их надежды скудны. Из-за затяжной засухи их вера в бога слабеет. Фрекс понимал, что Часы Дракона Времени манили их и мастерством механики, и магией – и ему придётся призвать всю свою стойкость и незыблемую веру, чтобы одолеть их. Если его прихожане окажутся уязвимыми перед так называемым культом наслаждения, поддавшись зрелищности и виду насилия, – что тогда?

Он победит. Он их пастырь. Столько лет он вырывал им гнилые зубы, отпевал их младенцев и благословлял их дома. Он жил в бедности ради них. Он скитался, как бродяга, с растрёпанной бородой и миской для подаяния от деревни к деревне, на целые недели оставляя бедную Мелену одну в их домике. Он стольким пожертвовал ради них. Прихожане не поддадутся влиянию этого существа, именуемого Драконом Времени. Ведь они перед ним в неоплатном долгу.

Расправив плечи и стиснув челюсти, священник двинулся дальше, хотя в животе у него горько урчало. В тёмном небе клубились вихри пыли и песка. Ветер над холмами жалобно, пронзительно стенал, словно пробивался сквозь узкую трещину в скале где-то за пределами видимости.

Рождение ведьмы

К тому времени, как Фрекс набрался смелости войти в убогую деревушку Раш-Маргинс, уже почти наступил вечер. Он был весь в поту. Мужчина топнул ногой, крепко сжал кулаки и громко, хрипло закричал:

– Чу, маловерные! Собирайтесь, покуда можете, ибо искушение грядёт, чтобы испытать вас сурово!

Слова он выбрал до нелепого архаичные, но это сработало. Ему навстречу двинулись угрюмые рыбаки, волоча с причала пустые сети. Пришли земледельцы, чьи неплодородные наделы мало что дали в этот засушливый год. Ещё до того, как он начал проповедь, все они уже выглядели виноватыми, точно сам грех.

Они последовали за ним к покосившимся ступенькам мастерской для починки лодок. Фрекс знал, что все ожидают прибытия этих мерзостных часов с минуты на минуту: сплетни распространялись подобно чуме. Он стал обличать их за алчное нетерпение:

– Вы глупы, как младенцы, что тянут руки к пылающим угольям! Вы словно отродье драконьего чрева, готовое испить огонь из его сосцов!

Это были избитые устаревшие проклятия из священного писания, и сейчас они звучали довольно плоско; за время пути Фрекс устал и был не в лучшей форме.

– Брат Фрекспар, – вмешался Бифи, деревенский голова Раш-Маргинс, – может, поумеришь пыл, пока мы сами не увидим, какую новую форму примет искушение?

– У вас не хватит духу противостоять этим формам, – выплюнул Фрекс.

– Разве ты не наставлял нас все эти годы? – возразил Бифи. – Едва ли нам выпадал шанс достойно воспротивиться греху! Вот мы и ждём этого… ну, как духовного испытания.

Рыбаки издевательски засмеялись и засвистели, и Фрекс взглянул на них ещё более грозно, но тут послышался необычный звук – грохот колёс по каменистым колеям дороги. Все местные мигом повернули головы. Наступила тишина. Священник утратил внимание слушателей, не успев даже толком начать.

Часы везла четвёрка лошадей, сопровождал их гном и шайка его молодчиков. Плоскую крышу действительно венчал дракон. Что это было за чудовище! Оно казалось почти живым, готовым к прыжку. Сам фургон был расписан разноцветными карнавальными узорами и украшен блестящим сусальным золотом. Рыбаки наблюдали за его приближением, разинув рты.

Прежде, чем гном успел объявить о начале представления, а его подручные – вытащить дубинки, Фрекс вскочил на нижнюю ступеньку фургона – откидную сцену на петлях.

– Почему это называется часами? – патетически вопросил он. – Ведь единственный их циферблат плоский, тусклый и теряется в этом безумном нагромождении деталей. Более того, стрелки не двигаются! Посмотрите сами! Они нарисованы так, чтобы всегда оставаться на отметке «без одной минуты полночь»! Всё, что вы здесь увидите, – это механика, друзья мои, и это факт. Вы увидите, как растут механические кукурузные поля, как ходят по небу механические луны, как извергается механический вулкан, выбрасывая вместо лавы красную ткань с чёрными и алыми блёстками. Со всей этой машинерией почему бы не сделать движущиеся стрелки на циферблате? Почему? Я спрашиваю вас! Я спрашиваю тебя, Гонетт, и тебя, Стой, и тебя, Периппа! Почему же здесь нет настоящих часов?

Но они не слушали: ни Гонетт, ни Стой, ни Периппа – никто. Они были полностью поглощены ожиданием.

– Ответ, конечно же, в том, что часы эти измеряют не земное время, а время души. Время искупления и осуждения. Для души каждый миг – это всегда минута до суда. Минута до суда, друзья мои! Если бы вы умерли через шестьдесят секунд, захотели бы вы провести вечность в удушающих глубинах, куда отправляются идолопоклонники?

– Шумно тут нынче, – произнёс кто-то из тени, и зрители рассмеялись.

На сцену над Фрексом – он обернулся посмотреть – из маленькой дверцы выскочила кукольная собачка с курчавой тёмной шёрсткой, точно такой же, как волосы самого священника. Собачка подпрыгивала на пружине и тявкала раздражающе высоким голоском. Смех усилился. Сгустились сумерки, и Фрекс уже почти не различал, кто смеялся, а кто кричал ему отойти и не загораживать вид.

Он не двинулся с места, и потому его бесцеремонно столкнули со ступеньки.

Гном разразился напыщенной вступительной речью:

– Вся наша жизнь – бессмысленная суета; мы закапываемся в неё, как в крысиную нору, и бьёмся там, как крысы, и в конце, в точности как крыс, нас швыряют в могилу. А посему отчего не внять голосу пророчества, не посмотреть на чудодейственное зрелище? Ведь даже под видимой суетой и унижениями нашей крысиной жизни скрывается некий скромный, но незыблемый смысл! Подойдите ближе, добрые люди, и узрите, какое знание о вашей жизни постигнет вас! Дракону Времени ведомо прошлое, настоящее и будущее, он видит истину большую, чем жалкие годы, отведённые вам! Узрите, что он покажет!

Толпа качнулась вперёд. Взошла луна, и её холодный диск был подобен глазу разгневанного, мстительного божества.

– Прекратите, отпустите меня! – закричал Фрекс. Всё было ещё хуже, чем он опасался. Его паства никогда прежде не обращалась с ним так грубо.

Часы разыграли сценку о мнимо набожном человеке с кудлатой, как овечья шерсть, бородкой и тёмными кудрями. Он проповедовал аскезу, бедность и щедрость к ближним, но на деле прятал тайный ларец с золотом и изумрудами – на двойном запоре в корсаже своей слабосильной жены благородных кровей. Негодяя пронзили длинным железным колом в весьма неприличном месте, изжарили и подали голодной пастве на ужин.

– Он потакает вашим низменным инстинктам! – закричал багровый от ярости Фрекс, скрестив на груди руки.

Однако теперь, когда тьма окутала всё вокруг, кто-то сзади схватил его, чтобы заткнуть ему рот. Чья-то рука сомкнулась у него на горле. Фрекс дёрнулся посмотреть, кто из его прихожан позволил себе такую дерзость, но все лица были скрыты капюшонами. Его ударили коленом в пах, и он согнулся, уткнувшись лицом в грязь. Кто-то пнул его прямо между ягодиц, и кишечник его опорожнился.

Толпа, однако, не смотрела на него. Зрители уже покатывались со смеху над следующим представлением Дракона из Часов.

Только какая-то добрая женщина во вдовьем платке схватила его под локоть и повела прочь – он был слишком измучен и унижен, чтобы выпрямиться и посмотреть, кто это.

– Я укрою вас в погребе, уложу под мешковину, – тихо ворковала женщина, – вас же ночью искать будут, ещё, небось, с вилами, судя по тому, что эту штука вытворяет! У вас в домике вас найдут мигом, а вот в моей кладовой – вряд ли.

– Мелена… – прохрипел он, – они найдут её…

– За ней присмотрят, – отмахнулась соседка. – Уж с этим мы, женщины, как-нибудь разберёмся.

В домике священника Мелена лежала в полубеспамятстве. Перед глазами у неё то расплывались, то возникали вновь силуэты двух повитух: рыбачки и паралитичной старухи. Они по очереди щупали роженице лоб, заглядывали ей между ног и украдкой косились на несколько хорошеньких безделушек и дорогих вещиц, которые Мелена привезла с собой из Кольвен-Граундс.

– Ты пожуй пасту из пьянолиста, голубка моя, пожуй. Сама не заметишь, как уснёшь, – успокаивающе бормотала рыбачка. – Ты расслабишься, маленькая прелесть выскочит сама собой, а утром всё уже будет хорошо. Думала, ты будешь пахнуть розовой водой и волшебной росой, а от тебя несёт так же, как и от всех простых смертных. Ты жуй, милочка, жуй.

Заслышав стук в дверь, старуха виновато отпрянула от сундука, в котором рылась, стоя перед ним на коленях. Она с грохотом захлопнула крышку, зажмурилась и приняла молитвенную позу.

– Войдите, – разрешила она.

Появилась молодая румяная девица.

– О, хорошо, что тут хоть кто-то есть, – сказала она. – Как она?

– Ещё чуть-чуть осталось, вот-вот младенец выйдет, – ответила рыбачка. – Час примерно.

– Ну, мне сказали предупредить вас. Мужчины напились и пошли вразнос. Этот дракон из волшебных часов их раззадорил, и они ищут Фрекса, чтобы убить его. Им часы так велели. Они, верно, и сюда доберутся. Лучше бы забрать женщину в безопасное место – её получится перетащить?

«Нет, меня нельзя трогать, – подумала Мелена, – а если крестьяне найдут Фрекса, то пусть убьют его за меня как можно более жестоко. Ещё никогда в жизни мне не было так больно, чтобы в глазах темнело. Пусть убьют его за то, что он сделал со мной».

При этой мысли она улыбнулась и в краткий миг облегчения потеряла сознание.

– Может, оставим её здесь и сбежим? – предложила девица. – Часы велели убить и её, и новорождённого драконьего выродка. Я не хочу попасть под горячую руку с ней заодно.

– А как же наше доброе имя? – возмутилась рыбачка. – Что мы эту неженку, посреди родов бросим? Плевала я на эти часы и что они там говорят.

Старуха, успевшая вновь зарыться в сундук, спросила:

– Настоящих гилликинских кружев кто хочет?

– Там в поле стоит телега для сена, – припомнила рыбачка. – Но давайте поживее. Идём со мной, поможешь мне её прикатить. А ты, старая карга, вылезай из кружев и топай сюда, хоть лоб этой красотке оботри. Ну, тронулись.

Через несколько минут старуха, рыбачка и девица уже катили телегу по заросшей тропе сквозь осенний лес, мимо зарослей вереска и папоротников. Ветер крепчал. Он так и свистел над безлесыми вершинами Тряпичных холмов. Мелена, распростёртая на одеялах, тяжело дышала и стонала, не приходя в сознание.

Заслышав шум пьяной толпы с вилами и факелами, женщины замерли и некоторое время стояли молча, в страхе прислушиваясь к невнятной ругани. Затем, ускорившись, двинулись дальше, пока не вышли к туманной роще – на окраину кладбища для некрещёных покойников. В глубине рощи неясно вырисовывался силуэт часов. Гном оставил их здесь для сохранности – он был не дурак и прекрасно понимал, что в этот уголок боязливые жители деревни явно не забредут сегодня ночью.

– Гном с подручными тоже пьют в таверне, – выговорила девица, тяжело дыша. – Тут нас никто не найдёт!

– Так ты, значит, заглядывала в окна таверны на мужиков поглазеть, потаскуха? – буркнула сварливая старуха.

Она распахнула заднюю дверь часов и обнаружила внутри пространство, в которое можно было протиснуться. В темноте зловеще застыли маятники. Огромные зубчатые колёса выглядели так, будто только и ждали возможности пошинковать в капусту любого незваного гостя.

– А ну-ка, затащим её сюда, – велела старуха.

Ночной туман и факелы к рассвету сменились тяжёлыми грозовыми тучами и пляшущими скелетами молний. Изредка небо прояснялось, но сразу после этого заряжал ливень, и крупные тяжёлые капли сыпались из туч, словно комья грязи.

Повитухи выползли на четвереньках из задней двери часового фургона с итогом своих трудов на руках. Они прикрыли младенца от воды, текущей с крыши.

– Глядите, радуга, – сказала старшая, кивнув на небо. И действительно, там повисла блёклая разноцветная полоса.

То, что они увидели, обтерев ребёнка от крови и околоплодных оболочек… Может быть, это была игра света? Ведь после грозы и сама трава будто переливалась всеми оттенками зелени, и розы пылали на стеблях безумным великолепием. Но даже с учётом всех природных эффектов повитухи не могли отрицать того, что видели. Под блестящей плёнкой естественных жидкостей кожа младенца отливала странным бледно-изумрудным оттенком.

Не прозвучало ни вопля, ни плача новорождённого. Ребёнок открыл рот, вдохнул – и умолк.

– А ну-ка плачь давай, ты, исчадие, – цыкнула старуха, – ты же первым делом заорать должен.

Ребёнок её требование не выполнил.

– Очередной упёртый мальчишка, – вздохнула рыбачка. – Ну что, убьём его?

– Да что ты сразу грозишь, – фыркнула старуха. – Это девочка.

– Ха, – вмешалась близорукая девица, – да вы гляньте, вон же краник-то.

С минуту они препирались – притом что держали в руках совершенно голого младенца. Только после второго и третьего обтирания стало ясно, что это действительно девочка. Возможно, при родах какой-то сгусток естественных выделений попал новорождённой между ног и быстро засох. Когда её вытерли как следует, оказалось, что малышка хорошо сложена: вытянутая изящная головка, красивый разворот ручек, симпатично круглые крошечные ягодицы, ловкие пальцы с маленькими острыми ноготками.

И зелёная кожа. На щеках и на животе цвет становился темнее, будто румянец, сомкнутые веки были скорее бежеватыми, а на голове тёмной полоской проступали будущие волосы. Но всё остальное тело было неоспоримо травянистого оттенка.

– И это после всех наших хлопот, – посетовала девица. – Такой вот зелёный обмылок. Может, правда её убьём? Вы же знаете, что люди скажут.

– Да она как будто гниёт, – сказала рыбачка, проверяя, не растёт ли у малышки хвост, и пересчитывая пальцы на ручках и ножках. – Воняет навозом.

– Это у тебя под носом навоз, дура. Ты сидишь в коровьей лепёшке.

– Это же больной слабый уродец, вот и цвет такой. Давайте его в луже утопим. Мамаша и не узнает – когда ещё от обморока оклемается.

Они захихикали. Они по очереди укачивали младенца на локте, передавали по кругу, прикидывая вес. Убить это существо было бы самым милосердным поступком. Вопрос состоял лишь в том, как именно.

Но тут ребёнок зевнул, и рыбачка машинально сунула ему палец пососать. И новорождённая откусила палец у второй костяшки. Она чуть не захлебнулась от брызнувшей струи крови, палец выскочил у неё изо рта и упал в грязь.

Между женщинами завязалась драка. Рыбачка кинулась душить девочку, старуха и девица пытались удержать товарку. Палец подобрали с земли и сунули в карман передника – может, ещё получится пришить обратно к руке.

– Это она петушок хочет, поняла сейчас, что у неё своего нет! – визгливо захохотала девица. – Бедолага тот парень, кто решит затащить её в постель! Она и его стручок оторвёт на память!

Повитухи вновь забрались в часы и швырнули уродца на грудь матери. Об убийстве из милосердия они уже и не думали – вдруг ребёнок откусит им ещё что-нибудь.

– Может, хоть матери титьку цапнет, и наша Спящая красавица мигом очнётся, – хмыкнула старуха. – Хотя что это за ребёнок, который пьёт кровь вперёд молока матери!

Они оставили Мелене ковшик с водой и под новыми порывами ветра с дождём отправились, хлюпая по лужам, разыскивать своих сыновей, мужей и братьев – чтобы отругать и побить их, если те живы, или похоронить, если нет.

А во тьме внутри Часов Времени новорождённая малышка глядела вверх на ровные, смазанные зубчатые колёса.

Расстройства и лекарства

Несколько дней Мелена не могла смотреть на порождённое ею существо. Она брала его на руки, как и положено матери. Она ждала, когда в её душе подспудно, сама собой, поднимется волна материнской любви. Она даже не плакала, лишь жевала пьянолист, чтобы ненадолго забыться от случившейся беды.

Это ведь девочка. Это существо на самом деле она. В одиночестве Мелена изо всех сил пыталась перестроить мысли на новый лад. Дёргающийся, несчастный кулёк не был ни мальчиком, ни кастратом; это было создание женского пола. Оно спало и выглядело как куча вымытых капустных листьев, которые оставили сохнуть на столе.

В панике Мелена написала письмо в Кольвен-Граундс, упрашивая свою старую няню вернуться с заслуженного отдыха. Фрекс поехал вперёд на повозке, чтобы забрать няню с почтовой станции в местечке Стоунспар-Энд. На обратном пути няня спросила Фрекса, что не так.

– Что не так? – Он вздохнул и глубоко задумался.

Няня поняла, что неудачно подобрала слова – Фрекс слишком отвлёкся. Он начал бормотать некие общие фразы о природе зла. О пустоте, созданной необъяснимым отсутствием Безымянного Бога, в которую неминуемо должна устремиться духовная отрава. О неком вихре.

– Я имею в виду, что не так с ребёнком! – резко перебила его няня. – Меня интересует не вся вселенная, а один ребёнок, раз уж меня попросили помочь! Почему Мелена зовёт меня, а не свою мать? Почему не пишет деду? Он же Владыка Тропп, ради всего святого! Мелена не могла забыть всё, чему её учили. Или жизнь там, в деревне, хуже, чем мы думали?

– Всё хуже, чем мы думали, – мрачно подтвердил Фрекс. – Ребёнок… вам лучше заранее подготовиться, няня, чтобы не закричать, когда его увидите… ребёнок ущербный.

– Ущербный?.. – Няня крепче стиснула ручку чемодана и перевела взгляд на краснолистные кусты жемчужницы на обочине дороги. – Фрекс, расскажи мне всё.

– Это девочка, – убито сказал Фрекс.

– Да уж, великий ущерб, – насмешливо фыркнула няня, но Фрекс, как обычно, не различил иронию. – Ну, семейный титул перейдёт следующему поколению, ладно. Руки, ноги на месте?

– Да.

– У неё что, конечность лишняя?

– Нет.

– Грудь она берёт?

– Это невозможно. У ребёнка чудовищные зубы, няня. Острые, как у дикого зверя.

– Ну, многим детям вместо груди дают бутылку с тряпкой. Ничего страшного.

– И цвет… цвет тоже неправильный, – упрямо продолжал Фрекс.

– Неправильный – это какой?

Несколько мгновений Фрекс лишь молча качал головой. Няне он никогда не нравился, и она сомневалась, что когда-либо изменит мнение о нём, но всё же она немного смягчилась.

– Фрекс, навряд ли всё настолько плохо. Выход есть всегда. Расскажи няне правду.

– Оно зелёное, – наконец выдавил он. – Няня, оно зелёное, точно мох!

– Она зелёная! Это же твоя дочь, ради бога.

– Бог тут ни при чём. – Фрекс начал плакать. – Не небо послало нам этого ребёнка, няня; небеса подобного не допускают. Что же нам делать?..

– Тише. – Няня не выносила мужских слёз. – Наверняка всё не так плохо. Кровь в жилах Мелены самая благородная. Чем бы ребёнок ни болел, няня поправит дело. Доверься мне.

– Я верил в Безымянного Бога, – всхлипнул Фрекс.

– Цели-то у нас с богом могут быть и общие, – сказала няня. Она знала, что это кощунственно, но не могла удержаться от колкостей, пока подавленный Фрекс был не в силах ей сопротивляться. – Не горюй, я ни словечком ни обмолвлюсь семье Мелены. Сами разберёмся, и глазом не моргнёшь, а другим знать и нечего. Имя девочке дали?

– Эльфаба, – сказал он.

– В честь Святой Эллефабы с водопада?

– Да.

– Хорошее имя, старинное. Дома будете Фабалой звать, да?

– Как знать, доживёт ли она до подобного имени, – проговорил Фрекс, словно надеялся на обратное.

– Интересные вокруг земли! Мы уже в Венд-Хардингс? – спросила няня, чтобы сменить тему.

Но Фрекс съёжился и умолк, лишь изредка неохотно шевелясь, чтобы направить лошадей нужным путём. Вокруг тянулись грязные, унылые крестьянские земли, и няня уже начала жалеть, что пустилась в путь в своём лучшем дорожном платье. Грабители с большой дороги, чего доброго, решат, что у хорошо одетой пожилой дамы есть при себе золото. И те оказались бы правы, поскольку няня щеголяла в золотой подвязке, украденной много лет назад из будуара Её Светлости. Какое унижение, если подвязка обнаружится много лет спустя на бедре стареющей няни! К счастью, её опасения не оправдались, и повозка без происшествий въехала во двор священника.

– Дай мне сначала глянуть на ребёнка, – сказала няня. – Будет проще и справедливее по отношению к Мелене, если я с ходу увижу, с чем мы имеем дело.

И это было несложно устроить, так как Мелена лежала без чувств, нажевавшись пьянолиста, а ребёнок тихонько хныкал в корзине на столе.

Няня придвинула стул, чтобы не ушибиться, если упадёт в обморок.

– Фрекс, спусти корзину на пол, я посмотрю.

Фрекс повиновался и пошёл возвращать лошадей и повозку Бифи. Тому редко требовалось куда-то выезжать по делам старосты, и он одалживал свой транспорт другим, поддерживая репутацию среди местных.

Малышка была запелёната, причём рот ей замотали отдельной повязкой. Над ним шляпкой ядовитого гриба торчал нос и блестели открытые глаза.

Няня наклонилась ближе. Ребёнку было недели три от роду. Но пока няня качала головой, разглядывая так и сяк лицо и лоб маленькой Эльфабы, словно пытаясь прочесть её мысли, глаза девочки пристально следили за ней. Глаза у неё были карими, насыщенного цвета рыхлой земли с вкраплениями слюды. Уголки глаз покраснели, белки были исчерчены сетью алых сосудов, словно те полопались от напряжённой работы зрения и мысли.

И кожа, о да, совершенно зеленющая. Не такой уж уродливый цвет, подумала няня. Просто какой-то нечеловеческий.

Она провела пальцем по щеке ребёнка. Девочка вздрогнула, запрокинулась назад, и опутавшие её с ног до головы пелёнки разошлись, как шелуха. Няня стиснула зубы и запретила себе бояться. Кожа ребёнка от грудины до паха была такого же странного цвета.

– Эти двое хоть раз своего ребёнка трогали? – пробормотала няня. Она положила ладонь на вздымающуюся грудку, накрыла пальцами почти незаметные детские соски и скользнула рукой вниз, чтобы проверить, как там всё устроено. Ребёнок был мокрым и грязным, но в целом совершенно обычным. Кожа у неё оказалась такой же мягкой и бархатистой, как в младенчестве у Мелены.

– Ну давай, иди к няне, ты, чудище. – Старушка наклонилась, чтобы поднять на руки перепачканного ребёнка. Девочка завозилась, уходя от прикосновения, и с силой стукнулась макушкой о тростниковое дно корзины.

– И в утробе так плясала, видать? – пробормотала няня. – Интересно, под чью музыку? Мускулы у тебя, конечно, знатные! Не-е-ет, от меня не убежишь. Иди сюда, дьяволёнок. Няне не важно, какого ты цвета. Няня тебя любит.

Она лгала напропалую, но, в отличие от Фрекса, искренне верила, что небеса допускают ложь во спасение.

Няня взяла маленькую Эльфабу на руки, устроила у себя на коленях и стала укачивать её и напевать колыбельную, время от времени взглядывая в окно, чтобы побороть тошноту. Она поглаживала девочку по животу, чтобы успокоить, но та не спешила затихать.

Ближе к вечеру, когда няня принесла поднос с чаем и хлебом, Мелена приподнялась в постели.

– Я тут уже обосновалась как дома, – объявила няня, – и подружилась с твоей милой малюткой. Просыпайся, дорогая, дай я тебя поцелую.

– О, няня! – Мелена позволила себя обнять. – Спасибо, что приехала. Уже видела это маленькое чудовище?

– Славная крошка, – сказала няня.

– Не лги и не смягчай краски, – отмахнулась Мелена. – Если хочешь помочь, будь со мной честна.

– Это тебе стоит быть честной, раз я тебе помогаю, – возразила няня. – Может быть, не сразу, но мне придётся всё узнать, моя милая. Тогда и решим, что нам делать.

Они принялись пить чай, и, поскольку Эльфаба наконец-то уснула, это во многом напоминало прежние дни в Кольвен-Граундс. Тогда Мелена возвращалась домой с дневных прогулок со смазливыми молодыми дворянами и хвасталась перед няней, насколько они хороши как мужчины, а та притворялась, будто не видит в этом ничего особенного.

Однако в ближайшие дни няня заметила в ребёнке много тревожного. Для начала, когда она попыталась снять с малышки повязку, та чуть не откусила себе руки. Ротик у неё был красивый, с тонкими губками, но зубы внутри скрывались чудовищные. Один раз она разодрала себе плечо до крови. Часто у неё был такой вид, точно она задыхается. Не будь она спелёната, наверняка прогрызла бы дыру в корзине.

– Может, отнести её к цирюльнику, чтобы вырвал ей зубы? – спросила няня. – Заодно подрастёт пока, соображать будет лучше.

– Да ты с ума сошла! – возмутилась Мелена. – Чтобы вся долина болтала, что она зелёная, как кабачок? Будем завязывать ей рот, пока не разберёмся с кожей, ничего.

– Да как её угораздило-то так позеленеть? – удивилась вслух няня.

И зря, поскольку Мелена мигом побледнела, Фрекс покраснел, а девочка задержала дыхание, словно пыталась посинеть от удушья, чтобы угодить им всем. Пришлось шлёпнуть её, чтобы она снова задышала.

Няня отдельно поймала Фрекса во дворе. Он пока не вполне оправился от двойного удара в виде рождения такого ребёнка и публичного унижения с Часами и пока не возвращался к службе – сидел, выстругивая из дуба бусины для чёток и украшая их резными символами Безымянности Бога. Няня оставила Эльфабу в доме – она глупо опасалась, что младенец может её услышать и, хуже того, понять её слова, – а сама села во дворе скоблить тыкву на ужин.

– Вряд ли, конечно, у вас кто зелёный был в роду… – начала она, прекрасно понимая, что знатный дед Мелены точно проверил бы это, прежде чем позволить брак со священником-унионистом – из всех возможных партий для своей внучки!

– Деньгами или земной властью наша семья никогда не обладала, – спокойно ответил Фрекс, на этот раз даже не обидевшись. – Шесть поколений моих предков по отцовской линии были священнослужителями. В духовных кругах мы не менее известны, чем семья Мелены – в светских салонах и при дворе Озмы. И нет, никого зелёного среди нас никогда не водилось. Я вообще не слышал, чтобы такое было возможно.

– Ну, ладно, – кивнула няня, – я просто спросила. Я и так знаю, что ты праведнее мучеников-гоблинов.

– Но, – виновато продолжил Фрекс, – няня, я и вправду опасаюсь, что это произошло из-за меня. В день родов я не уследил за языком и провозгласил скорый приход дьявола. Я имел в виду Часы Дракона Времени. Но что, если своими неосторожными словами я действительно призвал дьявола?..

– Ребёнок – не дьявол! – резко оборвала его няня. «И не ангел, конечно», – подумала она, но оставила эти слова при себе.

– С другой стороны, – развивал мысль Фрекс, звуча уже более уверенно, – и сама Мелена могла нечаянно проклясть дитя, когда неверно истолковала мои слова и заплакала. Возможно, от этого внутри неё открылась лазейка, которой воспользовался нечистый дух, чтобы окрасить ребёнка.

– Это в день родов-то? – недоверчиво переспросила няня. – Ловкий дух. Неужели добродетель твоя столь велика, что из всех этих извращённых духов на тебя обрушиваются лишь самые могущественные?

Фрекс пожал плечами. Прежде он бы кивнул, ничтоже сумняшеся, но теперь, после ужасного провала в Раш-Маргинс, несколько утратил уверенность в себе. Он так и не осмелился облечь в слова свой главный страх: что уродливая дочь была послана ему в наказание за неспособность уберечь свою паству от культа наслаждения.

– Ну хорошо, – задумалась практичная няня, – даже если ребёнок пострадал от проклятия, то как обратить зло вспять?

– Провести сеанс изгнания духа, – предложил Фрекс.

– А у тебя получится?

– Если кожа ребёнка вправду изменит цвет, мы поймём, что у меня получилось, – сказал Фрекс.

Поставив перед собой цель, он заметно приободрился. Следующие несколько дней он постился, твердил молитвы и собирал всё необходимое для ритуального таинства.

Когда он ушёл в лес, – а Эльфаба как раз спала, – няня подсела на край жёсткого брачного ложа Мелены.

– Фрекс гадает, не открылась ли внутри тебя из-за его предсказания о скором пришествии дьявола некая лазейка для беса, который и навредил ребёнку, – сказала няня. Она неуклюже вязала крючком край кружевной дорожки. Рукоделие ей сроду не давалось, зато нравилось держать в руках Меленин полированный крючок с рукояткой из слоновой кости. – А я вот думаю, не открыла ли ты иной лазейки?

Мелена, как обычно сонная от пьянолиста, в замешательстве подняла брови.

– Ты спала с кем-нибудь, кроме Фрекса? – спросила няня напрямик.

– Ты с ума сошла! – оскорбилась Мелена.

– Я же знаю тебя, дорогая, – возразила няня. – Я не утверждаю, будто ты плохая жена. Но когда в родительском саду вокруг тебя увивались мальчишки, ты меняла надушенное бельё по несколько раз на дню. И похоти, и хитрости тебе хватало, и всё тебе удавалось. Я не пытаюсь тебя унизить. Но не притворяйся, что у тебя нет аппетита к этому делу.

Мелена зарылась лицом в подушку.

– Ох, те деньки! – плаксиво посетовала она. – Я же люблю Фрекса, правда! Но разве я виновата, что я лучше, чем все эти крестьянские клуши!

– Ну, теперь зелёный ребёнок опускает тебя на их уровень. Чем не повод для радости, – язвительно заметила няня.

– Няня, я искренне люблю Фрекса. Но он так часто оставляет меня одну! Иногда кажется, я убить готова, лишь бы какой-нибудь прохожий лудильщик предложил мне кое-что получше жестяного кофейника! А кому-нибудь менее набожному и с фантазией я бы ещё сама приплатила!

– Не о будущем речь, – прервала её няня. – Я-то спрашиваю тебя о прошлом. О недавнем прошлом. О времени после твоего замужества.

Но на лице Мелены сохранялось выражение задумчивой рассеянности. Она покивала, пожала плечами, покачала головой.

– Самая очевидная версия – что это был эльф, – сказала няня.

– Я бы в жизни не стала спать с эльфом! – взвизгнула Мелена.

– Я бы тоже не стала, но зелёная кожа наводит на определённые мысли. Здесь в округе живут эльфы?

– Да их целая стая, древесных эльфов, где-то на холме, но они ещё большие тупицы, чем простые жители Раш-Маргинс, если такое вообще возможно. Честно говоря, няня, я эльфов-то никогда не видела, разве что издалека. Что за гадкая идея? Эльфы вечно хихикают надо всем, ты же знаешь? Вот если один из них свалится с ветки дуба и череп у него треснет, как гнилая репка, так они соберутся, захихикают и вовсе забудут о нём. С твоей стороны даже предполагать такое оскорбительно.

– Привыкай такое слушать, если мы не найдём выход из этой передряги.

– Ну, в любом случае ответ – нет.

– Ну или кто-то ещё. На вид красавчик, но с какой-то болячкой, которую ты могла подхватить.

Мелена пришла в ужас. Она не задумывалась о собственном здоровье с самого рождения Эльфабы. А что, если ей самой грозит опасность?

– Расскажи правду, – настаивала няня. – Нам нужно это знать.

– Правду… – повторила Мелена отстранённо. – Ну, правды уже не узнаешь.

– О чём это ты?

– Я не знаю, как ответить на твой вопрос.

И Мелена объяснила.

Да, их домик стоял на отшибе, и, конечно, со здешними крестьянами, рыбаками и прочими болванами она лишь изредка кратко здоровалась. Но в горы и леса направлялось куда больше случайных путников, чем представляется. Часто, когда Фрекс отправлялся читать проповеди, она сидела без дела в одиночестве, и ей приносило некоторое утешение угощать прохожих простой едой и живым разговором.

– И ещё кое-чем?

Но в те скучные дни, призналась Мелена, она приохотилась жевать пьянолист. Когда она просыпалась от того, что солнце клонилось к закату, либо возвращался домой хмурый или, напротив, улыбчивый Фрекс, она мало что помнила.

– Ты хочешь сказать, что с кем-то покувыркалась, и у тебя даже хорошенького воспоминания не осталось? – возмутилась няня.

– Я не знаю, что я тогда делала! – жалобно воскликнула Мелена. – Я бы не стала наверняка, если бы мыслила ясно. Но я помню, как однажды лудильщик со смешным акцентом дал мне глоток какого-то пьянящего варева из зелёной стеклянной бутылочки. И мне виделись такие дивные, странные сны, няня, о Другом Мире… о городах, полных дыма и стекла… там были разные цвета, звуки… я пыталась потом вспомнить…

– Так что тебя легко могли изнасиловать эльфы. Вот порадуется дедушка, когда узнает, как следит за тобой твой муж.

– Замолчи! – взмолилась Мелена.

– Ну я не знаю, что делать! – наконец вышла из себя няня. – Раз все такие безголовые! Если ты сама не можешь вспомнить, была ли верна мужу, то нет смысла строить из себя оскорблённую святость.

– Мы всегда можем утопить ребёнка и начать всё сначала.

– Поди такую утопи, – пробормотала няня. – Тут впору будет пожалеть бедное озеро.

Позже няня просмотрела небогатый набор лекарств в доме Мелены: травы, капли, корни, настойки, листья. Она размышляла без особой надежды, сможет ли собрать из этого сырья некое средство, которое заставило бы кожу девочки побелеть. В глубине сундука няня отыскала зелёную стеклянную бутылочку, о которой говорила Мелена. Даже при плохом свете своими слабыми глазами она смогла разобрать слова «ЧУДО-ЭЛИКСИР» на бумажной этикетке спереди.

Даже обладая врождённым даром к целительству, няня не смогла придумать снадобье, способное полностью изменить цвет кожи. Купание в коровьем молоке девочку не отбелило. А в ведро с озёрной водой Эльфаба не желала опускаться наотрез; она извивалась и билась, как перепуганная кошка. Няня продолжила мыть её коровьим молоком, пусть даже от него оставался противный кислый запах, если она недостаточно тщательно вытирала подопечную тряпкой.

Фрекс устроил ритуал изгнания нечистой силы – со свечами и молитвенными песнопениями. Няня наблюдала за ним на расстоянии. Глаза у Фрекса блестели, он вспотел от усилий, невзирая на холодное утро. Запелёнатая Эльфаба спала посреди ковра, не обращая внимания на развернувшееся вокруг таинство.

Ничего не произошло. Измученный, обессиленный Фрекс упал на колени и впервые обнял зелёную дочь, поднял на руки, будто наконец полностью принял доказательство своего тайного греха. Мелена сделалась ещё мрачнее.

Осталось испытать только одно средство. Няня набралась смелости заговорить об этом только в тот день, когда ей предстояло вернуться в Кольвен-Граундс.

– Как мы видели, народные средства не помогли, – сказала она, – и от молитв тоже никакого толку. Может, дерзнёте обратиться к колдовству? Кто-нибудь из местных сможет магией изгнать из ребёнка зелёную пакость?

В тот же миг Фрекс вскочил и набросился на няню с кулаками. От неожиданности та упала с табурета, и Мелена засуетилась над ней с причитаниями.

– Да как ты посмела! – кричал Фрекс. – В этом доме! Мало мне унижений и зелёной дочери! Колдовство – удел людей безнравственных, откровенное шарлатанство либо опасное зло! Сделка с дьяволом!

– Ох, упаси боже! – ворчала испуганная няня. – Сам-то не понимаешь, весь такой безгрешный, что клин клином вышибают?

– Нянюшка, перестань, – попросила Мелена.

– Ишь чего, бить немощную старуху, – обиделась няня. – Которая только хотела помочь.

На следующее утро няня собрала вещи. Больше она ничего не могла тут поделать и не собиралась проводить остаток жизни с фанатиком-отшельником и ущербным ребёнком – даже ради Мелены.

Фрекс отвёз няню обратно на постоялый двор в Стоунспар-Энд, чтобы оттуда её забрала домой карета, запряжённая четвёркой лошадей. Няня знала, что Мелена всё ещё подумывает об убийстве ребёнка, – но сомневалась, что та вправду на это решится. Боясь разбойников, няня прижимала к пышной груди саквояж. В саквояже была спрятана золотая подвязка (она всегда могла заявить, будто эту вещицу туда подбросили без её ведома, что звучало бы менее правдоподобно, будь подвязка у неё на ноге). Заодно няня прихватила с собой вязальный крючок с рукояткой из слоновой кости, три бусины Фрекса, потому что ей понравился узор, и красивую зелёную бутылочку, оставленную странствующим торговцем страстями и видениями.

В остальном она не знала, что и думать. Кто на самом деле Эльфаба – дьявольское отродье или полуэльфёнок? Наказание для отца, неудачливого проповедника, или распущенной беспамятной матери? Или девочка – просто врождённый уродец, как кривое яблоко или пятиногий теленок? Няня и сама понимала, что видит мир необъяснимым, полным загадок, и в голове её вперемежку роятся демоны, молитвы и народные предания. Однако от её внимания не ускользнуло, что и Мелена, и Фрекс истово верили, что у них родится мальчик. Сам Фрекс был седьмым сыном седьмого сына и, вдобавок к этой мощной предрасположенности, священником в седьмом поколении. Любой ребёнок любого пола с трудом осмелился бы нарушить столь благоприятную линию.

Возможно, подумала няня, зелёная крошка Эльфаба сама выбрала себе пол и цвет кожи – а родителей побоку.

Квадлинг-стеклодув

На один короткий, дождливый месяц в начале следующего года засуха отступила. Весна хлынула в долину, как зеленоватая колодезная вода: бурлила у изгородей, пузырилась на обочине дороги, выплёскивалась с крыши домика потоком вьющихся плетей плюща и тянь-цвета. Мелена разгуливала по двору полураздетой, чтобы всей бледной кожей чувствовать солнечные лучи, впитывая тепло, которого ей так не хватало всю зиму.

Полуторагодовалая Эльфаба, пристёгнутая к стулу в дверном проёме, шлёпала ложкой пескарика, предназначенного ей на завтрак.

– Давай, ешь, а не вози по тарелке, – сказала Мелена, но без особой строгости.

После того, как девочке перестали завязывать рот, мать и дочь стали уделять друг другу больше внимания. К своему удивлению, Мелена обнаружила, что иногда Эльфаба пробуждает в ней нежность и умиление, как обычный ребёнок.

С тех пор, как Мелена покинула элегантный особняк своей семьи, её глазам каждодневно открывался один и тот же пейзаж, и вряд ли этому суждено было измениться. Рябь ветра на воде Гиблого озера, тёмные каменные домишки и трубы Раш-Маргинс на противоположном берегу, недвижные холмы за ними. Она так с ума сойдёт в этом мире, где нет ничего, кроме воды и одиночества. Если бы по двору вдруг проскакала стайка резвящихся эльфов, Мелена была бы рада даже им – пусть хоть поговорят с ней, хоть пристанут, хоть убьют.

– Твой отец – жулик, – сказала она Эльфабе. – Смылся на всю зиму, а меня бросил с тобой вдвоём. Ешь свой завтрак, а то, если скинешь еду на пол, больше ничего не получишь.

Эльфаба приподняла рыбку и сбросила на землю.

– И лицемер, – продолжила Мелена. – Для святоши он был слишком уж хорош в постели, вот так я и догадалась. Священники должны быть выше земных радостей, но твой отец любил наши ночные развлечения, о, ещё как любил. Давным-давно! Но мы не станем говорить ему, что знаем, какой он обманщик, иначе это разобьёт ему сердце. Мы же не хотим разбить ему сердце, правда? – И Мелена разразилась громким немелодичным смехом.

Лицо Эльфабы никак не изменилось, она молча без улыбки указала на рыбу.

– Завтрак, да. Завтрак в грязи. Теперь завтрак для муравьёв, – подтвердила Мелена. Она опустила ниже воротник лёгкого платья и повела розовыми оголёнными плечами. – Пойдём сегодня прогуляемся вдоль озера? Может, ты там утонешь?

Но нет, Эльфаба никогда не утонет – потому что к озеру и близко не подойдёт.

– Возьмём лодку, поплывём на ней да и опрокинемся! – визгливо захихикала Мелена.

Эльфаба задумчиво склонила голову набок, словно искала в словах матери какой-то тайный смысл, не внушённый ей дремотными листьями и вином.

Солнце вынырнуло из-за облаков. Эльфаба нахмурилась. Платье Мелены сползло ниже, и над грязными оборками воротника показались груди.

«Что творится-то, – думала Мелена, – показываю грудь ребёнку, которого и кормить своим молоком боялась, чтобы она мне ничего не откусила. А ведь я была розой Нест-Хардингс, первой красавицей среди сверстниц! А теперь рядом со мной и не осталось никого, кроме этой моей маленькой колючки. Да она же больше кузнечик, чем девочка: ноги-палки, бровки домиком, пальцами вечно тыкает. Она всему учится, как любой ребёнок, но не радуется: толкает, ломает и грызёт вещи без всякого удовольствия. Как будто нарочно родилась на свет испытать все разочарования жизни. А их в Раш-Маргинс полно. Боже милостивый, ну какая же она уродина».

– Или пойдём в лес, поищем зимние ягоды? – Мелена вдруг остро ощутила вину за равнодушие к дочери. – Испечём ягодный пирог. Хочешь, испечём пирог, детка?

Эльфаба ещё не умела говорить, но кивнула и начала дёргаться, пытаясь слезть со стула. Мелена попыталась поиграть с ней в ладушки, но дочь не обратила на неё внимания. Девочка закряхтела, указала на землю и выгнула длинные худые ноги, подтверждая желание спуститься. А потом махнула на калитку, ближнюю к огороду и курятнику.

У бокового столба, нерешительно заглядывая во двор, стоял мужчина. Вид у него был тощий и потрёпанный; цвет его кожи, ало-смуглый, розоватый, напоминал лепестки роз в сумерках. На плечах у незнакомца висела пара кожаных сумок, в руке он держал дорожный посох. Лицо у него было красивое, но измождённое.

От неожиданности Мелена вскрикнула, но спохватилась и быстро заговорила тише. Уже очень давно она не беседовала ни с кем, кроме хнычущего младенца.

– Боже мой, как вы нас напугали! – воскликнула она. – Что вам нужно? Вы голодны?

Она совершенно разучилась вести себя в обществе. Например, явно не стоило выставлять груди напоказ перед незнакомцем. Но она не торопилась застёгивать платье.

– Прошу простить внезапный чужеземец у ворот госпожи, – сказал мужчина на ломаном языке.

– Я вас прощаю, разумеется, – нетерпеливо ответила она. – Входите же, я хочу на вас посмотреть – входите, входите!

Эльфаба видела так мало чужих людей в жизни, что закрыла один глаз ложкой, одновременно подглядывая другим глазом.

Мужчина зашёл, поступь его отяжелела от усталости. У него были мощные лодыжки и широкие ступни, узкие талия и плечи и крепкая шея – словно его обточили на токарном станке, но поленились доделать конечности. Его великолепные огромные руки, снимавшие со спины мешки, казались юркими зверьками, обладающими собственным разумом.

– Путешественник не знать, где он, – сказал мужчина. – Две ночи идти через холмы от Даунхилл-Корнингс. Искать постоялый двор Три Мёртвых Дерева. Хотеть отдохнуть.

– Вы заблудились, вы не туда свернули, – поспешно проговорила Мелена, решив не обращать внимания на его странный говор. – Неважно. Давайте я вас накормлю, и вы расскажете мне свою историю.

Она вскинула руки проверить, как лежат волосы – некогда сверкающие, как медные нити. Ну, хотя бы голова у неё была чистая.

Незнакомец был стройным и подтянутым. Под шапкой его волосы, слипшиеся от грязи, оказались тёмно-рыжими, почти красными. Он разделся по пояс, чтобы умыться у колодца, и Мелена отметила, как приятно снова видеть мужскую талию (Фрекс, благослови его бог, располнел за год с небольшим после рождения Эльфабы). Интересно, у всех квадлингов кожа такого восхитительного пыльно-розового цвета? Незнакомца звали Черепашье Сердце, и он был стеклодувом из Оввельса в далёком Краю Квадлингов.

Мелена нехотя спрятала грудь под платье. Эльфаба пискнула, просясь слезть со стула, и гость запросто отстегнул её, подбросил вверх и поймал. Девочка завопила от удивления и восторга, и Черепашье Сердце подбросил её снова. Мелена воспользовалась тем, что он отвлёкся, подняла с земли несъеденную рыбёшку, ополоснула и бросила на тарелку к яичнице и варёной сладкой картошке. Лишь бы Эльфаба внезапно не начала говорить и не осрамила её перед гостем. С этой девчонки станется.

Но Эльфаба была слишком очарована гостем, чтобы возиться или жаловаться. Она не захныкала, даже когда Черепашье Сердце наконец уселся на скамью и принялся за еду. Она заползла между его гладких безволосых икр (длинные штаны он снял) и с довольной улыбкой замурлыкала какой-то негромкий мотив. Мелена поймала себя на спонтанной ревности к девочке, которой не исполнилось и двух лет. Она бы и сама не отказалась посидеть на земле между ног Черепашьего Сердца.

– Я никогда не встречала квадлингов, – сказала она с наигранной громкой весёлостью. Долгие месяцы одиночества заставили её напрочь забыть о хороших манерах. – Моя семья никогда не приглашала их в гости – хотя, насколько я знаю, не то чтобы их было много на фермах вокруг нашей усадьбы. Может, и вовсе не было. Ходят слухи, что квадлинги очень хитры и попросту не способны говорить правду.

– Как квадлинг ответить на такое обвинение, если квадлинг всегда лгать? – улыбнулся Черепашье Сердце.

От его улыбки Мелена растаяла, как масло на горячем хлебе.

– Я поверю всему, что вы скажете.

Он рассказал ей о своей жизни в глуши Оввельса: о гниющих домах в болоте, о выращивании улиток и сорных грибов, об обычаях общины и поклонении предкам.

– То есть вы верите, что ваши предки всегда с вами? – уточнила она. – Не хочу показаться любопытной, но поневоле интересуюсь вопросами религии.

– А госпожа верить, что её предки с ней?

Она с трудом поняла вопрос – так блестели его глаза и так чудесно было слышать, как он называет её «госпожой». Мелена аж расправила плечи.

– С ближайшими предками мы друг от друга далеки, они точно не со мной, – призналась она. – Я говорю о родителях. Они ещё живы, но у нас с ними настолько мало общего, что для меня они как будто мертвы.

– Когда они мертвы, то смогут часто навещать госпожу.

– Нет уж, здесь им не рады. Пусть уходят. – Она рассмеялась и взмахнула рукой, точно прогоняла нечто невидимое. – Вы же имели в виду призраков? Их я точно не жду. Такое я бы назвала худшим из обоих миров – если и вправду есть Мир Иной.

– Есть иной мир, – уверенно заявил он.

Мелену вдруг пробрал озноб. Она подхватила Эльфабу и крепко обняла её. Дочь обмякла в её руках, словно бескостная, не вырываясь, но и не пытаясь ответить на объятие: просто замерла от непривычного прикосновения.

– Вы провидец? – спросила Мелена.

– Черепашье Сердце выдувать стекло, – сказал квадлинг. Видимо, это и был его ответ.

Мелена вдруг вспомнила свои сны под влиянием зелья: о местах настолько экзотических, что ей не хватило бы фантазии их выдумать.

– Вроде замужем за священником, а всё равно не знаю, верю ли я в потусторонний мир, – призналась она. Она не хотела сообщать, что замужем, хотя сознавала: наличие дочери довольно очевидно указывает на её статус.

Однако Черепашье Сердце закончил говорить. Он отодвинул тарелку (оставив нетронутым пескаря) и достал из своих заплечных сумок небольшой плавильный горшок, трубку и несколько мешочков с песком, содой, известью и другими порошками.

– Мочь ли Черепашье Сердце отблагодарить госпожу? – спросил он.

Мелена кивнула.

Гость разжёг огонь в кухонном очаге, отобрал нужные порошки и смешал их. Он разложил инструменты и протёр чашу трубки особой тряпочкой, лежавшей в отдельном мешочке. Эльфаба сидела без движения, обхватив зелёными руками такие же зелёные пальцы ног. Её острое личико выражало живое любопытство.

Мелена никогда не видела, как выдувают стекло, прессуют бумагу, ткут полотно, обтёсывают брёвна. Этот процесс казался ей не меньшим чудом, чем местные истории о передвижных часах, которые прокляли её мужа и отняли у него способность исполнять долг священника – и он до сих пор не мог одолеть злые чары, невзирая на упорные попытки.

Черепашье Сердце глухо, в нос, промычал какую-то долгую ноту и выдул из трубки неровный зеленоватый пузырь, похожий на шарик льда. Тот дымился и шипел на воздухе, но квадлинг легко с ним управлялся. Со стеклом он мог творить настоящие чудеса. Мелена едва успела удержать Эльфабу, когда та потянулась к стеклянному пузырю, – чтобы малышка не обожгла руки.

В краткий миг, как по волшебству, полужидкая форма затвердела, претворилась в мир. Получился гладкий, не вполне ровный круг, похожий на продолговатое блюдо.

Пока стеклодув работал над своим творением, Мелена думала о собственной душе, которая из юного сгустка эфира обратилась прозрачной и пустой твёрдой оболочкой. Но не успела она полностью погрузиться в жалость к себе, как Черепашье Сердце взял обе её руки в свои и поднёс их к кругу, не касаясь поверхности стекла.

– Госпожа поговорить с предками, – предложил он.

Но Мелена не желала связываться с какими-то скучными мертвецами из Мира Иного, особенно теперь, когда большие ладони Черепашьего Сердца накрывали её руки. Она старалась дышать через нос, чтобы гость не почувствовал её несвежее дыхание (с утра она успела поесть фруктов и выпить бокал вина – или пару?). Казалось, ещё немного – и она лишится чувств.

– Посмотреть в стекло, – призвал Черепашье Сердце. Но Мелена видела перед собой лишь его шею и медово-малиновый подбородок.

Он посмотрел сам. Подошла Эльфаба и, опёршись кулачком о его колено, тоже заглянула в стеклянный круг.

– Муж близко, – сказал Черепашье Сердце. Что это – предсказание из стекла или вопрос? Но он продолжил: – Муж едет на осле, чтобы привезти к вам пожилая женщина. Родня хочет навестить?

– Это наша старая нянька есть, наверное, – ответила Мелена, сочувственно подстраиваясь под его ломаную речь. – Вы правда всё это увидеть в стекле?

Он кивнул, и Эльфаба следом за ним – но чему?

– Сколько у нас времени до его прибытия?

– До вечера.

Они не произнесли ни слова до заката. Они притушили огонь, снова пристегнули Эльфабу к стулу и усадили перед остывающим стеклом, подвесив его на верёвке, как линзу или зеркальце. Зачарованная блеском Эльфаба успокоилась настолько, что даже не пыталась грызть собственные пальцы. Дверь в дом оставили открытой, чтобы время от времени выглядывать из кровати и проверять девочку, которая и сама не оборачивалась посмотреть, что происходит в тёмном доме, но и не смогла бы ничего различить после яркого солнечного света дня. Черепашье Сердце был невыносимо прекрасен. Мелена обвивалась вокруг него, ласкала его губами и руками, бесконечно касалась его сияющей кожи. Он заполнил собой её пустую жизнь.

Затем они умылись и оделись. Ужин был уже почти готов, когда от озера донёсся ослиный рёв. Мелена покраснела. Черепашье Сердце уже вернулся к выдуванию стекла из своей трубки. Эльфаба повернулась на звук, плотно сжала губы, почти чёрные на фоне яблочно-зелёной кожи. Она немного пожевала губами, прикусила, словно в раздумье, нижнюю, но не до крови, – с большим трудом она всё-таки научилась соизмерять силу своих зубов. Девочка протянула руку к сияющему стеклянному диску, коснулась его. Он ещё улавливал последнюю синеву закатного неба, но вскоре обратился подобием волшебного зеркала, внутри которого плескалась серебристая прохлада.

Места виданные и невиданные

Всю дорогу от Стоунспар-Энда, где Фрекс встретил её карету, няня жаловалась на здоровье, поминая прострел поясницы, почечные колики, ослабевшие челюсти, ноющие десны, больные бёдра. Фрексу хотелось спросить: но больше всего, верно, досаждает невероятное самолюбие? Однако, даже избегая долгое время человеческого общества, он понимал, что подобное замечание прозвучит грубо. Няня ёрзала, потирая многочисленные больные места и отчаянно цепляясь за сиденье. И вот, наконец, они добрались до домика около Раш-Маргинс.

Мелена приветствовала Фрекса с поразительной робостью.

– Супруг мой, моя защита и опора, – тихо поздоровалась она.

После суровой зимы она постройнела, на лице заметнее выделились скулы. Кожа её была розовой от мытья, следы мочалки выделялись как мазки кисти художника, но она и так нередко походила на живую картину. Обычно при встрече жена с порога набрасывалась на Фрекса с пылкими поцелуями, и его слегка встревожила её сдержанность, но почти сразу он заметил в тени незнакомца. Затем, после общего представления, няня и Мелена засуетились, накрывая на стол. Фрекс насыпал немного овса для жалкой клячи, что тянула повозку, и отправился посидеть немного в весеннем вечернем свете и посмотреть на дочь.

Эльфаба немного дичилась его. Фрекс отыскал в сумке безделушку, которую вырезал для неё, – маленького воробья с изящным клювом и раскинутыми крыльями.

– Смотри, Фабала, – прошептал он (Мелена ненавидела это сокращение, поэтому он охотно им пользовался: в этом слове воплощалась его собственная связь с Эльфабой, сговор отца и дочери против всего мира). – Смотри, кого я нашёл в лесу. Маленькую кленовую птичку.

Девочка взяла фигурку в руки, осторожно потрогала и засунула голову птички в рот. Фрекс мысленно уже представил себе треск древесины и приготовился сдержать вздох разочарования. Но Эльфаба не стала кусать игрушку. Она пососала голову птички, вынула изо рта и снова посмотрела на неё. Мокрая от слюны, та стала ещё больше похожей на настоящую птицу.

– Тебе нравится? – предположил Фрекс.

Она кивнула и начала ощупывать крылья птицы. Пользуясь тем, что дочь отвлеклась, Фрекс притянул её к себе на колени, уткнулся курчавой бородой в её волосы – она пахла мылом, древесным дымом и чуть подгоревшим хлебом, всё вместе это составляло приятный здоровый запах, – и закрыл глаза. Было хорошо вновь оказаться дома.

Зиму он провёл в заброшенной пастушьей хижине на наветренном склоне Грифоньей горы. Он молился и постился, пытался глубже заглянуть в собственную душу и, напротив, расширить границы восприятия. А что ещё ему оставалось? Дома он чувствовал презрение всех жителей узкой долины у Гиблого озера. Они связали клеветническую историю Дракона Времени о продажном священнике с появлением в его семье уродливого ребёнка и сделали собственные выводы. Они перестали посещать его службы. Так что это своеобразное отшельничество, по крайней мере на короткий промежуток времени, представлялось ему и покаянием, и подготовкой к чему-то иному, к тому, что будет дальше, – вот только к чему?

Он знал, что не такой жизни ожидала когда-то Мелена, выходя за него замуж. Благодаря своей родословной Фрекс выглядел самым подходящим кандидатом, чтобы возглавить приход, а то и занять в конечном итоге место епископа. Он воображал себе, как пойдёт Мелене роль светской дамы, как счастлива она будет, устраивая праздничные обеды, благотворительные балы и чаепития в доме епископа. Вместо этого сейчас у очага она тёрла вялую зимнюю морковку на сковородку с рыбой – здесь, на холодном, унылом берегу озера спутница его непростой жизни неприкрыто чахла. Фрекс давно понял, что его периодические долгие отлучки не огорчают жену, поскольку приносят хоть какую-то недолгую радость возвращений.

Он так задумался, что нечаянно пощекотал бородой шею Эльфабы, и девочка, дёрнувшись, сломала своему деревянному воробью крылья. Она снова пососала игрушку, как свистульку. Затем слезла с коленей отца, подбежала к стеклянной линзе, подвешенной на верёвке на выступ карниза, и хлопнула по ней ладонью.

– Не трогай, сломаешь! – одёрнул её Фрекс.

– Она не мочь это сломать. – Путешественник подошёл к ним от раковины, где до этого мыл руки.

– Смотрите, как она изувечила игрушку, – сказал Фрекс, показывая гостю испорченную птичку.

– Ей себе самой нравятся вещи-половинки, – сказал Черепашье Сердце. – Я думаю так. Маленькая девочка больше любить играть с обломками.

Фрекс не совсем понял его мысль, но кивнул. Он знал, что спустя месяцы, проведённые вдали от человеческого голоса, первое время ему будет несколько неловко в обществе людей. Мальчик-слуга с постоялого двора, который поднялся на Грифонью гору, чтобы передать просьбу няни забрать её в Стоунспар-Энд, очевидно, посчитал Фрекса рычащим косматым дикарём. В доказательство, что и он принадлежит к роду человеческому, Фрексу пришлось процитировать несколько строк из «Озиады»: «Земля зелёной пустоты, земля густой листвы». Больше ему ничего не пришло в голову.

– Почему она не может разбить это стекло? – спросил Фрекс.

– Я сделать его не для того, чтобы оно быть разбитым, – ответил Черепашье Сердце.

Но улыбался он при этом очень миролюбиво. И Эльфаба бродила вокруг блестящего стекла, разглядывала игру теней и света, отражения, пробегающие по его неровной поверхности, точно и вправду играла.

– Куда вы держите путь? – спросил Фрекс, как раз когда Черепашье Сердце начал произносить вопрос:

– Кто вы есть родом?

– Я манникинец, – сказал Фрекс.

– Я раньше думать, что все манникинцы есть ниже меня или вас.

– Крестьяне, земледельцы – да, – подтвердил Фрекс, – но в любой известной семье с долгой историей порой случались браки с более высокими людьми. А вы? Вы же из Края Квадлингов?

– Да, – кивнул квадлинг.

Его влажные рыжеватые волосы постепенно высыхали, образуя вокруг головы пушистый нимб. Фрекс про себя порадовался щедрости Мелены, которая предложила простому прохожему воду для купания. Возможно, она всё-таки привыкла к жизни в глуши. Ведь, право слово, если какие-то люди и занимали в нынешнем обществе самую нижнюю ступень, это точно были квадлинги.

– Но я понимать, – продолжил гость. – Оввельс – маленький мир. Пока я не уходить, я никак не знать о холмах, один за другим, и о колючих хребтах, о таком широком мире вокруг. Размытое вдали делать больно моим глазам, потому что я не различать его. Пожалуйста, господин, вы описать мне мир, который вы знаете?

Фрекс взял палку. На земле он нарисовал нечто вроде яйца, лежащего на боку.

– Так меня учили на уроках, – начал он. – Всё, что внутри круга, – страна Оз. Если нарисовать крестик, – он так и сделал, расчертив овал двумя линиями по диагонали, – то, грубо говоря, получится четыре дольки. Верхняя часть – Гилликин. Там города, университеты, театры, вся, как говорится, культурная жизнь. И промышленность. – Он двинулся по часовой стрелке. – На востоке лежит Манникин, где мы находимся сейчас. Фермерские земли, житница Оз. Неплодородные горы здесь есть только на юге. Вот эти штрихи в районе Венд-Хардингс – холмы, по которым вы карабкались. – Он стукнул по этому месту палкой и нарисовал несколько закорючек. – Прямо к югу от центра Оз находится Край Квадлингов. Бесплодные земли, как я слышал; болотистые, непригодные для хозяйства, сплошь москиты и лихорадка.

Черепашье Сердце сделался несколько озадаченным, но кивнул.

– Затем на западе – так называемая страна Диккус. Я мало что знаю об этом месте кроме того, что там очень сухо и не слишком много жителей.

– А кругом? – спросил Черепашье Сердце.

– Пустыни песчаника на севере и западе, пустыни пескварца на востоке и юге. Раньше всем старались внушить, что пески пустыни – смертельный яд, но это просто пропаганда. Они удерживают от посягательств на нашу землю захватчиков из Эва и Куокса. Манникин – богатые, завидные сельскохозяйственные угодья, да и Гилликин неплох. В Гликкусе, вот здесь, – он нацарапал несколько линий на северо-востоке, на границе между Гилликином и Манникином, – находятся изумрудные копи и знаменитые каналы. Я знаю, что существуют исторические разногласия, относится ли Гликкус к Гилликину или к Манникину, но у меня нет мнения по этому вопросу.

Черепашье Сердце сложил ладони над рисунком и поднял руки вверх, словно старался прочесть то, что над картой.

– Но здесь? – спросил он. – Что здесь?

Фрекс задумался, что он имеет в виду – не воздух же над Страной Оз.

– Чертоги Безымянного Бога? – предположил он вслух. – Мир Иной? Вы унионист?

– Черепашье Сердце – стеклодув, – ответил путешественник.

– Я имею в виду, к какой вере вы принадлежите?

Квадлинг наклонил голову, избегая взгляда Фрекса.

– Черепашье Сердце не знать, каким именем это назвать.

– Я не знаю, как с этим обстоит дело у квадлингов, – Фрекс воодушевился возможностью обратить кого-то в свою веру, – но гилликинцы и манникинцы в основном унионисты. Ну, с тех пор, как исчез языческий культ Лурлины. На протяжении столетий по всей стране Оз строились унионистские храмы и часовни. Разве в Краю Квадлингов их нет?

Однако стеклодув покачал головой.

– Черепашье Сердце не понимать, что это такое.

– А теперь почтенные унионисты толпами ударяются в культ наслаждения, – с осуждением фыркнул Фрекс, – а то и в культ машинерии, который едва ли можно назвать религией. Для невежд всё в наши дни превращается в зрелище. Древние унионисты – монахи и монахини понимали своё место во вселенной, воздавая должное источнику жизни, слишком возвышенному, чтобы определить его человеческим языком, – а теперь мы расстилаемся перед каждым занюханым магом, кто к нам заедет. Гедонисты, анархисты, солипсисты! Личная свобода и развлечения – превыше всего! Как будто в колдовстве есть хоть что-то нравственное! Чары, уличная магия, технические приблуды со светом и звуком, фальшивые преображения! Шарлатаны, что наживаются на чёрной магии, знатоки трав и порошочков, мошенники-гедонисты! Торгуют своими дрянными рецептами, бабкиными сказками и заклинаниями для сопляков! Просто тошнит от них!

Квадлинг обеспокоенно спросил:

– Черепашье Сердце принести вам воды, Черепашье Сердце помочь вам лечь? – Мягкими, как телячья кожа, пальцами он осторожно придержал Фрекса за шею.

Тот вздрогнул и осознал, что до этого кричал во весь голос. Няня и Мелена молча застыли в дверях с полной сковородкой жареной рыбы.

– Это фигура речи, на деле меня вовсе не тошнит, – сказал он, но беспокойство чужестранца его тронуло. – Думаю, нам стоит поесть.

И они сели ужинать. Эльфаба проигнорировала свою еду, только выковыряла у запечённой рыбы глаза и пыталась приделать их к своей бескрылой птице. Няня добродушно ворчала: жаловалась на ветер с озера, на озноб, на больной позвоночник и проблемы с пищеварением. Её газы ощущались более чем за несколько футов, и Фрекс как можно более незаметно передвинулся, чтобы оказаться от неё с противоположной стороны стола. В итоге он обнаружил, что уселся на лавке рядом с квадлингом.

– Итак, вам всё ясно? – Фрекс указал вилкой на карту страны Оз.

– А где есть Изумрудный город? – спросил Квадлинг. Изо рта у него торчали рыбьи косточки.

– В самом центре, – ответил Фрекс.

– И Озма там, – утвердительно сказал Черепашье Сердце.

– Озма, истинная и законная Королева страны Оз, как это называют, – подтвердил Фрекс, – хотя истинным верховным правителем в сердцах наших должен быть Безымянный Бог.

– Как мочь безымянная сущность править… – начал Черепашье Сердце.

– Никакого богословия за ужином, – нежно пропела Мелена. – Таково нерушимое правило в этом доме с нашей с Фрексом свадьбы, Черепашье Сердце, и мы истово его соблюдаем.

– Кроме того, я вот до сих пор верю в Лурлину. – Няня скорчила Фрексу рожицу. – Старикам вроде меня это позволено. Ты знаешь, кто такая Лурлина, чужестранец?

Черепашье Сердце покачал головой.

– Если мы не ведём богословских бесед, то и откровенную языческую чепуху тем более… – начал было Фрекс, но няня, пользуясь своим положением гостьи, притворилась, как обычно, глуховатой и продолжила громче:

– Лурлина – это королева фей. Летя над песками пустыни, она увидала внизу зелёную и прекрасную страну Оз. Потом она оставила править страной вместо себя свою дочь Озму и пообещала вернуться в самый тёмный час.

– Ха! – фыркнул Фрекс.

– И не хакай тут мне! – обиделась няня. – Я имею не меньше прав на собственные убеждения, чем ты, Фрекспар Благочестивый. И от моих убеждений всяко поменьше бед.

– Няня, успокойся, – неискренне призвала Мелена, в то же время наслаждаясь перепалкой.

– Это глупости, – заявил Фрекс. – Озма правит в Изумрудном городе, и любой, кто видел её саму или хотя бы её портреты, знает, что она гилликинской крови. У неё характерный широкий лоб, большие щербатые передние зубы, вьющиеся светлые волосы, переменчивый вспыльчивый характер – всё это обычные черты гилликинцев. Ты видела её своими глазами, Мелена, скажи им.

– О, она довольно интересной внешности, – неопределённо откликнулась Мелена.

– Дочь королевы фей? – переспросил Черепашье Сердце.

– И снова чушь! – возмутился Фрекс.

– Не чушь! – отрезала няня.

– Говорят, будто Озма перерождается раз за разом, будто птица феникс, – заговорил дальше Фрекс. – Трижды ха! Какие только Озмы не правили за последние триста лет. Озма Лживая была истовой монахиней и спускала указы в корзинке с самого верха башни монастыря. Хотя злющая была, как жук-рогач. Озма Воительница на некоторое время захватила Гликкус и захваченными изумрудами украсила Изумрудный город. Озма Читательница всю жизнь только и делала, что листала родословные записи. А ещё была Озма Нежеланная – держала ручных горностаев. Она же обложила крестьян непомерной податью, чтобы начать строительство дорожной сети из жёлтого кирпича, которую всё никак не завершат. Ну что же, удачи им.

– А кто есть Озма сейчас? – спросил Черепашье Сердце.

– На самом деле, – вступила Мелена, – я имела удовольствие познакомиться с последней Озмой на приёме в Изумрудном городе – у моего деда, Владыки Троппа, был городской дом. Зимой, когда мне исполнилось пятнадцать, меня вывезли в свет. Её прозвали Озмой Желчной из-за проблем с желудком. Она была здоровенная, как нарвал, зато одевалась прекрасно. Я видела их обоих, её и её мужа Пасториуса, на празднике Песен и Прелестей в стране Оз.

– Она больше не королева? – недоумённо спросил стеклодув.

– Она умерла после несчастного случая, в котором фигурировал крысиный яд, – сказал Фрекс.

– Умерла, – тут же добавила няня, – или же дух её перешёл к её дочке, Озме Типпетариус.

– Нынешняя Озма практически ровесница Эльфабы, – пояснила Мелена, – поэтому её отец, Пасториус, стал регентом. Этот достойный человек будет править, пока Озма Типпетариус не подрастёт достаточно, чтобы занять трон.

Черепашье Сердце покачал головой. Фрекса несколько раздражало, что они столько времени потратили на разговоры о мирских правителях, а не о царствии небесном. Да ещё в конце пострадали, говоря обонятельно, от нового приступа кишечного расстройства у старой няни.

Но несмотря на все досадные мелочи, Фрекс был рад снова оказаться дома. Из-за красоты Мелены – весь вечер, даже когда солнце зашло за горизонт, она просто сияла – и из-за соседства улыбчивого и спокойного даже в своём изумлении чужестранца. Отсутствие у Черепашьего Сердца религиозных воззрений представлялось Фрексу вызывающим и в то же время приятным – как сложная, но важная задача.

– А ещё в тайной пещере под страной Оз живёт Дракон, – потихоньку втолковывала няня Черепашьему Сердцу. – Весь мир – это его сон, и как только Дракон проснётся, то спалит его дотла.

– Хватит уже молоть суеверную чушь! – взревел Фрекс.

Эльфаба на четвереньках подползла к столу по неровным доскам пола. Она оскалила зубы, словно знала, как должен выглядеть дракон, и пыталась его изобразить, – и зарычала. Из-за зелёной кожи она и вправду походила на маленького дракончика. Девочка снова зарычала, а затем («О, дорогая, не надо», – попытался уговорить её отец) – справила нужду на пол, после чего со смесью удовлетворения и отвращения понюхала собственную мочу.

Детские игры

Однажды днём, ближе к концу лета, няня опасливо заявила:

– Где-то поблизости бродит зверь. В сумерках я несколько раз замечала, как кто-то рыскает в папоротниках. Какие тут, в холмах, водятся животные?

– Никого крупнее суслика, – ответила Мелена.

Они занимались стиркой на берегу ручья. От весенней сырости не осталось и следа, и землю вновь охватила беспредельная засуха. Ручей бежал тонкой струйкой. Эльфаба, которая, как всегда, не желала приближаться к воде, обтрясала скудный урожай с дикой груши. Вцепившись в ствол руками и ногами и запрокинув голову, она ловила зубами кислые плоды, а затем выплёвывала на землю семечки и черенки.

– Оно было больше суслика, – возразила няня. – Уж поверь мне. Медведи тут есть? Может, это был медвежонок, хотя какой-то больно шустрый.

– Нет, здесь нет медведей. Ходят слухи, что ближе к горам водятся скалистые тигры, но вроде бы ни одного тут не видели уже много лет. К тому же скалистые тигры, как известно, очень осторожные и пугливые звери. Они не подходят близко к человеческому жилью.

– Или волк? Волки в этих краях встречаются? – Няня оставила простыню свободно полоскаться в воде. – Это мог быть и волк.

– Няня, ты как будто считаешь, что мы в пустыне. Венд-Хардингс – довольно глухое место, соглашусь, но вполне себе мирное. Хватит меня пугать своими волками и тиграми.

Эльфаба, которая до сих пор так и не заговорила, издала тихий гортанный рык.

– Мне всё это не нравится, – сказала няня. – Давай заканчивать, а высушим бельё дома. Хватит. К тому же мне надо сказать тебе ещё кое-что. Давай оставим ребёнка с Черепашьим Сердцем и уйдём куда-нибудь. – Она вздрогнула. – В безопасное место.

– Можешь спокойно говорить и при Эльфабе, – сказала Мелена. – Ты же знаешь, что она не понимает ни слова.

– Если она сама не говорит, не значит, что она не слушает, – не согласилась няня. – Я думаю, она многое понимает.

– Смотри, она размазывает грушу по шее, как будто красится.

– Скорее, как будто боевую раскраску наносит.

– О суровая нянюшка, не мели чепуху, потри-ка простыни получше. Они по-прежнему все заляпаны.

– Да понятно, чей тут остался пот и семя…

– Понятно или не понятно, но попрошу тебя не читать мне нотаций!

– Но ты же знаешь, что Фрекс непременно заметит, рано или поздно. Все эти твои бурные перерывы якобы на дневной сон… ну, у тебя всегда был глаз-алмаз на парней с изрядной колбасой и парой яиц вкрутую.

– Няня, ну хватит, это не твоё дело.

– А жаль, – вздохнула та. – Старость – сплошная ложь, нет в ней никаких преимуществ. Я бы охотно обменяла свои с трудом добытые жемчужины мудрости на старую добрую возню с таким вот агрегатом.

Мелена плеснула горстью воды в лицо няни, чтобы та умолкла. Старушка сморгнула воду и подытожила:

– Ну, так-то сад твой. Сажай там, что хочешь, и пожинай, что получится. В любом случае я хотела поговорить о ребёнке.

Малышка теперь сидела на корточках за грушей, с прищуром всматриваясь вдаль. Она как сфинкс, подумала Мелена, как каменное чудище. На лицо Эльфабе села муха, пробежала по переносице, но девочка не дрогнула и не шевельнулась. Однако в следующее мгновение девочка внезапно подскочила и сделала большой прыжок вперёд: голый зелёный котёнок, преследующий невидимую бабочку.

– А что с ребёнком?

– Мелена, ей нужно встретиться с другими детьми. Она начнёт понемногу говорить, если увидит, как болтают другие крошки.

– На деле от разговоров между детьми толку мало.

– Не мели языком попусту. Ты же сама понимаешь, что ей нужно привыкнуть к другим людям, кроме нас. Ей в любом случае придётся нелегко, если только она не перелиняет с возрастом из своей зелёной кожи. Ей надо учиться разговаривать. Ты же видишь, я пытаюсь приучить её к работе по дому, пою ей детские песенки. Почему она не отзывается, как другие дети, Мелена?

– Она плохо соображает. С детьми такое бывает.

– Ей бы начать играть с другими щеночками. Они научат её веселиться.

– Честно говоря, вряд ли Фрекс хочет, чтобы его дочь была очень весёлой, – сказала Мелена. – Он считает, что в нашем мире чересчур большое значение придают веселью и развлечениям. И в этом я с ним согласна.

– О, так ваши кувыркания с Черепашьим Сердцем – это не развлечения, это вы в молитвах упражняетесь?

– Я же просила не ёрничать!

Мелена вернулась к стирке, раздражённо выжимая мокрое полотенце. Няня вновь и вновь, как будто с умыслом, возвращалась к этой теме. Но на деле старуха угадала. Черепашье Сердце заходил в тёмную прохладу домика, когда Мелена успевала устать от утренней работы в огороде, и от его присутствия её окутывало ощущение чистоты и святости. С ним в постели она избавлялась не только от исподнего, но и от извечного чувства стыда, которое полностью покидало её, когда они лежали вдвоём на простынях, силясь отдышаться.

Мелена сознавала, что это никак не сообразуется с общественной моралью. Тем не менее, даже представ перед трибуналом унионистских священников, обвиняющих её в прелюбодеянии, она сказала бы правду. Каким-то чудом Черепашье Сердце спас её, вернул ей надежду на лучшее будущее, веру в благодать этого мира. Её вера в добрый и милостивый мир разбилась вдребезги после рождения зелёного младенца. Такой ребёнок был несоразмерным наказанием за грех столь незначительный, что она даже не помнила, совершила ли его.

Её спас даже не секс, хотя и близость у них двоих была пугающе страстной. Куда более важным было то, что Черепашье Сердце не смущался Фрекса и не сторонился маленькой страшной Эльфабы. В дальнем углу двора он устроил мастерскую, где выдувал и шлифовал стекло, будто сама судьба привела его сюда лишь ради спасения Мелены. Куда бы он ни направлялся изначально, его цель давно была забыта.

– Хорошо, старая надоеда, – сдалась Мелена. – Что же ты предлагаешь?

– Мы должны отвести Эльфи в Раш-Маргинс, чтобы она могла играть там со сверстниками.

Мелена в изумлении осела на землю.

– Ты что, шутишь? – воскликнула она. – Пусть Эльфаба медленно развивается, по крайней мере она жива и здорова! Может, я и отношусь к ней без особой нежности, но зато кормлю её и слежу, чтобы она себе не навредила! Разве это не жестоко – выпихивать её во внешний мир? С такой кожей её с ходу задразнят и замучают. Дети злее взрослых, они не понимают, когда стоит остановиться. Уж проще было бы сразу бросить её в озеро, которого она так боится.

– Нет, нет, нет, – замотала головой няня и упёрла в колени пухлые кулаки. Она даже голос понизила. – Вот на этом, Мелена, я буду настаивать до упора. Со временем ты сама поймёшь, что я была права. Послушай меня. Послушай. Ты всего лишь избалованная дочка богатых родителей. Ты порхала с уроков музыки на уроки танцев, и соседские дети были такие же богатенькие дурачки. Конечно, мир жесток. Но Эльфаба должна понять, кто она, и ей лучше столкнуться с тяготами мира пораньше. Да и то, скорее всего, их будет меньше, чем ты ожидаешь.

– Не смей говорить со мной свысока. Я этого не потерплю.

– А я не отступлюсь, – возразила няня не менее яростно. – У меня вы обе как на ладони, я видела, как складывалась твоя жизнь. И поверь мне – если ты не вооружишь её против чужого презрения, то и сама будешь мучиться, и её сделаешь навеки несчастной.

– И как общение с грязными оборванцами из Раш-Маргинс поможет ей вооружиться против презрения?

– Она научится веселиться. Смеяться. Относиться к жизни с юмором.

– Да неужели!

– Мне ведь есть чем тебя припугнуть, Мелена, – продолжила гнуть своё няня. – Вот пойду сегодня в Раш-Маргинс, узнаю, где у Фрекса теперь идут проповеди, да и шепну ему пару слов. Как-то ему понравится узнать, чем заняты дома его жена с Черепашьим Сердцем, пока он внушает деревенским грешникам праведные мысли о боге?

– Ах ты дрянная старуха! Это просто подло! – вскричала Мелена.

Няня гордо улыбнулась.

– Завтра же, – объявила она, – завтра мы пойдём показывать Эльфабу миру.

С утра с холмов налетел резкий беспощадный ветер, принялся играть опавшими листьями и остатками жухлой ботвы на огородах. Няня укутала полные плечи шалью и надвинула чепец на самый лоб. Ей везде мерещились крадущиеся чудовища, она поминутно озиралась по сторонам, но в подлеске среди палой листвы не мелькало никого крупнее кошки или лисицы.

Няня подобрала терновую палку, будто бы для опоры, чтобы перебираться через камни и канавы – но на деле в качестве возможного оружия против голодного зверя.

– Тут такия сушь и холод, – бормотала она больше для себя, чем для слушателей. – И так мало дождей! Конечно, в таких условиях никаких хищников в холмах не будет. Но всё-таки не убегай вперёд, пойдём все вместе, слышишь, зеленушка?

Дальше они шли молча: няня боялась, Мелена злилась из-за того, что ей пришлось пожертвовать своими обычными дневными развлечениями, а Эльфаба вышагивала, ногу за ногу, как заводная игрушка. Озеро обмелело, вода отступила от берегов, и вдоль некоторых шатких причалов можно было пройти посуху по гальке и старым водорослям.

Домик Гонетт был из тёмного камня с прохудившейся соломенной крышей. Из-за больного бедра хозяйка не могла ни тянуть сеть с рыбой, ни обрабатывать, нагнувшись к земле, скудный огород. Поэтому по её двору носилась стайка оборванных детей: они визжали, ссорились и возились в грязи. При виде приближающейся семьи священника Гонетт удивлённо подняла на них взгляд.

– Добрый день! Вы, должно быть, Гонетт, – приветливо сказала няня. Она была только рада зайти в ворота и оказаться в безопасности на чужом дворе, даже рядом с этой убогой лачугой. – Это брат Фрекспар рассказал нам, где вас найти.

– Святая Лурлина, так все слухи – правда! – воскликнула Гонетт, сотворив в сторону маленькой Эльфабы оберегающий знак. – Я думала, это всё гнусные наговоры, – и вот пожалуйста, какая она!

Дети перестали носиться. Там были мальчики и девочки, смуглые и белокожие, одинаково чумазые, и все они заинтересовались новоприбывшей. Они продолжили играть в какую-то игру: то ли что-то перетягивали, то ли кем-то себя воображали, – но в то же время не сводили глаз с Эльфабы.

– Вот Мелена – её вы знаете, конечно. А я вот их няня, – сказала няня. – Очень рады вас видеть.

Она скосила глаза на Мелену и нарочито, со значением кивнула.

– Исключительно рады, – холодно процедила та.

– Мы столько всего хорошего о вас слышали, что пришли за советом, – продолжала няня. – Видите ли, у нашей малышки некоторые трудности, и мы, как ни старались, так и не придумали толком, как нам быть.

Гонетт с подозрительным видом склонилась ближе.

– Она зелёная, – заговорщически шепнула няня. – Вы, конечно, могли этого не заметить – такая она очаровательная крошка. Да и добрых жителей Раш-Маргинс вряд ли смутила бы такая мелочь. Но сама девочка из-за этого очень стесняется. Посмотрите на неё: точь-в-точь маленькая испуганная черепашка. Нам нужно помочь ей выбраться из панциря, стать повеселее, только мы не знаем как.

– Она действительно зелёная, – признала Гонетт. – Неудивительно, что недотёпа Фрекспар так долго не проповедовал. – Она запрокинула голову и рассмеялась хриплым, недобрым смехом. – Но сейчас ему хватило наглости снова вернуться на службу. Да, вот это у мужика яйца!

– Брат Фрекспар, – ледяным тоном прервала её Мелена, – напоминает своим прихожанам о словах Писания: «Никому не дано узнать цвет души». Гонетт, именно эти строки он посоветовал напомнить и тебе.

– Ну, пусть так, – пробормотала Гонетт, смутившись. – Так от меня вы что хотите?

– Чтобы девочка приходила сюда побыть под вашим присмотром, играла, училась понемногу. Вы в этом понимаете больше нашего, – проговорила няня.

«Вот хитрая старая бестия, – подумала Мелена. – Мало того, что она говорит чистую правду, но какими словами её расписывает!»

Они уселись.

– Не знаю, как её примут ребята, – неуверенно нахмурилась Гонетт. – Вы же понимаете, мне бедро не позволит мигом подскочить и остановить их, если они расшалятся.

– Посмотрим. И, конечно, приплатим, чин по чину, Мелена полностью согласна, – пообещала няня.

От её внимания не ускользнул почти пустой огород. Это была истинная бедность.

Старушка подтолкнула Эльфабу к остальным детям:

– Ну, иди, детка, и погляди, что к чему.

Эльфаба стояла на месте как вкопанная. Дети – пять мальчиков и две девочки – приблизились к ней.

– Вот страшилище! – воскликнул мальчик постарше и тронул Эльфабу за плечо.

– Эй, будь повежливее! – оскорбилась Мелена и собралась было подняться на ноги, но няня преградила ей путь рукой.

– Салочки, давайте играть в салочки, – сообразил мальчик. – Кто будет зелёная тля?

– Она, она! – завизжали другие дети и, осалив Эльфабу, бросились во все стороны.

Она неуверенно постояла минуту, опустив сжатые кулаки, затем пробежала несколько шагов и снова остановилась.

– Вот, очень полезная игра, – закивала няня. – Вы, Гонетт, просто умница.

– Я-то своих крошек знаю, – с некоторым самодовольством согласилась Гонетт. – Тут и спорить нечего.

Дети всем шумным стадом снова пронеслись по двору, ещё раз осалили Эльфабу и убежали, но, увидев, что она за ними не гонится, вернулись и окружили её.

– А правду говорят, что у вас поселился лягушонок-квадлинг? – спросила Гонетт. – Он правда ест только траву и навоз?

– Что, простите? – оскорблённо поразилась Мелена.

– Так в народе говорят, – ответила Гонетт.

– Он достойный человек.

– Но он же квадлинг?

– Ну… да.

– Тогда сюда его не приводите, а то они разносят чуму.

– Ничего они не разносят, – отрезала Мелена.

– Эльфи, милая, нельзя так кидаться! – крикнула няня.

– Я что слышала, то и говорю. А вот люди толкуют, что, когда ночью квадлинги засыпают, изо рта у них вылезают души и бродят повсюду.

– Дураки и мелют всякую чушь, – зло и резко огрызнулась Мелена. – Я ни разу не видела, чтобы изо рта нашего гостя во сне выбиралась душа, а возможностей у меня…

– Никаких камней, дорогая! – пронзительно завопила няня. – Смотри, никто больше камни не берёт!

– А вот уже берут, – заметила Гонетт.

– Он самый чуткий человек из всех, кого я знаю, – раздражённо настаивала Мелена.

– Ну, рыбачке от чужой чуткости не шибко много толку, – равнодушно возразила её собеседница. – А как священнику и его жене – ну уж не знаю.

– Ну вот, до крови, какая досада, – посетовала няня. – Дети, отпустите Эльфи, я её вытру. Ох, а я и тряпочки-то не взяла. Гонетт, есть у вас что-нибудь?

– Да ничего, – ответила та. – Они от кровопусканий поспокойнее, меньше едят.

– Уж лучше чуткость, чем глупость, – высказала Мелена, кипя от злости.

– Не кусаться! – рявкнула Гонетт на одного из младших мальчиков, а увидев, что Эльфаба тоже оскалила зубы и нацелилась ответить обидчику, вскочила на ноги, несмотря на больное бедро, и завопила: – А ну не кусаться, кому сказала!

– Ах, что за чудные детки! – умилённо проворковала няня.

На грани тьмы

Теперь каждые пару дней няня брала Эльфабу за руку и ковыляла с ней вместе по тенистой дороге в Раш-Маргинс. Там под надзором угрюмой Гонетт девочка пыталась играть с чумазыми деревенскими детьми. Фрекс снова начал надолго пропадать с проповедями (неизвестно, пришёл он в отчаяние или вновь уверовал в свои силы), и жители окрестных деревень пугались его всклокоченного вида и религиозного пыла. Уезжал он на восемь-десять дней кряду. Мелена наигрывала фортепианные гаммы на немой деревянной клавиатуре, вырезанной Фрексом точь-в-точь по размерам настоящей.

С наступлением осени Черепашье Сердце несколько пал духом, сник, как пересохшее растение. Их послеобеденные развлечения с Меленой постепенно становились менее жаркими и спешными, более нежными. Мелена неизменно ценила внимание Фрекса и сама была к нему внимательна, но в постели её муж был куда менее искусен. Она забывалась сном, пока Черепашье Сердце касался губами её соска, а его ладони, его большие ладони, блуждали по её телу, как умные ловкие зверьки. Закрыв глаза, она представляла себе все части тела любовника по отдельности: как перемещается по её коже его рот, как поднимается, изгибается и толкается в неё его член; его дыхание и тихий бессловесный шёпот ей на ухо ощущались как будто в разных местах, его руки охватывали её тело, точно обручи.

Однако Мелена так и не узнала его столь же близко, как своего мужа; она не видела его насквозь, как многих других людей. Она относила эту особенность в счёт его собственной спокойной и достойной манеры держаться. Но наблюдательная няня однажды вечером возразила, что Черепашье Сердце всего лишь ведёт себя как свойственно квадлингам, а Мелена наверняка и не задумывалась, что они из разных культур.

– Культура роли не играет, – лениво отмахнулась Мелена. – Люди есть люди.

– Неужто? Разве ты не помнишь детские стишки? – Няня отложила в сторону шитьё (с заметным облегчением) и продекламировала:

Мальчики учат, а девочки знают —

Так на уроках часто бывает.

Мальчики выучат, девочки забудут,

Сразу, как только уроки пройдут.

Ум гилликинцев остёр словно нож,

А манникинцы – скучней не найдёшь,

В Гликкусе мужа колотит жена,

В семьях у дикков она не одна.

Квадлингов бойся – они всех страшней,

Ведь по ночам поедают детей,

Прямо в болото спускают гробы —

Тёмен и зол их языческий быт.

Ты все забыл, что тебе говорю?

Яблоко дай мне, и я повторю!

– Что ты вообще о нём знаешь? – не отступалась няня. – Он женат? Почему уехал из своего Грязного Придонья или откуда он там родом? Мне-то его расспрашивать никак не годится, не моё это дело…

– И давно ты занимаешься только своими делами? – хмыкнула Мелена.

– Как решу ими заняться, сразу тебе скажу.

Однажды вечером ранней осенью они ради забавы развели костёр во дворе. Фрекс был дома и в хорошем настроении, а няня снова заговорила о скором возвращении в Кольвен-Граундс, что привело и Мелену в благое расположение духа. Черепашье Сердце приготовил ужин – неаппетитного вида смесь из мелких кислых яблок нового урожая, сыра и бекона.

Фрекс ощущал в себе желание поговорить. Последствия от приезда проклятой машинерии, Часов Дракона Времени, наконец-то пошли на спад – хвала Безымянному Богу, – и бедняки-грешники снова стали выходить послушать его пламенные проповеди. Двухнедельный миссионерский поход в деревушку Три Мёртвых Дерева увенчался успехом. Наградой Фрексу стал кошелёк медяков и почтительные, а временами даже искренне увлечённые взгляды многих прихожан.

– Возможно, мы не задержимся здесь надолго, – рассуждал Фрекс, вольготно закинув руки за голову и откинувшись назад.

Вечно мужчины так относятся к счастью, подумала Мелена, – то и дело стремятся напомнить, что оно не вечно. Её муж тем временем продолжил:

– Возможно, вдали, за пределами Раш-Маргинс нам открывается новая дорога, Мелена? К великим делам и высоким целям?

– Да ладно уж, – хмыкнула она. – Моя семья девять поколений выбиралась из грязи, чтобы после этого я заново ступила в неё по колено в этой страшной глуши. Я уже не верю в высокие цели.

– Я говорю о высотах духа. Никто не собирается штурмовать Изумрудный город, чтобы сделаться духовником регента Озмы.

– А ведь ты мог бы занять пост духовника и самой Озмы Типпетариус, – оживилась няня, вообразив себе возможность обосноваться при дворе в Изумрудном городе, если бы Фрекс получил такую должность. – Наследнице, конечно, всего два или три года, ну и что? Сейчас правит мужчина-регент, ну, будет ещё один. Это же ненадолго – у мужчин иначе не бывает. Ты ещё молод, и она повзрослеет. Ты займёшь самое подходящее положение, чтобы влиять на политику…

– Я не желаю становиться придворным священником, будь новая королева хоть Озмой Богобоязненной. – Фрекс закурил ивовую трубку. – Мой долг – служить угнетённым и смиренным.

– Милости нужно отправиться в Край Квадлингов, – произнёс Черепашье Сердце. – Угнетённые там.

Квадлинг нечасто говорил о своём прошлом, и Мелене поневоле вспомнились насмешки няни над тем, что она ничего о нём не знает. Она отмахнулась от табачного дыма и спросила:

– А почему ты ушёл из Оввельса?

– Там ужасы, – ответил он.

Эльфаба, которая сидела у точильного камня, поджидая возможности раздавить забравшихся на него муравьёв, заинтересовалась разговором и подняла взгляд. Остальные молча ждали, когда Черепашье Сердце продолжит, но он умолк. У Мелены беспокойно ёкнуло сердце – её внезапно посетило предчувствие, что всё изменится прямо здесь, сейчас, этим чудесным тёплым вечером. Что вся их новообретённая мирная жизнь вот-вот пойдёт наперекосяк.

– Какого рода ужасы? – спросил Фрекс.

– Как-то похолодало. Я возьму шаль, – пробормотала Мелена.

– …Или даже исповедником Пасториуса! Регента Озмы! Почему нет, Фрекс? – не унималась няня. – У семьи Мелены есть связи, они наверняка помогли бы тебе достать приглашение.

– Ужасы, – вдруг сказала Эльфаба.

Это было её первое слово, и его встретила полная тишина. Даже сверкающая чаша луны как будто замерла среди деревьев.

– Ужасы? – повторила девочка, озираясь по сторонам.

Она не улыбалась, но глаза её сияли; видно было, что она осознала собственное достижение. Ей было почти два года. Слова наконец-то сумели вырваться из-за её больших острых зубов.

– Ужасы, – снова выговорила она шёпотом. – Ужасы.

– Иди к няне, детка, – позвала её няня. – Иди ко мне на ручки и посиди тихо.

Девочка послушалась, но уселась на колени няни, не прижимаясь к ней – та лишь придерживала её за пояс. Затем Эльфаба выжидающе уставилась на Черепашье Сердце.

А тот благоговейно проговорил:

– Черепашье Сердце думает, что дитя говорить впервые.

– Да, – согласился Фрекс, выпуская колечко дыма, – и спрашивает насчёт этих ужасов. Может быть, ты всё-таки поведаешь нам о них?

– Черепашье Сердце говорить немного. Черепашье Сердце уметь делать стекло, а слова он оставить для Милости, Госпожи и Няни. А теперь и для Девочки.

– Ну расскажи хоть немного. Раз уж ты сам об этом заговорил.

Мелена вздрогнула; она так и не сходила за шалью. Она не могла сдвинуться с места, словно приросла к нему.

– Рабочие из Изумрудного города и других мест, они приезжать Край Квадлингов. Они смотреть, нюхать и пробовать воздух, воду, землю. Собираться строить большую дорогу. Квадлинги знать, что это время и силы впустую. Но те не слушать слова квадлингов.

– Но квадлинги, подозреваю, сами не обучены строить дороги, – спокойно заметил Фрекс.

– Наша страна непрочная, – возразил Черепашье Сердце. – В Оввельсе дома и поля плавать среди деревьев на площадках, привязанных верёвками. Мальчики нырять на мелководье за жемчужинами. Слишком много деревьев – недостаточно света, урожай не вызревать, слабый. Слишком мало деревьев – вода подниматься, и корни плавучих растений не доставать земли. Наша страна бедная, но богата красотой. Люди могут жить, если всё продумывать и объединяться.

– Так вы против Дороги из жёлтого кирпича?

– Не только. Квадлинги не мочь переубедить строителей дороги, которые хотеть сделать дамбы из земли и камней и разделить страну на части. Квадлинги спорить, умолять, подтверждать, но не мочь победить словами.

Фрекс, обеими руками придерживая трубку, внимательно наблюдал за Черепашьим Сердцем. В нынешней пылкой речи его больше всего завораживало воодушевление квадлинга – ему всегда были по душе неравнодушные люди.

– Квадлинги думать бороться, – сказал Черепашье Сердце. – Квадлинги бояться, что это только начало. Когда строители просеивать почву и проверять воду, они увидеть некоторые вещи, о которых квадлинги всегда знать, но молчать.

– Что же это за вещи?

– Черепашье Сердце говорить о рубинах, – горько вздохнул стеклодув. – Камни под водой. Алые, как кровь. Строители говорить: красный корунд в пласте донного известняка под болотом. Квадлинги говорить: кровь страны Оз.

– Вроде того красного стекла, что ты делаешь? – спросила Мелена.

– Рубиновое стекло будет, когда добавить золотой порошок, – сказал Черепашье Сердце. – Но под Краем Квадлингов находиться залежи настоящих рубинов. Весть достигнуть Изумрудного города вместе со строителями. А дальше начаться ужасы.

– С чего ты это взял? – нервозно переспросила Мелена.

– Смотреть в стекло, – ответил Черепашье Сердце, указав на стеклянный круг, который прежде выдул в качестве игрушки для Эльфабы, – значит видеть будущее, красное, как кровь и рубины.

– Я не верю в предсказание будущего. В этом есть что-то от культа наслаждения, – яростно вмешался Фрекс. – Даже от мнимой предопределённости Дракона Времени! Пф-ф-ф! Нет, неизвестная история человечества предначертана Безымянным Богом, а любые пророчества – лишь догадки и страх.

– Значит, страха и догадок хватить заставить Черепашье Сердце покинуть Край Квадлингов, – твёрдо возразил стеклодув. – Квадлинги не называть свою веру наслаждение, но они прислушиваться к знакам и видеть скрытые намёки. Вода, алая от рубинов, обагриться кровью квадлингов.

– Чушь какая! – возмутился Фрекс, сам уже побагровевший от злости. – Им просто нужно хорошенько всё разъяснить.

– И потом, Пасториус ведь просто олух, – озабоченно вклинилась Мелена: она единственная из присутствующих имела возможность составить личное впечатление о королевском доме. – Пока Озма не достигла совершеннолетия, он только и делает, что охотится, обжорствует и совращает служанок.

– Опасность – чужестранец, а не местные короли и королевы, – покачал головой Черепашье Сердце. – Старухи, шаманы, умирающие квадлинги – все видеть короля из чужой страны, жестокого и могущественного.

– Да с чего вообще регенту взбрело в голову строить дорогу в этой богом забытой трясине? – с досадой спросила Мелена.

– Во имя прогресса, – ответил Фрекс. – В тех же целях через весь Манникин провели Дорогу из жёлтого кирпича. Дороги сулят прогресс и контроль. Новые возможности для сбора податей, перемещения войск, для защиты, наконец.

– Для защиты от кого? – уточнила Мелена.

– О, – сказал Фрекс, – это вечный вопрос.

– О, – чуть слышно выдохнул вслед за ним Черепашье Сердце.

– Так куда же ты шёл? – спохватился священник. – Только не подумай, я тебя не гоню. Мелена к тебе очень привязана, как и все мы.

– Ужасы, – подала голос Эльфаба.

– Тише, – шикнула няня.

– Госпожа и Милость очень добры к Черепашьему Сердцу. Он собирался остановиться всего на ночь. Черепашье Сердце шёл в Изумрудный город, но заблудиться. Черепашье Сердце хотел просить разговора с Озмой…

– С регентом Озмы, – поправил его Фрекс.

– …и просить смилостивиться над Краем Квадлингов. И предупредить о жестоком чужестранце.

– Ужасы! – повторила Эльфаба и в восторге захлопала в ладоши.

– Дитя напомнить Черепашьему Сердцу о его долге, – сказал стеклодув. – Разговор вернуть долг и старую боль. Черепашье Сердце забыть. Но когда слова сказаны, должны последовать дела.

Мелена с ненавистью глянула на няню. Та спешно спустила девочку с колен и начала собирать со стола грязную посуду. «Вот что бывает, если совать нос не в свои дела, няня! Видишь? Единственное счастье в моей жизни исчезло в один миг, вот и всё!» Она отвернулась от уродины-дочери – та не то улыбалась, не то гримасничала – и с мольбой перевела взгляд на мужа. «Сделай хоть что-нибудь, Фрекс!»

– Возможно, здесь и кроется наша высшая цель, – задумчиво пробормотал Фрекс. – Нам нужно отправиться в Край Квадлингов, Мелена. Отринуть нынешние излишества и испытать свой дух в огне истинной нужды.

– Нынешние излишества? – негодующе задохнулась Мелена.

– Когда Безымянный Бог изъявляет свою волю устами весьма скромного сосуда, – начал Фрекс, указывая на квадлинга (на лице которого снова было написано отчаяние), – лишь нам выбирать: внять ему или ожесточить своё сердце…

– Тогда послушай вот что, – решительно оборвала его Мелена. – Я беременна, Фрекс. Ехать я никуда не могу. Идти – тем более. А с новорождённым малюткой, да ещё и с Эльфабой на руках, уж никак не выйдет шастать по болотам.

Повисла тишина. Спустя несколько мгновений Мелена добавила:

– Не так я думала тебе всё рассказать.

– Поздравляю, – холодно сказал ей муж.

– Ужасы, – сообщила матери Эльфаба. – Ужасы-ужасы-ужасы.

– Ну всё, хватит уже болтать, наговорились, – попыталась унять всех няня. – Мелена, будешь здесь сидеть – простудишься. Ночи холодают. Иди-ка в дом, а остальное потом.

Фрекс поднялся и подошёл поцеловать жену.

Никто не понимал, подозревает ли он, что отцом ребёнка может быть Черепашье Сердце, Мелена и сама не знала, забеременела от мужа или любовника, но на самом деле ей было все равно. В этот момент она хотела одного: чтобы Черепашье Сердце остался с ней. И яростно ненавидела его за внезапно пробудившееся чувство долга перед его несчастным народом.

Мужчины остались на улице беседовать, но говорили так тихо, что Мелена не могла разобрать ни слова. Они сидели у огня, сдвинув головы, Фрекс одной рукой обнял дрожащие плечи Черепашьего Сердца. Няня переодела Эльфабу ко сну, выпустила её во двор и подсела на кровать Мелены с подносом: на нём были стакан горячего молока и небольшая плошка с неизвестными пилюлями.

– Я как знала, что так и будет, – примирительно сказала няня. – Выпей лучше молока, дорогая, да не хнычь. А то опять как дитя малое. Давно ты узнала?

– Месяца полтора назад, – ответила Мелена. – Я не хочу молока, няня, налей мне вина.

– Нет уж, пей молоко. Больше никакого вина, пока ребёнок не родится. Мало тебе одной зелёной напасти?

– От вина зародыш в утробе не позеленеет, – возразила Мелена. – Может, я и дура, но хоть что-то о человеческом устройстве знаю.

– Так это твоему рассудку вреднее, чем зародышу. Выпей молока и проглоти вот эту пилюлю.

– Это ещё зачем?

– Я сделала то, что обещала, – сообщила няня, заговорщически понизив голос. – Прошлой осенью забралась в самые трущобы нашей славной столицы, в Нижний квартал, да поспрашивала там по поводу твоих дел.

– Что, няня, правда? – сразу же заинтересовалась Мелена. – Вот это да! Как же ты не испугалась?

– Перепугалась, конечно. Но я ведь люблю тебя, дурочку. Я отыскала лавчонку, помеченную тайными алхимическими знаками… – Она сморщила нос, вспомнив резкий запах гнилого имбиря и кошачьей мочи. – Там мы посидели с одной расфуфыренной бабой из Шиза, старухой по имени Яккль, попили чаю, а чашку я потом перевернула, чтобы она прочла по чаинкам твою судьбу. Правда, она почти слепая, едва собственные руки различала – не то что какое-то будущее.

– Да уж, мастер своего дела, – сухо фыркнула Мелена.

– Твой муж не верит в предсказания, так что потише. В общем, я объяснила, что первенец у тебя зелёный, а отчего – никто точно не знает. Сказала, что мы не хотим такого во второй раз. Тогда Яккль натолкла всяких трав и порошков, поджарила на масле гомба, пошептала над ними какие-то языческие заклятия – может, даже плюнула туда, точно не знаю, не видела. Но я заплатила за снадобье на все девять месяцев, чтобы ты начала пить пилюли сразу, как узнаешь, что забеременела. Мы уже опаздываем на месяц, но и то лучше, чем ничего. Я этой Яккль полностью доверяю и тебе советую.

– Почему это? – спросила Мелена, проглотив первую пилюлю. На вкус та была мерзкая, как варёный костный мозг.

– Она предрекла твоим детям великое будущее! – торжественным шёпотом объявила няня. – Сказала, что Эльфаба добьётся большего, чем ты можешь вообразить, и младшенький тоже. Велела тебе не ставить крест на своей жизни – грядут, мол, грандиозные события, и твоя семья сыграет в них не последнюю роль.

– А о моём возлюбленном что сказала?

– Да у тебя одно на уме! Сказала отдыхать и не волноваться. Посылает тебе своё благословение. Хоть она и дешёвая потаскуха, но знает, о чем говорит.

Ещё Яккль была уверена, что у Мелены снова родится девочка, но об этом няня упоминать не стала. А то, чего доброго, решит избавиться от ребёнка – а старуха-гадалка убедительно заявляла, что в великой истории будущего должны действовать две сестры, а не одна.

– И ты благополучно добралась домой? Никто ничего не заподозрил?

– Кто ж заподозрит, что старая нянька будет покупать в Нижнем квартале запрещённые снадобья? – рассмеялась та. – Вяжу себе да знаю своё место. А теперь, голубка моя, пора тебе укладываться. Не пей больше вина, пока не родишь, а лекарство это принимай каждый месяц – и тогда у вас с Фрексом родится приличный здоровенький ребёночек, и брак ваш совершенно выправится.

– Всё с нашим браком в порядке, – проворчала Мелена, забираясь под одеяло. От пилюли ей сделалось нехорошо, но она пыталась не подавать виду. – Если мы не отправимся скитаться по этому закатному болоту, конечно.

– Закат на западе, а не на юге, – ласково поправила её няня. – Но это был очень ловкий ход – именно сегодня объявить, что ты беременна, моя милочка. Да и если вы отбудете в Край Квадлингов, я не смогу вас навещать. Мне ведь, знаешь, в этом году полвека стукнет. Для некоторых вещей нянюшка уже слишком стара.

– Лучше бы никому никуда не уезжать, – пробормотала напоследок Мелена и постепенно задремала.

Довольная няня перед тем, как уйти, снова выглянула в окно. Фрекс и Черепашье Сердце всё ещё беседовали. Старушка хоть и прикидывалась подслеповатой, но отлично разглядела лицо Черепашьего Сердца, когда тот вспомнил, какая опасность грозит его народу. Его обычное спокойствие треснуло, как скорлупа яйца, и истина, наивная и беззащитная, будто едва вылупившийся крошечный цыплёнок, выпорхнула наружу. Неудивительно, что Фрекс, сочувствуя сокрушённому гостю, придвинулся к нему ближе, чем, по мнению няни, позволяли приличия. Но, в конце концов, решила она, вся эта семейка со странностями.

– Отведите детку в дом, я уложу её спать! – крикнула она в окно, отчасти чтобы нарушить уединение мужчин.

Фрекс оглянулся.

– Разве она не в доме?

Няня тоже осмотрелась. Играть в прятки Эльфаба не любила – ни у себя дома, ни с деревенскими сорванцами.

– Тут её нет. Она же была с вами?

Оба мужчины недоумённо поискали девочку взглядом. Няне почудилось, что в густой тени под ветками тиса пробежала быстрая тень; она оперлась на подоконник и выглянула наружу.

– Нет? Так поищите её! Мало ли кто тут шастает!

– Нет тут никого, няня, не выдумывайте, – пробормотал Фрекс, но они со стеклодувом мигом поднялись на ноги и принялись обходить двор.

– Дорогая, погоди, не засыпай, – вернулась няня к спящей Мелене. – Ты не знаешь, где Эльфаба? Не видела, куда она ушла?

Мелена, заметно опьянённая, с трудом приподнялась на локте и посмотрела на старушку сквозь завесу спутанных волос.

– Кто ушёл? – спросила она заплетающимся языком. – Ты о чём?

– Да Эльфаба! Давай просыпайся. Где же она, где она может быть?

Няня стала поднимать Мелену, но та двигалась слишком медленно, и сердце старушки всё сильнее колотилось от страха.

– Ну же, Мелена, – бормотала она, – вставай, нехорошо.

Наконец она помогла женщине ухватиться за столбики кровати и потянулась за своей терновой палкой.

– Что? – непонимающе пробормотала та. – Кто потерялся?

В темнеющих сумерках слышались мужские голоса:

– Фабала! Эльфаба! Эльфи! Лягушонок! – Фрекс и Черепашье Сердце описывали широкие круги вокруг двора, удаляясь от догорающего костра, вглядывались в густой кустарник, поднимали нижние ветки. – Змейка! Ящерка! Где ты?

– Это тот зверь с холмов, кем бы он ни был! – причитала няня.

– Не было тут никого, старая дура, – огрызнулся Фрекс, но сам всё более суетливо обыскивал камни за домом, отмахиваясь от хлещущих по лицу веток. Черепашье Сердце замер и простёр руки к небу, словно пытался уловить в ладони слабый свет первых звёзд.

– Что, Эльфаба? – наконец сообразила Мелена, показавшись в дверях в одной ночной рубашке. – Это она пропала?

– Она заблудилась или её зверь утащил! – закричала няня. – Эти-то два идиота сидели, играли в гляделки, как влюблённые школьницы, а тут зверь с холмов шастает по кустам!

Мелена в ужасе пронзительно закричала:

– Эльфаба! Эльфаба, ты меня слышишь? Живо домой! Эльфаба!

Но ей ответил только шум ветра.

– Она не ушла, – в следующее мгновение произнёс Черепашье Сердце. В сгущающейся тьме его почти не было видно, зато белая рубашка Мелены излучала ангельское сияние, точно светилась сама по себе. – Она не ушла, но здесь её нет.

– Это ещё ты к чему? – всхлипнула няня. – Нашёл время загадки загадывать!

Черепашье Сердце вдруг согнулся пополам. Фрекс поспешил подхватить его, и тут же с другой стороны подоспела Мелена.

На мгновение стеклодув обмяк в их руках, точно лишился чувств, и Мелена испуганно вскрикнула. Но почти сразу он выпрямился и решительно двинулся вперёд, к озеру.

– Куда, на озеро?.. – крикнула няня ему в спину. – Девчонка не выносит воды, ты же знаешь!

Но с тем ей пришлось умолкнуть и почти бегом последовать за остальными, палкой ощупывая дорогу перед собой, чтобы не оступиться.

«Это конец», – бессвязно думала Мелена.

Её разум был слишком затуманен, чтобы в нём поместились какие-либо ещё мысли, и она снова и снова повторяла одну эту фразу, словно надеялась таким образом помешать страшному предчувствию воплотиться.

«Это начало, – думал Фрекс, – но начало чего?..»

– Она не ушла, но здесь её нет, – повторил Черепашье Сердце.

– Вот наказание за ваши грехи, двуличные вы себялюбцы, – причитала няня.

Земля пошла под уклон – они приблизились к тихому обмелевшему озеру.

У их ног показался сухой причал. Дальний его край, раньше возвышавшийся над водой, теперь оказался идущим по дну в яме глубиной по пояс – мост в никуда, повисший в пустоте.

В темноте под причалом горели чьи-то глаза.

– Лурлина милостивая! – прошептала няня.

Под причалом сидела Эльфаба. В руках у неё была любимая игрушка – стеклянный круг. Она пристально вглядывалась в него, закрыв один глаз. Второй глаз, широко раскрытый и сияющий, без выражения смотрел сквозь круг в неведомую даль. «Этот свет – должно быть, звёзды отражаются в озере», – в тщетной попытке себя обмануть подумал Фрекс. В глубине души он прекрасно сознавал, что этот яркий пустой глаз горит ничуть не звёздным светом.

– Ужасы, – тихо пробормотала Эльфаба.

Черепашье Сердце упал на колени.

– Дитя видит его, – хрипло сказал он, – видит его пришествие. Он прийти с воздуха. Воздушный шар упасть с неба. Алый, рубиновый шар, огромный кровавый пузырь. Он падёт с неба. Регент падёт. Дом Озмы падёт. Часы Дракона точны – минута до высшего суда.

И квадлинг рухнул наземь практически на колени к девочке. Та, казалось, даже не заметила его падения, зато позади неё послышался тихий предостерегающий рык. В темноте за спиной ребёнка скрывался зверь – не то тигр с предгорий, не то странная помесь тигра с драконом. Чудовище с ярко-оранжевыми горящими глазами. Передние лапы он сложил перед собой, и Эльфаба восседала на них, словно на троне.

– Ужасы, – повторила она, неотрывно глядя одним глазом в стекло, в котором ни её родители, ни няня не могли различить ничего, кроме тьмы. – Ужасы.

Часть вторая

Гилликин

Галинда

1

– Виттика, Сеттика, поворот на Пески Викка, Красные Пески, Дикси-хауз, на станции Дикси-хауз пересадка на поезда до Шиза. Этот состав следует дальше на восток: Тенникен, Брокс-холл, далее везде до Траума, – скороговоркой выпалил проводник и сделал паузу перевести дух. – Следующая станция – Виттика, Виттика следующая!

Галинда прижала к груди свёрток с одеждой. Старый козёл, вольготно расположившийся на сиденье напротив, на Виттике не вышел. Про себя девушка порадовалась, что пассажиров в поездках частенько клонит в сон: было утомительно всё это время избегать его взгляда. В последнюю минуту перед посадкой на поезд компаньонка Галинды, матушка Клатч, наступила на ржавый гвоздь. В страхе перед последствиями вплоть до паралича нервов она взмолилась отпустить её в ближайшую клинику за лекарствами и успокоительными заклинаниями.

– Я вполне в состоянии добраться до Шиза одна, – холодно заявила Галинда. – Не стоит обо мне беспокоиться, матушка Клатч.

И матушка Клатч, похоже, действительно нисколько о ней не беспокоилась. Втайне Галинда мстительно надеялась, что нервы компаньонки, особенно лицевые, хоть немного парализует, прежде чем она поправит здоровье и прибудет в Шиз присматривать за своей подопечной.

Девушка высоко держала подбородок, уверенная, что это придаёт ей вид искушённой путешественницы, привыкшей к дальним странствиям. На самом деле она никогда не отъезжала от родного дома в небольшом торговом городке Фроттике дальше, чем на день пути в карете. Десять лет назад здесь проложили железную дорогу, и богатые угодья старых молочных ферм начали размежёвывать на загородные поместья для торговцев и фабрикантов из Шиза. Однако семья Галинды предпочитала жить в дальней провинции Гилликина, где в лесах до сих пор в изобилии встречались сырые лощины, лисьи норы и заброшенные языческие храмы Лурлины. Далёкая городская жизнь Шиза представлялась им полной угроз, и даже удобный прямой железнодорожный рейс не искушал окунуться во все трудности, курьёзы и пороки большого города.

Галинда не смотрела на зелёные пейзажи за окном вагона – она видела лишь собственное отражение. Девушке была свойственна себялюбивая близорукость юности. По её собственному суждению, красота делала её значимой – хотя в чём именно она должна быть значима и для кого, ей ещё только предстояло выяснить.

Когда Галинда качала головой, на её тугих светлых локонах играл свет, и они мерцали, точно столбики золотых монет. Её ярко-алые губы идеальной формы напоминали изящный изгиб лепестков цветка майя. Зелёное дорожное платье с вставками из охристой тонкой кожи говорило о достатке, при этом чёрная накидка на плечах была однозначным атрибутом учёности. Ведь, в конце концов, Галинда направлялась в Шиз благодаря своему уму.

Но проявить свой ум можно по-разному.

Ей было семнадцать лет. Провожать её на станцию собрался едва ли не весь городок Фроттика. Ещё бы – первая девушка Пертских холмов, принятая в Шизский университет! Она написала блестящее вступительное эссе: размышление о том, постижима ли человеческим разумом этика природы. «Сожалеют ли цветы о том, что их срывают для букета? Практикуют ли дожди воздержание? Могут ли животные сознательно выбирать добро? Или: Мораль и философия весны». Ворох цитат из «Озиады» и её собственные восторженные вирши так впечатлили экзаменационную комиссию, что итогом стала трёхгодичная стипендия на обучение в Крейг-холле. Это был не самый престижный колледж – в них по-прежнему не принимали женщин, – но тем не менее он находился в Шизском Университете.

Когда в купе заглянул проводник, проснувшийся сосед Галинды потянулся и зевнул.

– Не будете ли вы так любезны достать мой билет? Он наверху, – попросил он.

Галинда поднялась за билетом, прекрасно сознавая, что козлобородый старикан во все глаза разглядывает её точёную фигурку.

– Вот, пожалуйста, – вежливо проговорила она и протянула козлу билет, но тот ответил:

– Не мне, милочка, – отдайте проводнику. Без человеческих больших пальцев мне никак не совладать с этой тонюсенькой картонкой.

– Редко встретишь зверя, который может позволить себе ехать первым классом, – заметил проводник, пробивая билет.

– О, – поморщился козёл, – термин «зверь» я категорически не приемлю. Но законы по-прежнему позволяют мне путешествовать первым классом, насколько мне известно.

– Были бы деньги, – беззлобно согласился проводник, пробил билет Галинды и также вернул ей.

– Нет, важны не сами деньги, – возразил козёл. – Когда мой билет стоит вдвое дороже, чем у юной леди, деньги обращаются в визу. Так уж вышло, что у меня она есть.

– В Шиз направляетесь? – спросил проводник у Галинды, проигнорировав замечание козла. – Накидка-то на вас академическая.

– Надо ведь в жизни чем-нибудь заниматься, – обтекаемо отозвалась Галинда.

Вести беседы с проводниками ей не хотелось. Однако когда тот продолжил путь по вагону, она обнаружила, что ещё меньше ей нравится ощущать на себе недобрый пристальный взгляд козла.

– Надеетесь чему-то научиться в Шизе? – спросил он.

– Я уже обучена не разговаривать с незнакомцами.

– Тогда я представлюсь, и мы станем знакомыми. Моё имя Дилламонд.

– Я не ощущаю в себе склонности к знакомству с вами.

– Я научный сотрудник Университета Шиз, работаю на факультете естественных искусств.

«Одет он безвкусно даже для козла, – подумала Галинда. – Да, изысканность за деньги не купишь».

– В таком случае мне придётся преодолеть свою природную застенчивость. Меня зовут Галинда. По материнской линии я происхожу из Ардуэннского клана.

– Позвольте мне первым поприветствовать вас в Шизе, Глинда. Вы только поступили?

– Попрошу вас, моё имя Галинда. Произносится со всеми гласными, по старинной гилликинской традиции.

Она не могла заставить себя обращаться к козлу «сэр». У него были ужасная бородка и потёртый жилет, как будто сшитый из полового коврика.

– Интересно было бы узнать, что вы думаете о предложении Волшебника по ограничениям свободы передвижения.

Глаза козла были тёплого маслянистого оттенка, и это немного пугало.

Галинда никогда не слышала ни о каких запретах и так и сказала. Дилламонд – или доктор Дилламонд? – объяснил, что Волшебник намеревается ограничить поездки Животных на общественном транспорте, позволив им только проезд в особых вагонах. Галинда ответила, что для животных всегда существовали специальные вагоны.

– Нет, я говорю о Животных, – уточнил Дилламонд. – О тех, кто наделён духом.

– Ах, об этих… – сухо сказала Галинда. – Признаться, не вижу особой проблемы.

– О-о-о, неужели? – возмущённо протянул Дилламонд. – Вправду не видите?

Его козлиная бородка затряслась от раздражения, и он начал горячо рассказывать ей о Правах Животных. При нынешнем порядке вещей его престарелая мать не могла позволить себе путешествие первым классом и, захотев навестить его в Шизе, вынуждена была бы ехать в загоне. А если запреты Волшебника пройдут через Палату Одобрения, что, вероятно, и произойдёт в ближайшее время, то и сам он будет вынужден отказаться от привилегий, которые заслужил годами учёбы, труда и накоплений.

– Вы считаете, что позволительно так обращаться с существом, наделённым духом? – гневно спрашивал козёл. – Туда и обратно – в загоне?

– Я полностью согласна, путешествия так расширяют рамки привычного, – светски кивнула Галинда.

Остаток поездки, включая пересадку на станции Дикси-хауз, они провели в ледяном молчании.

Увидев, как поразили Галинду размеры и суета вокзала в Шизе, Дилламонд сжалился над ней и предложил нанять экипаж, чтобы отвезти её в Крейг-холл. Она двинулась за козлом, стараясь выглядеть как можно увереннее. Позади двое носильщиков волокли её багаж.

Шиз! Галинда изо всех сил старалась не таращиться по сторонам. Все спешили по делам, смеялись, торопились куда-то и целовались на бегу, уворачиваясь от экипажей. Вокзальную площадь окружали дома из коричневого и голубого песчаника, покрытые мхом и виноградными лозами, и в солнечном свете они курились мягкой дымкой. Повсюду было необыкновенно много животных – и Животных! Во Фроттике Галинде вряд ли встретилась бы хоть одна глубокомысленно кудахтающая разумная курица. А здесь, в Шизе, за столиком на веранде кафе сидела четвёрка зебр, одетых поверх собственной чёрно-белой шкуры в полосатые костюмы из чёрно-белого атласа. На перекрёстке стоял на задних ногах слон-регулировщик. Ещё Галинде бросился в глаза тигр в странном монашеском облачении. Конечно же, на самом деле это были Зебры, Слон и Тигр – и, судя по всему, Козёл. Надо поскорее привыкать выделять заглавные буквы, чтобы не выглядеть совсем уж провинциалкой.

К счастью, Дилламонд нашёл ей экипаж с кучером-человеком и даже заплатил за поездку до Крейг-холла авансом, так что Галинде пришлось выдавить из себя слабую благодарную улыбку.

– Наши пути непременно пересекутся, – галантно, хоть и несколько резко произнёс Дилламонд, будто изрёк пророчество.

Он и скрылся из виду, едва экипаж дёрнулся с места. Галинда откинулась на подушки. Она уже начала жалеть, что матушка Клатч так неудачно наступила на гвоздь.

Крейг-холл находился всего в двадцати минутах езды от Вокзальной площади. За стеной из голубого камня высился комплекс зданий с большими стрельчатыми окнами. Фасады наверху украшал фриз со сложным орнаментом из готически переплетённых квадрифолиев. Галинда, как большая ценительница архитектуры, принялась выискивать черты знакомых стилей, пусть многие детали и были скрыты виноградными лозами и густым мхом. Однако её слишком скоро позвали внутрь.

Глава Крейг-холла – гилликинская аристократка с рыбьим лицом, запястья которой были унизаны дутыми эмалевыми браслетами, – встречала новоприбывших в атриуме. Вопреки ожиданиям Галинды, Глава колледжа не носила обычный строгий костюм, присущий учёным дамам. Вместо этого её внушительная фигура была облачена в платье цвета красной смородины, по лифу которого вился узор из чёрных гагатовых бусин, похожих на нотные знаки.

– Я мадам Моррибль, – представилась она.

Глава говорила низким басом, выправка у неё была военная, а рукопожатие – сокрушительно крепко. В её ушах покачивались большие серьги, похожие на ёлочные игрушки.

– Знакомимся, раскланиваемся, можно выпить чашечку чая в гостиной, – продолжила дама. – Затем мы соберёмся в Главном зале и распределим вас по комнатам.

В гостиной было полно хорошеньких девушек. Почти все были одеты в зелёное или голубое, но с их плеч мрачными тенями ниспадали чёрные накидки. Галинда, радуясь своему естественному преимуществу в виде белокурых волос, встала у окна, чтобы солнечный свет играл в её локонах. К чаю она едва притронулась. В боковой комнатке матушки-компаньонки по кругу разливали чай из большого железного чайника и уже вовсю смеялись и болтали, точно давние подруги из одной деревни. Зрелище было несколько гротескное: все эти низкорослые и полные улыбчивые женщины галдели, как на рынке.

Галинда не вникала заранее в особенности обучения и жизни в колледже. Она и не представляла, что там будет какое-то распределение по комнатам. Или, может быть, её родители уже заплатили за то, чтобы её поселили отдельно? А где разместят матушку Клатч? Присмотревшись к остальным девушкам, она убедилась, что многие из этих куколок были из куда более богатых и знатных семей. Сколько на них жемчуга и бриллиантов! Галинда порадовалась про себя, что выбрала простое серебряное ожерелье с метанитовыми вставками. Было нечто вульгарное в том, чтобы обвешиваться в дорогу драгоценностями. Осознав эту истину, девушка тут же решила обратить её в афоризм. При первом удобном случае она использует эту меткую фразу как доказательство того, что у неё есть собственное мнение – и опыт путешествий. «Нарядившийся путник жадно ищет чужих взглядов, но не глядит на мир сам, – пробормотала она себе под нос, проверяя, как это звучит, – в то время как истинный путешественник знает, что неизведанный мир вокруг него и есть наилучшее украшение». Великолепно, просто великолепно.

Вернувшаяся к ним мадам Моррибль пересчитала студенток по головам, взяла чашку чая и погнала всех в Главный зал. Только там Галинда осознала, что отпустить матушку Клатч искать лечебницу было роковой ошибкой. Оказалось, что матушки-компаньонки не просто болтали. Им было поручено решить между собой, кто из молодых леди с кем будет жить. Предполагалось, что матушки разберутся с этим быстрее, чем сами студентки. Позаботиться о Галинде было некому – она ведь осталась без сопровождающей!

После скучных приветственных речей студентки и матушки стали пара за парой покидать Большой зал, отправляясь осваивать свои новые комнаты. Галинда побледнела от досады. Матушка Клатч, эта старая дура, сумела бы устроить её с кем-нибудь на ступеньку или две выше по социальной лестнице! Достаточно близко, чтобы не стыдиться, но достаточно высоко, чтобы в принципе стоило затевать общение. Но теперь все блистательные молодые дамы уже были распределены друг с другом. Бриллиант к бриллианту, изумруд к изумруду, как говорится!

Когда зал почти опустел, Галинда начала подумывать, не стоит ли подойти к мадам Моррибль и объяснить ситуацию. В конце концов, она происходила из клана Ардуэнн с Верхнего Нагорья – по крайней мере, наполовину. А тут такое ужасное стечение обстоятельств! Глаза Галинды наполнились слезами.

Но ей не хватило смелости. Она осталась сидеть на краешке шаткого, нелепого стула. В центре зала не осталось никого, кроме неё. По углам, в тени, держались самые застенчивые и непримечательные простые девушки. Среди лабиринта пустых позолоченных стульев Галинда сидела одна, словно забытый багаж.

– Все, кто остались здесь, как я понимаю, прибыли без сопровождения, – подытожила мадам Моррибль, причём в голосе её прозвучали надменные нотки. – Поскольку за нашими студентками ведётся тщательный присмотр, я распределю вас по трём общим спальням для первокурсниц. Каждая спальня рассчитана на пятнадцать человек. Я могу добавить, что не следует испытывать предубеждение к общим спальням, нет ничего дурного в том, чтобы там жить. Вообще ничего.

Но она явственно лгала и даже не пыталась звучать убедительно.

Галинда наконец встала.

– Простите, мадам Моррибль, возникло некоторое недоразумение. Я Галинда Ардуэннская. Моя матушка-компаньонка в дороге нечаянно наступила на гвоздь и потому задержится на день или два. Я не из тех, кто должен жить в общей спальне, видите ли.

– О, какой досадный случай, – небрежно проговорила мадам Моррибль с улыбкой. – Я уверена, что ваша матушка-компаньонка не откажется последить за девушками, допустим, Розовой спальни? Четвёртый этаж справа…

– Нет, нет, она не сможет, – храбро прервала её Галинда. – Я совершенно точно не должна жить в общей спальне, Розовой или какой-либо другой. Вы ошиблись.

– Я не ошиблась, мисс Галинда, – возразила мадам Моррибль, приобретая ещё большее сходство с рыбой, поскольку начала таращить глаза. – Бывают случайности и опоздания, но решение необходимо принять сейчас. Поскольку вы не имели возможности при посредничестве вашей матушки принять собственное решение, я уполномочена сделать это за вас. Прошу вас, у нас мало времени. Я ещё должна назвать имена других девушек, которые поселятся с вами в Розовой спальне…

– Я бы хотела поговорить с вами наедине, мадам, – в отчаянии воскликнула Галинда. – Как по мне, жить с многочисленными соседками или с одной – это не имеет значения. Но я не рекомендовала бы вам назначать мою сопровождающую присматривать за другими девушками по причинам, которые не могу озвучивать публично.

Она придумывала ложь на ходу, но мадам Моррибль, по крайней мере, приобрела заинтригованный вид.

– Ваша дерзость поражает, мисс Галинда, – мягко сказала она.

– Я ещё многим могу вас поразить, мадам Моррибль, – ответила Галинда, сопроводив слова своей самой милой улыбкой.

Хвала Лурлине, Глава рассмеялась.

– Искра храбрости! Можете прийти сегодня вечером в мои покои и рассказать мне, что же не так с вашей матушкой-компаньонкой, поскольку мне следует это знать. Но я пойду вам навстречу, мисс Галинда. Если вы не возражаете, мне придётся попросить вашу матушку-компаньонку следить за вами и ещё одной девушкой, которая приехала одна. Видите ли, другие девушки с сопровождающими уже распределены по парам, а вам её не досталось.

– О, с этим-то она справится, я уверена.

Мадам Моррибль взглянула на список студенток и пробормотала:

– Хорошо… В комнату к мисс Галинде Ардуэннской я приглашаю… Третью в очереди Наследницу семейства Тропп из Нест-Хардингс, мисс Эльфабу.

Никто не пошевелился.

– Мисс Эльфаба! – громче повторила мадам Моррибль, поправила браслеты на запястье и прижала два пальца к горлу.

В дальнем конце комнаты поднялась девушка в дешёвом красном платье с безвкусной отделкой, обутая в неуклюжие старушечьи ботинки. Сначала Галинде показалось, будто она видит некую игру света, отблеск от зелёного мха и вьющихся растений на соседних зданиях за окном. Но, когда Эльфаба двинулась вперёд, волоча за собой багаж, стало очевидно, что она действительно такого цвета. Это была некрасивая девушка с отталкивающе зелёной кожей и длинными, чёрными, как у чужеземцев, волосами.

– Родилась в Манникине, но почти все детские годы провела в Краю Квадлингов, – прочла Глава с листа. – Как увлекательно, мисс Эльфаба. Мы с нетерпением ждём ваших рассказов о жизни в этих экзотических краях. Мисс Галинда и мисс Эльфаба, вот ваши ключи. Вы можете занять комнату двадцать два на втором этаже.

Когда девушки подошли к ней, мадам Моррибль широко улыбнулась Галинде.

– Путешествия так расширяют рамки привычного, – произнесла она нараспев.

Галинда вздрогнула, – к ней, как проклятие, вернулись её собственные слова. Она сделала реверанс и поспешно упорхнула. Эльфаба, глядя в пол, последовала за ней.

2

На следующий день приехала матушка Клатч. Нога её из-за обилия бинтов казалась втрое больше обычного. К тому моменту Эльфаба уже распаковала свои немногочисленные вещи. В шкафу, как тряпки, сиротливо свисали с крючков её жалкие тонкие сорочки, оттеснённые к стенке широкими обручами и накрахмаленными турнюрами, накладными высокими подплечниками и пышными рукавами гардероба Галинды.

– Я и за тобой с удовольствием присмотрю, мне не трудно, – заявила матушка Клатч, радушно улыбаясь Эльфабе, прежде чем Галинда успела перехватить компаньонку, отвести в уголок и потребовать, чтобы та отказалась.

– Вообще-то, папа платит тебе за то, чтобы ты присматривала за мной, – многозначительно заметила Галинда, но матушка Клатч отмахнулась:

– Да это другое дело, голубушка, совсем другое дело. Это уж я и сама решить могу.

– Матушка, – возмутилась Галинда, когда Эльфаба удалилась в местную затхлую уборную, – матушка, ты что, ослепла? Это девица из манникинцев, и она зелёная!

– Странно, правда? Я думала, все манникинцы крошечные. Но она нормального роста. То есть и они бывают разные, стало быть. Чем тебя так печалит, что она зелёная? Может быть, её цвет и тебе на пользу пойдёт. Это уж как ты сама поймёшь. Ты притворяешься, будто всё на свете знаешь, Галинда, а мира-то и не видела, какой он есть. Я думаю, получилось забавно. Ну а почему нет? Почему нет?

– Не тебе решать, как мне познавать мир, матушка Клатч!

– Нет, конечно, моя дорогая, – согласилась матушка Клатч, – это всё ты сама устроила. Я-то что, я всегда к твоим услугам.

Пришлось Галинде уняться. Короткий разговор с мадам Моррибль накануне вечером тоже закончился ничем. Галинда пришла в точности к назначенному времени, нарядившись в крапчатую юбку из морфелина и кружевной лиф – образ, как она представляла себе со стороны, в багряных тонах заката и синих оттенках полуночи. Мадам Моррибль пригласила её в приёмную, где у растопленного камина располагались несколько кожаных кресел и диван. Глава разлила по чашкам мятный чай, а на десерт был подан засахаренный имбирь, завёрнутый в листья жемчужницы. Она предложила Галинде сесть, но сама осталась стоять у камина с выжидающим видом, точно охотник в засаде.

В традициях наслаждения роскошью, принятых в высшем свете, вначале они молча пили чай со сладостями. За время трапезы Галинда отметила, что мадам Моррибль напоминает рыбу не только лицом, но и одеждой: её свободный кремовый фоксиль ниспадал, расширяясь от высокого оборчатого выреза до плотной сборки на уровне колен, как огромный воздушный пузырь, и ниже спускался аккуратными складками до самого пола. Она выглядела как гигантский важный карп. И к тому же самый обычный тупой карп, даже не говорящий.

– Вернёмся к вашей матушке, дорогая. Я жажду услышать о причинах, по которым она не способна приглядывать за общей спальней.

Свой рассказ Галинда продумывала весь день.

– Видите ли, мадам Глава, я не хотела говорить об этом публично, но… Матушка Клатч ужасно неудачно упала прошлым летом, когда мы устроили пикник в Пертских холмах. Она потянулась за побегом дикого горного тимьяна и сорвалась со скалы. Несколько недель она пролежала в коме, а очнувшись, вообще ничего не помнила о несчастном случае. Если спросить её об этом, она искренне не поймёт, о чём толкует собеседник. Амнезия после травмы.

– Ясно. Звучит весьма утомительно для вас. Но чем же этот несчастный случай не даёт ей выполнять предложенную мной работу?

– Она стала сильно… путаться. Периодически матушка Клатч путает живое с неживым. Она может долго сидеть и беседовать, например, со стулом, а потом ещё и нам его историю перескажет. Его стремления, его сомнения…

– Его радости, его печали, – подхватила мадам Моррибль. – Поистине необычно. Духовная жизнь мебели. Я никогда о таком не слышала.

– Однако, как бы глупо это ни выглядело подчас и сколько бы мы ни веселились над возникающими курьёзами, естественные следствия этой редкой болезни вызывают куда большую тревогу. Мадам Моррибль, я вынуждена открыть вам: матушка Клатч иногда забывает, что люди вокруг неё тоже живые. Или животные. – Галинда помолчала. – Или даже Животные.

– Продолжайте, дорогая.

– Я ещё ладно, ведь матушка Клатч всю мою жизнь заботилась обо мне, и я хорошо её знаю. Я выучила её привычки. Но порой она может забыть, что другой человек находится с ней в одной комнате, или нуждается в её внимании, или даже что он живой. Однажды во время уборки она повалила шкаф на слугу, сломав бедняге спину. И даже не заметила его криков, хотя всё это произошло у неё на глазах. Она складывала ночные рубашки и общалась с вечерним платьем моей матери, задавая ему всевозможные дерзкие вопросы.

– Какое интересное состояние, – сказала мадам Моррибль. – И, однако же, какое огорчение для вас.

– Я не могу позволить ей взять на себя ответственность за четырнадцать других девушек, – призналась Галинда. – Мне одной она проблем не доставит. Я ведь всё-таки люблю эту глупую старуху.

Мадам Моррибль спросила:

– А как насчёт вашей соседки? Вас не пугает угроза её благополучию?

– Я не желала делить комнату с соседкой. – Галинда взглянула прямо в немигающие, почти стеклянные глаза Главы. – Бедная манникинка, похоже, привыкла к жизни, полной невзгод. Либо она приспособится, либо, как я предполагаю, подаст вам прошение о переселении в другую комнату. Если, конечно, вы не сочтёте своим долгом переселить её ради её же безопасности.

Глава парировала:

– Я полагаю, если мисс Эльфаба не сможет жить в тех условиях, которые мы готовы ей предоставить, она покинет Крейг-холл по собственному желанию. А как по вашему мнению?

Это «мы» во фразе «мы готовы ей предоставить» прозвучало с намёком, словно мадам Моррибль втягивала Галинду в какой-то заговор. Они обе это понимали. Галинда хотела бы каким-то образом отстоять свою независимость, но это было почти невозможно в семнадцать лет и спустя лишь несколько часов после унизительного одиночества в Главном зале. Она не знала, что не устраивает мадам Моррибль в Эльфабе, помимо её внешности. Но за всей затеей явно что-то крылось. Что же? Галинда чувствовала: это отношение по природе своей неправильно.

– Так что вы думаете, дорогая? – переспросила мадам Моррибль, немного наклонившись вперёд, точно рыба, изогнувшаяся в прыжке и на миг застывшая в воздухе.

– Ну, конечно, следует делать то, что в наших силах, – высказалась Галинда как можно более обтекаемо. Но самой себе она тоже показалась рыбой, которая попалась на искусно наживлённый крючок.

Из тени приёмной появился живой механизм около трёх футов высотой: болванка из полированной бронзы с идентификационной пластиной спереди. На пластине было написано витиеватым шрифтом: «Механический человек от Смита и Тинкера». Заводной слуга собрал пустые чашки и шумно укатился прочь. Галинда не заметила, как долго он стоял в углу, и потому не могла сказать, что именно он слышал из их разговора. Однако заводные механизмы ей никогда не нравились.

Соседка, по мнению Галинды, страдала тяжелейшей формой читательского запоя. Она была слишком костлявой, чтобы сворачиваться в клубок, и вместо этого скрючивалась пополам, уткнув забавный острый (и зелёный!) нос в затхлые страницы очередной скучной книги. Во время чтения она машинально теребила свои длинные волосы, наматывая отдельные пряди на пальцы, тонкие, как веточки, – практически сплошь одни кости. Волосы её, однако, всегда выпрямлялись обратно, едва она их выпускала. Была некая странная, немного пугающая красота в этой блестящей, как шкура молодого здорового животного, чёрной копне. Чёрный шёлк. Тонкие кофейные струи. Ночной дождь. Галинда, в целом не питавшая склонности к метафорам, находила волосы Эльфабы восхитительными, особенно на фоне общего уродства соседки.

Они не особо разговаривали друг с другом. Галинда была чрезвычайно занята, налаживая связи с девушками, которые гораздо лучше подходили на роль её соседок. Она твёрдо намеревалась сменить комнату на зимних каникулах или, в крайнем случае, следующей осенью. Поэтому Эльфаба раз за разом оставалась одна, а Галинда беззаботно упархивала прочь сплетничать со своими новыми подругами: Миллой, Пиффани и Шэн-Шэн. Каждая её новая приятельница была богаче предыдущей – в точности как в детских книжках о закрытых школах.

Сначала Галинда не упоминала, кто её соседка по комнате. Да и Эльфаба никак не проявляла, что ищет её общества, – и это было большим облегчением. Но было понятно, что рано или поздно сплетни пойдут. Первая волна обсуждений Эльфабы затронула её гардероб и её очевидную бедность, словно её сокурсницы считали ниже своего достоинства замечать её болезненный, прямо-таки тошнотворный цвет лица.

– Кто-то говорил, будто мадам Глава в первый день озвучила, что мисс Эльфаба носит фамилию Тропп и является третьей наследницей Нест-Хардингс, – заметила Пиффани. Она также была из Манникина, но низкого роста, не такая высокая, как представители семьи Тропп. – В Нест-Хардингс и даже за его пределами Троппов очень уважают. Владыка Тропп собрал местное ополчение и разрушил Дорогу из жёлтого кирпича, которую повелел проложить Регент Озмы, когда мы все были маленькими – ещё до Великой революции. И, естественно, ни у Владыки Троппа, ни у его жены и всей семьи, включая внучку Мелену, не было никаких грубых изъянов, это уж точно.

Под грубыми изъянами Пиффани, конечно, подразумевала зелёный цвет кожи.

– Но как пали сильные мира сего! Она вечно ходит в обносках, как бродяжка, – вступила в разговор Милла. – Вы видели её платья? Это же полная безвкусица! Её матушку следовало бы уволить.

– Я почему-то думаю, что у неё нет собственной матушки-компаньонки, – сказала Шэн-Шэн.

Галинда, которая знала это наверняка, промолчала.

– Но ещё прозвучало, что она долгие годы жила в Краю Квадлингов, – продолжила Милла. – Может быть, её семью сослали туда как преступников?

– Или они незаконно торговали рубинами, – предположила Шэн-Шэн.

– Тогда где же их богатство? – вскинулась Милла. – Те, кто незаконно торговал рубинами, весьма преуспели, мисс Шэн-Шэн. А у нашей мисс Эльфабы и двух грошей позвенеть в кармане не найдётся.

– Может быть, это такой религиозный обет? Жизнь в бедности? – высказала предположение Пиффани, и от этой чепухи все девушки хором захихикали, запрокинув головы.

При виде Эльфабы, которая зашла в хлебную кладовую за чашкой кофе, они вновь разразились смехом. Соседка Галинды даже не взглянула в их сторону, зато остальные студентки на них косились. Каждая девушка, не включённая в их кружок, втайне жаждала приобщиться к их веселью, и от этого четыре новые подруги чувствовали себя ещё более восхитительно.

Галинда медленно осознавала, что учиться придётся по-настоящему. Прежде она считала поступление в Шизский университет прямым свидетельством собственной исключительности и верила, что её красота и умение изрекать остроумные афоризмы послужат лучшим украшением учебных зал. Теперь, оглядываясь назад, она печально констатировала, что ей хотелось быть своего рода живым мраморным бюстом: «Вот Юное Воплощение Мудрости, Восхищайтесь Ею, Разве Она Не Прекрасна?»

Галинда даже не задумывалась, что придётся ещё чему-то учиться и, более того, от неё будут этого ожидать. Конечно, образование, которое интересовало всех новеньких студенток, не имело никакого отношения ни к требовательной мадам Моррибль, ни к пространным лекциям, которые читали с трибун профессора-Животные. Нет, девушки жаждали не уравнений, цитат и речей – им был нужен сам Шиз. Большой город. Бурливый широкий поток, в котором органично сливались воедино жизнь материальная и духовная.

К большой радости Галинды, её соседка никогда не принимала участия в вылазках, которые устраивали матушки. Поскольку девушки часто останавливались в трактирах на скромные трапезы, их еженедельные походы за глаза прозвали «Обществом похлёбок и прогулок». Университетский район пылал красками осени: увядающим листьям вторили флаги студенческих сообществ, развевающиеся на крышах и шпилях башен.

Галинда жадно разглядывала архитектуру Шиза. Местами, в закрытых дворах колледжей и на боковых улочках, ещё встречались самые старые из уцелевших жилых построек – древние дома с глинобитной кладкой и каркасными балками, которые, словно скованные параличом старухи, держались лишь благодаря своим более крепким и молодым соседям. Затем, с головокружительной скоростью сменяя друг друга, следовали образцы бесподобной красоты: за кровавой яшмой Средних Веков шёл Ранний и более причудливый Поздний Мертик, который тут же вынужден был уступить строгой симметрии и сдержанным линиям Галлантизма. А тому на смену уже спешил Галлантизм Возрождённый с его нагромождением арок и изломанных фронтонов, и дальше подряд – синий камень Возрождения, пышный Имперский Пафос и Индустриальный Модерн, или, как язвили критики в либеральной прессе, Стиль Высокореакционного Упадка. Последнему отдавал предпочтение сам Волшебник Страны Оз – приверженец всего современного.

Однако помимо архитектуры, развлечения были, конечно, довольно скромными. Хотя один примечательный случай запомнился всем девушкам из Крейг-холла надолго: старшекурсники из Колледжа Трёх Королев, что стоял по ту сторону канала, из озорства или на спор среди дня напились пива, наняли Белого Медведя со скрипкой и затеяли танцы под ивами. Из одежды на участниках были только весьма облегающие кальсоны и студенческие шарфы. Это было восхитительно языческое действо, поскольку парни установили на трёхногом табурете старинную потрескавшуюся статую Лурлины, Королевы Фей, и в её улыбке как будто проглядывало одобрение их свободному веселью. Девушки и их компаньонки изображали шок, но довольно неубедительно; они не спешили уходить, наблюдая за происходящим, пока не подоспели переполошившиеся прокторы из Трёх Королев, чтобы разогнать гуляк. Публичная нагота просто нарушает общественный порядок, но вот прилюдный лурлинизм, пусть даже в шутку, уже граничит с возмутительно реакционной, если не откровенно монархической выходкой. А во времена правления Волшебника такое не прощалось.

Однажды субботним вечером, когда матушки получили редкий выходной и отправились на собрание Культа наслаждения на площади Тикнор, Галинда поссорилась с Пиффани и Шэн-Шэн из-за пустяка, после чего, сославшись на головную боль, ушла в спальню раньше обычного. Эльфаба сидела на своей кровати, укутавшись в казённое коричневое покрывало. Она, как обычно, сгорбилась над книгой. Длинные волосы ниспадали по обе стороны лица. Она напоминала Галинде гравюру из книги по естественной истории, – непонятных горных женщин из Диккуса, или как его там, которые заматывали платком практически всё лицо. Эльфаба грызла сердцевину яблока, видимо уже съев всю мякоть.

– И уютно же вы тут устроились, мисс Эльфаба, – с вызовом заметила Галинда. За три месяца это была первая попытка светской беседы с соседкой.

– Впечатление обманчиво, – буркнула Эльфаба, не отрываясь от книги.

– Я не помешаю, если сяду у камина?

– Если сядете прямо там, закроете мне свет.

– Ох, простите, – сказала Галинда и отодвинулась. – Нельзя же загораживать свет, когда столь важные слова ждут, чтобы их прочли.

Эльфаба уже снова погрузилась в книгу и не ответила.

– Что за дьявольщину вы читаете день и ночь?

Казалось, будто Эльфаба вынырнула из глубокого омута, чтобы глотнуть воздуха.

– Я не читаю одно и то же каждый день, как вы понимаете, но нынешним вечером это сборник речей ранних отцов-унионистов.

– Как можно читать такое по собственному желанию?

– Я не знаю. Я даже не знаю, есть ли у меня желание это читать. Я просто читаю.

– Но почему? Мисс Эльфаба Безумная, почему, почему же?

Эльфаба посмотрела на Галинду и улыбнулась.

– Эльфаба Безумная. Мне нравится.

Не совладав с лицом, Галинда улыбнулась ей в ответ. В то же мгновение порывистый ветер швырнул в оконное стекло горсть града, и щеколда сломалась. Галинда подпрыгнула закрыть створку, а Эльфаба, напротив, поспешно шмыгнула в дальний угол комнаты, спасаясь от сырости.

– Дайте мне кожаный ремень для багажа, мисс Эльфаба, из моей сумки – там, на полке, за шляпными коробками, да, вот там, – и я закреплю раму, а завтра вызовем швейцара починить.

Эльфаба нашла ремень, но при этом уронила шляпные коробки, и три разноцветные шляпы выкатились на холодный пол. Пока Галинда влезала на стул, чтобы снова закрыть окно, Эльфаба стала раскладывать шляпы на места.

– О, примерьте, примерьте эту! – оживилась Галинда. Ей хотелось увидеть что-нибудь смешное, рассказать потом Пиффани и Шэн-Шэн и таким образом восстановить мир.

– Я не посмею, мисс Галинда, – сухо отказалась Эльфаба и потянулась убрать шляпу.

– Нет, пожалуйста, прошу вас! – настаивала Галинда. – Ради забавы. Я никогда не видела вас в чём-то красивом.

– Я не ношу красивые вещи.

– Но что же в этом плохого? – удивилась Галинда. – Наденьте! Мы здесь одни, это останется между нами. Никто, кроме меня, вас не увидит.

Соседка стояла лицом к камину, но, не поворачиваясь, скосила голову через плечо и окинула Галинду, которая всё ещё не слезла со стула, долгим немигающим взглядом. Эльфаба была в ночной рубашке – бесформенном мешке без кружевной отделки и даже без простого канта. Над бежевато-серой тканью практически светилось зелёное лицо, великолепные длинные чёрные волосы спадали на предполагаемую грудь – если бы фигура Эльфабы хоть чем-то выдавала наличие округлостей. Девушка выглядела как нечто среднее между животным и Животным: существом определённо живым, но всё-таки не вполне одушевлённым. В ней чувствовалось некое предвосхищение ещё не начавшейся внутренней жизни – точно у ребёнка, который никогда не запоминал, что именно ему снится, но ему пожелали сладких снов. Непонятная неумелость или неотёсанность, но не в социальном смысле – скорее в том плане, что сама природа не довела свою работу до конца. Будто девушка ещё недостаточно стала собой.

– Да наденьте уже эту проклятую шляпу, серьёзно, – прикрикнула Галинда, которая после этих мыслей решила, что хватит с неё рефлексии.

Эльфаба подчинилась. Шляпа была восхитительно огромная и круглая, купленная у лучшей модистки в Пертских холмах. Поля её украшали оранжевые фестоны и жёлтая кружевная вуалетка, которую можно было для маскировки опускать на разную длину. На неподходящей голове аксессуар выглядел бы ужасающе, и Галинда уже приготовилась прикусить губу, чтобы не рассмеяться вслух. Такую кричаще женственную вещь мог бы нацепить мальчик-актёр в пантомиме, притворяясь девицей.

Но Эльфаба спокойно водрузила эту сахарное пирожное на странную заострённую головку и снова взглянула на Галинду из-под широких полей. Она вдруг стала похожа на редкий цветок: её кожа, мягко отливающая перламутровым блеском, напоминала стебель, а шляпа – особо пышный бутон.

– О, мисс Эльфаба, – воскликнула Галинда, – вот вы негодница, вы же такая красивая!

– Гнусная ложь, идите каяться перед унионистским священником, – хмыкнула Эльфаба. Но тут же спросила: – Тут есть зеркало?

– Конечно. В конце коридора, в уборной.

– Не пойдёт. Я не собираюсь показываться этим дурочкам в таком виде.

– Ну тогда, – рассудила Галинда, – поищите такой угол, откуда можно будет увидеть себя в тёмном оконном стекле, но без того, чтобы загораживать свет.

Они обе уставились на цветочно-зелёное привидение, отразившееся в залитом дождём стекле – на фоне кромешной тьмы и бушующего ливня. Опавший алый кленовый лист, похожий на разлапистую звезду или на перекошенное сердце, внезапно вылетел из темноты и приклеился с обратной стороны стекла, бликуя в пламени камина. Оттуда, где стояла Галинда, казалось, что лист лёг как раз туда, где у отражённой фигуры должно быть сердце.

– Восхитительно, – прошептала она. – Вы обладаете какой-то экзотической, необычной красотой. Я и не догадывалась.

– Это всё от неожиданности, – возразила Эльфаба и почти покраснела, если можно было назвать румянцем более тёмный оттенок зелени. – Я к тому, что это у вас удивление, а не восхищение. «Ого, что тут у нас такое?» Никакой красоты во мне нет.

– Кто я такая, чтобы спорить, – фыркнула Галинда.

Она кокетливо взмахнула локонами и приняла эффектную позу. Но Эльфаба вдруг искренне рассмеялась, и Галинда засмеялась в ответ, внутренне ужаснувшись своему веселью.

Эльфаба резко сняла шляпу и вернула в коробку. Но стоило ей взяться за книгу, и Галинда снова прицепилась к ней:

– Так что же эта красавица читает? Нет, в самом деле, расскажите мне, зачем вам эти старые проповеди?

– Мой отец – унионистский священник, – объяснила Эльфаба. – Мне просто интересно, о чём это всё.

– А почему бы вам не спросить его самого?

Эльфаба не ответила. Её лицо застыло в том напряжённом, выжидательном выражении, какое бывает у совы за мгновение до того, как она бросится на мышь.

– Так о чём там? Есть что-нибудь интересное? – продолжала расспросы Галинда. Ей не хотелось отступать: всё равно заняться было нечем, а она была слишком взбудоражена бурей за окнами, чтобы уснуть.

– Автор этого сочинения размышляет о добре и зле, – сказала Эльфаба. – О том, существуют ли они вообще на самом деле.

– О-о-о, – демонстративно зевнула Галинда. – Зло существует, это мне точно известно, и его имя – Скука. А более всего виновны в этом грехе священники.

– Вы ведь так не считаете на самом деле?

Галинда нечасто давала себе труд подумать, верит ли она в то, что говорит; весь смысл разговора обычно состоял в его непрерывности.

– Ну, я не хотела оскорбить вашего отца. Кто знает, вдруг он читает проповеди живо и интересно.

– Нет, я о другом: вы считаете, что зло действительно существует?

– Откуда же мне это знать?

– Ну, спросите себя, мисс Галинда. Существует ли зло?

– Я не знаю. Вы мне скажите. Зло существует?

– Я и не говорила, что я это знаю.

Соседка взглянула на Галинду как-то искоса, исподлобья – или так показалось, потому что волосы падали ей на лицо, как вуаль?

– Но почему вы действительно не спросите у своего отца? Не могу понять. Он должен знать ответ, это же его работа.

– Мой отец многому меня научил, – медленно ответила Эльфаба. – У него прекрасное образование. Он научил меня читать, писать, думать – и многому другому. Но этого недостаточно. Я просто думаю, что хорошие священники, как и наши учителя здесь, умеют задавать правильные вопросы, чтобы заставить человека думать. Но вряд ли у них есть ответы. Это не обязательно.

– О, сказали бы вы это нашему скучному священнику дома! У него-то есть все ответы, и стоят они недёшево.

– Но, может быть, в вашей идее правда что-то есть… – рассуждала вслух Эльфаба. – Насчёт зла и скуки. Зло и уныние. Зло и бездействие. Зло и вялая кровь.

– Звучит как стихи. К чему девушке вообще интересоваться злом?

– Само по себе оно меня не интересует. Однако о нём говорят все ранние священные тексты. Поэтому я думаю о том же, о чём они, вот и всё. Иногда священники также пишут о посте и о том, что нельзя есть разумных Животных, и тогда я думаю и об этом тоже. Мне просто нравится размышлять о прочитанном. А вам?

– Я не очень много читаю. Так что, скорее всего, и думаю не очень хорошо. – Галинда улыбнулась. – Зато одеваюсь с иголочки.

Ответа от Эльфабы не последовало. Галинда, гордившаяся своим умением превратить любой разговор в хвалебную песнь себе, пришла в замешательство. Она неуклюже продолжила, раздражённая необходимостью тратить лишние силы:

– Ну и что же эти старые зануды думали о зле?

– Трудно сказать точно. Кажется, они были одержимы идеей, что зло где-то обитает. Злой источник в горах, или злой дым, или злая кровь в жилах, которая передаётся от родителя к ребёнку. Они в чём-то напоминали первооткрывателей Страны Оз – только их карты изображали невидимые вещи, да ещё и довольно противоречиво.

– Ну и где в итоге находится зло? – спросила Галинда, плюхнувшись на кровать, и прикрыла глаза.

– Да вроде бы они так и не пришли к согласию. Иначе зачем бы им писать проповеди и спорить друг с другом? Некоторые утверждали, что изначальное зло зародилось из пустоты, оставшейся после того, как Королева Фей Лурлина покинула наш край. Когда добродетель исчезает, то место, которое она занимала, искажается и таким образом превращается в зло, ну, или дробится и умножается. Так что всякое зло – лишь признак отсутствия божества.

– Ну я бы не узнала такое зло, даже если бы оно на меня свалилось, – сказала Галинда.

– Ранние унионисты были куда более склонны к вере в Лурлину, чем нынешние. Они утверждали, что в наших местах витает некий невидимый очаг искажения, оставшийся с тех пор, как мир впервые ощутил боль ухода Лурлины. Он словно холодное дуновение из ниоткуда в тёплую безветренную ночь. Самая кроткая душа, пройдя сквозь него, подвергнется его разлагающему влиянию – а потом пойдёт и убьёт соседа. Но разве это вина человека, если он никак не мог увидеть этот очаг зла и нечаянно в него угодил? Однако унионисты так и не вынесли по этому поводу однозначного вердикта, а теперь многие и вовсе не верят в Лурлину.

– Но в зло при этом верят, – сонно возразила Галинда, зевая. – Забавно, что божество устарело и ушло в прошлое, а какие-то свойства и признаки его присутствия до сих пор с нами…

– Смотрите, вот вы уже и думаете! – воскликнула Эльфаба.

Услышав неподдельный восторг в голосе соседки, Галинда приподнялась на локтях.

– Всё это ужасная скукотища, и я собираюсь спать, – недовольно буркнула она, но это не стёрло с лица Эльфабы широкую ухмылку.

Утром матушка Клатч засыпала обеих подопечных историями о том, как провела ночь. Выступала молодая ведьма в одном лишь кричаще откровенном розовом нижнем белье, украшенном перьями и бусинами. Она пела перед публикой и собирала жетоны на еду прямо в декольте, чем вгоняла в краску юных студентов за ближайшими столиками. Потом показывала нехитрые бытовые фокусы: превращала воду в апельсиновый сок, капусту в морковь и, наконец, пронзила ножами испуганного поросёнка, но вместо крови из него брызнуло шампанское. Гости даже попробовали по глотку. Затем на сцену вышел страшный бородатый толстяк и гонялся за ведьмой, будто поцеловать её хотел, – о, это всё было так забавно, так весело! А в завершение вся труппа и зрители поднялись на ноги и спели «Что не дозволено на людях (то продают из-под полы)». Все матушки до единой отлично провели время и дерзко развлеклись.

– И действительно, – сказала Галинда с лёгким презрением. – Культ наслаждения такой… такой безыскусный.

– Но я смотрю, у вас тут окно разбито, – спохватилась матушка Клатч. – Надеюсь, это не мальчишки пытались к вам забраться.

– Ты с ума сошла? – ужаснулась Галинда. – В такую бурю?

– Бурю? – изумилась матушка Клатч. – Чушь какая-то. Вчерашняя ночь была тихой, как лунный свет.

– Представление там, вижу, и правда было знатное, – усмехнулась Галинда. – Ты так увлеклась культом наслаждения, что пропустила всё на свете, матушка Клатч.

Однако, когда они шли по коридорам, сквозь широкие окна падал солнечный свет, образуя полосы на холодном каменном полу. Галинда вдруг задумалась о капризах погоды. Может ли буря обрушиться на одну часть города и не затронуть другую? В мире столько загадок!

На завтрак они отправились без Эльфабы – та спала, или, по крайней мере, притворялась спящей.

– Она только и делала, что болтала о зле, – рассказывала Галинда подругам, пока они уплетали хрустящие чиспы с маслом и конфитюром из нижнеплужки. – Будто внутри неё открылся какой-то краник, и знай полилось. И, девочки, когда она примерила мою шляпу – я думала, я там умру! Она была похожа на каргу, восставшую из могилы. Старомодную страхолюдину, хуже говорящей Коровы! Я выдержала зрелище только ради вас, чтобы потом рассказать вам, иначе бы лопнула со смеху на месте. Просто нечто!

– Бедняжка ты наша! – посочувствовала Пиффани, благоговейно сжимая руку Галинды. – Терпеть такую стыдобищу, соседку-кузнечика, только чтобы повеселить нас! Ты слишком добра!

3

В день, когда выпал первый снег, мадам Моррибль устроила поэтический вечер. На него пригласили студентов колледжей Трёх Королев и Башни Озмы. Галинда вышла в свет в вишнёвом атласном платье с шалью и туфельками того же цвета и даже прихватила с собой фамильную драгоценность – гилликинский веер, расписанный узорами из папоротников и фениксов. Она пришла пораньше, чтобы занять мягкое кресло, которое лучше всего оттенит её наряд. Выбрав подходящее, она подтащила предмет мебели к книжным полкам – так на неё падал тёплый свет от библиотечных свечей.

Остальные девушки – не только новенькие, но также и старшекурсницы, и выпускницы – постепенно стекались в лучший зал Крейг-холла гомонящими стайками и располагались на диванах и в креслах. Гости-юноши, правда, прибыли не слишком впечатляющие: их было не так много, и они либо имели испуганный вид, либо хихикали друг с дружкой. Но затем появились профессора – не только Животные из Крейг-холла, но и преподаватели мужских колледжей, в большинстве своём мужчины. Девушки обрадовались, что оделись нарядно, поскольку профессора, в отличие от прыщавых юнцов, имели солидный вид и светски им улыбались.

Пришли даже некоторые матушки, хоть и уселись за ширмой в глубине залы. Мерное щёлканье их спиц действовало на Галинду успокаивающе. Она знала, что где-то среди них сидит и матушка Клатч.

Двойные двери в конце гостиной распахнул бронзовый заводной человечек, напоминающий краба, – Галинда встретила его в свой первый вечер в Крейг-холле. В честь парадного случая его начистили до блеска – от него исходил резкий запах полироля для металла. Следом в залу величественно вошла мадам Моррибль – строгая, заметная фигура в угольно-чёрном плаще, который она тут же небрежно скинула с плеч. Механический слуга поднял его и повесил на спинку дивана. Открылось огненно-рыжее платье, расшитое озёрными ракушками. Галинда не могла не оценить эффектность появления.

Ещё более елейным, чем обычно, тоном мадам Моррибль приветствовала собравшихся и призвала всех поаплодировать идее Поэзии и её цивилизующему духу. Затем она заговорила о новом стихотворном жанре, который стремительно завоёвывал гостиные и литературные салоны Шиза.

– Он называется Умиротворением, – поведала мадам Моррибль, демонстрируя своей фирменной директорской улыбкой впечатляющий набор зубов. – «Умиротворение» – это короткое стихотворение, написанное возвышенным слогом. Оно состоит из более десятка небольших рифмованных строк и завершается вызывающим, неожиданным по смыслу изречением. Вся прелесть такого стихотворения заключается в контрасте между рифмованной частью и финальным высказыванием. Порой они могут противоречить друг другу, но всегда проливают свет на суть вещей и, как всякая поэзия, сакрализуют жизнь. – Она сияла, как маяк в тумане. – В эти времена Умиротворение может послужить нам утешением перед лицом неприятных волнений, о которых мы слышим из столицы.

Юноши-студенты насторожились, их профессора закивали. Однако Галинда поняла, что ни одна студентка Крейг-холла знать не знает, о каких «неприятных волнениях» разглагольствует мадам Моррибль.

Третьекурсница за клавиром пробежалась по клавишам, и гости поспешно прочистили горло и устремили взгляды в пол. Галинда заметила, что в дальнюю дверь зашла Эльфаба: в своём повседневном красном платье, с платком, обмотанным вокруг головы, и двумя книгами под мышкой. Соседка заняла последний пустой стул и откусила яблоко как раз в тот момент, когда мадам Моррибль театрально набрала в грудь воздуха и начала декламировать:

Гимн воспоём приличиям,

Как люди прогрессивные.

Передовое общество

Немало ценит правила,

И мы для блага общего,

Для братства и сестринства,

Мы власть восславим щедрую,

Что нам поможет правильно

Свободу обуздать.

Чтоб злодеяний не было и прочих злобных умыслов,

Давайте мы с разумностью

Для воспитанья отроков

Благую руку твёрдую

И розгу справедливую

Приветственно встречать!

Мадам Моррибль склонила голову, показывая, что закончила. Раздался глухой ропот невнятных комментариев. Галинда, плохо разбирающаяся в поэзии, решила, что это, видимо, общепринятый способ хвалить стихи. Она обменялась парой слов с Шэн-Шэн, которая сидела сбоку в кресле с высокой спинкой. Вид у подруги был какой-то опухший. Воск со свечи угрожал вот-вот капнуть на шёлковое белое платье Шэн-Шэн с лимонными шифоновыми фестонами и, скорее всего, испортить его. Однако Галинда решила, что богатая семья подруги может позволить себе купить новое, и ничего не сказала.

– Ещё одно, – объявила мадам Моррибль. – Ещё одно Умиротворение.

Зал снова примолк, но на этот раз более напряжённо.

Деянья непотребные

Карает благочестие.

Чтобы исправить общество,

Бесстыдное веселие

И тягу к удовольствиям

Не стоит поощрять.

Вести себя нам следует,

Как будто в ожидании

Всевышнего пришествия,

Приветствуя его.

Мы сотворим историю

В основе с женским обществом,

Их добродетель правую

Возьмём себе в пример.

Тогда и преумножатся

Для всех блага и радости,

И станет очевидно, что

Беседы и дискуссии —

Животным не под ум.

Вокруг снова забормотали, но теперь куда более неодобрительно. Доктор Дилламонд хмыкнул, топнул по полу раздвоенным копытом и заявил достаточно громко:

– Ну, это не поэзия, а пропаганда, и к тому же довольно скверная.

Эльфаба подошла ближе со стулом под мышкой и поставила его между Галиндой и Шэн-Шэн. Мало того, эта тощая выскочка опустилась на сиденье, склонилась к Галинде и полюбопытствовала:

– Что вы об этом думаете?

Соседка впервые обращалась лично к Галинде на публике. Та ощутила острое унижение.

– Не знаю, – пробормотала она себе под нос, отворачиваясь.

– Весьма искусно, да? – продолжила Эльфаба. – Вот эта последняя строчка с её затейливым акцентом, и непонятно, имеются в виду животные или Животные. Неудивительно, что Дилламонд в ярости.

И это правда было так. Доктор Дилламонд оглядывал зал, словно пытался отыскать союзников в своём гневе.

– Я потрясён, я просто потрясён, – сообщил он вслух. – Глубоко потрясён, – добавил он и вышел прочь.

Профессор Ленкс, – Кабан, преподававший математику, – тоже ушёл, причём по дороге случайно сшиб старинный позолоченный столик в попытке не наступить на жёлтый кружевной шлейф платья мисс Миллы. Мистер Микко, – Обезьяна, преподаватель истории, – печально забился в угол; смущение и шок не давали ему сдвинуться с места.

– Ну, – протянула мадам Моррибль понимающим тоном, – само собой, истинная Поэзия способна задеть. Это Право Искусства.

– По-моему, она чокнутая, – поделилась Эльфаба.

«Ужас какой», – мысленно запаниковала Галинда. А если хоть один из прыщавых мальчишек заметит, как Эльфаба шепчется с ней? Она же не сможет после этого смотреть людям в глаза! Вся её жизнь будет разрушена.

– Тс-с, я слушаю, – строго шикнула на соседку Галинда. – Я люблю поэзию. Не надо со мной разговаривать, вы портите мне вечер.

Эльфаба откинулась на спинку стула и захрустела остатками яблока, и обе девушки продолжили слушать. После каждого нового стихотворения ворчание и ропот в зале становились всё громче. Юноши и девушки, попривыкнув, начали переглядываться друг с другом.

Когда затихли зловещие слова последнего Умиротворения вечера (оно завершилось загадочным афоризмом «Дорога ведьма к обеду»), мадам Моррибль раскланялась под жидкие аплодисменты. Она отрядила бронзового слугу подавать чай гостям, затем девушкам и, наконец, матушкам. В облаке шуршащего шелка и щелкающих ракушек-абалонов Глава школы склоняла голову в ответ на комплименты от профессоров-мужчин и некоторых смелых студентов и упрашивала их подсесть к ней и озвучить своё мнение полностью.

– О, говорите честно. Я читала чересчур театрально, ведь так? Это моё вечное проклятие. Я была создана для сцены, но вместо этого выбрала путь Служения девочкам. – Женщина с мнимой скромностью опускала ресницы под вялые протесты своих вынужденных слушателей.

Галинда всё ещё жаждала избавиться от неуместной компании Эльфабы, которая продолжала бубнить что-то об Умиротворениях, об их значении и о том, хороши ли они.

– Откуда, ну откуда мне это знать? – воскликнула Галинда. – Мы же только первокурсницы, помните?

Больше всего ей хотелось улизнуть туда, где Пиффани, Милла и Шэн-Шэн любезничали с несколькими расхрабрившимися пареньками, выжимая дольки лимона им в чай.

– Не вижу, чем ваше мнение хуже мнения мадам Моррибль, – возразила Эльфаба. – В этом и заключается настоящая сила искусства, как по мне. Не читать мораль, а вызывать протест. Иначе зачем это всё?

К ним подошёл юноша. Вида он был довольно заурядного, но всё равно лучше приставшей к ней зелёной пиявки.

– Добрый день! – прощебетала Галинда, не дожидаясь, пока он сам наберётся смелости заговорить. – Очень, очень приятно познакомиться. Вы, должно быть, из, дайте-ка подумать…

– Ну, учусь я в Бриско-холле, – ответил он. – Но изначально родом из Манникина. Вы и сами, наверное, заметили.

И она заметила: ростом юноша едва доходил ей до плеча. Хотя выглядел, невзирая на это, довольно симпатично: с пушистой растрёпанной копной золотистых волос, белозубой улыбкой и приятным лицом. На нём была парадная туника провинциально синего цвета, но с серебряной вышивкой. В целом он смотрелся достаточно аккуратно, даже ботинки у него были начищены, хотя стоял он немного косолапо, ступнями врозь.

– Что я обожаю в Шизе, – заявила Галинда, – так это знакомиться с иноземцами. Вот он, большой город во всей красе. Я из Гилликина.

Она с трудом удержалась и не добавила «конечно» – по её мнению, происхождение было очевидно по её наряду. Девушки из Манникина обычно одевались гораздо скромнее – настолько просто, что в Шизе их нередко принимали за служанок.

– Ну, тогда приветствую вас, – сказал юноша. – Меня зовут мастер Бок.

– Мисс Галинда Ардуэннская с Верхнего Нагорья.

– А вы? – спросил Бок, повернувшись к Эльфабе. – Кто вы?

– А я ухожу, – сказала она. – Всем доброй ночи.

– Нет, нет, не уходите! – поспешно воскликнул Бок. – Мне кажется, я с вами знаком.

– Вовсе нет, – покачала головой Эльфаба, но всё же остановилась посмотреть на него. – Откуда бы вам меня знать?

– Вы ведь мисс Эльфи, да?

– Мисс Эльфи! – весело вскричала Галинда. – Как восхитительно!

– Откуда вы знаете, кто я? – спросила Эльфаба. – Мастер Бок из Манникина? Я с вами не знакома.

– Мы с вами играли вместе, когда вы были совсем маленькой, – сказал Бок. – Мой отец был старостой деревни, где вы родились. Ну, мне так кажется. Вы родились в Раш-Маргинс, в Венд-Хардингс, да? В семье священника-униониста – я забыл его имя.

– Фрекс, – проговорила Эльфаба, настороженно сощурившись.

– Фрекспар Благочестивый! – воскликнул Бок. – Да, верно, это он! Вы знаете, у нас до сих пор ходят разговоры о нём – и о вашей маме, и о той ночи, когда в Раш-Маргинс прибыли Часы Дракона Времени. Мне было года два или три, меня тоже водили смотреть на них, но я этого не помню. Однако не забыл наши с вами игры, когда я ещё бегал в коротких штанишках. Помните Гонетт? Ту женщину, которая за нами приглядывала? А Бифи? Это мой отец. Помните Раш-Маргинс?

– Это всё такие туманные домыслы, – сказала Эльфаба, – что им и противопоставить-то нечего. Но позвольте мне рассказать вам о том, какой была ваша жизнь, которой вы не помните. Родились вы лягушонком. (Это была довольно злая ирония, так как в облике Бока действительно было заметно некоторое сходство с земноводными.) Затем вас принесли в жертву Часам Дракона Времени, и так вы превратились в мальчика. Но в брачную ночь, когда ваша жена раздвинет перед вами ноги, вы снова обратитесь головастиком, и…

– Мисс Эльфаба! – укоризненно воскликнула Галинда, раскрыв веер, чтобы спрятать запылавшие от стыда щёки. – Следите за языком!

– Ну, что ж, детства у меня не было, – сказала Эльфаба. – Так что можете болтать что хотите. Я выросла в Краю Квадлингов с болотными людьми. До сих пор хожу и хлюпаю. А разговаривать со мной не надо. Поговорите с мисс Галиндой, ей светские беседы в гостиных куда привычнее. А мне пора.

Она коротко кивнула на прощание и скрылась почти бегом.

– И зачем она всё это наговорила? – произнёс Бок, но в его голосе не было смущения, только удивление. – Конечно, я её помню. Как будто много на свете зелёных людей.

– Полагаю, – предположила Галинда, – ей не нравится, когда её узнают из-за цвета кожи. Я не знаю наверняка, но можно предположить – её это задевает.

– Но она же понимает, что её все помнят именно поэтому.

– Насколько мне известно, вы правы насчёт того, кто она такая, – признала Галинда. – Я слышала, что её прадед – Владыка Тропп из Кольвен-Граундс в Нест-Хардингс.

– Да, это она, – сказал Бок. – Это Эльфи. Даже не думал, что увижу её снова.

– Не желаете ли ещё чаю? Я позову слугу, – вежливо предложила Галинда. – Садитесь и поведайте мне о Манникине. Я вся внимание.

Она откинулась на спинку кресла, обивка которого так гармонировала по цвету с её платьем, и постаралась выглядеть как можно более привлекательно. Бок послушно сел, но продолжал качать головой, словно появление Эльфабы полностью выбило его из колеи.

Когда Галинда тем вечером вернулась в спальню, Эльфаба уже лежала в постели, натянув на голову одеяло и издавая явно фальшивый храп. Галинда шумно забралась в постель, раздражённая тем, что зелёная девчонка смеет избегать разговоров с ней – и к тому же её, Галинду, это задевает!

На следующей неделе только и разговоров было, что о вечере Умиротворений. Доктор Дилламонд прервал лекцию по биологии, чтобы спросить у студенток мнение по этому вопросу. Девушки не находили ничего общего между биологией и поэзией и в ответ на его наводящие вопросы настороженно молчали. Наконец он взорвался:

– Неужели никто не видит связи между выражением этих мыслей и тем, что происходит в Изумрудном городе?

Мисс Пиффани, которая полагала, что за её обучение платят вовсе не для того, чтобы на неё кричали, огрызнулась:

– Мы не имеем ни малейшего представления о событиях в Изумрудном городе! Что это за игры? Если вам есть что сказать, говорите прямо. И нечего блеять!

Доктор Дилламонд отвернулся к окну, пытаясь сдержать гнев. Студенток привело в восторг это бесплатное шоу. Затем Козёл вновь обратился к аудитории и значительно мягче, чем они ожидали, сообщил им: Волшебник страны Оз объявил о запрете свободы передвижения Животных, и закон вступил в силу несколько недель назад. Это означало не только ограничение Животных в доступе к транспортным средствам, жилью и общественным институтам. Под свободой передвижения также подразумевалась профессиональная сфера. Любому Животному, достигшему совершеннолетия, запрещалась работа по профессии или служба в государственных учреждениях. По сути, Животных принуждали вернуться в сельское хозяйство и в провинцию, если они вообще хотят получать зарплату за свой труд.

– И как вы полагаете, что имела в виду мадам Моррибль, когда закончила своё Умиротворение эпиграммой о Животных? – риторически спросил Козёл в заключение.

– Ну да, есть чему расстроиться, – признала Галинда. – То есть Животные могут расстроиться. Но ведь на вашей работе это никак не скажется, да? Вот вы стоите тут и по-прежнему нас учите.

– А как же наши дети? Как же мои дети?

– У вас есть дети? Я не знала, что вы женаты.

Козёл прикрыл глаза.

– Я не женат, мисс Галинда. Но вполне мог жениться. И ещё могу. Возможно, у меня есть племянницы и племянники. А им уже фактически запретили учиться в Шизском Университете, поскольку никто из них не способен держать карандаш, чтобы написать вступительное эссе. Много ли вы видите Животных в этом храме науки и образования?

Что ж, это было правдой – студентов-Животных в колледже не было.

– Да, всё это довольно ужасно, – согласилась Галинда. – И зачем же Волшебнику страны Оз вводить такие законы?

– И зачем, действительно, – горько хмыкнул доктор Дилламонд.

– Нет, действительно, зачем? Я серьёзно спрашиваю. Я не понимаю.

– Я тоже не понимаю. – Козёл повернулся к кафедре, подвигал туда-сюда какие-то бумаги, а затем, у всех на виду, извлёк зубами носовой платок с нижней полки и высморкался. – Обе мои бабушки были дойными Козами на ферме в Гилликине. Благодаря своему многолетнему труду, жертвуя всем ради меня, они заплатили местному школьному учителю, чтобы он занимался со мной и написал под мою диктовку вступительные экзаменационные работы. И их усилия скоро пойдут прахом.

– Но преподавать-то вы всё ещё можете! – сердито напомнила Пиффани.

– Это лишь вопрос времени, дорогая, – сказал Козел.

Он отпустил класс пораньше. Галинда поймала себя на том, что посматривает на Эльфабу: у той был странно сосредоточенный вид. Когда Галинда уходила из класса, Эльфаба, напротив, направилась к кафедре, где стоял доктор Дилламонд. Он судорожно, неконтролируемо вздрагивал, низко склонив рогатую голову.

Несколько дней спустя мадам Моррибль читала открытую лекцию о древних гимнах и языческих песнопениях. Когда она объявила рубрику вопросов, все несказанно поразились: Эльфаба, которая, как всегда, сидела, сгорбившись, на задних рядах, выпрямилась и напрямую обратилась к Главе.

– Мадам Моррибль, если позволите, у нас не было возможности высказаться насчёт тех Умиротворений, которые вы декламировали в гостиной на прошлой неделе.

– Высказывайтесь, – щедро разрешила мадам Моррибль, широко разведя унизанные браслетами руки.

– Вот доктор Дилламонд, похоже, счёл их весьма сомнительными, учитывая недавний запрет свободы передвижения Животных.

– Доктор Дилламонд, увы, – ответила мадам Моррибль, – учёный. Он не поэт. Также он Козёл, и тут я могу спросить вас, ученицы: помните ли вы хоть одного Козла, который состоялся как исполнитель сонетов и баллад? Увы, дорогая мисс Эльфаба, доктор Дилламонд не понимает поэтической условности, а также иронии. Не могли бы вы дать определение иронии для класса, пожалуйста?

– Вряд ли я смогу, мадам.

– Ирония, по некоторым утверждениям, – это искусство сопоставления несочетаемого. Нужна осознанная дистанция. Ирония предполагает отстранённость, отсутствие которой в отношении Прав Животных, мы, увы, должны простить доктору Дилламонду.

– Так что, эта фраза, против которой он возражал, – «Животным говорить не должно», – была иронической? – продолжала расспросы Эльфаба, глядя в свои бумаги, а не на мадам Моррибль.

Галинда и её сокурсницы в упоении наблюдали за ссорой – было ясно, что каждая из собеседниц весьма бы обрадовалась, если бы вторая скончалась на месте от разрыва селезёнки.

– Разумеется, при желании можно рассматривать её в ироническом ключе, – согласилась мадам Моррибль.

– И вы тоже так её рассматриваете? – не сдавалась Эльфаба.

– Какая дерзость! – оскорбилась Глава.

– Я вовсе не собиралась вам дерзить. Но я пытаюсь учиться. Если вы – или кто-либо ещё – полагаете, что это утверждение соответствует истине, то это в точности сочетается с предшествующей ему скучной провластной частью. Это просто тезис и вывод, и я не вижу ни малейшей иронии.

– Вы многого не видите, мисс Эльфаба, – парировала мадам Моррибль. – Вам следует научиться ставить себя на место кого-то куда более мудрого, чем вы, и смотреть на ситуацию с его стороны. Погрязнуть в невежестве, навечно остаться в рамках собственного не самого точного чутья – это слишком печальная участь для такой молодой и исключительной особы.

Она с таким презрением высказала это «исключительной», что Галинде оно показалось завуалированным оскорблением цвета кожи Эльфабы. Щёки соседки сегодня действительно полыхали зеленью в запале от публичной стычки.

– Но я как раз пыталась поставить себя на место доктора Дилламонда, – почти жалобно, но с прежним упрямством возразила Эльфаба.

– В случае поэтической интерпретации, смею предположить, этот тезис вполне может быть правдой. Животным не должно говорить, – резко ответила мадам Моррибль.

– Это вы снова иронизируете? – зло спросила Эльфаба, но затем села на место, закрыла лицо руками и больше ничего не говорила до конца занятия.

4

Начался второй семестр, а Галинду по-прежнему обременяло соседство с Эльфабой. Она кратко выразила мадам Моррибль протест. Но Глава не позволила никаких перемещений, никаких перетасовок.

– Это слишком всполошит других девушек, – сказала она. – Разве что вы хотите переехать в Розовую спальню. Ваша матушка Клатч, как я посмотрю, вполне успешно оправляется от недуга, который вы описали в нашу первую встречу. Может быть, теперь ей по силам присматривать за пятнадцатью девушками?

– Нет, нет, – быстро запротестовала Галинда. – Время от времени с ней ещё случаются приступы, но я стараюсь об этом не говорить. Мне не хотелось бы лишний раз вас беспокоить.

– Как это предусмотрительно, – сказала мадам Моррибль. – Благослови вас бог, милое дитя. А теперь, моя дорогая, раз уж вы заглянули поболтать, я думаю, стоит воспользоваться моментом и обсудить ваши учебные планы на следующий год. Как вы знаете, на втором курсе студентки выбирают будущую специальность. Вы уже задумывались об этом?

– О, разве что немного, – сказала Галинда. – Честно говоря, я полагала, что мои таланты со временем проявятся сами и таким образом я пойму, чему стоит посвятить себя: естественным наукам, искусству, магии или, возможно, даже истории. Вот разве что в своей предрасположенности к религии я сомневаюсь.

– Я не удивлена, что юная особа вроде вас испытывает сомнения, – сказала мадам Моррибль, что не очень воодушевило Галинду. – Но, может быть, всерьёз обдумаете магию? У вас бы прекрасно получилось. Я горжусь своим умением определять такие вещи.

– Я подумаю об этом, – пообещала Галинда, хотя на самом деле её первоначальный интерес к магии угас, когда она узнала, как изнурительно зубрить заклинания и, что ещё хуже, понимать их.

– Если вы выберете магию, возможно, – есть такая вероятность, – получится подобрать вам новую соседку, – заметила мадам Моррибль. – Учитывая, что мисс Эльфаба уже сообщила мне, что её интересы лежат в области естественных наук.

– Ну что же, тогда я, конечно, хорошенько подумаю об этом, – согласилась Галинда.

Внутри себя она старалась побороть некое безымянное противоречие. Мадам Моррибль, несмотря на аристократический выговор и великолепный гардероб, казалась ей немножечко – самую капельку – опасной. Сияние её широкой улыбки напоминало блеск острых лезвий, ножей и копий, её низкий голос словно заглушал собой отдалённый грохот взрывов. Галинда всегда чувствовала, что не видит полной картины. Это сбивало с толку, и, надо отдать ей должное, Галинда, по крайней мере, ощущала, как внутри неё страдает нечто ценное – нечто целостное, – в моменты, когда она сидит в гостиной мадам Моррибль и пьёт её превосходный чай.

– Ведь и её сестра, как я слышала, в итоге приедет в Шиз, – заключила мадам Моррибль несколько минут и пару печений спустя, словно и не было никакой паузы, – поскольку не в моих силах ей помешать. И вот это, насколько я понимаю, будет настоящий ужас. Вам нисколько не понравится. Ох, эта её сестра. Которая, несомненно, будет проводить много времени в комнате мисс Эльфабы, ведь ей требуется уход.

Она слабо улыбнулась. От её шеи вдруг резко запахло духами – почти как если бы мадам Моррибль могла каким-то образом по собственному желанию источать мягкий аромат.

– Да, ох уж эта её сестра. – Мадам Моррибль цокнула языком и, качая головой, отправилась проводить Галинду к двери. – Да, это воистину бедствие, но я полагаю, мы все сплотимся и справимся с ним. В этом суть нашего колледжского сестринства, ведь так?

Глава подала ей накидку и нежно положила руку на её плечо. Галинда вздрогнула. Она отчетливо понимала и ничуть не сомневалась, напротив, знала отчётливо, что мадам Моррибль почувствовала её дрожь, но та ничем не выдала себя.

– Да, в этом случае моё использование слова «сестринство» крайне иронично. Остроумие на грани. Впрочем, спустя время, когда становятся видны масштабы, в итоге всё сказанное и сделанное оказывается глубоко ироничным. – Она с силой стиснула плечо Галинды, точно ручку велосипеда, – чересчур крепкой для женщины хваткой. – Мы можем только надеяться – ха-ха, – что эта сестра привезёт достаточно вуалей! Но это будет только через год. А пока у нас есть время. Подумайте о магии, ладно? Подумайте как следует. А теперь всего доброго, лапочка моя, и славных снов.

Галинда медленно пошла обратно в спальню, размышляя, какой же была сестра Эльфабы, чтобы спровоцировать столь ехидные замечания о вуалях. Она хотела спросить саму Эльфабу, но не могла придумать, как это сделать. Ей не хватало смелости.

Бок

1

– Пойдём! – звали студенты. – Ну давай, пошли!

Они маячили в дверях комнаты Бока: пёстрая компашка в тусклом свете масляной лампы у них за спинами.

– Задрали уже эти книги! Идём с нами!

– Не могу, – отказался Бок. – Я отстаю по теории орошения.

– Да в пекло твою теорию орошения, когда пабы открыты! – возмутился рослый гилликинский парень по имени Аварик. – Уже поздно исправлять оценки: экзамены почти закончились, экзаменаторы сами в запое.

– При чём тут оценки, – возразил Бок. – Я просто хочу разобраться.

– Мы идём пить, мы идём пить, – принялись скандировать в коридоре, как будто раззадоренные его отказом. – Бок идёт на хрен, а мы идём пить! Всем хватит эля, и мы идём пить!

– В какой хоть паб? – спросил Бок. – Может, я найду вас через часик.

Он нарочно откинулся на спинку стула и не стал поднимать ступни на скамеечку – в противном случае однокашники могли бы взвалить его на плечи и силой унести с собой кутить. Его невеликий рост предсказуемо провоцировал такие выходки, а с ногами на полу, по его мнению, он выглядел хоть немного солиднее.

– В «Кабана с фенхелем», – ответил Аварик. – Там новая ведьмочка выступает. Говорят, горячая штучка. Из кумбрийских.

– Ха, – фыркнул Бок, ничуть не поколебавшись. – Ну иди, полюбуйся. Я приду, когда смогу.

Парни убрались, по пути хлопая дверями чужих комнат и задевая плечами портреты бывших выпускников, которые уже успели вырасти в меценатов, покровительствующих Университету. Аварик задержался в дверях.

– Ещё можно сплавить парочку грубиянов по дороге и завалиться избранной компанией в Клуб Знания, – тоном искушения добавил он. – Попозже, я имею в виду. В конце концов, выходные на дворе.

– Аварик, охолони, – вздохнул Бок.

– Ты же сам говорил, что тебе любопытно. Твои слова! Так почему бы не поразвлечься под конец семестра?

– Я уже жалею, что когда-то такое сказал. Смерть тоже любопытная штука, но я не тороплюсь узнавать о ней больше, уж спасибо. Сгинь, Аварик. Лучше пойди догони своих друзей. Посмотри на кумбрийские кривляния – хотя молва, мне кажется, врёт. Настоящие кумбрийские ведьмы исчезли вместе со своим колдовством сотни лет назад. Если вообще существовали.

Аварик поднял высокий воротник студенческого мундира с подкладкой из тёмно-красного бархатистого плюша. Вкруг его длинной бритой шеи она смотрелась как почётная лента. Бок снова обнаружил, что мысленно сравнивает себя с красивым Авариком и оказывается – закономерно – куда ниже его. Во многих смыслах.

– Ну чего тебе, Аварик? – безнадёжно вопросил он в раздражении и на себя, и на друга.

– С тобой что-то не так, – сообщил тот. – Я же не тупой, я заметил. Что случилось?

– Ничего, – поспешно отказался Бок

– Можешь сказать мне не лезть не в своё дело, идти на хрен и отвалить от тебя, что угодно – но не смей заявлять, что всё в порядке. Лжец из тебя никудышный, а я всё же не так глуп. Пусть и шалопай-гилликинец из разлагающейся аристократии.

В его словах ощущалось искреннее беспокойство, и на мгновение Боку захотелось рассказать правду. Он уже открыл было рот, но колокола на Башнях Озмы пробили час, и голова Аварика в тот же миг непроизвольно повернулась на звук. При всех красивых словах его проблемы не так уж сильно заботили его друга. Бок закрыл рот, подумал ещё немного и сказал наконец:

– Считай это обычной флегматичностью манникинца. Я не буду лгать тебе, Аварик, ты же мой друг. Но рассказывать мне пока нечего. Иди развлекайся. Только будь осторожен.

Он собирался ещё раз предостеречь соседа против Клуба Знания, но сдержался. Наседкины причитания могут раздразнить Аварика ещё больше, и он, напротив, решит непременно туда пойти.

Аварик подошёл к нему, расцеловал в обе щеки и лоб – эта привычка аристократов-северян всегда вызывала у Бока глубочайшую неловкость. Затем, подмигнув Боку, студент показал на прощание непристойный жест и исчез.

Комната Бока выходила окнами на мощёный брусчаткой переулок, куда с хохотом высыпали Аварик и его дружки. Парень поспешно отпрянул от окна, но его беспокойство было излишним: однокашники уже выбросили его из головы. Они одолели половину экзаменов и получили пару дней передышки. После экзаменов кампус опустеет – останутся только самые увлечённые профессора и самые бедные студенты. Такой опыт у Бока уже был, но просто учиться ему нравилось куда больше, чем чистить старые манускрипты широкой щёткой из тековой щетины – этим он занимался в библиотеке колледжа Трёх Королев всё прошлое лето.

С противоположной стороны вдоль переулка тянулась стена из голубого камня – частная конюшня, пристройка какого-то аристократического особняка, расположенного на площади в нескольких улицах отсюда. За крышей конюшни виднелись кроны фруктовых деревьев в саду Крейг-холла, а над ними – стрельчатые окна аудиторий и жилых спален. Когда девушки забывали задёрнуть шторы (что случалось поразительно часто), можно было случайно увидеть их полураздетыми. Не совсем голыми, разумеется, – в таком случае Бок сумел бы отвести взгляд или, по крайней мере, строго велел бы самому себе отвернуться. Но на девушках оставались розовые и белые нижние юбки и сорочки, корсеты с оборками, шуршащие турнюры и лифы. Это была целая наука о дамском белье. Бок, у которого не было сестёр, видел всё это впервые.

Крейг-Холл находился слишком далеко, чтобы различить, кто из девушек кто. Но Бок сгорал от желания снова увидеть возлюбленную. Вот проклятье! Теперь никак не сосредоточиться. Его же выгонят, если он провалит экзамены! Он подведёт своего отца, старого Бифи, – и родную деревню, и всю округу.

Ад и преисподняя! Жизнь и так тяжела, а бесконечно сидеть над орошением зерновых культур и вовсе невозможно. Неожиданно даже для себя Бок сорвался со стула, схватил студенческую накидку, промчался по коридорам и опрометью сбежал по винтовой каменной лестнице в угловой башне. Он не мог больше ждать. Нужно было что-то предпринять, и ему пришла в голову идея.

Он кивнул дежурному привратнику, повернул от ворот налево и поспешил по дороге, в сумерках стараясь огибать высокие кучи конского навоза. По крайней мере, однокашники убрались развлекаться, и ему не придётся выставлять себя дураком при них. В Бриско-холле не осталось ни души. Он дважды свернул налево и вскоре уже шагал по переулку, ведущему к конюшне. Поленница, выступ разбухшей ставни, железный остов флагштока. Бок был не только маленьким, но и ловким и, отделавшись всего парой царапин, добрался до жестяного желоба конюшни, а затем бочком, словно озёрный краб, вскарабкался по крутому скату крыши.

Вот это да! Он мог догадаться сделать это ещё неделю назад, месяц назад! Но только сегодня выдался вечер, когда все парни ушли пить, и никто не мог увидеть его из окон Бриско-холла – и это, возможно, был его единственный шанс. Словно сама судьба велела ему отказаться от приглашения Аварика. Теперь Бок сидел на крыше конюшни, и внизу сырые листья водяники и груш тихонько хлопали на ветру, как будто рукоплескали ему. И вот в комнатах появились девушки. Словно подождали в коридоре, пока он устроится поудобнее – словно знали, что он придёт!

Вблизи, конечно, не все они оказались красавицами…

Но где же та самая?

И, красавицы или нет, сейчас все эти девушки были близки как никогда. Видно было даже их пальцы – которые развязывали банты из атласных лент, стягивали перчатки, расстёгивали по несколько десятков миниатюрных перламутровых пуговок, помогали соседкам распутывать сложные завязки в таких местах, какие и не снились студентам колледжа! А волосы, растущие в самых неожиданных местах – как мило и вместе с тем очаровательно вульгарно. Бок бездумно сжимал и разжимал кулаки, словно желая немедленно коснуться того, чего он толком и не знал, – но всё-таки, где же Она?

– Эй, ты что там делаешь?

Окрик застал Бока врасплох, и он, разумеется, поскользнулся. Видимо, прежде милостивая судьба, одарив его этим восхитительным зрелищем, теперь в противовес вознамерилась его убить. Он потерял равновесие и попытался ухватиться за дымоход, но промахнулся. Парень перекувырнулся через голову, больно врезался в грушевые ветви – которые, вероятно, спасли ему жизнь, смягчив падение, – и глухо шлёпнулся на грядку салата, причём от удара через все естественные отверстия в его теле унизительно громко вышел воздух.

– О, блестяще, – прокомментировал девичий голос. – Как рано осыпаются плоды в этом году.

У Бока ещё оставалась последняя зыбкая надежда, что заговорившая с ним незнакомка окажется его любовью. Он постарался принять как можно более учтивый вид, – несмотря на то, что его очки куда-то отскочили.

– Здравствуйте, – неуверенно поздоровался он, садясь. – Я не планировал оказаться здесь таким образом.

Из-за беседки, увитой розовым пертским виноградом, вышла босая девушка в переднике. Определённо не Она, не его единственная – а та, вторая. Это он мог сказать даже без очков.

– О, так это вы… – проговорил Бок, безуспешно стараясь скрыть досаду.

В руках девушка держала дуршлаг с кислым молодым виноградом для весеннего салата.

– О, так это вы, – передразнила она, подойдя ближе. – Я вас знаю.

– Мастер Бок, к вашим услугам.

– Вы хотели сказать, мастер Бок в моём салате. – Она выудила его очки из побегов стручковой фасоли и вернула ему.

– Как ваши дела, мисс Эльфи?

– Послаще, чем виноград, поживее, чем салат, – язвительно ответила она. – А вы как поживаете, мастер Бок?

– По правде, мне ужасно неловко, – сознался он. – У меня здесь будут неприятности?

– Могу устроить, если хотите.

– Не утруждайтесь. Я уйду тем же путём, каким пришёл. – Он взглянул на грушевое дерево. – Ох как жаль, я сломал несколько хороших веток.

– Да, жаль бедное дерево. Зачем вы с ним так?

– Ну, я был несколько ошарашен, и у меня не оставалось иного выбора: либо кувыркнуться в листву, словно лесная нимфа, либо тихонько спуститься с противоположной стороны конюшни на улицу и вернуться к своим делам. Что бы выбрали вы?

– Хороший вопрос! Но меня с детства учили, что первым делом следует отринуть предопределённость дилеммы. Если бы меня застали врасплох, я не пыталась бы тихо улизнуть обратно – и тем более шумно сводить знакомство с деревьями и салатом. Я бы вывернулась наизнанку, чтобы стать легче, и парила бы в воздухе, пока меня не уравновесит атмосферное давление. А потом плавно, пользуясь своим вывернутым состоянием, спустилась обратно на ту же крышу.

– И там перевывернулись бы обратно? – спросил он в шутку.

– Зависело бы от того, кто там внизу, что ему нужно и по нраву ли мне это. А также от того, какого цвета окажется моя изнанка. Я ведь ещё не выворачивалась, откуда мне знать? Всегда считала, что это просто кошмар – быть розово-белой, как поросёнок.

– Порой и правда кошмарно, – согласился Бок. – Особенно в душе. Чувствуешь себя недожаренным…

Тут он осёкся. Этот абсурдный разговор стал слишком личным.

– Прошу прощения, если напугал вас, я не хотел.

– Вы тут глазели на верхушки фруктовых деревьев, изучая молодую поросль, я полагаю? – насмешливо спросила она.

– Именно, – ответил он сухо.

– Надеялись увидеть дерево своей мечты?

– Дерево моей мечты принадлежит моим мечтам, и я не говорю о нём даже с друзьями – и с вами не стану тем более: мы едва знакомы.

– Но вы же меня помните. Мы вместе играли в детстве, вы напомнили мне об этом, когда мы встретились в прошлом году. Да мы почти что брат и сестра. Можете описать мне своё любимое дерево, и я скажу вам, знаю ли где оно растёт.

– Вы издеваетесь надо мной, мисс Эльфи!

– Без злого умысла, Бок. – Она мягко назвала его по имени, без титула учтивости, точно подкрепляя фамильярностью своё утверждение, что он ей как брат. – Я подозреваю, что ты ищешь мисс Галинду, девушку из Гилликина, с которой ты познакомился на стихотворной экзекуции мадам Моррибль прошлой осенью.

– Возможно, вы знаете меня лучше, чем я думал, – вздохнул Бок. – Могу ли я надеяться, что она вспоминает обо мне?

– Надеяться ты, конечно, можешь, – сказала Эльфаба. – Но было бы вернее спросить её саму и покончить с этим. По крайней мере, будешь знать наверняка.

– Но вы же с ней подруги, разве нет? Неужели вы не знаете?

– А следует ли полагаться на мои знания? – снова развеселилась она. – И уж тем более на мои утверждения? Вдруг я совру? Вдруг я влюблена в тебя и решу подставить свою соседку, солгав о том, что она…

– Вы соседки?

– Это так тебя удивляет?

– Нет, но это очень… Это очень удачно.

– Повара, верно, уже гадают, о чём я столько времени беседую со спаржей, – фыркнула Эльфаба. – Я могла привести сюда мисс Галинду как-нибудь вечером, если хочешь. Чем раньше, тем лучше, чтобы истребить твои иллюзии на корню. Ну, если произойдёт именно это, хотя, как я уже говорила, откуда мне знать? Я даже не могу предсказать, с чем у нас будет пудинг, – как мне судить о чьих-либо сердечных склонностях?

Они назначили время через три дня, и Бок долго и горячо благодарил Эльфабу и так сильно тряс её руку, что очки прыгали у него на носу.

– Ты замечательный друг, Эльфи, – несмотря на то, что я не видел тебя пятнадцать лет, – сказал он, также обращаясь к ней на ты и без почтительной приставки «мисс».

Эльфаба скрылась за ветвями грушевых деревьев и удалилась по дорожке. Бок выбрался из огорода, вернулся в комнату и снова засел за книгу, но изначальную его проблему опасная вылазка не решила. Ситуация лишь усугубилась. Он не мог сосредоточиться. Он всё ещё не спал, когда среди ночи раздался топот, стук, шиканье и обрывки пьяного пения – в общежитие Бриско-холла вернулись гуляки-соседи.

2

Аварик уехал на каникулы, едва кончились экзамены, и Бок решил, что либо он обманется в своих ожиданиях, либо опозорится – в любом случае терять ему нечего. Первое свидание с Галиндой могло оказаться последним. Он дольше обычного возился с одеждой, и из наблюдений за посетителями кафе вывел, как лучше уложить волосы (стянуть тонкой белой ленточкой на макушке, чтобы кудри спадали вниз, как пена из перевёрнутого кувшина с молоком). Он несколько раз почистил ботинки. Для ботинок уже было слишком жарко, но вечерних туфель у него не было – пришлось идти так.

В назначенный вечер Бок вернулся по знакомому пути и на крыше конюшни обнаружил, что у стены кто-то оставил лестницу для сбора фруктов – так что ему не придётся вновь продираться сквозь листья, как древесная обезьяна. Он аккуратно спустился на несколько перекладин и лихо спрыгнул – на этот раз даже не в салатную грядку. На скамейке под гречишными деревьями сидела Эльфаба, подтянув колени к груди и поставив босые ступни на край сиденья. Галинда рядом с ней изящно скрестила лодыжки и закрылась шёлковым веером, но всё равно глядела в противоположную сторону.

– Быть того не может, к нам гость! – наигранно удивилась Эльфаба. – Какой сюрприз.

– Добрый вечер, дамы, – поздоровался Бок.

– Причёска у тебя – один в один перепуганный ёж. Что ты с собой сотворил? – спросила Эльфаба.

По крайней мере, Галинда повернулась посмотреть, но затем снова скрылась за веером. Неужели она так волновалась? Неужто её сердце дрогнуло?

– Ну, я же отчасти Ёж, разве я не говорил? По линии дедушки. Он закончил тем, что пошёл на отбивные для свиты Озмы в один из охотничьих сезонов – вкуснейшее воспоминание для всех них. Рецепт передаётся в семье из поколения в поколение, вклеен в фамильный альбом. Ёж в сырном соусе с орехами. М-м-м… объедение.

– Правда? – спросила Эльфаба, умостив подбородок на коленях. – Серьёзно, Ёж?

– Нет, это я выдумал. Добрый вечер, мисс Галинда. Было очень мило с вашей стороны согласиться встретиться со мной снова.

– Это крайне неприлично, – чопорно проговорила Галинда. – По ряду причин, которые вам самому прекрасно известны, мастер Бок. Но моя соседка не давала мне покоя, пока я не ответила «да». Не могу сказать, что рада снова вас видеть.

– О, ну-ну, – хмыкнула Эльфаба. – А ты рискни. Он не так уж плох. Для бедного студента.

– Ваше увлечение мной весьма мне приятно, мастер Бок, – продолжила Галинда своим самым любезным голосом. – Я польщена.

Она явно не была польщена – напротив, скорее унижена.

– Но вы должны видеть, что никакой особой дружбы между нами быть не может. Помимо вопроса моих чувств, есть слишком много социальных препятствий для развития этих отношений. Я согласилась прийти только для того, чтобы сказать вам это лично. Мне показалось, что так будет честнее.

– Честнее – и забавнее, – вставила Эльфаба. – Вот поэтому я тут и сижу.

– Начать стоит с того, что мы принадлежим к разным культурам. Я знаю, что вы из Манникина. Я из Гилликина. Мне нужно будет выйти замуж за соотечественника. Других вариантов нет, прошу меня извинить. – Она опустила веер и выставила перед собой ладонь, отсекая все возможные возражения. – И, кроме того, вы из семьи фермеров и обучаетесь в колледже сельскому хозяйству, а мой избранник должен быть по крайней мере политиком или банкиром из Башен Озмы. Так обстоят дела. К тому же вы слишком маленького роста.

– А ещё он попирает устои, заявившись сюда подобным образом, и ведёт себя крайне глупо, – азартно подсказала Эльфаба.

– Достаточно, – отрезала Галинда. – Этого довольно, мисс Эльфаба.

– Я вижу, что вы всё уже обдумали, – наконец ответил Бок. – Но если вы позволите мне проявить дерзость…

– Да дерзость ты уже как-то подрастерял, – снова вступила Эльфаба, – бледнеешь тут, как чай второй заварки. От твоей робости даже мне стыдно становится. Давай, скажи что-нибудь интересное. А то с тем же успехом я могла бы пойти в часовню.

– Вы перебиваете меня, – вздохнул Бок. – Мисс Эльфи, вы сделали доброе дело, убедив мисс Галинду встретиться со мной, но я вынужден попросить вас оставить нас наедине, чтобы мы могли обсудить всё вдвоём.

– Ни один из вас не поймёт другого, – без тени сомнения возразила Эльфаба. – А я из Манникина по рождению, раз уж не по воспитанию, и к тому же волею случая или судьбы родилась девушкой. Лучшего посредника вам не найти. Вы без меня не обойдётесь, я уверена. Если я сейчас уйду из сада, вы вообще перестанете понимать язык друг друга. Она говорит на языке богатства, ты мямлишь что-то на бедном. Кроме того, я с лихвой заплатила за это представление, прыгая вокруг мисс Галинды три дня подряд. Так что я хочу посмотреть.

– Будет очень любезно с вашей стороны остаться, мисс Эльфаба, – поспешно сказала Галинда. – Мне необходима компания, чтобы не оставаться с юношей наедине.

– Ну вот, видишь, о чём я? – указала Эльфаба Боку.

– Раз уж вы остаётесь, по крайней мере дайте мне договорить, – раздосадованно бросил он. – Пожалуйста, позвольте мне высказаться, это займёт всего несколько минут, мисс Галинда. То, что вы говорите, абсолютно верно. Вы знатного происхождения, а я простолюдин. Вы гилликинка, я манникинец. Вам нужно соответствовать социальным нормам, и мне тоже. Обычаи моего народа не подразумевают брак с баснословно богатой девушкой, иностранкой, да к тому же с высокими ожиданиями. Я вовсе не собирался предлагать вам женитьбу.

– О, как я рада, что не ушла, всё на глазах становится поживее, – прокомментировала Эльфаба, но прикусила язык, когда оба взглянули на неё одинаково сердито.

– Я пришёл сюда, чтобы предложить видеться время от времени, вот и всё, – договорил Бок. – Как друзья. И затем, свободные от ожиданий, мы, возможно, лучше узнаем друг друга и сблизимся душой. Я не отрицаю, что ваша красота поразила меня. Вы словно луна под сенью ночи, словно сияющий плод свечного дерева, вы словно феникс, кружащий в небесах…

– Долго, наверное, репетировал, – съязвила Эльфаба.

– Вы словно море из преданий, – докончил он, собрав все сравнения, что помнил.

– Я не поклонница поэзии, – сказала Галинда, – но вы очень добры.

Кажется, она немного приободрилась от комплиментов. Во всяком случае, веер замелькал быстрее.

– Я не совсем понимаю смысл дружбы, как вы это называете, мастер Бок, между неженатыми юношей и девушкой нашего возраста. Это как будто бы сбивает с толку. Я уже вижу – могут возникнуть сложности, особенно после вашего признания в той страсти, на которую я никак не могу надеяться ответить взаимностью. Даже через миллион лет.

– Мы живём в век дерзаний, – горячо заявил Бок. – И другого времени у нас не будет. Нужно жить настоящим. Мы молоды – и мы живы.

– Не знаю, подходит ли сюда слово «живы», – снова вклинилась Эльфаба. – По мне, оно звучит как из пьесы.

Галинда стукнула соседку по макушке веером, ловко сложив его и молниеносно раскрыв обратно – этот элегантный отточенный жест произвёл впечатление и на Бока, и на Эльфабу.

– Вы начинаете утомлять меня, мисс Эльфи. Я ценю ваше общество, но не просила вас сопровождать комментарием каждую реплику. Я вполне способна сама оценить достоинства выступления мастера Бока. Мне нужно обдумать его нелепую идею. Лурлина Ушедшая, да я собственные мысли за вами едва слышу!

Выйдя из себя, Галинда сделалась ещё более хорошенькой. Таким образом, и старая поговорка о том, что девушка красивее, когда злится, оказалась правдой. Бок столько сегодня узнал о девушках! Галинда уже начала понемногу опускать веер. Это хороший знак? Не будь она хоть слегка к нему расположена, надела бы она платье с чуть более глубоким вырезом, чем он надеялся в самых смелых мечтах? От неё пахло розовой водой. Бок вдруг явственно ощутил прилив надежды – и заодно желание коснуться губами того места, где шея Галинды переходила в плечо.

– Итак, какие же у вас достоинства? – рассуждала она вслух. – Ну, вы довольно храбры, судя по всему, и умны, раз всё это придумали. Если бы вас застала здесь мадам Моррибль, нам всем грозили бы крупные неприятности. Но этого вы могли и не знать, так что часть о храбрости вычёркиваем. Просто умный. Вы умный, и внешне как бы на вид…

– Интересный? – предположила Эльфаба. – Блестящий?

– Забавный, – постановила Галинда. – На вид вы забавный.

Лицо Бока вытянулось.

– Забавный? – повторил он.

– Дорого бы я отдала, чтобы меня назвали забавной, – сказала Эльфаба. – А то слышу максимум «вызывающая», и подразумевается обычно «вызывающая тошноту».

– Не знаю, обладаю ли я теми качествами, что вы назвали, – решительно сказал Бок, – но вам также стоило бы знать, что я крайне упорный. Я не позволю вам отвергнуть мою дружбу, Галинда. Для меня она слишком много значит.

– Взгляните на зверя-самца, ревущего в джунглях в поисках пары, – менторским тоном отметила Эльфаба. – И на самку, которая хихикает в кустах, а потом выйдет с невинным видом и спросит: «Прости, дорогой, ты что-то сказал?»

– Эльфаба! – возмутились оба.

– Боже мой, детка! – раздался голос позади них.

Все трое обернулись. Это была чья-то компаньонка, женщина средних лет в полосатом фартуке, её редеющие седые волосы были собраны в узел.

– Что это ты здесь затеяла? – воскликнула она.

– Матушка Клатч! – воскликнула Галинда. – Как ты додумалась искать меня здесь?

– Кухарка Зебра мне сказала, что тут, в саду, какие-то разговорчики. Ты думаешь, они там слепые и глухие? А это ещё кто? Ай, как нехорошо, как же это все нехорошо.

Бок встал со скамейки.

– Я мастер Бок из Раш-Маргинс, что в Манникине. Я перехожу на третий курс в Бриско-холле.

Эльфаба зевнула.

– Всё, представление окончено?

– Какое безобразие! В огород не пускают посторонних, так что, полагаю, вы явились без приглашения! Сэр, убирайтесь отсюда, пока я не позвала привратника, чтобы выставить вас!

– О, матушка Клатч, не устраивай сцен, – попросила Галинда со вздохом.

– Думаете, он достаточно развит, чтобы беспокоиться? – удивилась Эльфаба. – Смотрите, у него даже борода не растёт. И из этого мы можем сделать вы вод…

Бок поспешно сказал:

– Возможно, я был неправ с самого начала. Я пришёл сюда не для того, чтобы меня оскорбляли. Простите меня, мисс Галинда, если я даже развлечь вас не смог. Что касается вас, мисс Эльфаба, – продолжил он холодно, куда более ледяным тоном, чем ему когда-либо доводилось говорить, – то я ошибся, поверив в ваше сострадание.

– Не торопись, – иронически откликнулась Эльфаба. – По моему опыту, требуется изрядно времени, чтобы окончательно убедиться в неправоте. А там, может быть, ты к нам ещё вернёшься.

– Ни в коем случае, – заверила матушка Клатч, дёргая Галинду; та сидела неподвижно, словно окаменела. – А вам, мисс Эльфаба, должно быть стыдно поощрять поводы для скандала.

– Ничего такого не случилось, кроме шутки, причём шутки скверной, – отмахнулась Эльфаба. – Мисс Галинда, что же вы так упёрлись? Вы решили навеки высадить саму себя в огороде в надежде на следующий визит поклонника? Мы неверно предположили, что вы не заинтересованы?

Галинда наконец встала, стараясь сохранять достоинство.

– Дорогой мой мастер Бок, – сказала она, как будто читая с листа, – я собиралась лишь убедить вас не преследовать меня со своими романтическими признаниями или, как вы выразились, дружбой. Я не хотела вас ранить. Такое желание мне не свойственно.

На это Эльфаба закатила глаза, но на этот раз промолчала – возможно, потому, что матушка Клатч впилась ногтями в её руку.

– Опускаться до новых тайных встреч я не стану. Как напомнила мне матушка Клатч, это ниже моего достоинства.

Матушка Клатч не сказала этого в точности, но все равно угрюмо кивнула.

– Однако если наши пути случайно пересекутся в более приличном месте, я окажу вам любезность, по крайней мере, побеседовать с вами. Я надеюсь, этим вы удовольствуетесь.

– Ни за что, – улыбнулся Бок. – но начать можно и с малого.

– А теперь доброго вечера, – пожелала матушка Клатч за всех и увела девушек. – Хороших снов, мастер Бок, и не возвращайтесь!

– Мисс Эльфи, вы были ужасны, – услышал он напоследок голос Галинды, а Эльфаба тем временем обернулась и помахала Боку на прощание с усмешкой, которую он не смог истолковать.

3

Итак, началось лето. Бок сдал экзамены и мог свободно строить планы на свой последний год в Бриско-холле. Каждый его день проходил в библиотеке колледжа Трёх Королев. Там он под бдительным оком гигантского Носорога, главного смотрителя архивов, чистил старые рукописи, которые явно извлекали на свет не чаще раза в столетие. Когда Носорог отлучался из помещения, Бок переговаривался с двумя другими юношами, работавшими по обе стороны от него. Это были типичные юнцы из колледжа Трёх Королев – речь их изобиловала беглыми сплетнями и загадочными отсылками, поддразниваниями и изъявлениями преданности. В хорошем настроении они ему нравились, их капризы он терпеть не мог. Кроуп и Тиббет. Тиббет и Кроуп. Бок изображал смущение, когда они начинали вести себя чересчур лукаво или двусмысленно (что случалось примерно раз в неделю), но они быстро отступались. Днём все трое брали сэндвичи с сыром и шли на берег канала Самоубийц смотреть на лебедей. Взад-вперёд по каналу курсировали на своих судёнышках мускулистые парни из команды по гребле – у них были летние тренировки. Кроуп и Тиббет млели и зарывались лицом в траву. Бок посмеивался над ними, но беззлобно, и ждал, когда судьба снова сведёт его с Галиндой.

Ждать пришлось недолго. Примерно через три недели после незаконного свидания на огороде, ветреным летним утром, случилось небольшое землетрясение. Библиотека Трёх Королев слегка пострадала, и её закрыли на ремонт. Тиббет, Кроуп и Бок взяли сэндвичи, несколько стаканов чая из столовой и устроились на своём любимом месте на травянистом берегу канала. Через четверть часа появились матушка Клатч с Галиндой и двумя другими девушками.

– Мне представляется, будто мы с вами знакомы, – сказала матушка Клатч, пока Галинда скромно стояла на шаг позади.

В таких случаях обязанностью слуг было узнать имена незнакомых друг другу лиц в обеих компаниях, чтобы потом те могли лично поприветствовать друг друга. Матушка Клатч громко заявила, что здесь присутствуют мастера Бок, Кроуп и Тиббет, которые рады встретить мисс Галинду, Шэн-Шэн и Пиффани. Затем компаньонка отошла на небольшое расстояние, чтобы молодые люди поговорили между собой.

Бок вскочил и отвесил лёгкий поклон.

– Видите, я держу слово, мастер Бок, – сказала Галинда. – Могу ли я узнать, как у вас дела?

– Всё в порядке, благодарю вас, – вежливо ответил Бок.

– Видите, спелый, как персик, – вклинился Тиббет.

– Да и с этого ракурса воплощённый соблазн, – дополнил Кроуп, сидевший в нескольких шагах позади.

Тут Бок повернулся и взглянул на приятелей так свирепо, что оба смутились и притворно надулись.

– А как вы, мисс Галинда? – продолжал Бок, вглядываясь в её непроницаемое лицо. – У вас всё благополучно? Весьма воодушевляюще видеть вас в Шизе летом.

Этим он допустил ошибку. Девушки из высшего общества на лето разъехались по домам. Галинда, как гилликинка, должно быть, сильно переживала из-за того, что застряла в городе, будто девушка из Манникина или, страшно предположить, простолюдинка. Веер её взметнулся вверх, взгляд, напротив, опустился. Девицы Шэн-Шэн и Пиффани коснулись плеч подруги в молчаливом сочувствии. Но Галинда мгновенно перешла в наступление:

– Мои милые подруги мисс Пиффани и мисс Шэн-Шэн решили снять на месяц Высокого лета дом на берегу озера Чордж. Маленький сказочный домик недалеко от деревеньки Невердейл. Вот я и решила вместо утомительной дороги домой в Пертские холмы провести каникулы там.

– О, отличный отдых.

Бок видел каждую мелочь: её округлые ногти, покрытые лаком, светлые ресницы, сияющие мягкие щёки, чувственную ямочку над изгибом верхней губы. В свете летнего дня Галинда предстала перед ним в какой-то опасной, опьяняющей близости.

– Тихо-тихо-тихо! – Кроуп с Тиббетом подскочили и подхватили приятеля под локти. Следом он вспомнил, что нужно дышать. Но уместная реплика никак не шла Боку на ум, а матушка Клатч уже нетерпеливо вертела в руках сумочку.

– Мы вот тут работаем, – пришёл на помощь Тиббет. – В библиотеке Трёх Королев. Отчищаем памятники литературы. Прислужники культуры, можно сказать, ха. А вы работаете, мисс Галинда?

– О, нет, – скривилась Галинда. – Мне нужно отдохнуть от учёбы. Это был мучительный год, просто ужасный. У меня до сих пор болят глаза от чтения.

– А вы, барышни? – на удивление непосредственно спросил Кроуп.

Однако две девушки лишь похихикали, попереминались на месте и отошли подальше, предоставив подруге самой общаться со своими знакомыми. Бок, немного придя в себя, почувствовал, что девушки вот-вот соберутся уходить.

– А как там мисс Эльфи? – спросил он, чтобы задержать их. – Ваша соседка?

– Упрямится и вредничает, – просто ответила Галинда, впервые сказав что-то нормальным голосом, а не слабым светским шепотком. – Но, слава Лурлине, у неё-то работа есть, так что я могу временами от неё отдыхать. Она трудится в лаборатории и библиотеке под руководством нашего преподавателя, доктора Дилламонда. Вы о нём слышали?

– Слышал ли я о докторе Дилламонде? – изумился Бок. – Да он же лучший преподаватель биологии в Шизе!

– И, между прочим, Козёл, – напомнила Галинда.

– Да, да! Как бы я хотел, чтобы он нас учил! Даже наши профессора признают, что он светило науки. По-видимому, много лет назад, во времена правления Регента и раньше, доктора Дилламонда ежегодно приглашали читать лекции в Бриско-холле. Однако из-за запретов Волшебника это уже невозможно, так что я с ним ни разу не пересекался. Просто увидеть его на том поэтическом вечере в прошлом году, пусть и так недолго, было невероятным…

– Ну, что он не умеет, так это вовремя останавливаться, – недовольно прервала его Галинда. – Да, возможно, он гений, но совершенно не замечает, как нагоняет на всех скуку. В любом случае мисс Эльфи вся в трудах, у неё там полно дел. И она тоже обожает рассказывать о них во всех подробностях. Я думаю, подобное занудство заразно!

– Ну, у них же лаборатория, – подмигнул Кроуп. – Там вечно размножаются всякие заразные бактерии…

– Да, – подхватил Тиббет, – и, кстати, я хотел бы добавить, что вы действительно столь прекрасны, как расписывал Бок. Мы уж отнесли его слова на счёт чрезмерно бурного воображения, порождённого фрустрацией душевной и физической, но…

– Знаете, – с мнимой весёлостью сказал Бок Галинде, прерывая чужую болтовню, – с таким окружением, как ваша мисс Эльфи и вот эти мои бывшие товарищи, никакой дружбы между нами не завяжется, нечего и надеяться. Может, нам вместо этого устроить дуэль и убить друг друга? Отсчитать десять шагов, развернуться и выстрелить? И всё, никаких больше хлопот.

Но Галинда не одобряла такие шутки. Она снисходительно кивнула, и дамы двинулись в путь по гравийной дорожке вдоль изгиба канала. Было слышно, как мисс Шэн-Шэн проговорила глубоким грудным голосом:

– О, дорогая, он такой миленький, совсем как игрушка!..

Голоса затихли. Бок повернулся выбранить Кроупа и Тиббета, но те принялись щекотать его, и все вместе они рухнули на остатки обеда. И, поскольку нечего было и надеяться, что они пересмотрят своё поведение, Бок отказался от идеи журить своих друзей. В самом деле, какая разница, насколько глупы и неуместны чужие шутки, если мисс Галинда и без того считала его невыносимым?

Неделю или две спустя, в свой выходной, Бок отправился на Вокзальную площадь. Он задержался у киоска поглазеть на витрину. Сигареты, фальшивые любовные амулеты, пикантные рисунки раздевающихся женщин и свитки с полыхающими алыми буквами, складывающимися в назойливые краткие девизы. «Лурлина живёт в душе каждого». «Храните у сердца законы Волшебника, и законы Волшебника будут хранить вас». «Я молю Безымянного Бога, чтобы справедливость воцарилась в стране Оз». Бок отметил разнообразие: языческие, авторитарные и старомодные унионистские призывы. Но ни слова сочувствия роялистам, ушедшим в подполье за те шестнадцать непростых лет, которые прошли с тех пор, как Волшебник вырвал власть из рук регента Озмы. Линия Озмы изначально происходила из Гилликина, и наверняка сначала там были очаги сопротивления Волшебнику. Однако на самом деле страна при Волшебнике процветала, поэтому роялисты молчали. Кроме того, все знали слухи о суровых приговорах для перебежчиков и противников короны.

Бок купил газету, изданную в Изумрудном городе, – несколько недель назад, но это была первая пресса, что попалась ему за долгое время, – и устроился в кафе. Он прочитал о том, как Ополчение Изумрудного города подавляет некоторых инакомыслящих Животных – нарушителей порядка в общественных садах. Он поискал новости из провинций и нашёл краткую заметку о Манникине. Там продолжалась тяжёлая засуха; даже когда землю поливали случайные грозы, потом вода сбегала или бесполезно уходила в глину. Писали, что под землёй Диккус находятся скрытые подземные озера и эти водные ресурсы могли бы напоить всю страну Оз. Но идея системы каналов, проведённых через всю страну, выглядела смехотворно. Такие расходы! Между провинциальными аристократами-правителями и Изумрудным городом были большие разногласия относительно того, как следует поступить.

«Отделиться», – бунтарски подумал Бок. А когда поднял взгляд, то увидел, что перед ним стоит Эльфаба: одна, без няни или компаньонки.

– Какое у тебя сейчас восхитительное выражение лица, Бок, – сказала она. – Гораздо интереснее, чем восторг влюблённого.

– Ну, в каком-то смысле это тоже любовь, – откликнулся Бок, но затем опомнился и вскочил на ноги. – Не хочешь присоединиться ко мне? Вот, садись. Если, конечно, тебя не смущает, что ты одна, без присмотра.

Эльфаба села. Вид у неё был довольно бледный, как у увядшего листка. Она позволила ему заказать чашку минерального чая. Под мышкой у неё был обмотанный бечёвкой свёрток из обёрточной бумаги.

– Так, пара безделушек для сестры, – пояснила она. – Она, как и мисс Галинда, любит красивые вещицы. Я нашла на базаре платок из горного Диккуса: красные розы на чёрном фоне, с чёрной и зелёной бахромой. Вот, пошлю ей, и заодно пару полосатых чулок, которые мне связала матушка Клатч.

– Я не знал, что у тебя есть сестра, – удивился он. – Она не играла тогда, в детстве, вместе с нами?

– Она на три года младше меня, – ответила Эльфаба. – И скоро приедет в Крейг-холл.

– С ней так же сложно, как с тобой?

– Сложно, но в другом смысле. Она калека, причём неизлечимая, моя Нессароза, так что проблем с ней множество. Даже мадам Моррибль не совсем понимает, насколько всё серьёзно. Но к приезду сестры я буду уже третьекурсницей, и, полагаю, мне хватит смелости противостоять даже Главе. Если что и выводит меня из себя, так это люди, которые усложняют жизнь Нессарозе. У неё и так достаточно трудностей.

– Её воспитывает ваша мама?

– Моя мать умерла. Формально сестрой занимается отец.

– Формально?

– Он весь в религии, – сказала Эльфаба и сделала круговой жест ладонями. Он означал, что можно сколько угодно вращать жернова, но ни одна мельница в стране не сможет намолоть муки, если в неё не было насыпано зерна для помола.

– Тяжело вам. От чего погибла твоя мама?

– Она умерла при родах. И никаких больше личных вопросов.

– Расскажи мне о докторе Дилламонде. Я слышал, ты у него работаешь.

– Поведай мне о своих нелепых попытках завоевать сердце Снежной Королевы Галинды.

Бок очень хотел услышать побольше о докторе Дилламонде, но острота Эльфабы сбила его с мысли.

– Я всё ещё пытаюсь, Эльфи, я пытаюсь! Стоит мне её увидеть, меня охватывает такое желание – точно жидкий огонь в венах. Я не могу описать словами, но эти мои мысли похожи скорее на видения. Это как сон. Как летать во сне.

– Я не вижу снов.

– Скажи мне, есть ли надежда? Что она говорит? Она хотя бы допускает мысль, что её чувства ко мне могут измениться?

Эльфаба сидела, облокотившись о стол, сложив руки перед лицом, приставив сведённые вместе указательные пальцы к тонким сероватым губам.

– Знаешь, Бок, – задумчиво сказала она, – дело в том, что на самом деле Галинда мне даже нравится. За её мечтательной любовью к себе скрывается пытливый ум. Она умеет думать, о многом. И когда у неё работает голова, вероятно, она может задумываться и о тебе – даже, подозреваю, с некоторой нежностью. Я предполагаю, что так, но точно не знаю. Но когда она снова становится обычной собой – той девушкой, которая тратит два часа в день на завивку своих драгоценных волос, – то другая, думающая Галинда уходит в какой-то внутренний шкаф и закрывает за собой дверь. Или как будто истерически отступает от вещей, которые слишком велики для неё. Как по мне, и ладно. Она всё равно мне нравится, но именно это я нахожу странным. Я бы сама не отказалась порой немного отстраниться от себя, вот только не знаю как.

– Я полагаю, что ты к ней слишком строга. И к тому же позволяешь себе слишком дерзкие суждения, – одёрнул её Бок. – Будь она здесь, думаю, её бы поразило, как ты на неё набрасываешься чуть что.

– Я просто пытаюсь вести себя по-дружески. Хотя, конечно, опыта у меня не так много.

– Ну, я и в твоей дружбе со мной тогда сомневаюсь. Ведь ты считаешь мисс Галинду своей подругой, а потом так честишь в её отсутствие!

Хотя Бок и вправду рассердился, он вдруг обнаружил, что их спор был гораздо живее, чем те светские реплики, какими они успели обменяться с Галиндой. И он не желал выводить Эльфабу из себя лишней критикой.

– Я закажу тебе ещё чаю, – сказал он повелительно, фактически подражая своему отцу, – а потом ты расскажешь мне о докторе Дилламонде.

– Чай можем пропустить. Я так и сижу над первой чашкой, а у тебя денег не больше моего, я уверена, – отказалась Эльфаба. – Но о докторе Дилламонде я правда расскажу. Если только тебя не слишком оскорбляет обычное направление моих мыслей и взгляд на вещи.

– Пожалуйста-пожалуйста, я тоже могу ошибаться, – сказал Бок. – Сегодня ведь прекрасный день, мы оба не в кампусе. Кстати, как тебе удалось отлучиться в одиночку? Ты что, сбежала с одобрения мадам Моррибль?

– Ну угадай, – ухмыльнулась она. – Как только я узнала, что ты сумел прийти в Крейг-холл и покинуть его через огород и крышу соседней конюшни, то решила, что тоже могу. Пока меня ни разу не хватились.

– Мне трудно в это поверить, – сказал он дерзко, – тебя как раз трудно потерять в толпе. А теперь расскажи мне о докторе Дилламонде. Он мой кумир.

Эльфаба вздохнула, отложила свой свёрток и приготовилась к долгому рассказу. Она поведала Боку о работе доктора Дилламонда в области природных субстанций: он пытался научным методом выявить различия между тканями животных и Животных, а также между тканями Животных и человека. Литература по этому вопросу, как узнала Эльфаба, проделав эту работу сама, вся была изложена в унионистских терминах, а до этого – в языческих, и они не выдерживали никакой научной критики.

– Университет Шиз, если помнишь, изначально был унионистским монастырём. Поэтому, несмотря на мнимую вседозволенность образованной элиты, в основе корпуса его знаний сохранилось немало унионистских предрассудков.

– Но вот я унионист, – возразил Бок, – и я не вижу конфликта. Безымянный Бог присутствует на многих уровнях бытия, не только на человеческом. Ты считаешь, что в ранних унионистских трактатах есть некое малозаметное предубеждение против Животных, которое сказывается по сей день?

– Именно так думает доктор Дилламонд. И он сам унионист. Объясни мне этот парадокс, и я тоже с радостью уверую. Я невероятно восхищаюсь этим Козлом, но меня больше интересует политический аспект. Если профессор сможет выделить какую-то частицу биологического устройства организма и доказать, что на скрытых мельчайших уровнях нет принципиальной разницы между человеческой и Животной плотью, – что все мы, и, может, даже обычные животные, устроены одинаково… ну, ты же понимаешь, какие у этого будут последствия.

– Нет, – признался Бок, – вообще-то, не понимаю.

– Может ли сохраниться запрет на свободу передвижения Животных, если доктор Дилламонд научно докажет, что нет никаких существенных различий между людьми и Животными?

– О, вот это проект для невероятно радужного будущего, – покачал головой Бок.

– А ты подумай, – настойчиво потребовала Эльфаба. – Подумай, Бок. На каком основании тогда Волшебнику продлевать этот запрет?

– А что может убедить его в обратном? Волшебник распустил Палату Одобрения на неопределённый срок. Я не верю, Эльфи, что он готов слушать какие-либо контраргументы, даже от такого прославленного Животного, как доктор Дилламонд.

– Но он должен быть готов слушать. Он человек у власти, это его работа – опираться на новые знания. Как только доктор Дилламонд получит доказательства своей теории, он напишет Волшебнику и начнёт лоббировать отмену этого закона. Несомненно, доктор сделает всё возможное, чтобы все Животные в стране узнали о его намерениях. Он же не дурак.

– Я и не говорил, что он дурак, – заметил Бок. – Но как по-твоему, он уже близок к получению весомых доказательств?

– Я студентка-помощница, – вздохнула Эльфаба. – Я и слова-то его не всегда понимаю. Я всего лишь секретарша – ты же знаешь, он не может сам писать, его копытам не под силу справиться с ручкой. Я пишу под диктовку, подшиваю документы и ещё лазаю по библиотеке Крейг-холла в поисках информации.

– В библиотеке Бриско-холла такого рода материалов больше, – заметил Бок. – Даже в «Трёх Королевах», где я работаю этим летом, есть целые стопки с записями монахов, наблюдавших за жизнью животных и растений.

– Я, конечно, представляю собой странное зрелище, – нахмурилась Эльфаба, – но всё же сдаётся мне, на том основании, что я девушка, в библиотеку Бриско-холла меня не пустят. И доктор Дилламонд – по той причине, что он Животное, – по нынешним временам тоже не сможет туда попасть. Так что эти ценные ресурсы для нас недоступны.

– Ну, – неожиданно для самого себя ляпнул Бок, – если ты точно знаешь, что тебе нужно… У меня есть доступ к фондам обеих коллекций.

– …И когда добрый доктор закончит искать разницу между Животными и людьми, я предложу ему применить те же аргументы к различиям полов, – досадливо продолжила Эльфаба. Но потом она наконец поняла, что сказал Бок, и потянулась к нему, точно хотела дотронуться.

– Ох, Бок! От имени доктора Дилламонда я принимаю твоё щедрое предложение нам помочь! Я передам тебе первый список в течение недели. Только меня не упоминай. Мне всё равно, что я могу навлечь на себя гнев Моровой Моррибль, но я не желаю, чтобы она вымещала злобу на моей сестре, Нессарозе.

Эльфаба допила остатки чая, подобрала свой свёрток и вскочила с места ещё до того, как Бок успел подняться на ноги. Разнообразная публика, задержавшаяся за вторым завтраком, подняла глаза от своих газет и книг и недоумёнными взглядами проводила неуклюжую девушку, с чрезмерной силой распахнувшую двери кафе. Бок медленно сел обратно, ещё не до конца сообразив, во что ввязался. И вдруг до него явственно дошла одна вещь: этим утром в кафе не зашло позавтракать ни одно Животное. Ни одно, вообще.

4

В последующие годы – а Боку суждено было прожить долгую жизнь – он будет вспоминать остаток того лета как время, пропитанное запахом пыли от старых книг. Древние письмена словно плыли у него перед глазами. Он в одиночку пробирался к самым древним заплесневелым стеллажам, перерывал в ящиках красного дерева залежи пергаментных свитков. Казалось, все дни напролёт оконные стёкла с ромбовидными переплётами голубого камня были затянуты туманной дымкой от мелкого моросящего дождя, колкого и неотвязного, как песок. Судя по всему, до Манникина этот дождь так и не добрался – но Бок старался об этом не думать.

Он также привлёк к поискам источников для доктора Дилламонда Кроупа и Тиббета. Сначала, впрочем, их пришлось отговорить от идеи вылазок в библиотеку в маскарадных костюмах – фальшивых пенсне, напудренных париках и плащах с высокими воротниками, добытых из запасов обширных костюмерных Студенческого театрально-музыкального братства в колледже Трёх Королев. Однако когда парни поняли всю серьёзность миссии, то с головой ушли в работу. Раз в неделю они встречались с Боком и Эльфабой в кафе на Вокзальной площади. В эти сырые дни Эльфаба являлась туда полностью закутанной в бурый плащ с капюшоном и вуалью – так, что видны были только глаза. На руках у неё были длинные поношенные серые перчатки, которыми она хвасталась: дескать, купила у местного гробовщика за гроши, потому что их уже использовали на похоронах. Её длинные ноги цвета молодого бамбука скрывал двойной слой плотных чулок. Впервые увидев Эльфабу в таком наряде, Бок хмыкнул:

– Я чудом убедил Кроупа и Тиббета расстаться с их шпионским маскарадом, а теперь вот ты заявляешься к нам разодетой под Кумбрийскую ведьму.

– Я одеваюсь не ради вашего одобрения, мальчики, – язвительно парировала она.

Девушка сбросила плащ и сложила его, вывернув наизнанку, чтобы не касаться мокрой шерсти. Каждый раз, когда в кафе заходил новый посетитель и стряхивал воду с зонта, Эльфаба отшатывалась, вздрагивая, даже если на неё попадала лишь случайная мелкая россыпь капель.

– Тебе религия предписывает всегда оставаться в сухости, Эльфи? – спросил Бок.

– Я уже говорила тебе, что не понимаю религию как таковую, хотя начинаю постигать, что такое приверженность идее. В любом случае человек, которому в самом деле что-то строго предписывает религия, мне видится её пленником – а значит, заслуживает оказаться взаперти.

– Отсюда, – вклинился Кроуп, – и твоя нелюбовь к воде. Вдруг это окажется святая вода, и всё! Непроизвольное крещение – и прощай, свобода вольного агностика.

– Я думала, ты слишком поглощён собственной персоной, чтобы заметить мою духовную патологию, – фыркнула Эльфаба. – Ну, мальчики, что у нас сегодня?

Каждый раз Бок думал: вот бы здесь была Галинда! В эти недели между ними сложилась такая непринуждённая дружеская атмосфера – образец естественности и даже некоторого остроумия. Вопреки условностям они отказались от общепринятых вежливых обращений. Они быстро отбросили формальности и вскоре уже перебивали друг друга, смеялись и чувствовали себя смелыми и значимыми из-за секретности своей миссии. Кроупа и Тиббета не особенно волновали Животные и ущемление их прав. Оба были уроженцами Изумрудного города: один – сын сборщика налогов, второй – советника службы безопасности Дворца. Однако страстная увлечённость Эльфабы оказалась притягательной и остальных. Бок тоже проникался идеей всё больше. Порой он представлял себе, как Галинда сидит вместе с ними за столиком: отбрасывает свою аристократическую сдержанность и говорит с ними совсем запросто, и глаза её горят чувством сопричастности к тайной и важной цели.

– Я думала, что всё знаю о том, как выглядит истинная страсть, – сказала Эльфаба в один удивительно ясный день. – Отец мой, как вы помните, проповедник-унионист, и с таким детством, как у меня, нетрудно прийти к выводу, что основа всякой мысли и убеждения – теологическая. Но, ребята! На этой неделе доктор Дилламонд сделал какое-то научное открытие. Я не уверена, в чём именно оно заключалось, но это было как-то связано с манипулированием парой линз, сквозь которые он разглядывал кусочки органической ткани, уложенные на прозрачное стекло и подсвеченные свечами. Доктор начал диктовать мне, но от волнения принялся излагать своё открытие в песне. То, что наблюдал, он сразу превращал в арии! Целые речитативы о строении, о цвете, о первичных формах органической жизни. Голос у него ужасный, скрипучий и надтреснутый, как наждак, – ну, сами понимаете, он же Козёл. Но как он пел! Тремоло для вводных данных, вибрато для интерпретаций, а на этапе выводов – сплошное торжествующее состенуто: длинные напевные гласные, настоящий гимн открытия! Я боялась, что нас кто-нибудь услышит, но всё равно пела вместе с ним, повторяла за ним его заметки, точно студентка консерватории.

Добрый доктор, воодушевлённый своими открытиями, требовал, чтобы их поиски стали более целенаправленными. Он не хотел предавать огласке свой научный прорыв, пока не придумает, как представить эту концепцию в наилучшем политическом свете. К концу лета их работа полностью превратилась в поиск лурлинистских и ранних унионистских трактатов о том, как были созданы и как разделились говорящие Животные и животные обычные.

– Идея не в том, чтобы попытаться найти у унионистских монахов или языческих жрецов и жриц какую-то научную теорию, – объяснила Эльфаба. – Однако доктор Дилламонд хочет выяснить, как мыслили об этом вопросе наши предки. Если мы узнаем, как случившееся объясняли себе те старые хитрецы в незапамятные времена, нам будет проще оспорить право Волшебника навязывать обществу несправедливые законы.

Это было интересное упражнение.

– В той или иной форме все мы слышали мифы о сотворении мира, предшествующие «Озиаде», – сказал Тиббет, театральным жестом откинув светлую чёлку. – Самый связный из них повествует о путешествии нашей дорогой легендарной Королевы Фей Лурлины. Лететь по воздуху ей надоело, она остановилась и призвала из песков пустыни источник воды, скрытый глубоко под сухими дюнами, под землёй. Вода забила фонтаном, да так изобильно, что вокруг вместо пустыни почти мгновенно возникла Страна Оз во всём её буйном разнообразии. Лурлина напилась до беспамятства и отправилась отдыхать на вершину горы Рансибл. Проснувшись, она обильно справила нужду, и так появилась река Гилликин, которая омывает просторы Великого Гилликинского леса, огибает Диккус с востока и, наконец, впадает в Тихое озеро. Животные были террибионтами и, таким образом, существами низшего порядка, нежели Лурлина и её свита. Не смотрите на меня так, я знаю, что это слово значит, – я специально поискал. Оно означает «живущий на земле». Животные возникли из комьев земли, которые исторгла на свет буйная растительность. Когда Лурлина облегчилась, животные решили, что бушующий поток – это великое наводнение, посланное, чтобы утопить их свежесозданный мир, и пришли в отчаяние. В панике они бросились в поток и попытались переплыть его. Те, кто испугался и повернул назад, остались обычными животными: их используют как рабочий скот, убивают ради мяса, охотятся на них ради забавы, продают, покупают или восхищаются их невинностью. А вот тем, кто продолжил плыть и добрался до дальнего берега, были дарованы сознание и речь.

– Ну и дар – способность воображать собственную смерть, – пробормотал Кроуп.

– Так и появились Животные. История с незапамятных времён разделяет животных и Животных.

– Крещение мочой, – задумчиво подытожила Эльфаба. – Это такой изощрённый способ одновременно объяснить дар Животных и унизить их?

– А что насчёт животных, которые утонули? – спросил Бок. – Они, выходит, неудачники из неудачников?

– Или мученики.

– Или призраки, которые теперь живут под землей и перекрывают водные источники – отсюда и засуха в Манникине

Все рассмеялись и заказали ещё чаю.

– Я отыскал более поздние писания с унионистским уклоном, – сказал Бок. – Они излагают историю, корни которой, я полагаю, лежат в той же языческой легенде, только её немного подчистили для красоты. По их версии, потоп, случившийся после сотворения мира, но до появления человечества, был не мощным мочеиспусканием Лурлины, а морем слёз Безымянного Бога во время его единственного визита в Оз. Безымянный Бог предвидел печаль, что постигнет эту страну во веки веков, и зарыдал от боли. Всю Страну Оз затопило солёными волнами в милю глубиной. Животные держались на плаву, цепляясь за коряги и вырванные с корнем деревья. Те, кто наглотался слёз Безымянного Бога, прониклись глубоким состраданием к сородичам и начали строить плоты из обломков дерева. Они спасли себе подобных из милосердия и благодаря своей доброте стали новым, разумным родом живых существ: Животными.

– Ещё один вид крещения, – отметил Тиббет. – Путём принятия внутрь. Ну, мне нравится.

– А у культа наслаждения какая версия? – спросил Кроуп. – Может ли ведьма или чародей взять обычное животное и заклинанием превратить его в Животное?

– Вот в этом пытаюсь разобраться уже я, – ответила Эльфаба. – В основном культисты, последователи культа наслаждения, утверждают: если однажды что-то удалось сделать Лурлине или Безымянному Богу, значит, это можно повторить с помощью магии. Они даже намекают, что изначальное различие между Животными и животными было следствием заклинания Кумбрийской ведьмы – столь сильного и долговечного, что чары не спали до сих пор. Мне кажется, что это весьма опасная пропаганда со злым умыслом. Никто не знает, есть ли на свете Кумбрийская ведьма, – никак не подтверждено, что она существовала в действительности. Я лично думаю, это некая ветвь лурлинизма, которая отделилась от него и дальше развивалась самостоятельно. Полная чушь. У нас нет доказательств того, что магия обладает такой мощью…

– Как и доказательств, что бог обладает такой мощью, – прервал её Тиббет.

– Это, на мой взгляд, не менее веский аргумент против бога, нежели против магии, – сказала Эльфаба, – но неважно. Суть в том, что, если это древнее кумбрийское заклинание, даже если ему сотни лет, его можно обратить вспять. Или по меньшей мере создаётся впечатление, что его можно снять, а это не менее плохо. Пока колдуны экспериментируют с чарами и заклинаниями, Животные утрачивают свои права – одно за другим. Достаточно медленно, чтобы было трудно распознать в этом единую политическую кампанию. Вообще, это скользкий момент, и доктор Дилламонд пока не до конца разобрался…

В этот момент Эльфаба натянула капюшон плаща на голову, и её лицо скрылось в тени одежд.

– Что такое? – недоумённо спросил Бок, но та приложила палец к губам.

Кроуп и Тиббет, как по команде, зарядили свою обычную болтовню о том, что главная их карьерная цель в качестве студентов творческого направления – чтобы их похитили пустынные пираты и заставили голышом, в одних кандалах, танцевать фанданго. Бок ничего подозрительного не заметил: пара конторщиков читала сводки скачек, несколько светских дам сидели с лимонадом и романами, механический слуга покупал кофе на развес, а старый профессор, точь-в-точь как из анекдотов, выкладывал вдоль лезвия ножа для масла сахарные кубики, то и дело меняя их порядок, будто решал какую-то теорему.

Через несколько минут Эльфаба расслабилась.

– Эта жестянка работает в Крейг-холле. Кажется, его зовут Громметик. Обычно он таскается по пятам за мадам Моррибль, как преданный щенок. Кажется, он меня не заметил.

Однако она слишком нервничала, чтобы продолжать разговор. Когда Эльфаба убедилась, что всем ясно, в каком направлении работать дальше, компания разошлась по туманным улицам в разные стороны.

5

За две недели до начала семестра в Бриско-холле из родного поместья, резиденции маркграфов Десяти Лугов, вернулся приятель Бока Аварик. Загоревший на отдыхе, он, как всегда, жаждал развлечений. Он сразу же начал потешаться над Боком за дружбу с юнцами из Трёх Королев. При других обстоятельствах тот, возможно, и вправду охладел бы к Кроупу и Тиббету. Но теперь они были втроём вовлечены в исследования доктора Дилламонда, так что приходилось терпеливо сносить насмешки.

Как-то раз Эльфаба сообщила, что получила письмо от Галинды, уехавшей с подругами на озеро Чордж.

– Ты не поверишь, она предложила мне нанять карету и приехать к ней на выходные, – фыркнула она. – Должно быть, ей ужасно скучно с этими светскими девицами.

– Но она сама очень светская, как ей может быть скучно? – удивился Бок.

– Не жди, что я разъясню тебе тонкости этого круга, – отмахнулась Эльфаба, – но я подозреваю, что наша мисс Галинда не такая светская, какой хочет казаться.

– Ну так когда ты едешь? – поинтересовался он.

– Никогда, – отрезала она. – Нужно доделать работу, это важнее.

– Дай мне посмотреть письмо.

– Оно у меня не с собой.

– Тогда принеси потом.

– С чего это вдруг?

– Может быть, ты нужна ей. Ты не замечала, что всё время ей так или иначе нужна?

– Я? Ей? – Эльфаба рассмеялась нарочито громко. – Ну ладно, я знаю, что ты влюблён по уши, и чувствую за это некоторую ответственность. Я покажу тебе письмо на будущей неделе. Но я точно не собираюсь никуда ехать лишь по твоему желанию, – вне зависимости от того, друг ты мне или нет.

На следующей неделе она дала ему прочесть письмо.

Дорогая мисс Эльфаба,

Меня уговорили написать вам мои милые дамы, с которыми мы снимаем дом: мисс Пиффани из Пиффани-холла и мисс Шэн-Шэн из клана Минкос. Мы замечательно проводим лето на озере Чордж. Погода тихая и сладостная, и всё чудесное-пречудесное. Не хотели бы вы приехать к нам на три-четыре дня до начала занятий? Мы знаем, что вы усердно трудились все лето, ну, и так далее. Вам не помешает немножко сменить обстановку. Если вы соберетесь приехать, не нужно даже отдельно сообщать о своём намерении. До деревни Невердейл едет почтовая карета, а дальше можно дойти пешком или нанять двуколку – это всего в миле или двух от моста. Дом очень славный, весь увит розами и плющом, он называется «Сосновый каприз». В это место невозможно не влюбиться! Я очень надеюсь, что вы сможете приехать! Особенно по причинам, о которых не смею писать. Но компаньонку я вам посоветовать не могу: матушка Клатч уже здесь, и матушка Клипп с матушкой Вимп тоже. Решайте сами. Жду долгой увлекательной беседы с вами.

Всегда ваша любящая подруга

Мисс Галинда Ардуэннская с Верхнего Нагорья,

33, разгар лета, полдень,

писано в «Сосновом капризе».

– Ты просто обязана поехать! – вскричал Бок. – Взгляни только, как она тебе пишет!

– Так, будто письма – не её конёк, – съязвила Эльфаба.

– «Я очень надеюсь, что вы сможете приехать!» – вот что она говорит. Ты нужна ей, Эльфи. Нет, я требую, чтобы ты поехала!

– О, даже так? Почему бы тогда тебе не отправиться к ней самому? – подняла брови Эльфаба.

– Разве я могу поехать без приглашения?

– Ну, тут нет ничего сложного. Я напишу ей и попрошу, чтобы она тебя пригласила.

С этими словами она полезла в карман за карандашом.

– Не смотрите на меня свысока, мисс Эльфаба, – оскорбился Бок. – Могли бы отнестись к моим словам серьёзнее.

– Ты влюблён по уши и потому блажишь, – небрежно отмахнулась Эльфаба. – И мне не нравится, как резво ты начинаешь мне «выкать», стоит только с тобой не согласиться. К тому же я не могу поехать. У меня нет компаньонки.

– Я буду сопровождать тебя.

– Ха! Как будто мадам Моррибль позволит!

– Ну, как насчёт, – задумался Бок, – как насчёт моего друга Аварика? Он сын маркграфа. При таком положении в обществе он идеальный кандидат. Сыну маркграфа уступит даже мадам Моррибль.

– Мадам Моррибль не уступит и урагану. А меня саму спросить ты, видимо, забыл? У меня нет желания никуда ехать с этим Авариком.

– Эльфи, ты у меня в долгу, – настойчиво напомнил Бок, – Я помогал тебе всё лето. И Кроуп с Тиббетом тоже – по моей просьбе. Теперь ты должна ответить мне добром на добро. Ты можешь попросить у доктора Дилламонда несколько выходных, а я позову Аварика – ему и так не сидится в общежитии. И мы втроём отправимся на озеро Чордж. Мы с Авариком снимем комнату на постоялом дворе, но пробудем там совсем недолго. Ровно столько, сколько потребуется, чтобы убедиться, что с мисс Галиндой всё в порядке.

– Я о тебе, а не о ней беспокоюсь, – проворчала Эльфаба, но Бок понял, что он победил.

Мадам Моррибль не согласилась доверить Эльфабу заботам Аварика.

– Ваш уважаемый отец не простил бы мне подобного, – заявила она. – Но я вовсе не Моровая Моррибль, как вы полагаете. О да, мне известны все эти милые прозвища, которыми вы меня награждаете, мисс Эльфаба. Забавы юности! Я пекусь лишь о вашем благополучии. Я же вижу, что после тяжёлой работы всё лето вы, можно сказать, ещё больше позеленели. Поэтому я готова пойти на компромисс. Если вы убедите мастера Аварика и мастера Бока отправиться в путь с вами и моим верным слугой Громметиком, которого я выдам в ваше распоряжение для присмотра за вами, тогда я позволю вам этот небольшой летний вояж.

Эльфаба, Бок и Аварик поехали в экипаже, а Громметик был вынужден поместиться сверху с багажом. Эльфаба время от времени встречалась взглядом с Боком и недовольно морщилась, но в упор игнорировала Аварика, к которому сразу же прониклась неприязнью.

Закончив читать сводки скачек, Аварик принялся дразнить Бока по поводу путешествия:

– Я должен был догадаться перед отъездом на каникулы, что ты терзаешься любовными муками! Всему виной твоё умение выпячивать подбородок – этот серьёзный вид ввёл меня в заблуждение. Я уж думал, ты заболел по меньшей мере чахоткой. Лучше бы ты пошёл с нами в ту последнюю ночь перед моим отъездом! Клуб Знаний в твоём случае – как раз то, что доктор прописал.

Бок искренне оскорбился упоминанием заведений такого рода в присутствии дамы. Но Эльфабу это как будто не задело. Возможно, она не знала, что оно собой представляло. Бок попытался перевести разговор в другое русло.

– Вы не знакомы с мисс Галиндой, но она наверняка вам понравится, – сказал он Аварику. – Обещаю вам.

И Аварик ей, вероятно, тоже понравится, сообразил Бок несколько поздновато. Но он был готов смириться даже с этим, если такова цена помощи Галинде в сложной ситуации.

Аварик окинул Эльфабу полным презрения взглядом.

– Мисс Эльфаба, – начал он чопорно, – ваше имя свидетельствует о том, что у вас в роду были эльфы?

– Оригинальности вам не занимать, – язвительно ответила Эльфаба. – Будь это так, полагаю, руки и ноги у меня были бы тонкие, хрупкие, как сухие макаронины, а кости бы рассыпались при малейшем нажиме. Попробуете применить силу? – Она протянула к нему руку, зелёную, точно весенние побеги. – Давайте же, прошу вас, решим этот вопрос раз и навсегда. Будем исходить из предположения, что относительная сила, необходимая, чтобы сломать мне руку – в отличие от иных рук, какие вы ломали, – пропорциональна соотношению человеческой и эльфийской крови у меня в жилах.

– О, я вас и пальцем не трону, – заверил Аварик, умудрившись сказать эту фразу максимально двусмысленно.

– Мой внутренний эльф сожалеет, – парировала Эльфаба. – А то разломили бы меня на части, и я отправилась бы мелкими кусочками обратно в Шиз. И никакого тоскливого вынужденного отпуска – тем более в вашей компании.

– О, Эльфи, – вздохнул Бок. – Это не слишком хорошее начало знакомства, знаешь ли.

– Да всё замечательно, – фальшиво заявил Аварик, свирепо глянув на них обоих.

– Я и не думала, что ради дружбы нужно идти на такие жертвы, – буркнула Эльфаба Боку. – Вообще, мне лучше было без неё.

Время значительно перевалило за полдень к тому моменту, как они прибыли в деревню Невердейл, заселились на постоялый двор и пешком пошли вдоль озера к «Сосновому капризу».

На солнце у портика сидели две пожилые женщины, которые лущили стручковую фасоль и пястокрут. Бок узнал матушку Клатч, компаньонку Галинды. Вторая, видимо, была сопровождающей мисс Шэн-Шэн или мисс Пиффани. Обе вздрогнули, увидев приближающуюся процессию на подъездной дорожке. Матушка Клатч наклонилась вперёд, и стручковая фасоль посыпалась с её колен.

– Быть не может! – воскликнула она, когда они подошли ближе. – Это же сама мисс Эльфи! Клянусь бакенбардами своего дяди! Ни за что бы не подумала.

Она с усилием поднялась на ноги и крепко обняла Эльфабу. Та стояла неподвижно, как гипсовое изваяние.

– Дайте-ка нам минутку, чтобы перевести дух, голубчики, – суетливо проговорила матушка Клатч. – Что, ради всего святого, вы здесь делаете, мисс Эльфаба? Как снег на голову свалились.

– Меня пригласила мисс Галинда, – объяснила Эльфаба, – а мои попутчики настояли на том, что хотят сопровождать меня. Поэтому я вынуждена была согласиться.

– Об этом я ничего не знаю, – изумилась матушка Клатч. – Мисс Эльфаба, давайте я заберу вашу поклажу и найду вам что-нибудь чистое переодеться. А то вы совсем обносились в пути. Вы, господа, конечно, останетесь в деревне. Но сейчас девушки в летнем домике на берегу озера.

Путешественники двинулись дальше по тропе, на крутых участках переходящей в каменные ступени. Громметику становилось всё тяжелее передвигаться, и вскоре он остался далеко позади – никто не питал желания задержаться и протянуть руку помощи существу с такой твёрдой оболочкой и механическими мыслями. Обогнув последние заросли кустов остролиста, троица вышла к павильону.

Это была каркасная постройка из необработанных брёвен, украшенная резным узором арабесок. Все шесть сторон были открыты ветерку с воды, а на фоне, словно огромное голубое поле, расстилалось озеро Чордж. Девушки сидели кто на ступеньках, кто в плетёных креслах, а матушка Клипп увлечённо занималась каким-то мелким рукоделием, для которого использовались три иголки и нитки разных цветов.

– Мисс Галинда! – вырвалось у Бока, которому очень хотелось, чтобы его голос услышали первым.

Девочки вскинули головы. В легкомысленных летних платьях, без фижм и турнюров, они выглядели как птицы, готовые вспорхнуть с места.

– Святой ужас! – воскликнула Галинда, разинув от изумления рот. – Что вы здесь делаете?

– Ах, я в таком неподобающем виде! – вскричала Шэн-Шэн, привлекая внимание к своим босым ногам и бледным открытым лодыжкам.

Пиффани прикусила уголок губ и попыталась превратить усмешку в приветливую улыбку.

– Я тут не задержусь, – пообещала Эльфаба. – Кстати, девушки, это мастер Аварик, маркграф, наследник земли Десяти Лугов из Гилликина. А это мастер Бок из Манникина. Оба они учатся в Бриско-холле. Мастер Аварик, если вы не догадались по влюблённому выражению лица Бока, это мисс Галинда Ардуэннская, а также мисс Шэн-Шэн и мисс Пиффани, которые прекрасно смогут изложить свои родословные самостоятельно.

– Как это очаровательно и дерзко, – восхитилась мисс Шэн-Шэн. – Мисс Эльфаба, которая никогда не уделяет нам времени, вы навсегда искупили свою вину этим приятным сюрпризом. Здравствуйте, джентльмены!

– Но, – пробормотала Галинда, – но почему вы здесь? Что-то стряслось?

– Я здесь, поскольку по глупости упомянула ваше приглашение при мастере Боке, а тот узрел в нём знак от Безымянного Бога, что нам непременно следует нанести визит.

При этих словах мисс Пиффани перестала сдерживать себя и рухнула на пол беседки, корчась от смеха.

– Что, – изумилась Шэн-Шэн. – Что?!

– Но о каком приглашении вы говорите? – вступила потрясённая Галинда.

– Мне что, его вам показать? – спросила Эльфаба. Впервые на памяти Бока она выглядела смущённой. – Я не собираюсь читать его при всех.

– Я считаю, что меня подставили специально, чтобы унизить, – выговорила Галинда, глядя на беспомощно хохочущую Пиффани – Меня унизили ради забавы. Это не смешно, мисс Пиффани! Я почти готова… пнуть вас!

В этот момент куст остролиста обогнул Громметик. Вид дурацкой медной штуки, качающейся на краю каменной ступеньки, заставил Шэн-Шэн осесть спиной на одну из опор крыши и вслед за Пиффани сложиться в приступе безудержного хохота. Даже матушка Клипп тихонько улыбнулась, убирая свои нитки.

– Так в чём дело? – спросила Эльфаба.

– Ты появилась на свет, чтобы досаждать мне? – со слезами на глазах произнесла Галинда, обращаясь к своей соседке. – Я что, просила тебя мне навязываться?

– Не надо, – вмешался Бок. – Не надо, мисс Галинда, пожалуйста, не говорите больше ничего. Вы расстроены.

– Я… написала… это… письмо, – выдавила Пиффани между порывами смеха.

Аварик захихикал. Эльфаба широко распахнула глаза, и её взгляд чуть поплыл.

– То есть вы не писали мне приглашения приехать сюда? – спросила Эльфаба у Галинды.

– О, нет, совершенно точно не писала, – подтвердила Галинда. После приступа гнева к ней понемногу начало возвращаться самообладание, хотя Бок догадывался, что урон ей нанесён весьма существенный. – Моя дорогая мисс Эльфаба, я бы и не подумала подвергнуть вас тем бездумным издевательствам, на которые эти девушки обрекают друг друга и меня забавы ради. К тому же вам не место в такой обстановке.

– Но меня пригласили, – возразила Эльфаба. – Мисс Пиффани, это вы написали письмо вместо мисс Галинды?

– А вы и повелись! – хихикнула та.

– Что ж, это ваш дом, и я принимаю ваше приглашение, даже если оно было написано от чужого лица, – заключила Эльфаба ровным деловым тоном, глядя прямо в сузившиеся от смеха глаза мисс Пиффани. – Пойду распакую вещи.

Она зашагала прочь. За ней последовал только Громметик. Все невысказанные слова невидимым тяжким грузом повисли в воздухе. Постепенно истерика Пиффани стихла. Она ещё несколько раз сипло фыркнула и осталась неподвижно лежать на плитах пола – с подавленным видом и в измятом платье.

– Ну что вы все так презрительно на меня уставились, – возмутилась она наконец. – Это была всего лишь шутка.

Эльфаба весь день просидела в комнате. Галинда тоже исчезла и спустилась только к ужину – и то задержалась в компании всего на несколько минут. Поэтому юноши отправились плавать и кататься на лодке по озеру с другими девушками. Бок пытался пробудить в себе интерес к Шэн-Шэн или Пиффани, которые, безусловно, вели себя достаточно кокетливо. Но обеих, похоже, очаровал Аварик.

Наконец Бок поймал Галинду на крыльце и взмолился уделить ему немного времени. Она согласилась, отчасти вернувшись к своим сдержанным манерам, и они уселись на садовых качелях на небольшом расстоянии друг от друга.

– Полагаю, это я виноват, что не разглядел подвоха в письме, – покаялся Бок. – Эльфи не желала принимать приглашение. Это я заставил её.

– С чего это вдруг «Эльфи»? – вскинула брови Галинда. – Куда делись приличия этим летом, я не понимаю?

– Мы подружились.

– Что же, я постараюсь как-то с этим смириться. И с чего вдруг вы заставили её приехать? Неужели вы не понимали, что я бы в жизни такого не написала?

– Почему? Вы же соседки.

– По распоряжению мадам Моррибль, а не по собственному выбору! Я же столько сил приложила, чтобы все это знали!

– Я и не подумал. Мне казалось, вы неплохо ладите.

Галинда фыркнула и скривила губы, но как будто в ответ на какую-то собственную мысль. Бок продолжил:

– Если вы так сильно обиделись, почему не хотите уехать?

– Возможно, я так и поступлю, – сказала она. – Но пока я размышляю. Эльфаба говорит, что уехать – значит признать поражение. Однако если она выберется из своего укрытия и начнёт разгуливать тут со всеми остальными – и со мной, – шутка сделается невыносимой. Мои подруги её не любят.

– Как и вы, стоит отметить! – шёпотом заметил Бок.

– Это другое, у меня есть на то полное право, – парировала Галинда. – Я вынуждена постоянно мириться с её присутствием! И всё потому, что моя глупая матушка наступила на ржавый гвоздь на станции во Фроттике и пропустила распределение студенток! Вся моя университетская жизнь пошла прахом по её недосмотру! Когда я стану колдуньей, я ей отомщу!

– Зато можно сказать, что именно Эльфаба свела нас вместе, – тихо проговорил Бок. – И теперь я ближе к ней, а значит, ближе и к вам.

Галинда, похоже, сдалась. Она откинула голову на бархатные подушки качелей.

– Бок, знаешь, помимо воли я иногда думаю, что ты милый. Чуть-чуть. И даже чуточку очаровательный, и, конечно, чуточку меня раздражаешь, но я уже почти к тебе привыкла.

Бок затаил дыхание.

– Но и росточка в тебе чуть-чуть! – заключила она. – Ты же манникинец, господи!

Но он уже целовал, целовал, целовал её – по чуть-чуть.

На следующий день Эльфаба, Галинда, Бок и Громметик – и, конечно, матушка Клатч – предприняли шестичасовое путешествие назад в Шиз, едва ли обменявшись по пути десятком реплик. Аварик остался развлекаться с Пиффани и Шэн-Шэн. На окраинах города зарядил проливной дождь, и к тому времени, как они наконец добрались до дома, величественные фасады Крейг-холла и Бриско-холла тонули в густом тумане.

6

Когда Бок вновь увиделся с Кроупом и Тиббетом, у него не оказалось ни времени, ни желания рассказывать о своём романтическом приключении. Библиотекарь-Носорог, всё лето следивший за своими работниками вполглаза, внезапно осознал, как мало они успели сделать. Теперь он не сводил с них взгляд по целым дням, постоянно проверял их работу, да к тому же ревматически кряхтел. Юношам было не до разговоров: они чистили щёткой пергаменты, натирали маслом лапчатонога кожаные переплёты и полировали латунные застёжки. Впрочем, до конца этой каторги оставались считанные дни.

Однажды днём Бок рассеянно скользнул взглядом по странице летописи у себя в руках. Обычно он выполнял работу, не вчитываясь в содержание книг, но тут его взгляд привлекла ярко-красная краска иллюстрации. На картинке – ей было, наверное, лет четыреста, а то и пятьсот? – была изображена Кумбрийская ведьма. Неизвестно, что больше вдохновило кисть монаха-художника: религиозный пыл или тревога по поводу магии. Ведьма стояла на перешейке, соединяющем два скалистых берега, и по обе стороны от неё простирались участки лазурно-синего моря с белыми гребнями удивительно высоких и тщательно прорисованных волн. На руках у неё было существо неузнаваемого вида, но, несомненно, утонувшее или практически утонувшее. Она ласково обнимала его одной рукой – вопреки фактическим ограничениям гибкости человеческого скелета, её конечность полностью обвивалась вокруг спины зверя, покрытой колючим мокрым мехом. Другой рукой она высвобождала из-под одежды грудь, точно хотела покормить несчастное создание своим молоком. Выражение её лица было трудноразличимым – возможно, у художника дрогнула рука или возраст манускрипта и пыль затенили её черты эффектом лёгкой дымки. Ведьма глядела на зверька, точно мать на несчастного ребёнка. В её взгляде, обращённом будто внутрь себя, сквозила глубокая печаль… или что-то ещё. Но положение её ног не сочеталось с этим тихим чувством: она попирала узкую полоску земли весьма уверенно, и это было заметно, несмотря на серебряные башмачки – как раз и они изначально привлекли внимание Бока, поскольку сияли, как королевские монеты. Более того, стопы ведьмы были развёрнуты врозь. В профиль они выглядели как зеркальные отражения друг друга – каблуки сведены вместе, а носки направлены в противоположные стороны, как в балетной позиции. Платье было бледно-голубого цвета, как небо на рассвете. По насыщенным оттенкам красок Бок догадался, что этот манускрипт, возможно, не открывали уже несколько столетий.

Сюжетно или даже телеологически этот образ был своеобразным гибридом мифов о сотворении Животных. Вот воды потопа – неважно, восходят они к легендам о Лурлине или Безымянном Боге, наступает вода или идёт на спад. Вмешалась ли Кумбрийская ведьма в предначертанную судьбу животных или, напротив, помогла исполнить жребий? Бок не мог прочитать текст – письмена были слишком древними и витиеватыми, – но, возможно, этот манускрипт подтверждал сказание о том, что Кумбрийская ведьма своим заклинанием даровала Животным речь, память и способность к состраданию. А может, напротив, с блеском его опровергал. Как ни взгляни, даже по иллюстрации было заметно характерное для мифов свойство впитывать в себя разные повествовательные мотивы. Может быть, эта картина была апокрифическим предположением обеспокоенного монаха-художника об ещё одном возможном способе крещения Животных. Что, если они получили свои силы из молока Кумбрийской ведьмы? Были крещены через грудное вскармливание?

Однако размышления о символах в искусстве не были стезёй Бока. Ему и с ячменём-то хватало мороки – с его удобрениями и вредителями. Похоже, Боку оставалось только поступить немыслимым образом: передать манускрипт доктору Дилламонду. На случай, если это открытие представляет какую-то ценность.

«А может, – думал Бок, спеша на встречу с Эльфабой, после того как надёжно спрятал манускрипт в глубоком кармане накидки и тайком вынес из библиотеки Трёх Королев, – может быть, Ведьма вовсе не кормила утопленное существо, а убивала его? Приносила в жертву, чтобы остановить потоп?»

Нет, всё-таки искусство оставалось за гранью его понимания.

Он столкнулся с матушкой Клатч на базаре и упросил её передать записку Эльфабе. Добрая женщина как будто стала к нему теплее, чем раньше; быть может, Галинда обсуждала его с компаньонкой и пела ему дифирамбы?

Эльфабу, прыгучую зелёную фасолинку, он увидел впервые с момента возвращения в Шиз. Она появилась в кафе, как всегда, точно ко времени – в сером, почти бесцветном платье, похожем на саван призрака, в мешковатой кофте с обтрёпанными рукавами, держа в руке мужской зонт – большой, чёрный, в сложенном виде похожий на копьё.

Эльфаба неграциозно плюхнулась на стул и впилась глазами в свиток – тот как будто заинтересовал её гораздо больше, чем сам Бок. Однако толкование друга она всё же выслушала – и сочла его притянутым за уши.

– Почему ты так уверен, – скептически спросила она, – что это не королева фей Лурлина?

– Ну, как видишь, здесь нет никаких символических атрибутов волшебства. Где же золотой ореол волос? Грация? Прозрачные крылья? Волшебная палочка?

– Заметнее всего эти серебряные башмачки. – Эльфаба надкусила сухую галету.

– Не похоже, будто персонаж на этой картинке героический – ну, понимаешь, не получается такой портрет матери-основательницы. Эта фигура скорее реагирует на обстоятельства, нежели действует. Да и вид у неё несколько растерянный, тебе не кажется?

– Ты слишком долго болтаешься с Кроупом и Тиббетом, возвращайся лучше к ячменю, – посоветовала она, пряча находку в карман. – Пускаешься в высокопарные разглагольствования. Однако я отдам свиток доктору Дилламонду. Он, знаешь, совершил уже целую серию открытий. Эта штука с противоположными линзами дала ему целый мир корпускулярной архитектуры. Он однажды предложил мне взглянуть, но я смогла разобрать только общий абрис: движение, импульс, цвет. Дилламонд очень взволнован. Сейчас главная проблема скорее в том, что он не может ни на чём остановиться. Нет какого-то конечного промежуточного результата. Я думаю, он вплотную подошёл к основанию совершенно новой отрасли знаний, и каждый день его открытия вызывают сотню новых вопросов. Клинических, теоретических, гипотетических, эмпирических – даже онтологических, в какой-то степени. Профессор допоздна засиживается в лаборатории, почти не спит. Когда мы задёргиваем шторы на ночь, то видим у него в кабинете свет.

– Он ещё что-нибудь от нас требует? У меня осталось всего два дня в библиотеке, а потом начнётся учёба.

– Я не могу заставить его сосредоточиться на списках. Думаю, он просто собирает воедино всё, что у него есть.

– А как там Галинда? – спросил Бок. – Раз уж с академическим шпионажем временно покончено. У неё всё хорошо? Она спрашивала обо мне?

Эльфаба, наконец, взглянула ему в лицо.

– Нет. Галинда ничего о тебе не говорила. Ты не особо заслуживаешь того, чтобы давать тебе надежду, но я всё же добавлю: она и со мной практически не беседует. Она в глубокой хандре.

– Когда я снова увижу её?

– Это так важно? – Она слабо улыбнулась. – Бок, неужели она так много для тебя значит?

– Она – весь мой мир, – ответил он.

– В таком случае твой мир довольно мал.

– Нельзя критиковать размер чужого мира. Я ничего не могу с этим поделать, не могу это остановить и тем более не могу отрицать.

– Наверное, стоило бы сказать тебе, что ты выглядишь очень глупо, – вздохнула Эльфаба, допивая последний глоток остывшего чая. – Что потом ты будешь вспоминать это лето со стыдом. Она, может, и прелестна, Бок… Нет, она и правда прелестна, тут я с тобой согласна. Но ты стоишь дюжины таких, как она.

Увидев его потрясённое выражение лица, Эльфаба всплеснула руками.

– Нет, не в том смысле, что для меня! – поспешно добавила она. – Я не про себя говорила! Только не этот страдальческий взгляд!

Однако Бок всё-таки не до конца ей поверил. Эльфаба торопливо похватала свои вещи и выскочила из кафе, напоследок с грохотом опрокинув плевательницу и проткнув своим большим зонтом чью-то газету. Она ринулась напрямик через Вокзальную площадь, не глядя по сторонам, и её чуть не сбил старый Вол на громоздком трёхколёсном велосипеде.

7

Когда Бок в следующий раз увидел Эльфабу и Галинду, ему было уже не до романтики. Это случилось в маленьком треугольном парке у ворот Крейг-холла. Он просто проходил мимо, опять-таки случайно, – на этот раз с Авариком. Ворота распахнулись, и оттуда вылетела белая, как мел, матушка Вимп, хлюпая носом, а за ней хлынул поток девушек. Среди них были Эльфаба, Галинда, а также Шэн-Шэн, Пиффани и Милла. Выбравшись за пределы стен кампуса, девушки сбивались в кучки и шептались, или потрясённо стояли в тени деревьев, или обнимались, причитали и вытирали друг другу глаза.

Бок и Аварик поспешили к подругам. Эльфаба держала плечи так напряжённо, что они торчали, как вздыбленный кошачий хребет; она единственная не плакала. От Галинды и остальных она держалась на расстоянии вытянутой руки. Боку мгновенно захотелось заключить Галинду в объятия, но она лишь бегло взглянула на него и уткнулась лицом в меховой воротник Миллы.

– Что случилось? Что такое? – беспокоился Аварик. – Мисс Шэн-Шэн, мисс Пиффани?

– О, это слишком ужасно, – воскликнули они в один голос, и Галинда кивнула, нечаянно вытерев нос о плечо блузки Миллы. – Там полиция и врач, но, кажется, уже…

– Что, – сказал Бок и повернулся к Эльфабе. – Эльфи, что же случилось, что?

– Они узнали, – сказала она. Глаза её блестели, как старинный шизский фарфор. – Каким-то образом эти ублюдки узнали.

Ворота снова скрипнули, и лепестки ранних осенних виноградных лоз, синие и фиолетовые, взвились над стенами колледжа. Кружась и порхая, словно бабочки, они медленно опускались вниз – и на этом фоне возникли четверо с носилками: трое полицейских в накидках и врач в тёмной шапочке. Пострадавший был укрыт красным одеялом, но ветер, играющий лепестками, поймал угол ткани и откинул его назад, образовав треугольную складку. Девушки завизжали, а матушка Вимп бросилась вперёд расправить одеяло. Однако в ярком солнечном свете носилки было видно слишком хорошо, и все мгновенно различили сгорбленные плечи и запрокинутую голову доктора Дилламонда. Его горло было испещрено полосами чёрной запёкшейся крови, – порезы были настолько глубокие, будто покойник закончил свои дни на скотобойне.

От глубочайшего отвращения и тревоги Бок сел там же, где стоял. Ему хотелось надеяться, что их глазам предстала не смерть, а серьёзное, но излечимое ранение. Но полиция и врач не торопились, словно для спешки уже не было причин. Бок устало откинулся на стену, и Аварик, который и знаком-то с Козлом не был, крепко взял его за руку и свободной ладонью закрыл своё лицо.

Вскоре Галинда и Эльфаба опустились рядом с ними, и сначала вместо слов звучали одни лишь рыдания. Наконец, Галинда справилась с собой и рассказала историю целиком.

– Вчера ночью мы легли спать, и матушка Клатч встала задёрнуть шторы. Как обычно, она всегда так делает. И она посмотрела за окно и сказала почти себе под нос: «Ну вот, свет горит, доктор Козёл в своём репертуаре». Затем она вгляделась во что-то ещё во дворе и проговорила: «Вот смех-то». Я уже не особо слушаю её, просто сижу, смотрю в стенку, но тут Эльфаба говорит: «Что смешного, матушка Клатч?» А матушка Клатч очень плотно задёргивает шторы и отвечает забавным писклявым голосом: «О, ничего, голубки мои. Я просто спущусь вниз убедиться, что всё в порядке. Главное – вы, девочки, уже лежите в постельке». Она пожелала нам спокойной ночи и ушла, и я не знаю, спускалась она туда или нет, но мы обе успели заснуть. А утром она не пришла к нам с чаем. Она всегда приносит нам утренний чай! Всегда!

Тут Галинда дала волю слезам: она согнулась так низко, что уткнулась в собственные колени, затем снова выпрямилась, судорожно вцепившись в собственное чёрное шёлковое платье с белыми плечами и белыми буфами рукавов. Эльфаба, с сухими, как камень в пустыне, глазами, продолжила за неё:

– Мы подождали до конца завтрака, но потом пошли в кабинет к мадам Моррибль и сказали ей, что не знаем, куда делась матушка Клатч. И Глава сообщила нам, что у матушки Клатч ночью случился рецидив болезни и она приходит в себя в лазарете. Сначала она не хотела пускать нас к ней, но потом, когда доктор Дилламонд не явился вести первую в семестре лекцию, мы просто пошли туда сами и сумели пробиться внутрь. Матушка Клатч лежала на больничной койке. Лицо у неё было странное, деформированное, точно последний блин из остатков теста. Мы спросили: «Матушка Клатч, матушка Клатч, что с тобой случилось?» Она не ответила, хотя лежала с открытыми глазами. Как будто не слышала нас. Мы подумали, что она спит или в шоке, но дыхание у неё было ровное, а цвет лица – совершенно здоровый, несмотря на искажённые черты. И в конце, когда мы уходили, она обернулась посмотреть на прикроватную тумбочку.

Рядом с бутылочкой с лекарством и чашкой лимонной воды на серебряном подносе лежал длинный ржавый гвоздь. Она протянула дрожащую руку к гвоздю, подняла его, нежно положила на ладонь – и заговорила с ним. Она бормотала что-то вроде: «Ну же, я понимаю, что ты вовсе не хотел воткнуться мне в ногу в том году. Ты просто пытался привлечь моё внимание. Вот ради чего и ведут себя дурно – просто хотят получить ещё крупицу любви и просят о ней так, как умеют. Ну, не волнуйся, гвоздик, я буду любить тебя ровно столько, сколько тебе нужно. А после того, как я немного вздремну, ты можешь рассказать мне, как оказался на платформе железнодорожной станции во Фроттике. Ведь это грандиозный карьерный скачок по сравнению с твоими ранними годами, когда ты был обычным крючком для таблички „ЗАКРЫТО НА СЕЗОН“ в том унылом отеле, о котором ты мне раньше рассказывал».

Бок не мог слушать эту болтовню. Он не желал вдумываться в историю о живом Гвозде, пока мёртвого Козла истерически оплакивали его сокурсники. Невозможно было слушать звуки молитв об упокоении духа Животного. Невозможно было смотреть, как уносят, а затем увозят труп. Ибо с одного взгляда на застывшие черты Козла было ясно: нечто неукротимое, что заставляло доктора неуклонно двигаться вперёд, исчезло навеки.

Круг избранных

1

Ни у кого из тех, кто видел труп, не было сомнений, что единственное верное слово для описания произошедшего – убийство. Слипшаяся от крови шерсть на шее, точно плохо очищенная кисть маляра; остекленевшие янтарные глаза. Официальная версия заключалась в том, что доктор сломал увеличительную линзу, споткнулся, нечаянно упал прямо на неё и таким образом перерезал себе артерию, – но никто в это не верил.

Единственная, кого можно было бы расспросить, матушка Клатч лишь бессмысленно улыбалась, когда студенты приходили навещать её с охапками красивых пожелтевших листьев или тарелкой позднего пертского винограда. Она жадно ела виноград и болтала с листьями. Такой болезни никто прежде не видел.

Глинду – в качестве запоздалого извинения перед несчастным убитым Козлом за свою первоначальную грубость, теперь она стала называть себя так, как некогда он выговаривал её имя, – так вот, Глинду абсолютно выбил из колеи случай матушки Клатч. Глинда не навещала бедную женщину и ни с кем не обсуждала её состояние, поэтому Эльфаба раз-два в день пробиралась в лазарет одна. Бок полагал, что болезнь матушки Клатч вскоре отступит. Однако через три недели мадам Моррибль начала беспокойно намекать, что у Эльфабы и Глинды, которые по-прежнему жили вместе, теперь нет матушки-компаньонки. Она предложила им обеим переехать в общую спальню. Глинда, которая больше не ходила к мадам Моррибль одна, кивнула и безропотно согласилась на эти стеснённые условия. Тогда именно Эльфаба придумала решение их проблемы, пытаясь в основном хоть немного уберечь остатки достоинства соседки.

Вот так десять дней спустя Бок оказался в летнем дворике кабачка «Петух и Тыквы», ожидая будний дилижанс из Изумрудного города. Мадам Моррибль не позволила Эльфабе и Глинде присоединиться, поэтому ему пришлось самому определять, кто из семи вышедших пассажиров – няня и Нессароза. Изъян сестры умело скрыт, предупредила его Эльфаба. Нессароза может самостоятельно выйти из дилижанса, даже с некоторым изяществом, – конечно, при условии, что там крепкие ступеньки, а сходить придётся на ровную землю.

Бок встретил их, поприветствовал. Няня оказалась краснолицей и дряблой старушкой, похожей на тушёную сливу: её морщинистое лицо, казалось, держалось на одних только складках в уголках рта и набрякших век. Более двадцати лет, проведённых в бесплодных землях Края Квадлингов, сделали её апатичной, неряшливой и обиженной на весь мир. В её возрасте следовало бы дремать в каком-нибудь тёплом уголке у камина.

– Приятно видеть настоящего маленького манникинца, – пробормотала няня Боку в качестве приветствия. – Как в старые добрые времена.

Затем она обернулась в тень и позвала:

– Иди сюда, моя крошка.

Если бы его не предупредили, Бок ни за что не счёл бы Нессарозу сестрой Эльфабы. Зелёной она, конечно, не была – не была даже сине-белой, точно светская особа с плохим кровообращением. Нессароза вышла из кареты грациозно, осторожно, с некой неуловимой странностью, нарочно опуская вниз пятку, чтобы встать на железную ступеньку всей стопой. Эта необычная походка невольно заставляла наблюдателя сперва посмотреть на её ступни, и тело не так бросалось в глаза – по крайней мере, поначалу.

Ноги опустились на землю, утвердились на ней с неуклонным намерением удержать равновесие, и Нессароза оказалась перед Боком в полный рост. Она была точно такой, как описывала Эльфаба: прекрасной, розовой, тонкой, как пшеничный стебель, и безрукой. Немного сглаживала впечатление академическая накидка, искусно драпировавшая её плечи.

– Приветствую, добрый господин, – поздоровалась она с лёгким кивком. – Саквояжи наверху. Справитесь?

Её голос, в отличие от резкой манеры разговора, свойственной Эльфабе, звучал мягко и гладко. Няня осторожно подтолкнула Нессарозу к двуколке, которую нанял Бок. Он заметил, что девушка не может двигаться уверенно, не имея возможности опереться на поддерживающую руку.

– Вот так повезло старой нянюшке – следить за девочками, пока они на обучении, – пожаловалась няня Боку, пока они ехали. – Ну мать-то их мало того что святая, так ещё и давно лежит в подводной могиле, а отец совсем голову потерял. Но семья всегда была выдающаяся, а такие, как вы знаете, и в упадок приходят блестяще. Безумие – самый яркий путь. Старик, Владыка Тропп, ещё жив – правда, разума в нём как в старом лемехе. Пережил и свою дочь, и внучку. Эльфаба – третья наследница Троппов. Станет в будущем Владычицей. Ну, вы сами из Манникина, вы знаете, как всё устроено.

– Няня, не сплетничай, это ранит мою душу, – недовольно призвала её Нессароза.

– О, моя милая, не волнуйся. Этот Бок – наш давний друг, или почти что давний, – отмахнулась няня. – В адских болотах квадлингов, друг мой, мы и вовсе разучились культурно разговаривать. Всё квакаем хором с тем, что осталось от лягушачьего народа.

– У меня сейчас от стыда голова лопнет, – очаровательно выбранила её Нессароза.

– Но я правда знал Эльфи в детстве, – сообщил Бок. – Я из Раш-Маргинс в Венд-Хардингс. Должно быть, мы и с вами встречались.

– По большей части я предпочитала жить в Кольвен-Граундс, – сказала няня. – Скрашивала последние дни леди Партры, второй наследницы Троппов. Но пару раз посетила Раш-Маргинс. Так что, может, я и вправду вас видела, когда вы по малолетству ещё бегали без штанов.

– Здравствуйте, – церемонно сказала Нессароза.

– Меня зовут Бок, – представился Бок.

– Это Нессароза, – сообщила няня, как будто девушке было больно или неудобно представляться самой. – Она должна была прибыть в Шиз только в будущем году, но мы узнали, что какая-то гилликинская воспитательница внезапно сошла с ума. Поэтому все и призвали на выручку старушку-няню, а разве может няня оставить свою малютку? Сами видите, почему нет.

– Эта болезнь – печальная загадка. Мы все надеемся, что этой даме станет лучше, – сказал Бок.

В Крейг-холле Бок стал свидетелем воссоединения сестёр. Оно прошло на удивление тепло и радостно. Мадам Моррибль приказала железяке Громметику приготовить чай и угощения для наследниц Тропп, а также для няни, Бока и Глинды. Бок, которого уже начало беспокоить упорное молчание Глинды, с облегчением заметил, что та бросила суровый, оценивающий взгляд на элегантное платье Нессарозы. Возможно, предположил он, Глинда также задавалась вопросом: как могут две сестры, обе калеки, одеваться так несхоже? На Эльфабе было самое скромное из её тёмных платьев; сегодня она выбрала тёмно-фиолетовое, почти чёрное. Нессароза старательно удерживала равновесие, сидя на диване рядом с няней: та помогала ей, поднимая чашку к её рту и отламывая кусочки маслянистых пышек. Девушка была в зелёных шелках – цвета мха, изумруда и жёлто-зелёных роз. Зелёная Эльфаба, сидела по другую сторону от сестры, осторожно поддерживая её под спину, когда та откидывала голову назад, чтобы отпить чай, – и казалась модным аксессуаром к её наряду.

– Наша договорённость весьма необычна, – говорила мадам Моррибль, – но у нас, увы, нет столько жилого пространства для всех особенных девушек. Мы оставим мисс Эльфабу и мисс Галинду – теперь Глинду, дорогая? Как необычно – мы оставим этих давних приятельниц вместе, как и повелось, а вас, мисс Нессароза, поселим с вашей няней в соседней комнате, которая была прежде отведена бедной старой матушке Клатч. Комната маленькая, но лучше воспринимайте её как уютную.

– А как быть, когда матушка Клатч поправится? – подала голос Глинда.

– О, моя дорогая, – умилилась мадам Моррибль, – сколько уверенности у молодых! Трогательно, правда. – Она продолжила более жёстким тоном. – Вы уже рассказывали мне о прошлом рецидиве этого необычного заболевания. Я могу только предположить, что он перешёл в постоянный. – Она жевала печенье в своей медленной, рыбьей манере, втягивая и надувая щёки, как кожаные клапаны мехов. – Конечно, мы все будем надеяться. Боюсь, не более того.

– И молиться, – добавила Нессароза.

– Ну да, это само собой разумеется в благовоспитанном обществе, мисс Нессароза.

Бок увидел, что Нессароза и Эльфаба покраснели. Глинда извинилась и вышла. Обычный приступ паники, который Бок испытывал при её уходе, несколько смягчился осознанием того, что он снова увидит её на естественных науках на следующей неделе. С новыми запретами на найм Животных колледжи решили читать лекции для всех студентов одновременно. Бок увидит Глинду на первой совместной лекции в Шизе. Он не мог дождаться этого момента.

Хотя она изменилась. Она, несомненно, изменилась.

2

Глинда изменилась. Она и сама это понимала. Она приехала в Шиз тщеславной дурочкой и угодила в скопище ядовитых змей; возможно, по собственной вине. Она выдумала нелепую хворь для матушки Клатч – и та заболела ею. Доказывало ли это, что у Глинды есть врождённый дар к колдовству? Девушка решила на втором курсе выбрать основной специальностью колдовство и приняла как наказание тот факт, что мадам Моррибль не сменила ей соседку по комнате, как обещала. Глинду это больше не волновало. После смерти доктора Дилламонда многие вещи казались незначительными.

Но и мадам Моррибль она не доверяла. Никто, кроме Главы колледжа, не знал о её глупой безрасчётной выдумке. Потому девушка решила для себя, что больше не допустит, чтобы мадам Моррибль вмешивалась в её жизнь даже капельку. Однако Глинде всё ещё не хватало смелости признаться кому-либо ещё в своём непреднамеренном преступлении. Пока она терзалась сомнениями, Бок, точно надоедливая блоха, продолжал скакать вокруг, добиваясь её внимания. Она сожалела, что позволила ему поцеловать себя. Это была ужасная ошибка! Ну, что ж, всё это теперь осталось позади – балансирование на грани социальной катастрофы. Глинда увидела мисс Пиффани и всех прочих такими, какими они были на самом деле: поверхностными, эгоистичными выскочками, – и больше не желала иметь с ними ничего общего.

Поэтому Эльфаба имела все шансы перейти из разряда неприятных социальных обязательств в настоящую подругу. Если только не помешает бремя её ответственности за младшую сестру – сломанную куколку. Глинде потребовалось долго ходить вокруг да около и упрашивать Эльфабу, чтобы та чуточку рассказала о сестре, – как иначе хоть немного подготовиться к прибытию Нессарозы и расширению их круга общения?

– Она родилась в Кольвен-Граундс, когда мне было около трёх лет, – сообщила ей Эльфаба. – Моя семья тогда ненадолго вернулась в родовую усадьбу. Это случилось во времена особо сильной засухи. Позже, после смерти матери, отец рассказал нам, что рождение Нессарозы совпало с моментом, когда в колодце поблизости снова появилась вода. Местные устраивали языческие пляски и даже принесли в жертву человека.

Глинда во все глаза уставилась на Эльфабу: та говорила о случившемся одновременно неохотно и с напускной небрежностью.

– Убили друга моих родителей, стеклодува из Края Квадлингов. На него напала толпа, подстрекаемая какими-то фанатиками-сектантами, поклонниками пророческих часов. Его звали Черепашье Сердце. – Эльфаба, сложив ладони поверх свои чёрных поношенных туфель, упорно смотрела в пол. – Я считаю, именно поэтому родители и стали миссионерами среди квадлингов и уже больше не возвращались ни в Кольвен-Граундс, ни в Манникин.

– Но ведь твоя мать умерла при родах? – удивилась Глинда. – Как она могла сделаться миссионеркой?

– Она прожила ещё пять лет, – покачала головой Эльфаба, разглядывая складки своего платья, как будто вся эта история для неё казалась позором. – А умерла, когда родился наш младший брат. Мой отец назвал его Панци – в честь Черепашьего Сердца, как мне кажется. Так что Панци, Нессароза и я жили как цыганские дети, кочуя из одного поселения квадлингов в другое вместе с няней и Фрексом, нашим отцом. Он проповедовал, а няня учила нас, воспитывала и вела хозяйство – какое уж было. Тем временем люди Волшебника начали осушать бесплодные земли, чтобы добраться до залежей рубинов. Конечно, ничего не вышло. Им удалось выгнать квадлингов с их земли, перебить или загнать в лагеря для поселенцев – якобы ради их же собственной безопасности – и заморить там голодом. Люди разграбили бесплодные земли, вывезли рубины и ушли восвояси. Отец из-за этого совсем спятил. Найденных рубинов не хватило, чтобы окупить такие усилия, и систему каналов, чтобы провести легендарную воду из Винкуса через все земли к манникинцам, так и не построили. И засуха не утихает по-прежнему – после нескольких кратких передышек. Говорящих Животных насильно возвращают обратно на земли, где жили их предки, – уловка, чтобы внушить фермерам иллюзию, будто они хоть над чем-то имеют власть. Это систематическая маргинализация целых народов, Глинда. Вот в чём суть всей политики Волшебника.

– Мы говорили о твоём детстве, – напомнила Глинда.

– Так я о нём и говорю, это всё его часть. Личная жизнь неотделима от политики, – возразила Эльфаба. – Или ты хочешь знать, что мы ели? Во что играли?

– Я желаю узнать, какие они – Нессароза и Панци.

– У Нессарозы стальная воля, но она почти беспомощная калека. Она очень умная и считает себя святой. Такая же религиозная, как отец, – унаследовала от него эту одержимость. О других заботиться не умеет, потому что так и не научилась заботиться о себе. Это ей просто не по силам. Большую часть моего детства отец заставлял меня с ней нянчиться. Что она будет делать, когда умрёт няня, я не знаю. Думаю, снова станет моей заботой.

– Отвратительная перспектива на жизнь, – заметила Глинда, не успев прикусить язык.

Но Эльфаба лишь мрачно кивнула:

– Полностью с тобой согласна.

– А Панци?.. – начала Глинда, уже опасаясь, что этим вопросом тоже заденет больное место.

– Обычный мальчишка, белокожий и совершенно здоровый, – равнодушно сообщила Эльфаба. – Ему сейчас лет десять. Он останется дома с отцом, будет за ним приглядывать. В целом он такой же, как все мальчишки его возраста. Немного тугодум, пожалуй, но в отличие от нас лишён одного существенного преимущества.

– Какого же? – удивлённо спросила Глинда.

– Пусть недолго, но у нас была мать. Легкомысленная, пьющая, мечтательная, неуверенная, отчаянная, смелая, упрямая женщина. Мелена. Она всегда была на нашей стороне. У Панци не было матери, кроме няни – она, конечно, старалась изо всех сил, но…

– А кто из вас был у матери любимцем? – полюбопытствовала Глинда.

– Не могу сказать, – Эльфаба не удивилась вопросу, – не знаю. Наверное, был бы Панци, он же мальчик. Но она умерла, так и не увидев его, так что не вышло в её жизни никакого утешения.

– А у отца?

– О, вот это очевидно. – Эльфаба вскочила, схватив с полки свои книги, словно внезапно решила сбежать, оборвав разговор на полуслове. – Нессароза. Ты поймёшь почему, когда с ней познакомишься. Её все любят.

И она выскользнула из комнаты, не прощаясь, лишь коротко махнув зелёной рукой.

Глинда не прониклась к сестре Эльфабы большой симпатией. Нессароза оказалась очень требовательной. Няня буквально тряслась над ней, Эльфаба постоянно предлагала как-нибудь ещё изменить их быт, сделать условия для сестры идеальными. Надо закрепить шторы под особым углом, чтобы солнце не падало на нежную кожу Нессарозы. Надо будет поднять масляную лампу повыше, чтобы Нессароза могла читать. Тише, никаких разговоров после отбоя – Нессароза уже легла в постель, а сон у неё очень чуткий.

Странная, причудливая красота Нессарозы немного пугала. Одевалась она хорошо, в какой-то степени экстравагантно. Однако даже больше, чем её недуг, привлекала внимание целая система мелких символических жестов: благочестиво склонённая голова, опущенные долу ресницы. Особенно трогательно – и раздражающе – было вытирать с щёк Нессарозы слезинки, вызванные каким-то озарением в её богатой внутренней духовной жизни, о котором и не подозревали сторонние наблюдатели. Вслух ничего не говорилось.

Глинда стала находить утешение в учёбе. Колдовство вела одиозная новая преподавательница по имени мисс Грейлинг. Она испытывала огромное уважение к предмету, но, как вскоре стало очевидно, едва ли обладала даже крупицей магического дара.

– В своей самой элементарной форме заклинание – лишь описанный путь изменения, – щебетала она.

Однако когда курица, которую мисс Грейлинг пыталась превратить в тост, вместо этого сделалась кофейным жмыхом, завёрнутым в салатный лист, все студенты отметили про себя, что не стоит принимать приглашения отобедать с ней.

Периодически в дальний конец аудитории крадучись, точно не желая, чтобы её заметили, пробиралась мадам Моррибль. Обычно она качала головой и осуждающе хмыкала на своём наблюдательном посту – но пару раз не сумела сдержаться и вмешалась в ход занятия.

– Не будучи экспертом в колдовских делах, я всё же хочу спросить, – вклинивалась она, – вы, мисс Грейлинг, наверняка пропустили несколько шагов, чтобы ученицы сами заметили взаимосвязь и осознали ошибку? Я просто уточняю. Позвольте мне. Вы же знаете, для меня наше обучение колдуний – отдельное удовольствие.

После этого мисс Грейлинг неизбежно садилась на то, что осталось от предыдущей демонстрации, или роняла свою сумочку, умирая от стыда и унижения. Девушки хихикали и совершенно не ощущали, будто многому научились.

Но так ли это было на самом деле? У неуклюжести мисс Грейлинг были свои плюсы – по крайней мере, её ученицы не боялись пробовать новое. И она с энтузиазмом встречала чужие успехи, если студентке на лекции удавалось выполнить задание. Когда Глинда впервые смогла на несколько секунд скрыть катушку ниток заклинанием невидимости, мисс Грейлинг захлопала в ладоши, подпрыгнула и сломала на туфле каблук. Это было по-своему приятно и воодушевляюще.

– Не то чтобы у меня были возражения по существу, – сказала однажды Эльфаба, когда она, Глинда и Нессароза (и, конечно же, няня) сидели под деревом жемчужницы на берегу канала Самоубийц. – Но мне просто интересно. Как в университете, с его изначальным строго унионистским уставом, допускают преподавание колдовства?

– Ну, по сути, в колдовстве нет ничего религиозного, равно как и противоречащего религии, – сказала Глинда. – Разве не так? И с культом наслаждения оно никак не связано.

– Заклинания, превращения, иллюзии? Это же всё ради развлечения, – парировала Эльфаба. – Это спектакль.

– Ну, порой это правда выглядит как спектакль, а в исполнении мисс Грейлинг – как весьма неудачный, – признала Глинда. – Однако истинный смысл магии далёк от её применения. Это практический навык, как чтение и письмо. Дело не в том, как вы это делаете, а в том, что именно вы пишете или читаете. Или, к примеру, заклинаете.

– Отец всегда осуждал магию, – вступила Нессароза нежным тоном невозмутимой верующей. – Он говорил, что магия – следствие ловкости рук дьявола. А культ наслаждения – всего лишь лжеучение, чтобы отвлечь массы от служения истинному богу.

– Речи унионистки, – легко парировала Глинда, не обижаясь. – Здравое мнение, если приходится иметь дело с шарлатанами или уличными фокусниками. Но ведь магия этим не ограничивается. А как же обычные ведьмы в Гликкусе? Они говорят, что заколдовывают коров, привезённых из Манникина, чтобы те не забредали на край скалы. А как иначе, не ставить же ограждение на каждом выступе? Магия – это местное мастерство, вклад в благосостояние общества. Она ни в чём не противоречит религии.

– Может быть, и не противоречит, – неохотно согласилась Нессароза, – но если ей свойственна такая предрасположенность, вероятно, и нам надлежит быть с ней осмотрительнее.

– Осмотрительнее! – улыбнулась Глинда. – Ну, допустим, я весьма осмотрительно отношусь к воде, которую пью: при плохом её качестве могу отравиться. Но ведь это не значит, что я перестану пить воду.

– Ну, я полагаю, это не такая большая проблема, – сообщила Эльфаба. – Мне кажется, колдовство – это мелко. Оно в основном замкнуто на себя, а не влияет на мир.

Глинда изо всех сил сосредоточилась и попыталась поднять над каналом остатки сэндвича Эльфабы. Но получилось лишь взорвать его, и всех осыпал дождь из майонеза, тёртой моркови и мелко рубленых оливок. Нессароза от смеха потеряла равновесие, и няне пришлось её ловить. Эльфаба принялась собирать с себя кусочки еды и отправлять рот, вызывая у остальных брезгливые и весёлые смешки.

– Это все показуха, Глинда, – невозмутимо сказала она. – С точки зрения бытия в магии нет ничего интересного. Не то чтобы я была приверженкой унионизма, – добавила она тотчас. – Я атеистка, и в духов тоже не верю.

– Ты говоришь это нарочно, чтобы всех шокировать и привлечь к себе внимание, – чопорно отчитала её Нессароза. – Глинда, не слушай её. Она всегда так делает, чтобы разозлить отца.

– Отца здесь нет, – напомнила сестре Эльфаба.

– Я здесь вместо него, и меня такие высказывания оскорбляют, – возразила Нессароза. – Как прекрасно воротить нос от унионизма, когда этим носом тебя наградил Безымянный Бог. Довольно смехотворно, правда, Глинда? Ребячество.

Судя по её виду, она очень разозлилась.

– Отца здесь нет, – повторила Эльфаба близким к извинению тоном. – Тебе не обязательно бросаться на защиту его навязчивых идей.

– То, что ты клеймишь его навязчивыми идеями, – мои символы веры, – холодно и твёрдо припечатала Нессароза.

– Ну, для новичка ты весьма неплохо колдуешь, – заметила Эльфаба, повернувшись к Глинде. – Мой обед ты извела подчистую.

– Спасибо, – неловко откликнулась Глинда. – Я не хотела кидаться в тебя едой. Но мои навыки становятся лучше, правда? Уже есть что показать на публике.

– Зрелище ради зрелища, – осудила Нессароза. – Именно за это отец порицает колдовство. Привлекательность поверхностна.

– Согласна. По вкусу оливки остались оливками, – мирно заключила Эльфаба, нашла на рукаве кусочек чёрной оливки и протянула на кончике пальца ко рту сестры. – Хочешь попробовать, Несса?

Но Нессароза отвернулась от них и погрузилась в безмолвную молитву.

3

Несколькими днями спустя Боку удалось поймать взгляд Эльфабы на перемене между парами естественных наук, и они встретились в нише в главном коридоре.

– Как тебе этот новый доктор Никидик? – спросил он.

– Мне трудно его слушать, – призналась она, – но это потому, что я до сих пор хочу услышать голос доктора Дилламонда и не могу поверить, что его больше нет.

На лице Эльфабы застыло выражение гнетущей покорности этим немыслимым обстоятельствам.

– Ну, есть ещё кое-что, что я хотел бы узнать, – продолжил Бок. – Ты рассказала мне столько всего о научном прорыве доктора Дилламонда. Ты не знаешь, его лабораторию уже разбирали? Может, там есть что-то стоящее. Ты писала для него заметки. Может, из них получится основа для проекта или хотя бы дальнейших исследований?

Она смерила его острым, почти звенящим от напряжения взглядом.

– Ты думаешь, я тебя не опередила? Конечно, я пробралась туда в тот же день, когда нашли его тело. До того, как дверь успели запереть замками и заклинаниями. Бок, ты что, считаешь меня полной дурой?

– Нет, нисколько. Поэтому расскажи мне, что ты нашла.

– Теперь все его материалы надёжно спрятаны, – сказала она, – и, хотя в моих знаниях есть колоссальные пробелы, я изучаю их самостоятельно.

– Ты хочешь сказать, что не покажешь мне? – в изумлении переспросил Бок.

– Ты никогда всем этим особо не интересовался. Кроме того, пока на основании этой теории невозможно ничего доказать, какой смысл? Не думаю, что доктор Дилламонд так далеко продвинулся.

– Я манникинец, – гордо ответил он. – Послушай, Эльфи, ты более или менее убедила меня поверить в то, что задумал Волшебник. Снова загнать Животных на фермы – чтобы у недовольных фермеров нашей страны сложилось впечатление, будто он что-то для них делает. А также с помощью принуждения набрать новых рабочих для бурения бесполезных новых колодцев. Это отвратительно. Но ситуация затрагивает Венд-Хардингс и те селения, которые меня сюда отправили. Я имею право знать то, что знаешь ты. Может быть, мы сможем разобраться вместе, объединить силы, чтобы что-то изменить.

– Тебе есть что терять, – ответила она. – Я собираюсь взять это бремя на себя.

– Да какое бремя?!

Эльфаба лишь покачала головой.

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше. И я подразумеваю под этим «лучше для тебя самого». Тот, кто убил доктора Дилламонда, не хочет, чтобы его выводы увидели свет. Какой же я друг, если подвергну тебя такому риску?

– А каким другом буду я, если не попытаюсь настоять на своём? – парировал Бок.

Но она так и не рассказала ему. Остаток занятия Бок, сидя рядом с Эльфабой, подсовывал ей сложенные записки, она их игнорировала. Позже он предполагал, что на этом их дружба могла бы зайти в тупик, не произойди во время того самого занятия странное нападение на новичка.

Доктор Никидик читал лекцию о Жизненной Силе. Обвивая каждое запястье отдельными прядями своей длинной всклокоченной бороды, он так понижал тон к концу каждого предложения, так что до задних рядов доходила лишь первая половина. Почти никто из студентов его не слушал. Когда же доктор Никидик достал из кармана жилета маленькую бутылочку и пробормотал что-то про «Эссенцию жизненной воли», только студенты в первом ряду выпрямились и открыли глаза. Для Бока, Эльфабы и остальных его речь слилась в бессвязное бормотание:

– Некоторая приправа к главному блюду… бу-бу-бу… если бы творение было незавершённым… бу-бу-бу… невзирая на обязательства всех разумных… бу-бу-бу… и чтобы эта небольшая демонстрация заставила тех, кто задремал на задних… бу-бу-бу… вот вам скромное мирское чудо, любезно предоставленное… бу-бу-бу…

Лёгкий трепет возбуждения пробежал по аудитории, разбудив всех. Доктор откупорил дымчатую бутылочку и резко встряхнул. Все увидели, как из горлышка вырвалось небольшое облачко пыли, похожее на щепотку пудры. Оно взвихрилось и поднялось ввысь. Доктор пару раз взмахнул руками снизу вверх, направляя потоки воздуха в нужную сторону. Сохраняя удивительную целостность в пространстве, облако начало плавно подниматься вверх и чуть вбок. В аудитории уже готовы были раздаться восхищённые охи и ахи, но доктор Никидик воздел палец, призывая студентов к тишине, – и они сразу поняли почему. Резкий выдох мог бы изменить движение воздушных потоков и сбить с курса парящую взвесь. Но всё же студенты невольно начали улыбаться. Над сценой, между стандартных церемониальных оленьих рогов и медных труб на витых шнурах, висели четыре масляных портрета основателей колледжа Башен Озмы. В старинном облачении, с суровыми лицами, они взирали на аудиторию сверху вниз. Если бы «жизненная воля» повлияла на кого-либо из основателей, что он сказал бы, увидев на занятии в большом зале и юношей, и девушек? Да и вообще, какие слова бы сорвались с его уст? Все замерли в предвкушении.

Но тут, нарушив механику воздушных потоков, распахнулась боковая дверь у сцены. В проёме с озадаченным видом замер студент. Он был, судя по всему, новенький и довольно странно одет: в замшевые штаны и белую хлопковую рубашку. На смуглой коже его лица и рук виднелся узор из синих ромбов. Никто раньше не видел ни его самого, ни таких, как он.

Бок крепко стиснул руку Эльфабы и зашептал:

– Смотри! Горец из Диккуса!

Похоже, это действительно был студент из Винкуса в необычном церемониальном наряде, – он опоздал на занятие и зашёл не ту дверь. Вид у него был смущённый и виноватый, но за его спиной уже захлопнулась створка, замок в ней щёлкнул, а свободных мест в первых рядах не было. Поэтому студент сполз по стене, где стоял, и сел у двери, надеясь, вероятно, казаться как можно более незаметным.

– О проклятье, штуковина сбилась с курса, – пробормотал доктор Никидик. – Да чтоб тебя, почему ты не можешь приходить на занятия вовремя?

Блестящая дымка размером с букет цветов поднялась вверх на сквозняке и миновала ряды давно умерших достойных мужей, лишив их шанса вновь обрести дар речи. Вместо этого она обволокла одни из оленьих рогов, на несколько мгновений словно зацепившись за их извилистые отростки.

– Ну, не стоит надеяться услышать от них хоть единое мудрое слово, и я не намерен больше тратить ценнейшую субстанцию на показательные эксперименты, – оскорблённо пробурчал доктор Никидик. – Исследование ещё не завершено, и я думал, что бу-бу-бу… бу-бу-бу… Придётся вам самим узнать бу-бу-бу… Мне не хотелось бы предвосхищать ваш бу-бу-бу бу-бу-бу бу-бу-бу…

Вдруг рога на стене содрогнулись в судорожном спазме и с треском вырвались из дубовой обшивки. Они с грохотом рухнули на пол под визг и смех студентов – особенно весело им стало потому, что доктор Никидик сперва даже не понял, из-за чего поднялась суматоха. Профессор обернулся как раз в тот момент, когда рога поднялись и замерли на кафедре, дрожа и подёргиваясь, точно бойцовый петух, готовый вот-вот кинуться в драку.

– И нечего на меня смотреть, – огрызнулся доктор Никидик, собирая свои книги, – вас я ни о чём не спрашивал. Если ищете виноватого – вот он.

И он, не задумываясь, указал на винкского студента, который съёжился у двери, тараща глаза так отчаянно, что наиболее циничные из старшекурсников начали подозревать, что вся эта сцена была подстроена.

Оленьи рога встали на свои концы и вприпрыжку боком понеслись через сцену. Студенты повскакивали с мест с криками, а рога тем временем вскарабкались по телу винкского парня и пригвоздили его к запертой двери. Один из рогов зацепил его за шею углом раздвоенного, точно рогатка, отростка, а второй нацелился поразить его прямо в лицо.

Доктор Никидик двинулся к ним, собираясь вмешаться, но его подвели артритные колени. Однако прежде, чем профессор сумел подняться, из первого ряда уже вскочили двое юношей. Они выбежали на сцену и схватились за рога, пытаясь повергнуть их на пол. Винкский студент провизжал что-то на своём языке.

– Это Кроуп и Тиббет! – изумился Бок, толкнув Эльфабу в плечо. – Смотри!

Студенты с направления колдовства подпрыгивали на местах и кидались в смертоносные рога заклинаниями, а Кроуп и Тиббет то теряли хватку, то снова вцеплялись в отдельные отростки, пока, наконец, им не удалось сломать один ведущий зубец, затем другой. Обломки упали на подиум, всё ещё дёргаясь, но больше не пытались ни на кого наброситься.

– Ох, бедолага, – проговорил Бок, увидев, что винкский студент в ужасе осел на пол и разрыдался, закрыв лицо руками в синих ромбах. – Я никогда раньше не видел студентов из Винкуса. Первый день в Шизе у него просто жуть.

Нападение на винкского студента породило волну пересудов и догадок. На следующий день на занятии по колдовству Глинда попросила мисс Грейлинг ответить на её вопрос.

– Как «Эликсир жизненной воли» доктора Никидика – или как там его – может относиться к категории наук о жизни, если действует как высшее заклинание? В чём истинная разница между наукой и колдовством?

– Ах, – протянула мисс Грейлинг, которая именно в этот момент решила поправить причёску. – Наука, дорогие мои, занимается систематическим препарированием природы. Она раскладывает её на отдельные работающие части, которые более или менее подчиняются универсальным законам. А колдовство движется в противоположном направлении. Оно не расчленяет, а соединяет. Оно – синтез, а не анализ. Оно создаёт заново, а не раскрывает старое. В руках по-настоящему искусного человека… – тут она нечаянно укололась шпилькой и вскрикнула, – оно становится Искусством. На самом деле его можно было бы назвать Высшим или даже Тончайшим Искусством. Оно превосходит Изящные Искусства живописи, театра и декламации. Оно не изображает, не представляет мир – оно становится миром. Это величайшее призвание.

Голос преподавательницы дрогнул, и она тихонько всхлипнула под впечатлением от собственной речи.

– Разве может быть более возвышенное стремление, чем изменить мир? – продолжила она. – Не рисовать утопические проекты, а действительно воплощать перемены? Исправлять безобразное, перекраивать ошибочное, придавать некий смысл трепещущим краям прорехи в мироздании? Выживать посредством колдовства?

За чаем, будучи немного под впечатлением, хоть и посмеиваясь, Глинда пересказала горячее выступление мисс Грейлинг обеим сёстрам Тропп.

Нессароза нахмурилась:

– Сотворять может только Безымянный Бог, Глинда. Если мисс Грейлинг путает колдовство с творением, она рискует пагубно повлиять на твою нравственность.

Глинде на ум тут же пришла матушка Клатч, прикованная к постели вымышленной душевной болезнью, которую девушка сама и изобрела.

– Ну, – задумчиво протянула она, – стоит начать с того, что я и так не образец нравственности, Несса.

– Тогда если от колдовства и есть польза, то только в том, чтобы исправить твой характер, – строго заявила Нессароза. – Если направишь свой дар в эту сторону, я думаю, что в итоге всё закончится хорошо. Владей магией, а не позволяй ей владеть тобой.

Глинда подозревала, что Нессароза нарочно развивает в себе способность говорить свысока. Она заранее поморщилась, представив, какой та станет в будущем, – даже притом, что предложение Нессарозы пришлось ей по душе.

Но тут вмешалась Эльфаба:

– Глинда, это хороший вопрос! Хотела бы я, чтобы мисс Грейлинг на него ответила. Весь этот кошмар с рогами тоже показался мне больше похожим на магию, чем на науку. Бедный винкский парень! Может, спросим доктора Никидика на следующей неделе?

– Кому же на это хватит смелости? – воскликнула Глинда. – Мисс Грейлинг хотя бы забавна. А доктор Никидик, пусть и со своей очаровательной манерой бубнить и путаться в словах, всё-таки настоящий научный авторитет.

На лекции по естественным наукам на следующей неделе все взгляды были прикованы к новичку. На этот раз он пришёл заранее и устроился на балконе – как можно дальше от кафедры. У Бока были некоторые предубеждения против кочевников, присущие всем оседлым фермерам. Но и он вынужден был признать, что глаза у нового студента умные.

Аварик, усевшись рядом с Боком, поделился:

– Говорят, что он князь. Без казны и трона. Нищий князь своего племени, из правящего рода. Он учится в Башнях Озмы, а зовут его Фиеро. Настоящий горец, чистокровный. Интересно, как ему цивилизация?

– Если на прошлой неделе он свёл знакомство с цивилизацией, то теперь, должно быть, тоскует по собратьям-варварам, – заметила Эльфаба с места по другую руку от Бока.

– И все эти дурацкие рисунки – зачем они? – упорствовал Аварик. – Он только привлекает к себе внимание. Да и кожа у него… Бр-р-р, не представляю, как бы я жил, будь у меня кожа цвета дерьма.

– Ой да что ты, – скривилась Эльфаба. – Ты ведь со своими дерьмовыми аргументами как-то живёшь.

– Ох, только не начинайте, – взмолился Бок. – Давай просто все замолчим.

– Ах да, Эльфи, я забыл, что цвет кожи для тебя – больная тема, – не унимался Аварик.

– Оставь меня в покое, – отмахнулась она. – Мы только что пообедали, а от тебя у меня несварение случится, Аварик. От тебя и фасоли с обеда.

– Я сейчас от вас отсяду, – предупредил Бок.

Но тут вошёл доктор Никидик, и класс поднялся на ноги в дежурном приветствии, а затем снова уселся на места – шумно, по-дружески переговариваясь.

Несколько минут Эльфаба махала рукой, надеясь привлечь внимание профессора. Но она сидела слишком далеко, а тот уже принялся бормотать о чём-то другом. Наконец она сдалась, наклонилась к Боку и шепнула:

– На перемене я пересяду поближе, чтобы он меня видел.

Однако вскоре после этого доктор Никидик закончил свою неразборчивую преамбулу и кивком велел студенту открыть ту самую боковую дверь у сцены, в которую на прошлой неделе ввалился опоздавший Фиеро.

Вошёл юноша из колледжа Трёх Королев. Он катил перед собой столик на колёсиках, похожий на сервировочный. На нём, съёжившись, будто пытаясь сделаться как можно меньше, сидел львёнок. Даже с балкона можно было почувствовать, насколько он напуган. Его хвост – тонкий, цвета толчёного арахиса – метался из стороны в сторону, спина напряжённо выгнулась. Грива у львёнка ещё не отросла, он был слишком мал. Однако его рыжеватая голова вертелась туда-сюда, точно он подсчитывал угрозы. В конце концов малыш открыл пасть и издал жалкий, испуганный взвизг – детскую версию взрослого рыка. По аудитории пронёсся вздох умиления.

– Он почти котёнок, – заметил доктор Никидик. – Я думал назвать его Мур, но он дрожит и фыркает чаще, чем мурлычет, поэтому я дал ему имя Фыр.

Львёнок глянул на доктора Никидика и поспешно перебрался на самый край столика.

– Вопрос на повестке дня таков, – продолжил доктор Никидик. – Продолжая тему несколько односторонних исследований доктора Дилламонда, который бу-бу-бу… а также бу-бу-бу… Кто может сказать, Животное это или животное?

Эльфаба не стала дожидаться, пока её вызовут. Она поднялась с места на балконе и громко, чётко произнесла:

– Доктор Никидик, ваш вопрос был: кто может сказать, Животное это или обычное животное. Мне кажется, верный ответ даст нам его мать. Где же она?

По аудитории пробежали смешки.

– О, вы, насколько я вижу, ступили на зыбкую почву семантики и провалились, – шутливо ответил доктор. Он повысил голос, будто только сейчас заметил в лекционной зале балкон. – Превосходно, мисс. Перефразирую вопрос. Кто из вас рискнёт выдвинуть гипотезу о природе этого экземпляра? И дать обоснование своей точки зрения? Перед нами животное в нежном возрасте – задолго до того, как смогло бы овладеть языком, если у него есть таковая врождённая способность. Итак, до появления речи – коль лев вообще способен ей обучиться – остаётся ли он Животным?

– Я повторяю свой вопрос, доктор, – громко заявила Эльфаба. – Это совсем маленький детёныш. Где его мать? Почему его отняли у матери так рано? Чем он вообще питается?

– Эти вопросы не имеют отношения к сути рассматриваемой научной проблемы, – отрезал доктор. – Но, конечно, юное сердце легко растрогать. Мать, скажем так, пала жертвой скверно рассчитанного взрыва. Ради продолжения дискуссии предположим, что определить, была она Львицей или просто львицей, не представляется возможным. В конце концов, как вы могли слышать, некоторые Животные возвращаются в дикую природу, чтобы избежать последствий действующих законов.

Эльфаба в замешательстве села.

– Мне всё это не нравится, – сказала она Боку и Аварику. – Притащить сюда львёнка без матери только ради занятия по естественным наукам? Смотрите, как он напуган. Он весь дрожит. И точно не от холода.

Другие студенты начали высказывать мнения, но доктор опровергал их одно за другим. Он, очевидно, пытался доказать, что без языка и знания контекста на ранних стадиях развития невозможно однозначно отнести существо к Животным или животным.

– Здесь есть политический подтекст! – снова подала голос Эльфаба. – Я думала, это занятие по естественным наукам, а не обсуждение повестки.

Бок и Аварик зашикали на неё. У Эльфабы и без того складывалась ужасная репутация крикуньи и спорщицы.

Доктор растянул дискуссию надолго, хотя все уже давно уяснили его мысль. Но наконец он повернулся к аудитории и сказал:

– Как вы полагаете, если бы мы могли искусственно снизить чувствительность той доли мозга, что отвечает за развитие речи, разве не исчезло бы вместе с языком и само понятие боли – и, таким образом, её ощущение? Первые опыты на этом маленьком самце льва показывают интересные результаты.

Он поднял маленький молоточек с резиновой головкой и шприц. Зверёныш вскинулся и зашипел, а затем, попятившись, свалился со столика на пол и стрелой метнулся к двери – но она уже была захлопнута и наглухо заперта изнутри, как и на прошлой неделе.

Теперь возмущённо кричала не только Эльфаба – на ноги вскочили ещё человек пять студентов.

– Исключить боль? Боль? Да вы посмотрите на него – он в ужасе! Ему уже больно! Что вы делаете, вы что, с ума сошли?!

Доктор замер, стиснув рукоять молоточка так, что побелели пальцы.

– Я не потерплю в своей аудитории столь вопиющего отказа учиться! – заявил он оскорблённо. – Вы делаете опрометчивые выводы, опираясь на чистые эмоции вместо наблюдений. Немедленно принесите животное обратно. Верните его на место. Юные леди, я настаиваю. Я буду очень сердит.

Но две студентки из Бриско-холла его ослушались – они уже выбежали из аудитории, придерживая с двух сторон широкий передник, в котором барахтался, извиваясь и цепляясь когтями, львёнок. В зале поднялся невообразимый гвалт, и доктор Никидик сердито сошёл со сцены.

Эльфаба повернулась к Боку:

– Ну что ж, думаю, мне так и не удастся задать хороший вопрос Глинды о разнице между наукой и колдовством. Сегодня мы явно пошли другим путём.

Но её голос дрожал.

– Тебе так жалко этого львёнка? – растроганно спросил Бок. – Эльфи, да тебя всю трясёт. Не обижайся, но ты от переживаний чуть ли не побелела. Пойдём, слиняем отсюда и выпьем чаю в кафе на Вокзальной площади, как в старые добрые времена.

4

Возможно, в истории любой случайной компании есть короткий благодатный период – между застенчивостью и предубеждением в начале и неизбежным разладом и предательством в конце. Теперь Боку казалось: его летнее пылкое увлечение тогдашней Галиндой было оправдано хотя бы тем, что в итоге привело его к новому, более зрелому ощущению уюта в кругу друзей, среди людей, тепло и крепко привязанных друг к другу.

Юношам по-прежнему не разрешалось посещать Крейг-холл, а девушкам – мужские колледжи. Однако центр Шиза стал для них продолжением залов и аудиторий, где им разрешалось общаться. В середине недели после обеда или утром в выходной они встречались у канала с бутылкой вина, в кафе или студенческих питейных заведениях, или гуляли по городу, обсуждая тонкости архитектуры, или смеялись над чудачествами преподавателей. Бок и Аварик, Эльфаба и Нессароза (с няней), Глинда, а иногда и Пиффани с Шэн-Шэн и Миллой, а порой Кроуп и Тиббет. Как-то раз Кроуп привёл с собой Фиеро и познакомил его с остальными, и ещё примерно неделю это приводило Тиббета в холодное бешенство – до того вечера, когда Фиеро проговорил своим застенчивым чинным тоном:

– Разумеется, я уже давно женат. У нас в Винкусе женятся рано.

Это сообщение закономерно пробудило в остальных невероятное любопытство, и заодно все сразу ощутили себя зелёными юнцами.

Конечно, Эльфаба и Аварик безжалостно подкалывали друг друга. Нессароза испытывала терпение окружающих своими религиозными разглагольствованиями. Поток дерзких острот Кроупа и Тиббета не раз приводил к тому, что их сбрасывали в канал. Но Бок с радостью обнаружил, что его увлечение Глиндой несколько ослабевает. Теперь на пикниках она с тем же уверенным видом сидела на краю пледа – но умело уводила разговор от собственной персоны. Бок полюбил девушку, помешанную на собственной красоте и обаянии, но теперь та девушка исчезла. Однако Глинда была замечательной подругой. Иными словами, он любил Галинду, а теперь это была Глинда – и её он никак не мог разгадать до конца. Вот и всё.

Они все словно попали в зачарованный круг избранных.

Девушки старались держаться подальше от мадам Моррибль, насколько это было возможно. Но однажды прохладным вечером за сёстрами Тропп явился Громметик. Няня фыркнула, завязала за спиной тесёмки чистого фартука и подтолкнула Нессарозу и Эльфабу к лестнице, ведущей к гостиной Главы колледжа.

– Ненавижу эту жестянку Громметика, – пробормотала по дороге Нессароза. – Как он вообще работает? Это чистая механика, или колдовство, или какое-то их сочетание?

– Я всегда воображаю какую-нибудь чушь – будто внутри сидит гном или семья эльфов-акробатов и каждый управляет собственной конечностью, – поделилась Эльфаба. – Всякий раз, как вижу этого Громметика, у меня в руке возникает странный зуд – сама тянется к молотку.

– Даже не представляю, – откликнулась Нессароза. – Что такое зуд в руке в смысле.

– Тише вы, – зашипела няня, – у железного болвана уши есть.

Мадам Моррибль листала финансовые сводки и успела сделать несколько пометок на полях, прежде чем соизволила обратить внимание на своих студенток.

– Это не займёт много времени, – сказала она. – Я получила от вашего уважаемого отца письмо и посылку для вас. Решила, что милосерднее будет сообщить вам новости лично.

– Новости? – переспросила побледневшая Нессароза.

– Он мог бы написать не вам, а нам напрямую, – настороженно отметила Эльфаба.

Мадам Моррибль её проигнорировала.

– Он осведомляется о здоровье и успехах Нессарозы и желает сообщить вам обеим, что намерен держать особый пост и совершить покаяние во имя возвращения Озмы Типпетариус.

– О, благословенное дитя, – подхватила няня, мигом воодушевляясь одной из своих любимых тем. – Когда Волшебник много лет назад захватил дворец и бросил регента в тюрьму, мы все ждали, что святая малышка Озма низвергнет страшную кару на его голову. Но говорят, что её похитили и замуровали в ледяной пещере, как Лурлину. Неужто у Фрекспара хватит духу растопить лёд? Пришла ли ей пора пробудиться?

– Прошу вас, – сказала мадам Моррибль сёстрам, кисло глянув на няню, – я не для того пригласила вас сюда, чтобы послушать, как ваша нянюшка пересказывает современные небылицы и тем более порочит имя нашего славного Волшебника. Переход власти произошёл абсолютно мирно. Тот факт, что здоровье регента ухудшилось во время домашнего ареста, – простое совпадение, не более. Что до способности вашего отца пробудить пропавшую наследницу от якобы летаргического сна – ну, вы и сами некогда упоминали, что отец ваш не вполне нормален, если вообще в своём уме. Я лишь могу пожелать ему крепости духа в его начинаниях. Однако считаю своим долгом напомнить вам обеим, что в Крейг-холле мятежные настроения не приветствуются. Надеюсь, вы не принесёте роялистские устремления вашего отца в здешние общежития.

– Мы служим Безымянному Богу, а не Волшебнику или остаткам королевского рода, – с гордостью заявила Нессароза.

– Мне вообще нечего об этом сказать, – пробормотала Эльфаба, – кроме того, что отец любит безнадёжные случаи.

– Очень хорошо, – кивнула Глава. – Я вас услышала. Также у меня есть для вас посылка.

Она вручила её Эльфабе, но добавила:

– Думаю, это для Нессарозы.

– Открой её, Эльфи, пожалуйста, – попросила Нессароза.

Няня подалась вперёд, чтобы лучше видеть.

Эльфаба развязала бечёвку и открыла деревянную коробку. Из-под слоя стружки она извлекла башмачок, а следом ещё один. Они были… серебряными? Или синими? А может, красными? Лаковая поверхность сияла леденцовой глазурью. Точно определить цвет было трудно, но это не имело значения – так ослепительно сверкали башмачки. Даже мадам Моррибль ахнула при виде их великолепия. Их поверхность переливалась сотнями бликов и дробящихся отражений, напоминая в свете камина бурлящие под увеличительным стеклом кровяные тельца.

– Он пишет, что купил их для вас у какой-то беззубой старьёвщицы неподалёку от Оввельса, – озвучила мадам Моррибль, – и украсил их серебряными стеклянными бусинами, которые сделал сам… Вроде бы кто-то научил его их создавать?

– Черепашье Сердце, – мрачно буркнула няня.

– И, – мадам Моррибль перевернула письмо и прищурилась, – также он добавляет, что надеялся преподнести вам этот особый подарок перед отъездом в университет, но в связи с внезапными обстоятельствами, болезнью матушки Клатч… бла-бла-бла… не успел подготовиться. Так что теперь он со всей своей любовью посылает эти башмачки милой Нессарозе, чтобы её прекрасные ножки всегда оставались в тепле и сухости.

Эльфаба запустила пальцы в завитки стружки. В коробке ничего больше не было – никакого подарка для неё.

– Какие же они чудесные! – восхитилась Нессароза. – Эльфи, надень их на меня, пожалуйста! О, как они сверкают!

Эльфаба опустилась на колени перед сестрой. Нессароза сидела расправив плечи – царственная и сияющая, будто сама Озма. Эльфаба приподняла ноги сестры, сняла простые домашние туфли и заменила их ослепительным подарком.

– Какой он заботливый! – продолжала восторгаться Нессароза.

– Хорошо, что хотя бы ты можешь сама твёрдо стоять на ногах, – пробормотала няня и сочувственно погладила Эльфабу по спине, но та передёрнула плечами, сбрасывая руку.

– Они просто великолепны, – сдавленным голосом сказала она. – Нессароза, они созданы для тебя. Смотрятся как мечта.

Сестра сразу же погрустнела.

– Ох, Эльфи, ну не сердись, – проговорила она, глядя себе под ноги. – Не порти моё скромное счастье своей обидой, ладно? Папа ведь знает, что тебе такие вещи совсем ни к чему…

– Конечно, – отозвалась Эльфаба. – Конечно, ни к чему.

В тот вечер друзья рискнули нарушить комендантский час и задержаться в городе за лишней бутылкой вина. Няня цокала языком и всячески выражала недовольство, но так как пила она наравне с остальными, её протест проигнорировали. Фиеро, наконец, полностью рассказал историю о том, как его женили в возрасте семи лет на девочке из соседнего племени. Сначала все таращили глаза, поражённые его бесстыдством, но он объяснил, что видел свою невесту только однажды, да и то случайно, когда им обоим было по девять.

– На самом деле я не вступлю с ней в брак, пока нам не исполнится двадцать, а мне сейчас всего восемнадцать, – добавил он.

С облегчением сообразив, что Фиеро, скорее всего, девственник, как и все остальные, компания решила заказать ещё вина.

Свечи понемногу оплывали, за окнами накрапывал осенний дождик. Хотя в зале трактира было сухо, Эльфаба всё равно плотнее куталась в плащ, словно заранее готовилась к дороге домой. Острая обида на невнимание Фрекса уже немного улеглась. Они с Нессарозой начали рассказывать забавные истории об отце, словно пытаясь убедить себя и окружающих, что всё в порядке. Нессароза, которая обычно не была любительницей выпивки, на этот раз позволила себе посмеяться.

– Несмотря на мой вид… или, может, как раз из-за него, отец всегда звал меня своей красоткой и крошечкой, – сказала она, впервые в присутствии других людей намекнув на отсутствие у себя рук. – Говорил: «Иди сюда, крошечка моя, я угощу тебя яблочком». И я старательно ковыляла к нему, покачиваясь и спотыкаясь на каждом шагу, если рядом не было ни няни, ни Эльфи, ни мамы, чтобы поддержать меня. А потом падала ему на колени, улыбалась ему, и он клал мне в рот кусочки фрукта.

– А тебя он как называл, Эльфи? – поинтересовалась Глинда.

– Он звал её Фабалой, – опередила сестру Нессароза.

– Только дома, – быстро уточнила Эльфаба. – Только дома.

– Верно, для отца ты всегда была малюткой Фабалой, – негромко пробубнила няня себе под нос, чуть в стороне от круга улыбающихся лиц. – Малюткой Фабалой, малюткой Эльфабой, малюткой Эльфи.

– Но крошечкой он меня никогда не называл, – заметила Эльфаба, поднимая бокал к губам сестры. – Но все мы видим, что он был прав, так как Нессароза – действительно крошечка и всеобщая любимица. Потому и великолепные башмачки достались ей.

Нессароза вспыхнула и отпила глоток вина.

– Но ведь со мной он всегда возился из-за моей… особенности, – возразила она, – а ты покоряла его сердце, когда пела.

– Покоряла его сердце? Ха. Ты хочешь сказать, я просто делала то, что от меня требовалось.

Но остальные загалдели:

– О, ты, оказывается, поёшь? Ну так давай! Спой нам, спой, непременно спой! Ещё бутылку, ещё по бокальчику, отодвиньте стулья – прежде чем мы разойдёмся, ты просто обязана спеть!

– Только если остальные тоже споют, – упёрлась Эльфаба. – Бок? Какой-нибудь манникинский народный спиндль? Аварик, гилликинскую балладу? Глинда? Няня, колыбельную?

– Мы знаем пару непристойных куплетов, можем спеть сразу после тебя, если ты начнёшь, – заявили Кроуп и Тиббет.

– А я спою охотничью песнь Винкуса, – предложил Фиеро.

Все радостно загомонили и захлопали его по спине. И тогда у Эльфабы не осталось путей к отступлению: она встала, отодвинула стул, прокашлялась, сложила ладони чашечкой и взяла первую пробную ноту. Как будто она снова пела для отца – после стольких лет.

Хозяйка трактира шлёпнула мокрой тряпкой по стойке, усмиряя шумных завсегдатаев; игроки в дартс опустили руки. В зале стало тихо. Эльфаба запела. Она на ходу сочиняла несложную песню – о тоске и непохожести на других, о далёких землях и днях грядущих. Незнакомцы в зале слушали её, прикрыв глаза.

Бок тоже последовал их примеру. У Эльфабы оказался вполне неплохой голос. Мысленно он без труда увидел мир, вызванный к жизни её воображением: землю, где несправедливость, повседневная жестокость, деспотическое правление и нищета – прямое следствие засухи – не сжимались на шее народа железной хваткой. Нет, Бок зря её принизил – голос у Эльфабы был хороший. Она пела уверенно, с чувством, но не наигранно. Бок внимательно слушал до конца, и наконец последняя нота растворилась в почтительной тишине трактира. Позже он вспоминал об этом так: мелодия угасла, как радуга после грозы или стихший ветер; остались только покой, облегчение и надежда.

– Теперь ты, ты обещал! – воскликнула Эльфаба, указывая на Фиеро.

Но никто больше не стал петь – настолько хорошо выступила она. Нессароза кивком попросила няню вытереть ей слезу с уголка глаза.

– Эльфаба утверждает, что не религиозна, но только послушайте, как проникновенно она поёт о загробной жизни, – сказала Нессароза, и на этот раз ни у кого не возникло желания с ней спорить.

5

Ранним утром, когда весь мир был седым от инея, Громметик принёс записку для Глинды. Матушка Клатч, похоже, была при смерти. Глинда с соседками поспешили в лазарет.

Там их встретила Глава и проводила в глухой альков без окон. Матушка Клатч металась в постели и разговаривала с наволочкой.

– Нечего мне потворствовать, – лихорадочно выговаривала она куску ткани, – что ты хорошего от меня увидишь? Буду пользоваться твоей добротой, голубушка, укладывать свои засаленные патлы на твою плотную ткань, мусолить зубами твою прекрасную кружевную отделку! Нет, глупая ты надоеда, нельзя такое позволять, я говорю тебе! И не лепечи мне тут о служении! Всё это чушь, я тебе говорю, чушь!

– Матушка Клатч, матушка Клатч, это я! – воскликнула Глинда. – Послушай же, дорогая, это я, твоя маленькая Галинда!

Матушка Клатч помотала головой из стороны в сторону.

– Протестами ты оскорбляешь своих предков! – продолжила она, снова закатив глаза в сторону наволочки. – Разве кусты хлопка на берегах Тихого озера допустили к себе сборщика, чтобы ты валялась тут, точно жалкий половик, и позволяла любому мерзавцу слюнявить тебя во сне? Это же бессмысленно!

– Матушка! – расплакалась Глинда. – Пожалуйста! Ты бредишь!

– Ага, я вижу, возразить-то тебе и нечего, – с удовлетворением заключила матушка Клатч.

– Вернись, матушка, хотя бы на минуту, прежде чем уйдёшь навсегда!

– Ох, Лурлина милостивая, какой кошмар, – вздохнула няня. – Детки мои, если я когда-нибудь дойду до такого, вы уж лучше отравите меня, ладно?

– Она уходит, я это вижу, – вмешалась Эльфаба. – Я повидала такого в Краю Квадлингов, я помню признаки скорой смерти. Глинда, говори, что хочешь сказать, быстро.

– Мадам Моррибль, могу я остаться тут одна? – спросила Глинда.

– Я побуду рядом, чтобы поддержать тебя. Это мой долг перед моими студентками, – непреклонно заявила Глава, решительно уперев массивные руки в талию.

Но тут Эльфаба и няня поднялись на ноги, подхватили её под локти и вытолкали из алькова, дальше по проходу, а потом и за дверь, после чего заперли створку на замок. Няня всю дорогу суетливо приговаривала:

– Ах, как это мило с вашей стороны, мадам Глава, но нет нужды. Совсем нет нужды.

Глинда схватила матушку Клатч за руку. На лбу старой компаньонки выступили капли пота, белого, точно картофельный отвар. Она попыталась выдернуть руку, но силы её были на исходе.

– Матушка Клатч, ты умираешь, – вымолвила Глинда, – и это моя вина.

– Да брось, – отозвалась Эльфаба.

– Нет, правда! – яростно возразила Глинда. – Это так!

– Я не спорю, – сказала Эльфаба, – только предлагаю, чтобы ты поменьше говорила о себе; это её смерть, а не твоя исповедь перед Безымянным Богом. Давай, сделай хоть что-нибудь!

Глинда ещё крепче сжала обе руки несчастной матушки Клатч.

– Я верну тебя магией, – процедила она сквозь зубы. – Матушка Клатч, делай, как я говорю! Я всё ещё твоя хозяйка и госпожа, и ты обязана меня слушаться! Теперь вними этому заклинанию и снова стань собой!

Матушка Клатч заскрежетала зубами, закатила глаза, её заострившийся подбородок задрался вверх, точно пытался пронзить невидимого демона, повисшего в воздухе над кроватью. Глинда зажмурилась, дёрнула челюстью, и с её побелевших губ полился поток звуков, цепочка слогов, неразборчивых даже для неё самой.

– Надеюсь, ты не взорвёшь её, как тот сэндвич, – пробормотала Эльфаба.

Глинда пропустила её слова мимо ушей. Она бормотала и напевала, раскачивалась на кровати, тяжело дыша. Глазные яблоки так яростно двигались под веками матушки Клатч, что казалось, будто глазницы их жуют.

– Magicordium senssus ovinda clenx, – договорила формулу Глинда, – и, если это не поможет, я сдаюсь. Тогда, мне кажется, её не спасёт и высшая магия, и Безымянный Бог и все его присные.

Матушка Клатч откинулась на жёсткий тюфяк. Из уголков её глаз вытекло несколько капель крови. Но дикое расфокусированное вращение глазных яблок наконец прекратилось.

– Ох, дорогая моя, значит, с тобой всё в порядке? Или я уже умерла?

– Пока нет, – быстро отозвалась Глинда. – Да, милая матушка, да, я в порядке. Но, дорогая, кажется, ты правда умираешь.

– Конечно, умираю, слышите, куда Ветер дует? – удивилась матушка Клатч. – Впрочем, неважно. О, и Эльфи тоже здесь. Прощайте, птички мои. Берегитесь Ветра до поры до времени, иначе он унесёт вас совсем не туда.

– Матушка Клатч, – собралась с духом Глинда, – мне нужно тебе кое-что сказать… я должна извиниться… я…

Но Эльфаба подалась вперёд, закрывая матушке Клатч обзор, и с нажимом попросила:

– Матушка Клатч, прежде чем вы уйдёте навсегда, скажите нам, кто убил доктора Дилламонда.

– Вы же и сами знаете, – слабо проговорила матушка Клатч.

– Так подтвердите нам, – настаивала Эльфаба.

– Это случилось… почти на моих глазах. Только-только всё произошло, даже нож не опустился, – матушка Клатч судорожно втянула воздух, – и кровь на лезвии ещё не засохла.

– Что вы видели? Это важно.

– Я видела занесённый нож, видела, как Ветер унёс доктора Дилламонда, я видела, как завертелись шестерёнки часового механизма, и время Козла остановилось.

– Это был Громметик, да? – тихо спросила Эльфаба, пытаясь заставить старуху произнести это вслух.

– Ну, а я о чём говорю, голубка моя.

– И он увидел тебя, он напал на тебя? – вскричала Глинда. – Из-за этого ты так заболела, матушка Клатч?

– Просто пришло моё время заболеть, – мягко ответила та, – поэтому жаловаться мне не на что. И пришло моё время умереть, так что оставим это всё. Подержи мою руку, милая.

– Но это моя вина… – начала Глинда.

– Ты уж лучше помолчи ради меня, милая Галинда, голубка моя, – так же ласково перебила матушка Клатч и похлопала её по руке.

С этим она закрыла глаза, сделала ещё вдох, потом выдох. Они сидели в какой-то особенной, необычной тишине, как будто присущей одним лишь гилликинским слугам, – хотя потом трудно было объяснить, отчего возникло такое впечатление. За дверью мадам Моррибль мерила шагами коридор, расхаживая туда-сюда по скрипучим половицам.

А потом им показалось, что они слышат Ветер. Или эхо Ветра. И матушка Клатч покинула мир живых – только капелька слюны стекла с её приоткрытого рта и впиталась в излишне угодливую наволочку.

6

Похороны были весьма скромными, по принципу «поплакали – и в печь». На поминальной службе близкие друзья Глинды заняли две скамьи, а на верхнем ярусе стайка матушек образовала профессиональный кружок. В остальном часовня пустовала.

После того, как тело в саване скользнуло по смазанному маслом жёлобу в печь, скорбящие и коллеги отправились в личную гостиную мадам Моррибль, где выяснилось, что на угощение Глава поскупилась. Чай оказался залежалым, на вкус как сухие опилки, печенье – твёрдым, а шафрановых сливок и таморнового мармелада не было вовсе. Глинда с укоризной спросила:

– Неужели не нашлось хотя бы крошечной плошки сливок?

– Дитя моё, – ответила мадам Моррибль, – я стараюсь оберегать своих подопечных от худших последствий нехватки продовольствия: разумно совершаю покупки и сама во многом отказываю себе, но не могу нести ответственность за ваше невежество. Если бы люди повиновались Волшебнику безоговорочно, был бы и достаток. Разве вы не понимаете, что мы на грани голода, а в двухстах милях отсюда коровы дохнут от истощения? Вот почему шафрановые сливки нынче дороги.

Глинда попыталась отойти от неё, но мадам Моррибль властно простёрла в её сторону массивную кисть – мягкие, пухлые, унизанные перстнями пальцы. От одного прикосновения к ним у Глинды кровь застыла в жилах.

– Я хотела бы поговорить с вами, мисс Нессарозой и мисс Эльфабой после того как остальные гости уйдут. Пожалуйста, задержитесь.

– Нас поймали на воспитательную беседу, – шепнула Глинда сёстрам Тропп. – Придётся выслушивать выговор.

– Ни слова о сказанном матушкой Клатч или о том, что она приходила в себя, – торопливо потребовала Эльфаба. – Поняли меня, Несса? Няня?

Все закивали. Бок и Аварик, прощаясь, сообщили, что вся компания соберётся в трактире на Площади Регента. Девушки пообещали встретиться с ними там после беседы с Главой. Они устроят в «Персике с почками» настоящую панихиду по матушке Клатч.

Когда собрание разошлось, в комнате остался только Громметик, убиравший со стола чашки и крошки. Мадам Моррибль сама подложила дров в огонь – жест мнимого дружелюбия, не ускользнувший от внимания оставшихся, – и отослала механического слугу.

– Позже, железяка, – рассеянно сказала она, – позже. Иди смажь себя в каком-нибудь чулане.

Громметик укатился прочь с видом, насколько это было возможно, оскорблённого достоинства. Эльфабе пришлось подавить желание пнуть его носком грубого чёрного ботинка.

– Вы тоже, няня, – сказала мадам Моррибль. – Отдохните немного от трудов праведных.

– О нет, – возразила няня. – Как же мне оставить мою Нессу?

– Придётся ненадолго оставить. Её сестра прекрасно о ней позаботится. Ведь так, мисс Эльфаба? Вы же само великодушие.

Эльфаба открыла было рот – Глинда знала, что слово «душа» в любом виде неизменно её раздражало, – но передумала и бегло кивнула на выход. Няня поднялась без лишних слов, однако прежде, чем дверь за ней закрылась, всё-таки проворчала:

– Не мне судить, но в самом деле – ни капли сливок? И это на похоронах?

– Помилуйте, – вздохнула ей вслед мадам Моррибль, но Глинда не поняла, был это упрёк в адрес прислуги или призыв к сочувствию.

Глава встряхнулась, поправляя юбки и полы элегантного жакета. В оранжево-медных пайетках она походила на огромную, обтянутую парчой перевёрнутую золотую рыбку. Глинда задумалась, как эта дама вообще возглавила колледж.

– Теперь, когда матушка Клатч обратилась в пепел, мы должны… нет, мы просто обязаны мужественно двигаться дальше, – начала мадам Моррибль. – Девочки мои, могу ли я сначала попросить вас, как бы это ни было грустно, пересказать её последние слова? Это первый шаг на пути к исцелению от горя.

Девушки даже взглядами не обменялись. Глинда, которая невольно взяла на себя роль переговорщика, сделала глубокий вдох и сказала:

– О, она бредила до последней минуты.

– Неудивительно. Бедная помешанная старушка, – повздыхала и мадам Моррибль, – но о чём же она бредила?

– Мы не смогли разобрать, – ответила Глинда.

– Мне казалось, она обязательно должна была упомянуть смерть Козла.

Глинда пожала плечами:

– Вот как? Ну, я бы не сказала…

– Я подозревала, что в своём расстроенном состоянии она может вернуться к тому трагическому моменту. Умирающие часто пытаются в последний миг осмыслить загадки своей жизни. Бесплодное усилие, разумеется. Без сомнения, матушка Клатч была озадачена тем, что увидела: тело доктора Дилламонда, кровь. И Громметика.

– Да? – слабо выдавила Глинда.

Сёстры рядом с ней замерли, стараясь не выдать себя ни единым движением.

– В то ужасное утро я поднялась рано – для духовных размышлений – и заметила свет в лаборатории доктора Дилламонда. Поэтому я послала Громметика с чайником бодрящего чая для старого Козла. Громметик нашёл несчастного на осколках разбитой линзы – он, по-видимому, оступился и перерезал себе яремную вену. Печальная случайность, порождённая научным пылом – и некоторым исследовательским высокомерием, и полным отсутствием здравого смысла. Отдых, нам всем нужен отдых, даже самым блестящим умам. Громметик, растерявшись, попробовал нащупать пульс, но его уже не было. По-видимому, именно в этот момент вошла матушка Клатч. И увидела бедолагу Громметика, всего в брызгах чужой крови, хлеставшей из артерии. Ваша дорогая компаньонка появилась буквально из ниоткуда и влезла не в своё дело, могла бы добавить я, но не станем порочить память покойных, верно?

Глинда сглотнула подступившие слёзы и решила не упоминать, что матушка Клатч ещё накануне вечером говорила, будто видела нечто необычное и собирается пойти проверить.

– Я с самого начала думала, что шок от вида крови мог стать последней каплей, которая спровоцировала у матушки Клатч обострение её недуга. И теперь вы, должно быть, понимаете, почему я отослала Громметика. Он весьма чувствителен и подозревает, я полагаю, что матушка Клатч посчитала его виновным в убийстве Козла.

– Мадам Моррибль, – нерешительно начала Глинда, – вам следует знать, что матушка Клатч никогда не страдала той болезнью, какую я вам описывала. Я её выдумала. Но я её не насылала. Я и не думала обрекать свою компаньонку на такой недуг.

Эльфаба внимательно взглянула на мадам Моррибль, стараясь вместе с тем сохранить на лице выражение сдержанного интереса. Ресницы Нессарозы затрепетали. Если мадам Моррибль и знала о лжи Глинды, по ней нельзя было этого понять. Она оставалась неколебимо спокойной, как надёжно пришвартованная лодка.

– Что ж, это только подтверждает мои наблюдения, – невозмутимо сообщила она. – В вашей глубоко светской головке, мисс Глинда, таится большая творческая сила, даже, возможно, пророческий дар.

Глава поднялась. Её юбки зашуршали, словно пшеничные колосья на ветру.

– То, что я сейчас скажу, должно остаться в строжайшей тайне. Я рассчитываю, что мои девушки подчинятся моему приказу. Вы меня услышали?

Их ошеломлённое молчание мадам Моррибль сочла выражением согласия. Она продолжала глядеть на них сверху вниз.

Вдруг Глинда осознала, почему Глава так похожа на рыбу. Она почти не моргала!

– Властью столь высокой, что её нельзя и назвать, мне было поручено важное задание. Задание, критически важное для внутренней безопасности Страны Оз. Я уже несколько лет тружусь над его выполнением, и вот теперь настал нужный момент, и все необходимые средства находятся в моём распоряжении.

Она окинула девушек цепким взглядом. Они и были этими средствами.

– Повторить то, что вы услышите в этой комнате, у вас не выйдет, – заявила она. – У вас не возникнет такого желания, вы не сделаете этого по собственной воле и, наконец, просто физически не сможете так поступить. Каждую из вас я облекаю в защитный кокон, который не позволит вам пересказать ничего из этой исключительно значимой информации. Нет, – она вскинула руку, пресекая протест Эльфабы, – нет, у вас нет права возражать. Дело сделано, и теперь вы должны слушать и максимально полно воспринимать всё, что я говорю.

Глинда попыталась мысленно проанализировать своё состояние, понять, чувствует ли она влияние этого кокона чар, некий холодок колдовства, связывающий её запрет. Но она лишь ощущала себя испуганной и очень юной – и эти состояния были во многом схожи. Глинда покосилась на сестёр Тропп. Нессароза в своих ослепительных башмачках вжалась в спинку кресла, её ноздри широко раздувались не то от страха, не то от волнения. А Эльфаба выглядела такой же угрюмой и строптивой, как всегда.

– Вы живёте здесь, словно в тёплой утробе, в тесном уютном гнёздышке, в сугубо девическом обществе. О, я знаю, на периферии вашей компании есть ещё несколько глупых мальчишек, но их не стоит и упоминать: они годятся лишь для одного и даже в этом ненадёжны. Однако я отвлеклась. Должна сказать, что вы совершенно не представляете, в каком состоянии сейчас находится страна. Вы не осознаёте, до какого накала дошло всеобщее недовольство. Всё на грани: этнические группы выступают друг против друга, банкиры – против фермеров, заводы – против лавочников. Страна Оз – клокочущий вулкан, который грозит извергнуться и спалить нас раскалённым потоком ядовитого гноя.

Кажется, будто наш Волшебник достаточно силён. Но так ли это взаправду? Он хорошо разбирается во внутренней политике. Он умеет вести переговоры с кровопийцами из Эва, Джеммико и Флиана. Он правит Изумрудным городом с таким усердием и талантом, какие и не снились вырождающейся династии Озмы с её уродливыми отпрысками. Без него нас поглотил бы огненный вихрь ещё много лет назад. Мы можем быть только благодарны. В ситуации, когда всё прогнило насквозь, сильная рука творит чудеса. Ступай тихо, но держи про запас большую палку. Вижу, вас это коробит. Ну что ж, мужчина всегда хорош в роли публичного лица власти, ведь верно?

Да. Но на деле всё несколько сложнее. Уже некоторое время назад стало совершенно ясно, что привычный набор трюков Волшебника не сможет работать вечно. Народные восстания неизбежны – эти бессмысленные, тупые бунты, где здоровые, но глупые люди с радостью гибнут ради политических перемен, которые в итоге все равно будут отменены в течение десятилетия. Вот чудесный способ обрести смысл в совершенно бессмысленной жизни, да? Другой причины подобному и представить не могу. Как бы то ни было, Волшебнику нужны агенты. В перспективе – его представители. Люди с организаторскими способностями. Люди с практической смекалкой.

Одним словом, женщины.

Я позвала сюда вас троих. Сейчас вы ещё девушки, но момент, когда вы станете женщинами, неумолимо приближается – куда быстрее, чем вам может показаться. Несмотря на моё личное мнение о вашем поведении, мне пришлось выделить именно вас. В каждой из вас скрыто нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Мисс Нессароза, так как вы учитесь у нас недавно, вы для меня пока загадка. Однако, полагаю, как только вы перерастёте свою очаровательную зацикленность на вере, в вас проявится потрясающая властность. Ваш физический недостаток здесь не имеет значения. Мисс Эльфаба, вы по натуре одиночка и даже под действием моего заклятия сидите здесь, кипя от презрения к каждому моему слову. Это свидетельствует о значительной внутренней силе и несгибаемой воле – и эти качества я глубоко уважаю, даже если они направлены против меня. Вы не проявляли никакого интереса к колдовству, и я не утверждаю, что у вас есть к нему природная склонность. Однако ваш неукротимый дух одинокой волчицы вполне можно обуздать – и тогда вам не придётся провести всю жизнь в бесплодной ярости. И наконец, мисс Глинда. Вас саму удивили ваши способности к колдовству. А я знала, что так будет. Я надеялась, что ваши наклонности невольно пробудят схожий интерес и в вашей соседке, но раз уж этого не случилось, то это лишь очередное доказательство железного характера мисс Эльфабы.

Вижу по вашим глазам, что вы все подвергаете сомнению мои методы. Должно быть, вам приходят в голову дикие мысли: неужели Моровая Моррибль заставила тот гвоздь воткнуться в ногу матушки Клатч, чтобы вынудить меня жить в одной комнате с Эльфабой? Неужели это она подстроила, чтобы матушка Клатч спустилась в лабораторию и обнаружила убитого Козла – и таким образом избавиться от неё и заставить няню, а вместе с ней и Нессарозу, приехать в Шиз? Как лестно, что вы воображаете, будто я обладаю такой силой.

Глава ненадолго умолкла и едва не залилась краской, что в её случае напоминало процесс, когда сливки сворачиваются на слишком сильном огне.

– Я лишь смиренная служанка при высших силах, – продолжила она. – И мой особый талант заключается в том, чтобы развивать талант в других. В некоем скромном роде я была призвана самой судьбой посвятить себя образованию, и так я вношу свой малый вклад в историю.

А теперь – к делу. Я хочу, чтобы вы задумались о своём будущем. Позвольте мне поименовать вас, в некотором роде даже окрестить вас триадой Наместниц. В долгосрочной перспективе я хотела бы назначить вас на закулисные государственные должности в разных частях страны. Напоминаю вам, что такими полномочиями меня наделили те, чьи подмётки сапог я недостойна целовать. – Но её лицо при этом выражало такое самодовольство, словно на деле она считала себя более чем достойной внимания этих таинственных сил. – Выразимся так: вы станете тайными союзницами высшего эшелона власти. Анонимными посланницами мира, помогающими усмирять неуправляемые волнения среди нашего менее цивилизованного населения. Разумеется, ещё ничего не решено, и у вас есть право голоса в этом вопросе. Однако высказать своё мнение вы можете лишь мне, а не друг другу или кому-либо постороннему – так велит заклятие. Но я хочу, чтобы вы обдумали эту мысль. Мне однозначно потребуется в конечном счёте устроить пост Наместницы в Гилликине. Мисс Глинда, с вашим промежуточным общественным положением и весьма прозрачными амбициями вы с одинаковой лёгкостью сумеете блистать на балах у маркграфов – и в то же время быть как дома в крестьянских свинарниках. О, не ёрзайте так. Вы голубой крови лишь по одной, и то не слишком высокородной линии. Наместница Гилликина, мисс Глинда… Звучит заманчиво?

Глинда могла только слушать.

– Мисс Эльфаба, – продолжила мадам Моррибль, – несмотря на ваш юношеский снобизм по поводу наследственного положения, вы тем не менее Третья Наследница Тропп, а ваш прадед, Владыка Тропп, уже впал в маразм. Однажды вы унаследуете то, что останется от Кольвен-Граундс, этих помпезных руин в Нест-Хардингс. Вы могли бы стать Наместницей Манникина. Несмотря на печальное состояние вашей кожи – на самом деле, возможно, именно благодаря ему – вы обрели свой боевой настрой и непримиримость к авторитетам, что местами даже привлекательно, когда не вызывает отвращения. Это пригодится. Поверьте мне.

А вы, мисс Нессароза, выросли в Краю Квадлингов, а значит, захотите туда вернуться вместе с няней. Социальная ситуация там просто ужасна, особенно после истребления почти всего лягушачьего народа, но, возможно, в некоторой степени эти места восстановятся. А рубиновые копи при этом нуждаются в постоянном надзоре. Кто-то должен следить за порядком на юге. Когда вы оправитесь от своего религиозного помешательства, это место подойдёт вам идеально. Ведь вы и не рассчитываете на светскую жизнь, не так ли? Без рук-то. В конце концов, как можно танцевать без рук?

Что касается Винкуса, то вряд ли нам потребуется Наместница в тех краях – по крайней мере, в вашем поколении. Согласно генеральному плану, в этом богом забытом месте и вовсе не должно остаться сколько-нибудь значительного населения.

Здесь Глава сделала паузу и обвела девушек взглядом.

– Ах, девочки! Я знаю: вы очень молоды. Понимаю, что вам это неприятно. Но ни в коем случае не стоит воспринимать такой важный пост как тюремное заключение – это возможность. Спросите себя: насколько я смогу вырасти, занимая пусть и негласную, но видную и влиятельную должность? Как расцветут мои таланты? Как, мои дорогие, я смогу помочь своей стране?

Эльфаба, резко согнув ногу, зацепила край столика, и чашка с блюдцем упали на пол и разбились вдребезги.

– Вы так предсказуемы, – со вздохом заметила мадам Моррибль. – Именно это и облегчает мне работу. А теперь, девочки, вы связаны обетом молчания, так что ступайте и обдумайте мои слова. Даже не пытайтесь обсуждать их между собой – только зря промучаетесь головной болью и спазмами. Всё равно у вас ничего не выйдет. В течение следующего семестра я буду вызывать вас по одной, и вы сможете дать мне ответ. И если вдруг вы решите не помогать своей стране в час нужды… – Она заломила руки в притворном отчаянии. – Что ж, рыбы в море немало. Найдутся и другие желающие.

После полудня стало пасмурно. На севере, за шпилями и колокольнями из голубого камня, громоздились густо-лиловые тучи. Температура с утра упала градусов на двадцать, и девушки по пути в трактир плотно кутались в накидки. Няня, ёжась на сыром ветру, вопросила:

– И что такое не предназначенное для моих ушей наговорила вам эта старая негодяйка?

Однако им не удавалось вымолвить ни слова. Глинда не могла даже взглянуть на подруг.

– Мы поднимем по бокалу шампанского за матушку Клатч, – наконец заявила Эльфаба, – когда доберёмся до «Персика и почек».

– Меня бы устроила и ложечка настоящих сливок, – проворчала няня. – Вот скупая свинья, ни капли уважения к покойной.

К своему ужасу Глинда обнаружила, что сковавшие их язык чары были глубже, сильнее, чем она осознавала вначале. Девушки не просто не могли говорить о том, что произошло. Уже сейчас слова ускользали от неё, мысли путались, воспоминания о разговоре рассыпались в прах. Прозвучало некое предложение. Это ведь было предложение, да? Что-то сомнительное, неприятное, что-то насчёт вроде бы государственной службы?.. Блистать на каких-то… каких-то там балах – даже звучит нелепо. Смех, бокал шампанского, статный мужчина развязывает пояс, его накрахмаленные манжеты касаются её шеи, он прикусывает рубиновую каплю серёжки в её ухе… Болтай тихо, но держи про запас большую палку. Или это было не предложение, а предсказание? Скромное дружеское напутствие на будущее? И она ведь была одна, другие не слушали. Мадам Моррибль говорила лично с ней, с большим теплом утверждала, что у Глинды есть… потенциал. Шанс возвыситься. Ступай тихо, но возьми в мужья большую шишку. Мужчина вешает выходной галстук на спинку кровати и ведёт бриллиантовой запонкой по её коже, носом касается изгиба точёной шеи… Нет, это был сон, мадам Моррибль не могла такого сказать! Она, Глинда, должно быть, не в себе от горя. Бедная матушка Клатч! Нет, славная, заботливая Глава колледжа всего лишь пожелала выразить соболезнования своим студенткам, высказать несколько добрых слов не публично… Но – язык того мужчины касается её между ног, и ложечка шафрановых сливок…

Нессароза пролепетала:

– Держите её, я не могу, я… – И сама обмякла на груди няни.

В тот же момент Глинду перестали держать ноги. Эльфаба вытянула руки и подхватила Глинду, не дав ей упасть. Та не потеряла сознание, но внезапная и неловкая близость острых черт подруги после предшествующей неестественной вспышки страсти вызвала у неё одновременно приступ отвращения и желание довольно замурлыкать.

– Держись, держись, здесь не место, – с нажимом говорила Эльфаба, – сопротивляйся, ну! Давай!

Последнее, чего хотелось Глинде, – это сопротивляться. Но, в конце концов, в тени тележки с яблоками, на окраине рынка, где торговцы распродавали за бесценок заветренные остатки утреннего улова… ну, место действительно было не самое подходящее.

– Да соберись ты, что с тобой такое… – хрипло, с усилием выдавила Эльфаба. – Давай, Глинда, у тебя же есть мозги! Ты мне слишком дорога, очнись, дура!

– Ну, знаешь ли, – проворчала Глинда, когда Эльфаба, не сильно церемонясь, усадила её на кучу отсыревшей упаковочной соломы. – Не обязательно разводить по этому поводу такие нежности.

Но ей уже стало лучше, как будто волна болезни наконец схлынула.

– Эх, девочки, все эти обмороки – от таких вот тесных туфель, – пропыхтела няня, расстёгивая роскошные башмачки Нессарозы. – Разумные люди носят обычную обувь, кожаную или деревянную.

Она принялась разминать Нессарозе ступни. Та застонала и выгнулась дугой, но уже через пару минут её дыхание стало ровнее.

– Добро пожаловать обратно в Страну Оз, – поприветствовала её няня. – Это чем же таким вас Глава угощала?

– Идём, нас ждут, – заторопила остальных Эльфаба. – Нечего рассиживаться. Того и гляди дождь пойдёт.

В «Персике и почках» остальная компания заняла столик в нише на несколько ступеней выше основного зала. В этот поздний час они были изрядно навеселе, и без слёз, похоже, тоже не обошлось. Аварик вольготно расселся, привалившись к кирпичной стене; он приобнял Фиеро и закинул ноги на колени Шэн-Шэн. Бок и Кроуп ожесточённо спорили о какой-то ерунде, а Тиббет распевал какие-то нескончаемые куплеты для Пиффани, которая, судя по её виду, с удовольствием воткнула бы в него что-нибудь острое.

– О, дамы, – невнятно пробормотал Аварик и сделал вид, будто хочет подняться.

Они пели, болтали и заказывали сэндвичи. Аварик, выложив на стол угрожающе огромную сумму, потребовал подать им целое блюдо шафрановых сливок в память о матушке Клатч. Поскольку деньги творили чудеса, то сливки мгновенно нашлись в кладовой – хотя Глинду это отчего-то смутило, пусть она и не понимала почему. Собравшиеся кормили друг друга воздушными холмиками сливок, лепили фигурки, мешали сливки с шампанским, швырялись комками друг в друга, пока к ним не подошёл управляющий и не велел им убираться вон. Пришлось подчиниться, хоть и с ворчанием. Никто не знал, что это был последний вечер, когда они собрались все вместе, – иначе они, быть может, задержались бы подольше.

Короткий проливной дождь уже прошёл, но на улице всё ещё было шумно от стекающей воды, а свет фонарей искрился и танцевал в серебристо-чёрных ручейках между булыжников мостовой. Воображая себе притаившегося в тени разбойника или голодного бродягу, поджидающего где-то рядом, компания сбилась в кучку.

– У меня есть идея, – сообщил Аварик, расставив носки врозь, словно ноги у него гнулись, как у соломенного пугала. – Кому хватит куража сегодня завалиться в Клуб Знаний?

– О нет, нет, только не это, – запротестовала няня, которая не так уж много выпила.

– Я хочу пойти, – заныла Нессароза, покачиваясь сильнее обычного.

– Ты даже не знаешь, что это, – хихикнул Бок и немедленно икнул.

– Всё равно! Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался! У нас есть только мы, и я не хочу оставаться одна, и я не хочу домой!

– Тише, Несса, тише, моя хорошая, – ласково урезонивала её Эльфаба. – Ни тебе, ни мне там не место. Давай, едем домой. Глинда, пойдём.

– У меня больше нет матушки, – заявила Глинда, с расфокусированным взглядом тыкая пальцем в сторону Эльфабы. – Я сама по себе. Я хочу пойти в Клуб Знаний и посмотреть, правда ли все слухи о нём!

– Пусть остальные делают что хотят, а мы идём домой, – отрезала Эльфаба.

Глинда двинулась к Эльфабе, и та переключилась на Бока – вид у него был крайне неуверенный.

– Ну, Бок, ты же не хочешь идти в это мерзкое заведение, правда? – напустилась на него Эльфаба. – Давай, не позволяй парням навязывать тебе то, чего ты на самом деле не хочешь.

– Ты меня не знаешь, – возразил он невнятно, обращаясь, похоже, к ближайшему столбу для привязи лошадей. – Эльфи, откуда тебе знать, чего я хочу? Пока я даже сам не разобрался? А?

– Пойдём с нами, – обратился к Эльфабе Фиеро. – Пожалуйста. Мы же так вежливо просим.

– И я тоже хочу, – заскулила Глинда.

– О, давай, Глинни-Динни, – поддержал её Бок. – Пойдём вместе, в память о старых добрых временах, каких у нас так и не случилось.

Остальные тем временем разбудили дремлющего кучера и наняли его экипаж.

– Бок, Глинда, Эльфи, идёмте же! – крикнул Аварик из окна. – Где ваша смелость?

– Бок, подумай головой, – убеждала его Эльфаба.

– Я всегда столько думал, и что? Не чувствовал, не жил! – простонал он. – Разок мне можно пожить? Хоть раз? Или если я коротышка, то мне и взрослой жизни не положено, Эльфи?!

– Уж явно не такого рода, – отрезала Эльфаба.

«Как развязно», – осуждающе подумала Глинда и выдернула руку, чтобы забраться в экипаж. Но Эльфаба снова схватила её за локоть и развернула к себе.

– Нет, – прошипела она. – Мы едем в Изумрудный город.

– Лично я еду в Клуб Знаний с друзьями…

– Ты не понимаешь! Сегодня же! – злым шёпотом настаивала Эльфаба. – Мелкая ты дурочка, у нас нет времени на секс!

Няня уже увела Нессарозу, а кучер щёлкнул вожжами, и экипаж тронулся с места. Глинда споткнулась и пробормотала:

– Подожди, что ты сейчас говорила?.. Ты сказала?..

– Одного раза достаточно, я не буду повторять, – отрезала Эльфаба. – Мы с тобой, милая, возвращаемся в Крейг-холл только для того, чтобы собрать вещи. А потом уезжаем.

– Но ворота же будут закрыты…

– Перелезем через садовую стену, – отмахнулась Эльфаба. – И добьёмся встречи с Волшебником, чего бы нам это ни стоило.

7

Бок поверить не мог – он наконец-то попадёт в Клуб Знаний! Он лишь надеялся, что в решающий момент его не стошнит – и хотя бы что-то останется в памяти на утро, несмотря на головную боль, которая уже начинала мстительно свербеть в висках.

Заведение было неприметным на вид, хотя слыло самым известным притоном в Шизе. Оно скрывалось за фасадом с заколоченными окнами. Пара Обезьян-вышибал патрулировала улицу перед входом, чтобы заблаговременно спровадить нарушителей спокойствия. Аварик пересчитал своих спутников, вывалившихся из экипажа.

– Шэн-Шэн, Кроуп, я, Бок, Тиббет, Фиеро и Пиффани. Семеро. Как же мы все туда влезли? Места там явно меньше.

Он расплатился с возницей и оставил ему чаевые – в смутном жесте почтения к покойной матушке Клатч. Затем он первым шагнул к окну, за которым маячил тёмный силуэт. Остальные молчали.

– Ну же, мы в самом подходящем возрасте и в самом подходящем подпитии, – сказал он и обратился к тени за стеклом: – Семь билетов. Нас семеро, добрый господин.

Лицо приблизилось к стеклу и ехидно осклабилось.

– Звать меня Яккль, и я не господин и тем паче не добрый. Каких занятий изыскиваете на вечер, учёный молодец? – говорила с ним карга с редкими зубами, с её перламутрово-лысого черепа съезжал набок переливающийся бело-розовый парик.

– Каких занятий? – переспросил Аварик и тут же расхрабрился: – Да любых!

– Я про билеты, сладенький. Бродить-бренчать по залам или валяться-кувыркаться в старых винных погребах?

– Всё и сразу, – заявил Аварик.

– Правила заведения вам известны? Двери запираются, заплатил – играешь?

– Давайте нам семь входных, и поживее. Мы не дураки.

– Полно тут таких не дураков, – ухмыльнулась отвратительная старуха. – Ну вот ваши билеты. И будь что будет. Или кто будет. – Она приняла карикатурно благопристойную позу, будто с унионистского изображения святой девы. – Войдите же, и будете спасены.

Дверь распахнулась, и компания спустилась по неровной кирпичной лестнице. У её подножия их встретил гном в пурпурном бурнусе. Он проверил их билеты и спросил:

– И откуда вы явились такие нежные? С предместий?

– Мы все из университета, – сказал Аварик.

– Разношёрстная компания. Ладно, у вас семёрки бубновые. Вот тут и тут видите семь красных ромбов? Выпейте за счёт заведения, поглядите, как девицы выступают, потанцуйте, если хотите. Каждый час я закрываю эту уличную дверь и открываю вон ту. – Он кивнул на массивную дубовую дверь, перекрытую двумя чудовищными брусьями в железных скобах. – Вы заходите туда все вместе или не заходите вовсе. Таковы правила дома.

На сцене певичка исполняла пародийную версию песни «Что такое Оз без Озмы» и ласкала себя кричаще ярким боа из разноцветных перьев. Маленький оркестр эльфов – настоящих эльфов! – аккомпанировал ей дудением и металлическим лязгом. Бок никогда не встречал эльфов, хоть и знал, что неподалёку от Раш-Маргинс есть их поселение.

– Диво, да и только, – пробормотал он, пробираясь ближе.

Эльфы выглядели как безволосые обезьянки, голые, не считая красных колпачков, и без каких-либо явных половых признаков. И ещё зелёные, как смертный грех. Бок повернулся сказать: «Гляди, Эльфи, это как будто у тебя родился выводок малышей!» Но её рядом не было, и он запоздало вспомнил, что она вообще не пошла с ними. Как и, похоже, Глинда. Проклятье.

Они отправились танцевать. Публика собралась самая пёстрая из всех, что Боку доводилось видеть за долгое время: здесь были и Животные, и люди, и гномы, и эльфы, и несколько машинерий непонятного или смешанного пола. По залу разгуливали высокие блондины с подносами, полными стаканов дрянного тыквенного вина. Друзья не брезговали им лишь потому, что оно было бесплатным.

– Не уверена, что хочу погружаться в это всё… дальше, – сказала Пиффани Боку в какой-то момент. – Вон, смотри, эта Бабуинша почти вылезла из платья. Может, нам пора закругляться?

– Думаешь? – переспросил Бок. – Я, конечно, за любую авантюру, но если тебе неуютно… – О, ура, выход нашёлся! Ему и самому было неуютно. – Ну, давай только вытащим Аварика. Он вон там, клеится к Шэн-Шэн.

Но прежде, чем они смогли протиснуться через толпу на танцполе, эльфы разразились истошными воплями, а певичка вильнула бедром и объявила:

– Это был брачный зов, крошки! Дамы и дружочки! А теперь мы как следует займёмся, если вы понимаете, о чём я, следующими гостями, – она взглянула на записку в своей руке, – Пятёрка треф, Тройка треф, Шестёрка червей, Семёрка бубнов и – ах, молодожёны, как мило, – она изобразила рвотный позыв, – Двойка пик. Добро пожаловать в устье вечного блаженства, трусишки и куропаточки!

– Аварик, нет! – взмолился Бок.

Но тут по залу двинулась та самая карга из-за стойки – Яккль. Она, видимо, уже заперла входную дверь на замок – и, помня всех владельцев назначенных карт, принялась выводить их вперёд с улыбкой.

– Лошадки готовы, наездники, на старт! – объявила она. – Вот мы и в самом конце вечера! Ну живее, ребятки, не похороны ведь, а развлечение!

«А ведь это были похороны», – подумал Бок, тщетно пытаясь вызвать в памяти тёплый тихий образ матушки Клатч. Но момент, когда можно было отступить, уже прошёл – если такой вообще был.

Их втолкнули за дубовые двери и повели по слегка наклонному коридору, стены которого были обиты алым и синим бархатом. Где-то впереди звучала весёлая мелодия, нестройный плясовой мотив. В воздухе витал запах жареных листьев тимма – сладковатый, размягчающий; казалось, даже можно было почувствовать, как их пурпурные края скручиваются от жара. Яккль шла впереди, а за ней в замешательстве шествовали двадцать три гуляки – кто с восторгом, кто с опасением, а кто распалившись от похоти. Гном замыкал процессию.

Бок попытался осмотреться, насколько позволял его затуманенный разум. Прямо перед ним шагал Тигр в лакированных сапогах и плаще. Пара банкиров с вечерними спутницами, все в чёрных масках – то ли в качестве меры от шантажистов, то ли для остроты ощущений. Группа купцов из Эва и Флиана, приехавших в город по делам. Несколько дам почтенного возраста, утопавших в бижутерии. Молодожёны из Гликкуса. Бок надеялся, что его компания не таращится по сторонам так же, как они. Он оглянулся: только Аварик и Шэн-Шэн выглядели воодушевлёнными. Ну, и Фиеро – но он, возможно, просто ещё не до конца понял, что тут происходит. Остальные явно чувствовали себя неуютно, практически до брезгливости.

Они вошли в маленький тёмный амфитеатр с круглой сценой, где места для публики были разделены на шесть лож. Над головой терялся во мраке каменный свод. Огоньки свечей трепетали, сквозь щели в стенах лилась приглушённая музыка, усиливая ощущение близости неведомого. Ложи окружали центральную сцену, затянутую чёрным занавесом. Гостей отделяли друг от друга решётчатые деревянные перегородки и зеркальные панели. Всех намеренно перемешали, друзей и спутников разделили. В воздухе как будто чувствовался ещё и запах ладана. От этого аромата разум Бока раскололся, точно скорлупа, и из него выпорхнуло на волю нечто мягкое, податливое, смиряющееся.

Он чувствовал, что понимает меньше и меньше, и это было всё более прекрасно. Чего он вообще боялся прежде? Бок сидел на табурете, а рядом, почти противоестественно близко, устроились человек в чёрной маске, Аспид, которого он не заметил прежде, Тигр, дышавший ему в шею жарким мясным духом, и красивая совсем юная девушка, наверняка первокурсница, – или это была новобрачная из Гликкуса? И тут, по ощущениям, вся ложа немного накренилась, точно аккуратно наклонили ведро. По крайней мере, все гости невольно сдвинулись вперёд, ближе к центральному возвышению – алтарю вуалей и жертвоприношений. Бок ослабил воротник, затем ремень. Жгучий голод внутри, между сердцем и желудком, постепенно переходил в ощутимое напряжение ниже. Дудки и свирели, казалось, замедлили свой напев… или это он сам замер, затаился, задержал дыхание и открыл в себе способность к тому таинственному состоянию, при котором не имело значения больше ничего?

На сцене появился гном, теперь в более тёмном капюшоне. С его позиции открывался обзор на все ложи, но сами зрители, сидевшие в них, не могли видеть друг друга. Гном наклонялся, протягивал руку то сюда, то туда, приветствовал, подзывал. Из одной ложи он выбрал женщину, из другой – мужчину (кажется, это был Тиббет), а из той, где сидел Бок, знаком подозвал Тигра. Бок почувствовал лишь лёгкое сожаление от того, что не был избран сам, наблюдая, как гном подносит дымящийся флакончик к ноздрям троих посвящённых и помогает им избавиться от одежды. На сцене были кандалы, поднос с благовонными маслами и бальзамами, а ещё сундук, содержимое которого оставалось в тени. Гном чёрными повязками закрыл глаза троим искателям знания.

Тигр ходил по сцене на четырёх лапах, тихо рычал, мотал головой то ли в тревоге, то ли в возбуждении. Тиббета – а это был именно он, хотя уже почти не соображал, – уложили на сцене на спину. Тигр перешагнул через него и замер, а гном с помощниками подняли Тиббета и связали его запястья вокруг тигриного загривка, а лодыжки – у него на бёдрах, так что Тиббет оказался висящим под брюхом зверя, как связанный поросёнок, уткнувшись лицом в густую шерсть на его груди. Женщину усадили на наклонный табурет, больше похожий на огромную качающуюся чашу, и гном вылил некую густую ароматную субстанцию ей между ног. Затем он указал на Тиббета, который начинал извиваться и постанывать в тигриную шерсть.

– Пусть X у нас будет Безымянный Бог, – сказал гном, ткнув Тиббета под рёбра.

Затем он хлестнул Тигра по боку коротким кнутом, и тот рванулся вперёд, опустив голову между разведённых женских бёдер.

– Y – Дракон Времени в его пещере, – продолжил гном и снова ударил Тигра.

Заставив женщину откинуться дальше на круглое сиденье, точно на половину двойной раковины, он мазнул её соски светящейся мазью, а затем вложил ей в руку короткий хлыст, чтобы она могла сама стегать Тигра по бокам и морде.

– Что же до Z, пусть станет Кумбрийской ведьмой, и посмотрим, явится ли она сегодня ночью…

Толпа придвинулась вперёд, практически становясь частью действа. В воздухе дрожали горячие, пряные нотки предвкушения, зрители теребили пуговицы на одежде, прикусывали губы, склоняясь всё ближе, ближе, ближе…

– Таковы переменные в нашем уравнении, – провозгласил гном, и в зале стало ещё темнее. – Да начнётся истинное постижение тайного знания!

8

Промышленники Шиза с самого начала с опаской относились к растущей власти Волшебника и потому решили не прокладывать железнодорожную линию от Шиза до Изумрудного города, как планировалось изначально. Поэтому путь этот занимал целых три дня – и то в хорошую погоду, если у путешественника к тому же хватало денег, чтобы постоянно менять уставших лошадей. У Глинды и Эльфабы дорога отняла больше недели – мрачной, холодной. Осенний ветер с сухим скрежетом срывал листву с деревьев, а хрупкие ветки протестующе потрескивали.

Они ночевали, как и другие путешественники из бедняков, в комнатах над кухнями постоялых дворов. В одной продавленной кровати на двоих они жались друг к другу в поисках тепла, утешения и, как убеждала себя Глинда, защиты. Внизу на конюшне ворковали с лошадьми или прикрикивали на них конюхи, служанки шумно возились на кухне в любое время дня и ночи. Глинда вздрагивала, точно от кошмара, и теснее прижималась к Эльфабе, которая по ночам, казалось, вообще не спала. Только днём, в долгих тряских поездках в экипажах с плохими рессорами, она порой дремала, привалившись к плечу Глинды. Пейзаж за окнами становился всё беднее и однообразнее. Деревья скрючивались, будто экономили последние силы.

Затем пустынный край редких кустарников сменился крестьянскими полями. По голым пастбищам бродили тощие коровы, их хребты обтягивала сухая, пергаментная кожа, мычание звучало отчаянно. Фермы пустовали. Лишь однажды Глинда заметила крестьянку, стоявшую на крыльце своего дома. Её руки были засунуты глубоко в карманы фартука, лицо избороздили глубокие морщины – точно от горя и ярости на бесполезное небо. Она проводила наёмный экипаж взглядом, и на её лице была написана страшная тоска по возможности уехать, убраться отсюда, да хоть умереть – лишь бы покинуть эту пустую умирающую землю.

Фермерские угодья сменила череда заброшенных мельниц и разорённых поместий. Затем, внезапно и решительно, перед ними вырос Изумрудный город, настырно выставляя себя напоказ. Он вздымался среди безликих равнин срединного Оза, как мираж, бессмысленно затмевая горизонт. Глинда возненавидела его с первого взгляда. Наглый выскочка, а не город! Наверное, это взыграло её гилликинское высокомерие. Однако Глинда была этому только рада.

Карета проехала через одни из северных ворот, и вокруг закипела суетливая городская жизнь – но в более напряжённом и беспощадном ритме, чем в Шизе. Изумрудный город не был склонен к забавам и не считал их достойным делом для города. Его высокое самомнение особенно ярко проявлялось в облике публичных мест: торжественных площадей, парков, фасадов зданий и зеркальной глади прудов.

– Как инфантильно – и ни тени иронии, – осуждающе бормотала Глинда. – Какая напыщенность, какая претенциозность!

Однако Эльфаба, которая прежде лишь раз проезжала через Изумрудный город по пути в Шиз, не смотрела на архитектуру вовсе. Она не сводила глаз с горожан.

– Ни одного Животного, – озвучила она, – По крайней мере, на виду. Что они, под землю провалились?

– Под землю? – переспросила Глинда.

Ей на ум сразу пришли страшные легенды: о Подземном короле и его народе, о гномах в рудниках Гликкуса и о Драконе Времени из древних мифов, который, замурованный в своей гробнице, видит во сне Страну Оз.

– Спрятались, ушли в подполье, так сказать, – пояснила свою мысль Эльфаба. – Смотри, бедняки… Или это не бедняки? Голодающие с земель Оза? Беженцы с разорённых ферм? Или просто лишние люди, человеческие отбросы? Посмотри на них, Глинда, это серьёзный вопрос. Квадлинги, у которых и вовсе ничего не было, выглядели… лучше, чем эти…

От главного проспекта, по которому ехала карета, ответвлялись переулки, где под шаткими навесами из жести и картона укрывалось целое море нищих. Среди них было много детей, но попадались и коротышки-манникинцы, и гномы, и согбенные от голода и усталости гилликинцы. Карета двигалась медленно, и из толпы выделялись случайные лица. Вот юноша-гликкун без зубов, ступней и икр сидит в коробке на обрубках ног и просит милостыню. Вот кто-то, похожий на квадлинга… Эльфаба тут же вцепилась в запястье Глинды с возгласом «Смотри, смотри, квадлинг!». Та мельком увидела смуглую укутанную в шаль женщину, которая кормила крохотным яблоком ребёнка, висевшего у неё на груди в перевязи. Три гилликинские девушки, одетые как женщины лёгкого поведения. Толпа ребятишек, визжащих, как поросята, облепили торговца, чтобы обшарить его карманы. Ветошники толкали ручные тележки. Товары лавочников лежали запертыми под защитными решётками. И своего рода гражданская армия – если можно было её так назвать: на улицах через каждые два-три квартала попадались четвёрки вооружённых людей с дубинками и мечами наготове.

Эльфаба и Глинда расплатились с перевозчиком и со своими баулами направились ко Дворцу. Тот возвышался ступенчатыми ярусами, словно разросшийся лес куполов и минаретов, с высокими раструбами контрфорсов из зелёного мрамора, с экранами из голубого агата в глубоких нишах окон. В центре, выше и заметнее всего, вздымались широкие, плавно изогнутые скаты пагоды над Тронным залом, покрытые чеканными чешуйками из чистого золота, которые сверкали в сумеречном свете позднего дня.

Пять дней спустя они смогли успешно миновать привратника, секретарей приёмной и заведующего аудиенциями. Несколько часов им пришлось просидеть в ожидании трёхминутного собеседования с Гофмаршалом аудиенций. Эльфаба, с застывшим, жёстким выражением лица, смогла-таки сквозь зубы выдавить имя «Мадам Моррибль».

– Завтра в одиннадцать, – объявил Гофмаршал. – У вас будет четыре минуты между аудиенцией у посла Айкса и приёмом Матроны Женской Гвардейской бригады общественного питания. Дресс-код – официальный.

Он вручил девушкам карточку с правилами, которые те, не имея при себе придворных нарядов, всё равно не могли соблюсти.

На следующий день в три часа пополудни (всё шло с опозданием) посол Айкса вышел из Тронного зала взвинченный и мрачный. Глинда в сотый раз распушила потрёпанные перья на своей дорожной шляпке и вздохнула:

– Теперь говорить будешь ты.

Эльфаба кивнула. Глинде она казалась усталой, испуганной, но сильной, словно её тело было не человеческим, из плоти и крови, а механическим, из железа и керосина. В дверях залы ожидания появился Гофмаршал аудиенций.

– У вас четыре минуты, – объявил он. – Не приближайтесь, пока вас не позовут. Не говорите, пока к вам не обратятся. Не позволяйте себе замечаний, если только это не ответ на реплику или вопрос. Обращайтесь к Волшебнику «Ваше Высочество».

– Это звучит слишком по-королевски. Я думала, монархию…

Тут Глинда толкнула Эльфабу локтем, заставив её замолчать. Временами той заметно не хватало здравого смысла. Они проделали весь этот путь вовсе не для того, чтобы в итоге их выгнали вон из-за юношеского радикализма.

Гофмаршал, к счастью, не обратил на это внимания. Когда они подошли к высоким двойным дверям, покрытым резными астрологическими знаками и другими оккультными иероглифами, он добавил:

– Волшебник сегодня не в духе – пришли вести, что на севере Винкуса в районе Угабу случились беспорядки. На вашем месте я был бы готов ко всему.

Затем два безмолвных привратника распахнули двери, и девушки прошли внутрь.

Однако трона там не оказалось. Вместо этого коридор вёл налево и в арку, а после поворачивал вправо. Затем следовала ещё одна арка, и ещё, и ещё. Это напоминало отражение коридора в зеркалах, поставленных друг напротив друга, – пространство словно втягивалось внутрь себя. Глинде подумалось, что они шествуют сквозь сужающиеся, извилистые камеры, будто внутри раковины наутилуса. Подруги обогнули восемь или десять салонов; каждый был чуть меньше предыдущего и залит мутным светом, падающим сквозь стёкла в свинцовых переплётах высоких окон. Наконец анфилада комнат завершилась арочным проходом в гигантский круглый зал. Он был гораздо больше в высоту, чем в ширину, и тёмен, словно пещера или храм. Древние кованые подставки поддерживали пирамиды из литого пчелиного воска, горящие множеством фитилей. Спёртый воздух отдавал лёгкой мучнистой затхлостью. Волшебника не было, но девушки увидели трон на круглом помосте, инкрустированный изумрудами, которые тускло поблёскивали в свете свечей.

– Вышел в уборную, – скептически прокомментировала Эльфаба. – Ну, подождём.

Они остановились у арки, не осмеливаясь зайти дальше без приглашения.

– Если у нас всего четыре минуты, надеюсь, это не засчитывается, – заметила Глинда. – У нас и так две ушли только на то, чтобы сюда дойти.

– Теперь уже… – начала Эльфаба, но затем перебила сама себя: – Тс-с-с!

Глинда послушно притихла. Она вроде бы ничего не слышала – но тут же засомневалась. Во мраке зала как будто ничего не изменилось, но Эльфаба напряглась, будто гончая, учуявшая след: выпятила подбородок, задрала нос, раздувая ноздри. Её тёмные глаза сузились, а потом, напротив, широко распахнулись.

– Что? – прошептала Глинда. – Что?

– Звук…

Глинда не слышала никаких звуков, разве что лёгкий, еле различимый свист, с которым горячий воздух поднимался от огоньков в холодные тени между тёмными стропилами. Или нет? Или это шуршала шёлковая мантия? Приближался Волшебник? Она огляделась, но никого не увидела.

И тут раздался шорох. Или, скорее, шипение – словно ломтики бекона жарились на сковороде. Внезапно пламя свечей склонилось от порыва ветра с кисловатым запахом, налетевшего со стороны трона.

Затем по помосту забарабанили тяжёлые капли дождя, и грянул гром – не раскатистый, как удар литавр, а дребезжащий, точно связка брошенных на каменный пол котелков. На троне во вспышках пляшущих огней соткались контуры скелета. Сначала Глинде показалось, что это полыхнула молния, но потом она поняла: перед ней – светящиеся кости, которые составляют подобие живого существа, отдалённо похожего на человека или по меньшей мере млекопитающее. Его грудная клетка раскрылась, словно две ладони. Голос раздался не из черепа, а из самого сердца бури, из тьмы в глубине костяного силуэта – изнутри распахнутой клетки рёбер.

– Я Оз, Великий и Ужасный, – провозгласил он, и вместе с его голосом по залу вновь пронёсся громовой раскат. – А кто вы?

Глинда вопросительно взглянула на Эльфабу.

– Ну же, Эльфи. – Она слегка толкнула её в бок.

Однако та выглядела до смерти напуганной. Ну конечно, дождь!.. Эльфаба ведь не переносила грозы.

– Кто-о-о-о вы-ы-ы-ы? – проревело существо, Волшебник Страны Оз, кто бы он там ни был.

– Эльфи! – зашипела Глинда. Затем она не выдержала: – Ох, ну ты и бестолковая! Одни разговоры, а как дошло до дела – так… Я Глинда из Фроттики, если позволите, Ваше Высочество. По материнской линии происхожу от Ардуэннов с Верхнего Нагорья, а это, если позволите, Эльфаба, Третья наследница Тропп из Нест-Хардингс. Если позволите.

– А если я не позволю? – тут же осведомился Волшебник.

– О, прямо как ребёнок, – проворчала Глинда себе под нос. – Эльфи, ну давай, я же просто не могу сказать, зачем мы здесь!

Но банальный комментарий Волшебника, похоже, вывел Эльфабу из оцепенения. Она осталась стоять у самого входа в зал, крепко стиснула для поддержки руку Глинды и заговорила:

– Мы студентки мадам Моррибль из колледжа Крейг-холле в Шизе, Ваше Высочество. И у нас есть для вас важная информация.

– У нас? – ужаснулась Глинда. – Ну спасибо, что хоть сейчас рассказала.

Дождь слегка утих, но в зале по-прежнему было темно, как во время затмения.

– Мадам Моррибль! Это воплощение парадоксов, – протянул Волшебник. – О ней-то и пойдёт речь?

– Нет, – ответила Эльфаба. – То есть нам не дано истолковывать то, что мы слышим. Сплетни ненадёжны. Но…

– Сплетни поучительны, – возразил Волшебник. – Они показывают, куда дует ветер.

В этот миг порыв ветра с силой налетел на девушек, и Эльфаба резко отшатнулась, чтобы её не забрызгало дождевой водой.

– Вперёд, девушки, сплетничайте.

– Нет, – твёрдо сказала Эльфаба. – Мы здесь по более важному делу.

– Эльфи! – шикнула Глинда. – Ты хочешь, чтобы нас бросили в тюрьму?

– Кто ты такая, чтобы решать, что важное дело, а что нет? – взревел Волшебник.

– Я держу ухо востро, – парировала Эльфаба. – Вы же не звали нас сюда за сплетнями; мы пришли по собственной воле.

– Откуда ты знаешь, что это не я вас сюда позвал?

Они действительно не могли утверждать этого наверняка, особенно после того чаепития у мадам Моррибль.

– Уймись, Эльфи, – зашептала Глинда, – ты его злишь.

– И что с того? – бросила Эльфаба. – Я тоже злюсь.

Она вновь заговорила:

– Я принесла вести об убийстве великого учёного и мыслителя, Ваше Высочество. О его важнейших научных открытиях, которые намеренно пытаются утаить. Я заинтересована в справедливости и знаю, что вы тоже, – ведь поразительные открытия доктора Дилламонда помогут вам пересмотреть последние решения о правах Животных…

– Доктор Дилламонд? – повторил Волшебник. – И всё это только из-за него?

– Речь идёт о целом народе Животных, которых систематически лишают их…

– Мне известно, кто такой доктор Дилламонд и над чем он работал, – фыркнули светящиеся кости Волшебника. – Вторичная, бездоказательная, лживая чушь. Чего ещё ожидать от учёного-Животного? Нагородить такое на основании шаткого политического мотива. Шарлатанство, шутовство и пустая болтовня. Вздор, демагогия и софистика. Неужели тебя подкупил его пыл? Его Животная страсть? – Скелет изобразил нечто похожее на танцевальное па или, возможно, содрогнулся от отвращения. – Мне известны его идеи и его исследования. А то, что ты называешь его убийством, мне неведомо и, что важнее, абсолютно безразлично.

– Я не раба эмоций, – строго сказала Эльфаба. Она вынула из рукава бумаги, которые, по-видимому, прежде были скручены вокруг её руки. – Это не пропаганда, Ваше Высочество. Это его труд, «Теория склонности к сознанию», как её называл сам доктор Дилламонд. И вас поразят его открытия! Ни один здравомыслящий правитель не может позволить себе их игнорировать…

– То, что ты считаешь меня здравомыслящим, трогательно, – усмехнулся Волшебник. – Оставь бумаги там, где стоишь. Или желаешь подойти ближе, крошечка моя?

Сверкающая молниями марионетка ухмыльнулась и протянула к ней руки.

Эльфаба бросила бумаги.

– Да, мой государь, – сказала она пронзительно, с нарочитой помпезностью, – я продолжу считать вас здравомыслящим, ибо в противном случае мне пришлось бы примкнуть к армии ваших противников.

– Ох, Эльфи, – тихонько простонала Глинда и повысила голос. – Она говорит не за нас обеих, Ваше Высочество. Я здесь сама по себе.

– Прошу вас, – сказала Эльфаба одновременно твёрдо и мягко, с гордостью и мольбой. Глинда вдруг осознала, что никогда раньше не видела, чтобы та действительно чего-то сильно хотела. – Прошу вас, сэр. Страдания Животных невыносимы. Дело не только в убийстве доктора Дилламонда. Животных насильно выдворяют, превращают в скот, хотя они рождены быть свободными. Вам нужно выйти из Дворца и увидеть всю эту скорбь. Уже ходят слухи… Уже опасаются, что следующим шагом станут массовые убийства и каннибализм. Это не юношеский пыл, не необузданные эмоции. Пожалуйста, сэр, послушайте. То, что происходит, – безнравственно…

– Я перестаю слушать, когда кто-то употребляет слово «безнравственно», – сказал Волшебник. – Из уст молодых оно звучит нелепо, из уст стариков – напыщенно и к тому же чревато скорым апоплексическим ударом. В устах зрелых людей, которые сильнее всего боятся и жаждут нравственности, оно попросту лицемерно.

– Если не «безнравственно», то какое слово мне употребить, чтобы выразить, насколько это неправильно? – спросила Эльфаба.

– Попробуй использовать слово «непонятно» – и не нервничай так. Видишь ли, моя зелёная девочка, не девице, не студентке, не простому гражданину решать, что неправильно. Это работа правителей – ради этого мы существуем.

– Но если бы я не понимала, что такое «неправильно», ничто не удержало бы меня от покушения на вас.

– Я против покушений, я даже не знаю, что это слово значит! – поспешно вскричала Глинда. – Ю-ху! Я, пожалуй, пойду, пока ещё жива.

– Погодите, – велел Волшебник. – Мне нужно кое о чём спросить вас.

Они застыли на месте и простояли так несколько минут. Скелет перебирал собственные ребра, играя на них, словно на хрупких струнах арфы. Музыка эта походила на скрежет камней в русле ручья. Затем скелет вынул светящиеся зубы из своей челюсти и принялся жонглировать ими. После он бросил их в сиденье трона, где те взорвались конфетно-яркими вспышками. Глинда заметила, что дождь стекал в сток в полу.

– Мадам Моррибль, – сказал Волшебник. – Провокаторша и сплетница, соратница и наперсница, наставница и святоша. Скажите мне, зачем она послала вас сюда?

– Она нас не посылала, – возразила Эльфаба.

– Ты вообще понимаешь значение слова «пешка»? – визгливо вскричал Волшебник.

– Вы хоть понимаете, что такое «сопротивление»? – парировала Эльфаба.

Вместо того, чтобы прикончить их на месте, Волшебник лишь рассмеялся.

– Чего она от вас хочет?

Глинда заговорила; уже давно было пора подать голос.

– Дать нам достойное образование. При всей своей напыщенности она неплохая директриса. Это ведь тоже нелегко.

Эльфаба странно покосилась на неё.

– И она уже привлекла тебя?..

Глинда не совсем поняла, что имеется в виду.

– Мы всего лишь второкурсницы. У нас первый год специализации. Я изучаю колдовство, Эльфаба – естественные науки.

– Понятно. – Волшебник как будто задумался. – А что ты станешь делать после выпуска в следующем году?

– Думаю, я вернусь во Фроттику и выйду замуж.

– А ты?

Эльфаба не ответила.

Волшебник развернулся, выломал из собственного скелета бедренные кости и забарабанил ими по сиденью трона, словно по литаврам.

– Всё это уже просто смешно – пустые фокусы, прямо как у культа наслаждения, – фыркнула Эльфаба и шагнула вперёд. – Позволите, Ваше Высочество? Прежде, чем наше время истечёт?

Волшебник снова повернулся к ним. Его череп пылал, и этот огонь не угасал даже в сплошной завесе дождя.

– Скажу напоследок лишь одно, – произнёс Волшебник, и голос его прозвучал как стон мученика. – Я процитирую «Озиаду», героическое сказание о древней эпохе страны Оз.

Девушки замерли в ожидании.

Волшебник страны Оз продекламировал:

Неотвратимая, словно льдина, Кумбрийская ведьма

Трёт небосвод, чтоб кровавым дождём умывался,

Кожу сдирает и с солнца и ест горячей.

Месяц новорождённый в свою опускает котомку,

Чтобы достать круглый камень-подменыш

И снова повесить на небо.

Так она мир изменяет, фрагмент за фрагментом,

Он выглядит прежним, она утверждает, но это не так.

Он выглядит так, как все ожидают, но это не так.

– Берегитесь тех, кому служите! – провозгласил Волшебник страны Оз.

И исчез. В полу зажурчали стоки, свечи мгновенно погасли. Посетительницам ничего не оставалось, кроме как вернуться той же дорогой.

В обратном дилижансе Глинда сразу же устроилась с комфортом, заняла самое удобное сиденье лицом вперёд и удерживала место для Эльфабы от трёх других пассажиров.

– Мы едем вместе с сестрой, – лгала она, – это место для неё.

«Как же я изменилась, – думала она. – Всего год с небольшим назад я презирала эту зелёную девчонку, а теперь утверждаю, что мы родня! Видимо, университетская жизнь и вправду меняет людей самым непредвиденным образом. Я, возможно, единственная уроженка Пертских холмов, кто лично встречался с Волшебником. Не по собственному почину, не по своей инициативе – но я тоже была там. Я это сделала. И мы остались живы.

Но при этом почти ничего не добились».

И вот, наконец, явилась Эльфи. Она мчалась бегом по булыжной мостовой, растопырив локти, выставив против ветра костлявые плечи и, как обычно, кутаясь в плащ. Она пробиралась сквозь толпу, расталкивая со своего пути дорого одетых пассажиров, и Глинда тут же распахнула перед ней дверцу.

– Слава богу, я думала, ты опоздаешь. Возница торопится отправляться. Ты раздобыла нам что-нибудь поесть?

Эльфаба бросила ей на колени пару апельсинов, кусок чёрствого сыра и буханку хлеба, от которой остро пахло плесенью на весь дилижанс.

– На этом тебе придётся продержаться до вечерней остановки, – сказала она.

– Мне? – изумилась Глинда. – Что значит мне? А себе ты припасла еды получше?

– Скорее похуже, – ответила Эльфаба, – но другого пути нет. Я пришла попрощаться. Я не вернусь с тобой в Крейг-холл. Найду себе другое место, где учиться. Ноги моей больше не будет в этом… заведении мадам Моррибль.

– Нет, нет! – взмолилась Глинда. – Я тебя не пущу! Няня меня живьём съест! Нессароза без тебя умрёт! А мадам Моррибль… Эльфи, нет. Нет!

– Скажи им, что я похитила тебя и силой заставила поехать со мной. Они легко в это поверят, – проговорила Эльфаба.

Она стояла на подножке. Толстая гномка из Гликкуса, уловив суть драмы, быстро пересела на более удобное место рядом с Глиндой.

– Пусть даже не пытаются меня искать, Глинда, – продолжила Эльфаба. – Они меня не найдут. Я ухожу.

– Куда? Обратно в Край Квадлингов?

– Этого я сказать не могу. Но и лгать тебе не буду, дорогая моя, – незачем лгать. Я пока не знаю, куда подамся. Ещё не решила – чтобы лгать и не пришлось.

– Эльфи, садись в дилижанс, не глупи! – панически упрашивала Глинда.

Возница проверил упряжь и заодно крикнул Эльфабе слезать.

– Всё будет хорошо, – обнадёживающе проговорила Эльфаба. – Ты теперь опытная путешественница. Это всего лишь обратный путь, дорогу ты уже знаешь.

Она потянулась к лицу Глинды и коснулась его губами.

– Держись, если можешь, – прошептала она и поцеловала её на прощание ещё раз. – Держись, моя милая.

Кучер щёлкнул поводьями и громко объявил, что экипаж отправляется. Глинда вытянула шею посмотреть вслед Эльфабе – та поспешила раствориться в толпе. Невзирая на её необычную внешность, она поразительно быстро слилась с разношёрстной массой жителей Изумрудного города. Или, возможно, это глупые слёзы туманили зрение Глинды. Эльфаба, конечно, не плакала. Она мгновенно отвернулась, как только спрыгнула с подножки экипажа, пряча не слёзы, а скорее факт их отсутствия. Но её боль была для Глинды более чем очевидна.

Часть третья

Изумрудный город

В один душный летний вечер, примерно через три года после выпуска из Шизского Университета, Фиеро заглянул в унионистскую капеллу на площади Святой Глинды, чтобы скоротать время перед встречей с земляком в опере.

В студенчестве Фиеро не питал склонности к унионизму, но со временем полюбил фрески, которыми зачастую украшали дальние уголки старых часовен. Он надеялся найти изображение святой Глинды. С самой Глиндой Ардуэннской с Верхнего Нагорья он не виделся со дня её выпуска – она закончила университет на год раньше него. Но всё же Фиеро полагал, что не будет большим святотатством зажечь ароматную восковую свечу перед ликом святой Глинды и вспомнить её тёзку.

Служба подходила к концу, и прихожане – сентиментальные юноши и старухи в чёрных платках – медленно расходились. Фиеро подождал, пока арфистка в нефе закончит играть сложный диминуэт, и подошёл к ней.

– Простите, я приезжий, с запада. – Это и так было довольно очевидно по его тёмно-охристой коже с племенными татуировками. – Я не вижу здесь служителя – дьякона, ризничего, как это у вас называется… и не могу найти ни одной брошюры. Я ищу икону святой Глинды.

Её лицо осталось серьёзным.

– Вам повезёт, если её ещё не заклеили портретом Нашего Славного Волшебника. Я выступаю в разных местах, бываю здесь нечасто. Но, насколько я помню, вам стоит поискать в последнем нефе – там раньше была часовня святой Глинды. Удачи.

Фиеро быстро нашёл нужное помещение. Оно было тесное, точно гробница, с узкой бойницей вместо настоящего окна. При розоватом свете лампады виднелось закопчённое изображение святой, слегка наклонённое вправо. Портрет оказался сентиментальным, но не таким грубовато-примитивным, как надеялся парень, – большое разочарование. Водяные разводы оставили на одеяниях святой большие белые пятна, похожие на следы от неудачной стирки. Фиеро не мог вспомнить её житие – или хотя бы высокодуховный пассаж о том, как она захлебнулась до смерти ради спасения души и в назидание последователям.

Затем он заметил, что в полумраке часовни кто-то молится. При виде чужой благочестиво склонённой головы Фиеро уже собрался уйти, но вдруг его осенило. Он знает этого человека!

– Эльфаба! – воскликнул он.

Она медленно повернулась на голос; кружевная шаль сползла ей на плечи. Волосы её были уложены вокруг головы и заколоты витыми шпильками из слоновой кости. Пару раз она медленно моргнула, словно шла навстречу ему издалека. Фиеро застал её за молитвой – хотя не помнил, чтобы Эльфаба была религиозна. Или, может, она его не узнала?

– Эльфаба, это Фиеро, – постарался напомнить он.

Фиеро встал в дверном проёме и таким образом загородив ей выход – равно как и свет. Из-за этого он перестал видеть её лицо и даже засомневался, правильно ли расслышал, когда она ответила:

– Простите, сэр?

– Эльфи, это же я, Фиеро! – настаивал он. – Мы вместе учились в Шизе. Блистательная моя Эльфи, как дела?

– Сэр, боюсь, вы приняли меня за кого-то другого, – ответила девушка голосом Эльфабы.

– Эльфаба, Третья наследница Тропп, если я не призабыл официальный титул, – рассмеялся он. – Я вовсе не ошибаюсь. Я Фиеро из племени Арджики – ты же знаешь меня, наверняка меня помнишь! Хотя бы ту лекцию доктора Никидика по естествознанию.

– Вы по-прежнему ошибаетесь, сэр. – Вежливая приставка прозвучала с ноткой раздражения – абсолютно в духе Эльфабы. – Если вы позволите, я продолжу молитву.

Девушка накинула шаль обратно на голову, прикрывая виски. Подбородок её в профиль выглядел таким острым, что можно было порезаться, но даже при слабом свете Фиеро отлично видел, что не ошибся.

– В чём дело? – удивился он. – Эльфи… ну хорошо, мисс Эльфаба, если вам так угодно, – зачем вы со мной так? Разумеется, это вы. Вас невозможно не узнать. К чему эти игры?

Она не ответила ему вслух, но принялась демонстративно перебирать чётки. Было ясно – это пожелание убираться прочь.

– Я не уйду, – произнёс Фиеро.

– Вы препятствуете моему общению с богом, сэр, – тихо сказала она. – Мне позвать служителя, чтобы вас выставили отсюда?

– Я встречу вас снаружи, – напористо предложил он. – Сколько времени вы будете молиться? Полчаса? Час? Я подожду.

– Тогда через час, на той стороне улицы. Там есть небольшой фонтан с лавочками. Я поговорю с вами пять минут – только пять минут, и лишь для того, чтобы доказать вам, что вы допустили ошибку. Ошибка не слишком серьёзная, но мне доставляет большие неудобства.

– Простите за вторжение. Что же, увидимся через час… Эльфаба.

Фиеро не собирался упускать её, какую бы игру она ни вела. Однако в этот момент отступил и вернулся к музыкантше в глубине нефа.

– В этом здании есть выход помимо главных дверей? – спросил он поверх её переливчатого арпеджио.

Когда музыкантше стало удобно ответить, она опустила голову и взглянула в его сторону.

– Боковая дверь ведёт в обитель монахинь. Для посетителей она закрыта, но через неё можно выйти в служебный переулок.

Фиеро задержался в тени колонны. Примерно через сорок минут в капеллу, опираясь на трость, вошла фигура в плаще. Ковыляя, она направилась прямо в часовню, которую занимала Эльфи. Фиеро был слишком далеко, чтобы услышать, говорили ли они между собой, – возможно, это был всего лишь ещё один последователь святой Глинды, ищущий уединения для молитвы. Фигура не задержалась; она побрела прочь так быстро, как позволяли её окостеневшие суставы.

Фиеро бросил пожертвование в кружку для милостыни – бумажную купюру, чтобы монета не звякнула. В этой части города, кишащей городскими бедняками, его сравнительное богатство требовало покаянного дара, хотя его мотивы были ближе к чувству вины, чем к благотворительности. Затем Фиеро выскользнул через боковую дверь в заросший монастырский сад. На его дальнем конце весело болтали и хихикали несколько старух в инвалидных креслах; они даже не заметили незваного гостя. Фиеро задумался, принадлежит ли Эльфаба к этому сообществу монастырских инокинь – монашек, как их называли. Он вспомнил, что эти женщины обитали в самом парадоксальном из учреждений: общине отшельников. Однако, судя по всему, на самых дряхлых из них обеты молчания не распространялись. Нет, Эльфаба не могла измениться до такой степени всего за пять лет. Фиеро вышел через служебный вход в узкий переулок.

Прошло три минуты, и, как он и предполагал, Эльфаба появилась в том же проёме. Она намеренно избегала встречи с ним! Но почему, почему? Последний раз он видел её – он отлично помнил этот день! – во время похорон матушки Клатч и пьянки в трактире. Она сбежала в Изумрудный город с какой-то непонятной миссией и больше не возвращалась, а его тем временем уволокли в шокирующий мир радостей и ужасов Клуба Знаний. По слухам, сам Владыка Тропп, прадед Эльфабы, нанимал агентов, чтобы отыскать её в Шизе и в Изумрудном городе. Но от самой девушки не было ни открытки, ни записки, ни единого намёка. Сначала Нессароза была безутешна, а затем пришла в негодование из-за того, что сестра обрекла её переживать боль разлуки. Наконец она ещё глубже погрузилась в религию – настолько, что друзья начали её избегать.

Завтра, решил Фиеро, он извинится перед деловым партнёром за то, что пропустил оперу и не явился на встречу. Но сегодня ни за что не потеряет Эльфабу. Она торопливо шла по улице, поминутно оглядываясь через плечо, и Фиеро подумал: если полагаешь, что тебя кто-то преследует, и хочешь оторваться от него, то лучше делать это днём – поскольку свет лучший союзник, чем тень. Эльфаба постоянно сворачивала за углы навстречу летнему закатному солнцу, бросавшему свои слепящие лучи вдоль проулков, сквозь арки, над стенами садов. Однако у Фиеро за плечами были годы охоты на зверей в подобных условиях – нигде в Оз солнце не было таким коварным противником, как на Тысячелетних Пастбищах. Он знал, что нужно прищуриться и следить за рисунком движения, не полагаясь на силуэт. Он умел резко уходить в сторону, не спотыкаясь и не теряя равновесия, мог мгновенно пригибаться, выслеживать жертву по косвенным признакам – вспугнутым птицам, изменению звуков или потоков воздуха. Его цель не сумела бы сбросить «хвост» – или даже понять, что он продолжает идти по её следу.

Так Фиеро пересёк почти весь город – добрался от элегантного центра до неприютного складского района, где в тёмных дверных проёмах на зловонных лежанках ютились бездомные. В нескольких шагах от армейских казарм Эльфаба остановилась у заколоченного зернового склада, выудила откуда-то ключ и отперла дверь. Он окликнул её с небольшого расстояния, самым обычным голосом:

– Фабала!

Эльфаба начала оборачиваться – и тут же осознала свою ошибку и попыталась изменить выражение лица. Однако было поздно. Она показала, что узнала его, и поняла это. Эльфаба поспешила захлопнуть тяжёлую дверь, но Фиеро успел подставить ногу.

– У тебя что-то случилось? – спросил он.

– Оставь меня в покое, – взмолилась она, – пожалуйста. Пожалуйста.

– У тебя явно проблемы. Впусти меня.

– Это у тебя они будут. Не лезь.

Чистая, неподдельная Эльфаба. Последние сомнения Фиеро развеялись. Он налёг на дверь плечом.

– Ты делаешь из меня чудовище, – пробормотал он, кряхтя от натуги. Девушка оказалась довольно сильна. – Я не собираюсь тебя грабить или насиловать. Я просто… не… позволю так меня игнорировать. Почему ты убегаешь?

Эльфаба сдалась, и он, потеряв равновесие, нелепо влетел в неоштукатуренную кирпичную стену лестничного пролёта, как какой-нибудь клоун в водевиле.

– Я помнила тебя утончённым и грациозным, – ядовито сказала девушка – Ты случайно подхватил неуклюжесть или усердно её изучал?

– Да ладно, – буркнул Фиеро. – Заставляя человека вести себя как неуклюжий хам, ты не даёшь ему выбора. Я ещё способен на изящество. И умею быть нежным. Полминуты.

– Шиз изменил тебя, – отметила она, вскинув брови, но в её тоне чувствовалась насмешка; на самом деле это её не удивило. – Посмотрите-ка на этот высоколобый университетский лоск! Где же тот мальчик-провинциал, источавший обаятельную наивность, как искусно подобранный мускус?

– Ты тоже неплохо выглядишь, – огрызнулся Фиеро, немного задетый. – Ты живёшь тут, на лестнице, или мы пойдем в место, хотя бы отдалённо напоминающее дом?

Эльфаба выругалась и пошла вверх по ступеням, усеянным мышиным помётом и клоками упаковочной соломы. Сквозь посеревшие от грязи окна сочился жидкий сумеречный свет. На повороте лестничного марша ждала белая кошка, надменно-недовольная, как и все её сородичи.

– Малки, Малки, мяу-мяу, – позвала Эльфаба, проходя мимо, и кошка соизволила последовать за ней к остроконечной арочной двери наверху лестницы.

– Твой фамильяр? – спросил Фиеро.

– Вот так выдумка, – хмыкнула Эльфаба. – Что ж, пусть меня лучше считают ведьмой, чем кем-то ещё. Почему бы и нет. Вот, Малки, попей молока.

Комната была просторной, но обжитой словно бы наспех. Изначально это был склад с массивными двустворчатыми дверями, которые можно было распахнуть, чтобы принимать или выдавать мешки с зерном, поднятые с улицы на лебёдке. Единственный источник естественного света – несколько треснувших стёкол в чердачном люке, приоткрытом на четыре-пять дюймов. На полу под ним – голубиные перья и бело-красные следы помёта и крови. В центре комнаты – восемь-десять ящиков, расставленных кругом, будто для сидения. Спальный мешок. Сложенная одежда на сундуке. На стене болтались на гвоздях перья, кусочки костей, нанизанные на нитку зубы и высохшая когтистая лапа додо, сморщенная и буро-коричневая, как вяленое мясо, – то ли в качестве украшения, то ли для колдовского ритуала. Стол из бледно-жёлтого дерева – на удивление изящная вещь! – с тремя выгнутыми ножками, плавно переходящими в резные оленьи копытца. Несколько жестяных тарелок, красных в белую крапинку, тканевый свёрток с едой, перевязанный бечёвкой. Стопка книг у кровати. Кошачья игрушка на верёвочке. Но самое жуткое и эффектное – череп слона, подвешенный под балкой; из центрального отверстия в его массивном своде торчал букет засушенных кремово-розовых роз. «Будто взорвавшиеся мозги Животного», – невольно подумал Фиеро, вспомнив юношеские тревоги Эльфабы. Или, возможно, дань уважения гипотетическому колдовскому дару слонов?

Ниже висел кустарного вида стеклянный овал, поцарапанный и потрескавшийся. Возможно, его использовали в качестве зеркала, хотя такое отражение было бы весьма ненадёжно.

– Значит, это и есть твой дом, – заключил Фиеро, пока Эльфаба ставила перед кошкой еду, упорно игнорируя его.

– Не задавай мне вопросов, и я не стану лгать, – отозвалась она.

– Можно сесть?

– Это вопрос. – Однако она улыбнулась. – Ну ладно, посиди десять минут и расскажи мне о себе. Как вышло, что из всех возможных кандидатур именно ты сделался таким утончённым господином?

– Внешность обманчива, – сказал он. – Я могу позволить себе богатый наряд или изобразить высокую манеру речи, но внутри я всё тот же дикий мальчишка из племени Арджики.

– И как теперь выглядит твоя жизнь?

– Есть что-нибудь выпить? Не алкоголь – просто в горле пересохло.

– У меня нет водопровода. Я всё равно не пользуюсь водой. Есть молоко, сомнительной свежести, – но, по крайней мере, Малки его ещё пьёт. Или, может, на полке найдётся бутылка эля – посмотри сам.

Она отлила себе немного эля в маленький кувшин, а остальное оставила ему.

Фиеро в общих чертах рассказал Эльфабе о своей жизни. Его жена Сарима, с детства предназначенная ему в невесты, выросла и стала весьма плодовитой – у них родилось уже трое детей. Старое здание Управления водных ресурсов находилось в Киамо Ко, которое его отец когда-то превратил в резиденцию вождя и племенное укрепление, захватив его во времена Регента. Головокружительная двойственная жизнь: весной и летом они кочевали по Тысячелетним Пастбищам, охотились и пировали, а осень и зиму проводили в стенах Киамо Ко.

– У князя Арджики есть деловые интересы в Изумрудном городе? – удивилась Эльфаба. – Будь это банковское дело, ты поехал бы в Шиз. Главный бизнес этого города – военное дело, старый друг. Чем же ты занимаешься?

– Я сказал всё, что хотел, – парировал он. – Я тоже могу разыгрывать загадочность, даже если на самом деле у меня нет никаких тёмных тайн, которые стоило бы скрывать.

Фиеро догадывался: его скучные торговые соглашения не произведут на давнюю приятельницу должного впечатления. Ему было неловко, что он не может похвастаться никакими дерзкими или захватывающими приключениями.

– Но в целом так, продвигаюсь понемножку, – договорил он. – А ты, Эльфи?

Несколько минут девушка молчала. Развернула вяленую колбасу и сероватый хлеб, нашла пару апельсинов и лимон. Не церемонясь, выложила всё это на стол без скатерти. В тусклом, пыльном свете она казалась скорее тенью, чем человеком; её зелёная кожа выглядела мягкой, как нежные весенние листья, и в то же время поблёкшей, как старая медь. Фиеро вдруг нестерпимо захотелось схватить её за запястье, заставить замереть – если не поговорить с ней, то хотя бы просто чтобы рассмотреть её без помех.

– Ешь, – наконец сказала Эльфаба. – Я не голодна. Ешь, давай.

– Скажи мне хоть что-нибудь, – взмолился он. – Ты бросила нас в Шизе, растаяла, как утренний туман. Почему, куда и что было потом?

– Как ты поэтичен, – усмехнулась она. – Мне кажется, поэзия – это высшая форма самообмана.

– Не переводи тему.

Однако Эльфаба нервничала. Её пальцы подрагивали; она подозвала кошку, но та быстро рассердилась и с шипением спрыгнула с её колен. Наконец Эльфаба вздохнула:

– Ладно, скажу хоть что-то. Но ты больше никогда сюда не приходи. Я не хочу искать новое место, мне и здесь хорошо. Обещаешь?

– Обещаю подумать над тем, чтобы пообещать. Больше ничего. Как я могу обещать что-то ещё? Я же ничего пока не знаю.

Эльфаба быстро заговорила:

– Шиза мне хватило по горло. Смерть доктора Дилламонда меня потрясла. Все только изображали скорбь, но никому не было дела по-настоящему. Да и вообще, мне там не место – среди всех этих глупых девчонок… Хотя Глинда мне нравилась. Как она там?

– Я с ней не общаюсь. Всё жду, что пересечёмся на каком-нибудь приёме во Дворце. Ходят слухи, что она вышла за баронета из Палтоса.

Эльфаба раздражённо выпрямилась.

– Всего лишь за баронета? Даже не за барона или, на худой конец, виконта? Какое разочарование. Значит, её ранние амбиции так и не оправдались… – Фраза прозвучала как шутка, но вышла недоброй и не смешной. – Она уже мать?

– Не знаю. Сейчас моя очередь спрашивать, помнишь?

– Да, но ты упомянул приёмы во Дворце, – заметила Эльфаба. – Ты теперь заодно с нашим славным Волшебником?

– Говорят, он стал затворником. Я никогда его не встречал, – ответил Фиеро. – Он посещает оперу, но слушает спектакли из-за переносной ширмы. На собственных официальных ужинах сидит отдельно, в соседнем зале за резной мраморной решёткой. Однажды я видел вдалеке профиль статного мужчины, прогуливающегося по бульвару. Если это и был Волшебник, то это всё, что мне довелось от него увидеть. Но всё-таки давай вернёмся к тебе. Почему ты так резко порвала с нами?

– Я слишком сильно любила вас, чтобы поддерживать связь.

– Что это значит?

– Не расспрашивай меня, – пробормотала Эльфаба, дёрнувшись, точно силилась разогнать руками темнеющий летний воздух.

– Нет, я всё равно спрошу. Ты жила здесь всё это время? Пять лет? Ты учишься? Работаешь? – Он потёр голые предплечья, пытаясь угадать, чем бы она могла заниматься. – Ты связалась с Лигой помощи животным или с каким-то ещё очагом гуманистического сопротивления?

– Я никогда не использую слова «гуманист» или «гуманистический», потому что, на мой взгляд, быть человеком – значит быть способным на самые гнусные преступления.

– Ты снова уходишь от ответа.

– Такова суть моей работы, – сказала она. – Вот тебе и подсказка, дорогой Фиеро.

– А поподробнее?

– Я ушла в подполье, – тихо произнесла Эльфаба, – и всё ещё остаюсь там. Ты первый, кто опознал меня с тех пор, как я попрощалась с Глиндой пять лет назад. Так что теперь ты понимаешь, почему я не могу сказать больше. И почему ты не должен меня больше видеть. Кто знает – может, ты сдашь меня штурмовикам?

– Ха! Этим солдафонам? Ты очень низкого мнения обо мне, если думаешь, что я…

– Откуда я знаю, откуда я вообще могу знать? – Она сложила руки, переплетя пальцы в подобии замысловатой головоломки из зелёных прутиков. – Они маршируют сапогами прямо по головам бедняков и слабых. Наводят ужас на семьи в три часа ночи и утаскивают инакомыслящих, ломают топорами печатные станки, устраивают фарсовые судилища за измену в полночь и казни на рассвете. Они прочёсывают этот красивый, лживый город квартал за кварталом. Каждый месяц снимают кровавый урожай. Они правят, наводя ужас. Возможно, они собираются внизу на улице прямо сейчас. До сих пор они меня не выслеживали, но могли пройти за тобой.

– За тобой не так уж сложно проследить, как ты думаешь, – сказал ей Фиеро. – Ты хороша, но не настолько. Я бы мог тебя кое-чему научить.

– Не спорю, мог бы, – усмехнулась Эльфаба. – Но не станешь, потому что мы больше не встретимся. Это слишком опасно – и для меня, и для тебя. Вот что я имела в виду, когда сказала, что любила вас всех слишком сильно, чтобы поддерживать связь. Ты думаешь, что штурмовики не станут пытать твоих друзей и семью, чтобы добыть нужную информацию? У тебя жена и дети, а я всего лишь старая подруга по колледжу, с которой ты случайно столкнулся. Да, ловко ты меня выследил. Но это в последний раз, слышишь? Я убегу, если узнаю, что ты за мной следишь. Я могу мгновенно собраться, и через минуту меня здесь уже не будет. Я обучена так делать.

– Не поступай так со мной, – попросил он.

– Мы давние знакомые, – упрямо продолжила она, – но не особенно близкие. Не превращай случайную встречу в сентиментальное свидание. Рада была увидеться, но продолжать общение не хочу. Береги себя и не связывайся с высокопоставленными ублюдками, потому что, когда грянет революция, подхалимам и лизоблюдам не будет пощады.

– Сколько тебе?.. В двадцать три года ты уже играешь в благородную мятежницу? – хмыкнул Фиеро. – Как-то уже неуместно.

– Неуместно, – согласилась Эльфаба. – Лучшее слово для моей новой жизни. «Неуместно». Я и так всегда была неуместной – значит, таково моё место. Хотя стоит отметить, что мы с тобой ровесники, а ты выделываешься тут как князь. Ну что, наелся? Нам пора прощаться.

– Не пора, – твёрдо сказал он.

Фиеро снова захотелось взять её руки в свои – и он понял, что прежде никогда этого не делал. Даже не мог вспомнить, чтобы когда-либо касался её. Нет, поправился он мысленно, он знал это наверняка.

Будто прочитав его мысли, Эльфаба проговорила:

– Ты знаешь, кто ты, но не знаешь, кто я. Не можешь знать, причём в обоих смыслах слова: не должен и не способен. В добрый путь, если так желают и в Винкусе – если это не проклятие. В добрый путь, Фиеро.

Эльфаба передала ему парадный плащ для оперы и протянула руку для пожатия. Фиеро схватил её за ладонь и посмотрел ей в лицо, которое всего на секунду утратило маску. И от того, что он прочёл в нём, его одновременно обожгло жаром и сковало холодом, закружилась голова – от одного лишь призрака этой безмерной и безмолвной нужды.

* * *

– Что слышно о Боке? – спросила Эльфаба при следующей встрече.

– Ты просто не хочешь ничего мне рассказывать о себе, да? – усмехнулся Фиеро; он развалился в кресле, закинув ноги на её стол. – Зачем же ты позволила мне вернуться, если сама намерена запираться, как узница?

– Мне всегда нравился Бок, только и всего, – усмехнулась она. – Я разрешила тебе вернуться, чтобы выведать у тебя новости о нём и об остальных.

Фиеро рассказал ей, что знал. Бок неожиданно для всех женился на мисс Милле и увёз её с собой в Нест-Хардингс – и она возненавидела это место. Постоянно пыталась покончить с собой.

– Каждый год на Лурлинские святки от Бока приходит истерическое письмо. Там он описывает очередной неудавшийся суицид жены – такой, в своём роде, ежегодный семейный отчёт.

– Интересно, через что в таком случае прошла моя мать, – задумчиво проговорила Эльфаба. – Роскошное детство в большом господском доме, а затем – грубое потрясение от встречи с тяжёлой жизнью в безвестной глуши. В случае мамы – от усадьбы Кольвен-Граундс до деревушки Раш-Маргинс, а следом и в болота Квадлингов. Исключительно суровый путь искупления.

– Дочь, видимо, пошла в мать, – отметил Фиеро. – Разве ты сама не отказалась от лучшей жизни, чтобы ютиться здесь, как улитка в раковине? В одиночестве, скрывшись от всех?

– Я хорошо помню, как увидела тебя в первый раз, – вдруг сказала Эльфаба, сбрызгивая уксусом овощи и коренья, предназначенные на ужин. – В аудитории, на лекции этого, как его… доктора…

– Доктора Никидика, – подсказал Фиеро, покраснев.

– У тебя были такие красивые отметины на лице – я никогда раньше подобных не видела. Ты нарочно так эффектно вошёл, чтобы сразу завоевать наши сердца?

– Честно говоря, я был бы рад появиться каким угодно другим образом. Я ощутил ужас – и жуткое унижение. Знаешь, я вообще тогда думал, что эти зачарованные рога меня убьют. И только развесёлый Кроуп и болтливый Тиббет меня спасли.

– Кроуп и Тиббет! Тиббет и Кроуп! Я совсем забыла о них. Как они?

– Тиббет так и не оправился после той истории в Клубе Знаний. Кроуп, кажется, работает в аукционном доме, связанном с искусством, и до сих пор вертится где-то в театральных кругах. Иногда вижу его на разных мероприятиях, но мы не разговариваем.

– Ого, сколько осуждения! – рассмеялась она. – Конечно, тяга к непристойному свойственна мне не меньше, чем другим, и я всегда гадала, что же на самом деле представлял собой Клуб Знаний. Знаешь, в другой жизни я бы хотела повидаться со всеми снова. И с Глиндой, моей дорогой Глиндой. И даже с противным Авариком. А у него как дела?

– С Авариком я общаюсь. Он большую часть года проводит у себя в маркграфстве, но у него есть дом в Шизе. А в Изумрудном городе мы останавливаемся в одном клубе.

– Всё такой же самодовольный хам?

– А в тебе-то сколько осуждения!

– Есть такое.

Они поужинали. Фиеро ждал, что она спросит о его семье. Но, по-видимому, их близкие были именно тем, что они скрывали друг от друга: его жена и дети в Винкусе, её круг подстрекателей и мятежников.

В следующий раз, подумал он, нужно прийти в рубашке с расстёгнутым воротом, чтобы она увидела, как узор из синих ромбов на его лице продолжается по всей груди… Похоже, что Эльфабе они понравились.

– Ты что, проведёшь всю осень в Изумрудном городе? – спросила она однажды вечером, уже после наступления холодов.

– Я послал Сариме весточку, что меня здесь надолго задержали дела. Её это вряд ли обеспокоит, да и с чего бы? Её вытащили из грязного караван-сарая и выдали замуж за князя Арджики ещё ребёнком. Её семья поступила весьма умно. Сарима живёт в достатке и сытости, у неё есть слуги, прочные стены крепости Киамо Ко защищают её от других племён. После третьего ребёнка она начала полнеть. Она толком и не замечает, дома я или нет, – ну, у неё же пять сестёр, и все переехали к нам. Я словно женился на целом гареме.

– Не может быть! – воскликнула Эльфаба, как будто одновременно заинтригованная и смущённая этой мыслью.

– Ты права, это не совсем так. Сарима намекала пару раз, чтобы её младшие сёстры с радостью развлекли бы меня ночью. Когда пересекаешь Великие Келлские горы, табу на подобные вещи становится куда менее строгим, чем во всей остальной стране Оз. Поэтому не делай вид, что тебя это шокирует.

– Пожалуй, меня это шокирует. И как, ты таким занимался?

– Чем занимался? – переспросил он поддразнивающим тоном.

– Ты спал со свояченицами?

– Нет, – ответил он. – И не из каких-то высоких моральных принципов или отсутствия интереса. Просто Сарима весьма расчётлива, и наш с ней брак – во многом поединок разумов. Я оказался бы в её власти ещё больше, чем сейчас.

– А это так плохо?

– Ты не замужем, тебе не понять. Да, плохо.

– Я замужем, – возразила она. – Просто не за мужчиной.

Он вопросительно вскинул брови. Эльфаба закрыла лицо руками. Фиеро никогда не видел её такой – её слова потрясли её саму. Она быстро отвернулась, прочистила горло, высморкалась.

– Ох, проклятье, слёзы так жгутся! – воскликнула она неожиданно яростно и бросилась за старым одеялом, чтобы промокнуть глаза, пока солёная влага не потекла по щекам.

Эльфаба стояла, согнувшись, как старуха, опираясь одной рукой на столешницу. Одеяло ниспадало от её лица на пол.

– Эльфи, Эльфи!.. – в ужасе прошептал Фиеро, кинулся к ней и обнял.

Висящее между ними одеяло закрывало Эльфабу от подбородка до лодыжек, но, казалось, ткань вот-вот вспыхнет сама по себе – или расцветёт розами, или превратится в фонтан шампанского и ладана. Как странно: самые яркие образы рождаются в голове, когда тело становится особенно чутким…

– Нет! – вскричала она. – Нет, нет, я не твой гарем, я вообще не женщина, я не человек, нет!

Но руки Эльфабы взметнулись вверх сами по себе, как лопасти мельницы, как те заколдованные рога, – не чтобы убить Фиеро, а чтобы пригвоздить любовью, прижать к стене.

Малки, проявив редкостное благоразумие, вспрыгнула на подоконник и отвернулась от них.

* * *

Они предавались любви в комнате над заброшенным зерновым складом, пока с востока волнами накатывала неровная, переменчивая осенняя погода: то тёплый день, то солнечный, а потом четыре дня холодного ветра и мелкого дождя.

Бывало, что они не могли встретиться по несколько дней подряд.

– У меня дела, у меня работа, поверь мне, иначе я просто исчезну, – говорила она. – Напишу Глинде, попрошу поделиться заклинанием, которое позволяет раствориться в облаке дыма. Насчёт заклинания я, конечно, шучу, но в остальном я серьёзно, Фиеро.

«Фиеро + Фея» – написал он на рассыпавшейся муке, пока Эльфаба раскатывала тесто для пирога. «Фея», – однажды шепнула она ему так тихо, словно боялась, что их подслушает кот, – было её кодовым именем. В их группке никто не знал настоящих имён друг друга.

Она не позволяла ему видеть себя нагой при свете, но, поскольку также возражала против его приходов днём, это не было проблемой. В назначенные вечера Эльфаба ждала его, сидя голой под одеялом, и читала трактаты по политической теории или моральной философии.

– Не знаю, понимаю ли я их, – призналась она однажды. – Читаю как стихи. Мне нравится звучание слов, но я не жду, что моё медленное, перекошенное мировосприятие изменится от прочитанного.

– А от того, как ты живёшь, оно меняется? – спросил Фиеро, гася свет и скидывая одежду.

– Ты думаешь, что всё это для меня в новинку, – вздохнула она. – Считаешь, я такая невинная.

– У тебя не было крови в первый раз, – заметил он. – С чего бы мне так думать?

– Я знаю о твоих мыслях, – сказала она. – Но насколько опытен ты сам, благородный господин Фиеро, князь племени Арджики из Киамо Ко, могущественный охотник с Тысячелетних Пастбищ, верховный вождь кланов за Великими Келлскими горами?

– Я глина в твоих руках, – честно сознался он. – Я женился на невесте-ребёнке и, чтобы сохранить власть, был ей верен. До сих пор. Ты не такая, как она. Ты ощущаешься не так, как она, всё ощущается совсем иначе. В тебе есть какая-то тайна.

– Меня не существует, – сказала Эльфаба, – так что ты по-прежнему никому не изменяешь.

– Тогда давай и сейчас не будем, – прошептал он. – Я уже не могу ждать.

Фиеро провёл руками по её рёбрам, вниз по её напряжённому плоскому животу. Эльфаба всегда направляла его ладони к своей маленькой, но выпуклой груди – ей словно не нравилось, когда её трогали руками ниже талии. Они задвигались в унисон: синие ромбы на зелёном поле.

* * *

Днём у Фиеро было мало дел. Будучи вождём племени Арджики, он понимал, что их политические интересы требуют неразрывной связи с торговым центром Изумрудного города. Но на деле его роль сводилась к присутствию на приёмах, заседаниях советов и финансовых собраниях. Остальное время Фиеро слонялся по городу, разыскивая фрески Святой Глинды и других святых. Эльфаба-Фабала-Эльфи-Фея так и не рассказала ему, зачем приходила в часовню Святой Глинды при монастыре на Площади Святой Глинды.

Однажды он встретился с Авариком, и они пообедали вместе. Тот предложил после этого съездить в кабаре, но Фиеро отказался. Аварик остался всё таким же – самодовольным, циничным, продажным и, как всегда, красивым. Особых новостей, которыми можно было бы поделиться с Эльфабой, у него не оказалось.

Ветер рвал листья с деревьев. Штурмовики продолжали выдавливать из города Животных и их пособников. Процентные ставки в банках Гилликина взлетели вверх – что хорошо для инвесторов, но плохо для тех, у кого есть кредиты с плавающей ставкой. Повсюду, особенно в центре города, отбирали заложенную недвижимость. Торговцы чересчур рано начали развешивать зелёные и золотые гирлянды в честь Лурлинских святок, пытаясь заманить в магазины настороженных и подавленных горожан.

Больше всего на свете Фиеро хотелось прогуляться по улицам Изумрудного города с Эльфабой. Нет места прекраснее для влюблённых – особенно в сумерках, когда на фоне фиолетово-синего сумеречного неба загорались золотые огни витрин. Он вдруг понял, что никогда раньше не любил. Это смущало его и пугало, и он не мог вынести в разлуке даже четыре или пять дней.

«Целую Иржи, Манека и Нор», – написал Фиеро в конце еженедельного письма Сариме. Она не могла ответить, поскольку, помимо прочего, не владела грамотой. Каким-то образом её безмолвие казалось молчаливым одобрением этого кощунства, преступающего все обеты. Жене он не отправлял поцелуев даже письменно. Он надеялся, что шоколад их успешно заменит.

* * *

Фиеро перевернулся, потянув за собой одеяло; Эльфаба потянула его обратно. В комнате было так холодно, что воздух казался осязаемым. Малки, сидя у них в ногах, терпела их возню – лишь бы оставаться рядом в тепле и периодически проявлять то, что у кошек считается лаской.

– Моя дорогая Фея, – произнёс Фиеро. – Ты, наверное, и сама это знаешь, но я не собираюсь становиться твоим соучастником в твоих таинственных делах – будь то снижение библиотечных штрафов или отмена обязательных ошейников для кошек. Однако я держу ухо востро. Квадлинги снова под пятой маршевой милиции. По крайней мере, так говорят у нас в клубе, за газетами и трубками. Вроде бы целая армейская дивизия прошла по Краю Квадлингов аж до Квойре – как обычно, огнём и мечом. Твой отец, брат и Нессароза – они всё ещё там?

Какое-то время Эльфаба молчала. Казалось, она не столько подбирала слова, сколько пыталась что-то припомнить. В выражении её лица читалась растерянность, даже раздражение. Наконец она сказала:

– Мы жили в Квойре какое-то время, когда мне было лет десять. Это чудной приземистый городок на болотах. Половина улиц – каналы. Крыши низкие, окна с решётками или жалюзи, чтобы было и заграждение, и вентиляция. Сырой воздух и буйная растительность – огромные круглые листья пальм, словно плоские стёганые подушки. На ветру они всё время бились друг об друга с тихим скрипом – тиррр-тиррр, тиррр-тиррр.

– Не знаю, осталось ли от Квойре хоть что-то, – осторожно сказал Фиеро. – Если слухи, которые я слышал, верны.

– Нет, папа сейчас не там, слава… чему угодно, кому угодно или ничему вовсе, – продолжила Эльфаба. – По крайней мере, если ничего не изменилось. Добрые жители Квойре не слишком откликались на миссионерские усилия. Они приглашали нас с папой к себе, угощали крошечными влажными лепёшками и чуть тёплым чаем из красной мяты. Мы сидели на низких заплесневелых подушках, отгоняли гекконов и пауков подальше в тени. Папа заводил шарманку о милосердном Безымянном Боге и прибегал к своему излюбленному аргументу: указывал на меня как на доказательство того, что Бог расположен ко всем живым созданиям. Я с жутковатой любезностью скалилась и пела гимны – папа всегда признавал только церковную музыку. Я была ужасно застенчивой и стыдилась своего цвета кожи, но папа убедил меня, что это дело великой важности. Как правило, кроткие жители Квойре становились заложниками собственного гостеприимства. Вовлекались в молитвы к Безымянному Богу, но не сказать, чтобы вкладывали в это душу. Думаю, я куда яснее, чем папа, осознавала, насколько мы бесполезны, – и это приводило меня в намного большее уныние.

– Так где они сейчас? Папа, Нессароза и мальчик – твой брат, как его?

– Панци, его зовут Панци. Ну, отец решил, что его работа – дальше на юге, в самой глуши Края Квадлингов. И дальше мы двигались сквозь череду маленьких тесных домишек в окрестностях Оввельса – мы прозвали их Овины Оввельса. Тоскливая, совершенно скотская глушь – но всё же в ней есть некая кровавая красота.

Уловив вопрос в его взгляде, она пояснила:

– Я имею в виду, что пятнадцать-двадцать лет назад, Фиеро, дельцы из Изумрудного города обнаружили там залежи рубинов. Сначала при Регенте, затем, после переворота, при Волшебнике – но действовали они схожими мерзкими методами. Хотя при Регенте была просто эксплуатация, без убийств и жестокости. При помощи вьючных слонов инженеры подвозили гравий. Они перекрывали источники, усовершенствовали сложную систему открытой добычи в условиях трёхфутового слоя стоячих вод. Папа считал, что такой разлад в маленьком сыром мире этого народа – идеальная почва для миссионерской работы. И он оказался прав. Квадлинги боролись с Волшебником, но плохо формулировали свои воззвания. Они прибегали к тотемам, а из оружия у них были только пращи. Поэтому они сплотились вокруг моего отца. Он обратил квадлингов в веру, и они вступили в духовную борьбу с усердием новообращённых. Их изгнали с родной земли, лишили всего, и они исчезли. И всё это с полного благословения унионистов.

– О, сколько в тебе злобы.

– Я была его орудием. Мой дорогой отец просто использовал меня – и в меньшей степени Нессу, поскольку ей было трудно столько двигаться. Он использовал меня вместо наглядного пособия. То, как я выглядела, как я пела… моё уродство отчасти помогало ему внушить больше доверия людям. Если Безымянный Бог любит даже меня, то как охотно он примет в свои объятия их, полноценных людей?

– Так что, дорогая моя, тебе всё равно, где он теперь и что с ним будет?

– Как ты можешь так говорить? – Она рывком села, вскипев от возмущения. – Я люблю этого сумасшедшего, зашоренного старого ублюдка. Он действительно верил в то, что проповедовал. Он даже думал, что труп квадлинга, плавающий лицом вверх в солоноватом пруду, – если только на нём есть татуировка обращённого, – в конечном счёте в лучшем положении, чем тот, кто выжил. Он полагал, что выдаёт им прямые билеты в Край Иной, в чертоги Безымянного Бога. И был искренне убеждён, что совершает благое дело.

– А ты так не считаешь? – Духовная жизнь Фиеро была довольно скудна, и он не чувствовал себя вправе высказывать мнение о призвании её отца.

– Может, и благое, – грустно ответила она. – Кто я, чтобы судить? Но не для меня. Поселение за поселением мы обращали людей в веру. Поселение за поселением за нами по пятам шли инженеры из Изумрудного города, и остатки простой сельской жизни местных взлетали на воздух. Не было даже проблеска протеста – во всей стране Оз. Никто не возразил вслух. Никто не слушал. Кого волнуют квадлинги?

– Но что привело его туда изначально?

– У них с мамой был друг-квадлинг, он погиб в нашей родной деревне – странствующий квадлинг, стеклодув.

Эльфаба нахмурилась, закрыла глаза – и больше не произнесла ни слова. Фиеро поцеловал её ногти. Прижался губами к выемке между её большим и указательным пальцами, втянул в рот, пососал, как корочку лимона. Эльфаба откинулась назад, чтобы ему было удобнее опираться на постель.

Спустя какое-то время Фиеро спросил:

– Но, Эльфи-Фабала-Фея, ты правда не переживаешь за отца, за Нессарозу и за этого мелкого?

– Мой отец постоянно ввязывается в безнадёжные случаи. Это универсальное оправдание для всех его жизненных неудач. В своё время он объявил себя пророком возвращения последней пропавшей малявки из династии Озмы. Хотя бы с этим теперь покончено. А мой брат Панци… ему, наверное, уже пятнадцать. Подумай, Фиеро, как я могу волноваться за них и одновременно беспокоиться о нынешней кампании? Я же не способна переместиться к ним через всю страну Оз – вот на этой метле, как сказочная ведьма! Я предпочла уйти в подполье, чтобы не тревожиться. Кроме того, я знаю, по крайней мере, что будет с Нессарозой. Рано или поздно.

– Что?

– Когда мой прадед изволит уже скончаться, она станет следующей Владычицей Тропп.

– Но ты же старшая, разве очередь не за тобой?

– Я исчезла, милый. Испарилась в облаке дыма, как по волшебству. Забудь. И, знаешь, для Нессы это даже к лучшему. Там, в Нест-Хардингс, она станет кем-то вроде местной королевы.

– Она вроде бы даже изучала колдовство, ты знала? Там, в Шизе.

– Нет, не знала. Ну, с чем я её и поздравляю. Если она когда-нибудь спустится с пьедестала, на котором золотыми буквами начертано «Идеал незыблемых моральных устоев», если позволит себе проявить собственную стервозную натуру, то войдёт в историю как истинная Ведьма Востока. А няня и преданные слуги в Кольвен-Граундс охотно подставят плечо, чтобы помочь ей удержаться на ногах.

– Я думал, ты её любишь!

– Разве ты не слышишь в моих словах величайшей привязанности? – горько усмехнулась Эльфаба. – Я обожаю Несси. Она редкостная заноза, она несносная ханжа, она маленькая надменная мерзавка. Я предана ей всей душой.

– И она займёт место Владычицы Тропп.

– Лучше она, чем я, – сухо отозвалась Эльфаба. – По крайней мере, у неё отличный вкус на обувь.

* * *

Однажды ночью свет полной луны, тяжело падающий сквозь мансардное окно, озарил спящую Эльфабу. Фиеро проснулся и пошёл облегчиться в ночной горшок. Малки караулила мышей на лестнице. Вернувшись, Фиеро взглянул на тело своей любовницы – сегодня оно казалось скорее жемчужным, чем зелёным. Он подарил ей традиционный шёлковый платок с бахромой из Винкуса – с розами на чёрном фоне – и повязал его ей на талию, после чего тот превратился в костюм для любовных утех. Этой ночью платок сбился наверх, и Фиеро открылся изгиб её бедра, хрупкая нежность колена, узкая лодыжка. В воздухе всё ещё витал аромат духов, и смолистый, животный запах, и запах мифического моря, и окутывающее благоухание волос, растрёпанных от страсти. Он уселся на край постели, продолжая смотреть на неё. Её лобковые волосы завивались в крошечные блестящие колечки – скорее тёмно-пурпурные, чем чёрные, и росли совсем иначе, чем у Саримы. Возле паха пролегла странная тень. В полусонном состоянии Фиеро даже задумался, не отпечатались ли на её коже от жара страсти его синие ромбы… или это был шрам?

Однако в этот момент Эльфаба проснулась и, поймав его взгляд в лунном свете, укрылась одеялом. Сонно улыбнулась ему и прошептала: «Фьеро, мой герой», и сердце его мигом растаяло.

* * *

Но и злилась она порой невероятно!

– Не удивлюсь, если этот мясной рулет, который ты так жадно уплетаешь в блаженном невежестве, нарезан из убитой Свиньи, – резко бросила она однажды.

– Если ты уже поела, это не значит, что надо портить мне аппетит, – мягко возразил Фиеро.

В его родных краях Животные, ведущие свободную жизнь, почти не встречались, а те немногие разумные существа, которых он знал в Шизе, не произвели на него особого впечатления – за исключением той ночи в Клубе Знаний. Бедственное положение Животных мало его трогало.

– Вот почему не следует влюбляться. Любовь ослепляет, отвлекает от главного и таким образом потворствует злу.

– Ты окончательно отбила у меня желание обедать, – укорил Фиеро Эльфабу и скормил остатки рулета Малки. – Что ты вообще знаешь о зле? Ты сама – лишь пешка в этой сети мятежников, ведь так? Новичок.

– Я отлично знаю, откуда берётся склонность ко злу в мужчинах. Власть пробуждает в них глупость и слепоту, – сказала она.

– А в женщинах?

– Женщины слабее, но их слабость компенсируется хитростью и твёрдой уверенностью в собственном моральном превосходстве. Поскольку их поприще меньше, то их способность к реальному ущербу внушает меньше тревоги. Хотя, поскольку женщины умеют сближаться с другими, они куда более коварны.

– А какая злая склонность есть во мне? – спросил Фиеро, который вдруг почувствовал себя неуютно, поскольку разговор задел его за живое. – Или в тебе?

– Склонность ко злу у Фиеро начинается с чересчур сильной веры в собственную склонность к добру.

– А у тебя?

– Моя начинается с мышления эпиграммами.

– Как ты легко отделалась, – сказал он, внезапно немного разозлившись. – Такова твоя роль в твоей тайной сети? Придумывать для них остроумные эпиграммы?

– О, там грядут большие дела, – вдруг сказала Эльфаба, что было для неё нетипично. – Я не буду в центре, но сумею внести свой вклад и на вторых ролях, поверь мне.

– Что ты имеешь в виду? Переворот?

– Не суй нос, куда не следует, и ни к чему не будешь причастен. Как ты всегда и хотел, – парировала она язвительно.

– Или убийство? И что с того, если вы убьёте какого-нибудь генерала-мясника? Ты хочешь сделаться святой? Иконой революции? Или мученицей, если погибнешь в этой борьбе?

Эльфаба не ответила. Лишь раздражённо покачала узкой головой, а затем с неожиданной яростью швырнула через всю комнату свой платок с розами, как будто её вывела из себя эта конкретная вещь.

– А если, целясь в генерала-мясника, ты убьёшь какого-нибудь невинного прохожего? – настаивал Фиеро.

– Я ничего особо не знаю о мучениках, и этот вопрос меня не волнует, – сказала она. – Так можно дойти до рассуждений о высшем замысле и прочей космологии – а я в такое не верю. Если мы не в силах осознать происходящее сейчас, с чего бы высший замысел имел больше смысла? А коль бы я верила в мученичество, то, думаю, сказала бы так: мучеником можно стать, только если знаешь, за что умираешь, и выбираешь такую судьбу по своей воле.

– А, так, значит, в этой игре всё-таки есть невинные жертвы. Те, кто не выбирал смерть, но оказался под обстрелом.

– Есть… Наверное, будут несчастные случаи.

– А в вашем идейном круге признают существование горя, сожаления? Есть ли понятие ошибки? Трагедии?

– Фиеро, потерянный ты дурак, трагедия вокруг нас – везде! Волноваться о чём-то меньшем – лишь отвлекаться попусту. Любая жертва в борьбе – это их вина, а не наша. Мы не прославляем насилие, но и не отрицаем его существование. Как можно отрицать его, когда его последствия повсюду? Вот такое отрицание – грех, если уж что-то и можно назвать…

– Ага, вот и прозвучало слово, которое я никак не ожидал услышать из твоих уст.

– Отрицание? Грех?

– Нет. «Мы».

– Не понимаю, почему…

– Независимая бунтарка из Крейг-Холла вдруг становится частью сообщества? Верным товарищем? Командным игроком? Наша бывшая Мисс Одинокая Одиночка?

– Ты не так понял. Есть борьба, но нет зачинщиков, есть игра, но нет игроков. У меня нет соратников. У меня нет никакого «я». Впрочем, его и не было, но это неважно. Я всего лишь мышца в более крупном организме.

– Ха! Ты, самая отдельная, самая независимая, самая… настоящая…

– Как и все остальные, ты говоришь исключительно о моей внешности. И издеваешься надо мной.

– Я обожаю твою внешность и отдаю себе в этом отчёт. Фея!

В тот день они расстались в напряжённом молчании, а вечер Фиеро провёл в игорном зале, оставив там кучу денег.

* * *

На следующий раз, придя к Эльфабе, Фиеро принёс три зелёные свечи и три золотые и украсил её комнату к Лурлинским святкам.

– Я не отмечаю религиозные праздники, – сказала она.

Однако всё же смягчилась и добавила:

– Хотя они красивые.

– У тебя нет души! – в шутку воскликнул он.

– Ты прав, – ответила она на удивление серьёзно. – Не думала, что это так заметно.

– Ты просто играешь словами.

– Нет, – возразила Эльфаба. – Какие есть доказательства существования у меня души?

– Как же ты можешь обладать совестью, если у тебя нет души? – спросил Фиеро, сам того не желая. На деле он хотел сохранить лёгкость, вернуться на твёрдую землю после их последней моральной схватки и отчуждения.

– Как птица кормит своих птенцов, если у неё нет осознания «до» и «после»? Совесть, Фьеро, мой герой, это всего лишь сознание в другом измерении – во времени. То, что ты называешь совестью, я предпочитаю называть инстинктом. Птицы кормят птенцов, не понимая зачем, не стеная о том, что всё живое смертно, плак-плак. Я выполняю свою работу с той же мотивацией: что-то изнутри влечёт меня к пище, справедливости и безопасности. Я всего лишь животное, бегущее вместе с табуном, не больше. Лист на дереве, который забудут.

– Раз уж твоя работа – терроризм, это наиболее радикальный довод в пользу преступления, какой я когда-либо слышал. Ты полностью отказываешься от личной ответственности. Это ничуть не лучше, чем те, кто жертвует своей собственной волей, утопая в мрачных трясинах непостижимой воли какого-то безымянного бога. Ниспровергая идею личности, ты также отвергаешь идею личной ответственности.

– Что хуже, Фиеро? Подавить идею личности в себе или подавлять других живых существ – пытками, тюрьмой, голодом? Смотри: будешь ли ты переживать о спасении единственного ценного сентиментального портрета в музее изящных искусств, если весь город охвачен пожаром и живые люди гибнут в огне? Надо хоть немного знать меру!

– Но даже случайный невинный свидетель – допустим, назойливая светская дама – это живой человек, а не портрет. Твоя метафора искажает суть и обесценивает важные вещи, это слепое оправдание преступления.

– Светская дама сама выбрала выставлять себя напоказ, словно живой портрет. Значит, так её и следует воспринимать. Это её удел. А отрицать это – вот твоя склонность ко злу, если возвращаться к тому разговору. Я считаю так: да, нужно спасти невинного свидетеля, если можешь, даже если это светская дама или капитан промышленности, наживающийся на репрессиях, но ни в коем случае не за счёт других, более настоящих людей. А если спасти нельзя – значит, нельзя. Всё имеет свою цену.

– Я не верю в эту концепцию «настоящих» или «„более настоящих“ людей».

– Не веришь? – Она неприятно улыбнулась. – Когда я снова исчезну, милый, уж тогда я точно стану менее настоящей, чем сейчас.

Эльфаба на мгновение прижалась к нему демонстративно непристойным движением, и Фиеро отвернулся, сам удивившись, насколько отвратительным это ему показалось.

Позже той ночью, когда они помирились, Эльфаба страдала от мучительных судорог. Её бил озноб, кожа покрылась липким потом. Она не позволяла Фиеро прикасаться к себе.

– Нет, уходи, я тебя не достойна!.. – стонала она.

А некоторое время спустя, успокоившись, пробормотала перед тем, как снова уснуть:

– Я так тебя люблю, Фиеро, но ты просто не понимаешь: родиться с талантом или склонностью к добру – это отклонение от нормы.

Она была права: он не понимал. Фиеро промокнул ей лоб сухим полотенцем и остался рядом.

Чердачное окно заиндевело, и, чтобы согреться, они спали под зимними пальто.

* * *

В один яркий зимний день Фиеро отправил домой богатые подарки, чтобы загладить перед семьёй свое отсутствие: яркие деревянные игрушки для детей и драгоценное ожерелье для Саримы. Вьючный караван обходил Великие Келлские горы с севера. Святочные подарки прибудут с ним в Киамо Ко только весной, но ведь Фиеро может притвориться, будто отправил их раньше. Если снегопады затянутся, к тому времени он уже будет дома – беспокойно бродить в раздражении по высоким узким залам закрытой горной крепости. Но, возможно, он заслужит похвалу за предусмотрительность. А почему бы и нет? Конечно, Сарима по зиме будет, как обычно, хандрить (по весне она капризничала, летом изнывала от скуки, осенью страдала от врождённой меланхолии). Ожерелье поднимет ей настроение, хотя бы немного.

Фиеро зашёл выпить кофе в кафе в богатом и вместе с тем богемном квартале, расположенном достаточно в стороне от людных улиц, чтобы сочетать в себе эти два свойства. Управляющий извинился: зимний сад, который обычно обогревали жаровнями и украшали дорогими тепличными цветами, прошлой ночью стал местом взрыва.

– В здешних краях стало неспокойно; кто бы мог подумать? – сказал управляющий виноватым тоном, дотрагиваясь до локтя Фиеро. – А ведь наш славный Волшебник должен был искоренить гражданские беспорядки. Разве не ради этого вводили комендантский час и особые меры по сдерживанию?

Фиеро не стал ничего отвечать, и управляющий принял его молчание за согласие.

– Я перенёс несколько столиков в личную гостиную наверху, если вас не смутит обстановка – семейные реликвии и всё такое, – сказал он, указывая путь. – К тому же найти хороших рабочих из Манникина, чтобы устранить ущерб, становится всё сложнее. Они владеют особым мастерством машинерии, с ними никто не сравнится. Однако многие наши друзья-рабочие вернулись на свои восточные фермы. Боятся нападений… хотя, сами посудите, они ведь такие крошечные, ну просто сами провоцируют насилие своим видом. Трусы. – Он вдруг прервал себя. – У господина вроде вас наверняка нет манникинских родственников, иначе я бы не стал так говорить.

– У меня жена родом из Нест-Хардингс, – солгал Фиеро: неубедительно, но подтекст был ясен.

– Сегодня рекомендую шоколадный фраппе с вишней – новинка в меню, отменный вкус, – сказал управляющий, покаянно возвращаясь к более формальной манере общения.

Он отодвинул для Фиеро стул у столика рядом с высокими старинными окнами. Гость сел и посмотрел наружу. Одна из резных ставен покоробилась и больше не складывалась, как было задумано, но обзору это почти не мешало. Крыши, фигурные дымоходы, странно высокий короб под окном с тёмными зимними анютиными глазками – и голуби, полноправные хозяева выси, рассекающие небесную гладь.

Управляющий принадлежал к особой городской породе. После многих поколений в Изумрудном городе казалось, что это уже отдельная этническая ветвь. На семейных портретах угадывались одинаковые яркие карие глаза с пронизывающим взглядом и изящные залысины – как у мужчин, так и у женщин (и даже у детей, которым их выщипывали в стремлении соответствовать моде столичного среднего класса). При виде этих мальчиков, разряженных в атлас, и девочек, накрашенных тёмными женственными румянами, в платьях с глубокими вырезами (невинно демонстрирующими полное отсутствие груди), Фиеро снова ощутил внезапную тоску по собственным холодным и далёким детям. Даже перенеся в семье немало боли (а кто этого избежал?), в его памяти Иржи, Манек и Нор выглядели куда более настоящими, чем эти тепличные отпрыски семьи, пробивающей себе путь наверх.

Впрочем, думать так было жестоко – ведь он реагировал сугубо на художественные условности, а не на самих детей. Когда принесли заказ, Фиеро отвернулся к окну – подальше от этой пародии на искусство и от других людей в комнате.

Из зимнего сада внизу, где он обычно сидел с чашкой кофе, открывался вид на заросшие виноградом кирпичные стены, кустарники и какую-нибудь случайную мраморную статую неправдоподобно прекрасного и беззащитно обнажённого юноши. Однако с верхнего этажа можно было заглянуть за стену, во внутренний двор. Часть его занимали конюшни, а часть, судя по всему, служила общественным нужником. В поле зрения Фиеро также попал разрушенный взрывом участок стены. Поперёк проёма, ведущего в школьный двор, натянули скрученную сетку из колючей проволоки.

Пока он наблюдал, одна из дверей соседнего здания распахнулась, и во двор вышла небольшая группа, потягиваясь и щурясь от солнца. Там были – Фиеро пригляделся – пара пожилых квадлингских женщин и несколько юношей-квадлингов, долговязых, с ранней растительностью на лице, отбрасывавшей синеватую тень на их рыжевато-розовую кожу. Пять, шесть, семь квадлингов – и двое коренастых мужчин, возможно с примесью гилликинской крови, хотя сложно сказать наверняка, – а ещё… семейство медведей. Нет, Медведей. Небольшие Красные Медведи: мать, отец и Медвежонок.

Маленький Медвежонок уверенно направился к мячам и обручам под лестницей. Квадлинги встали в круг, начали петь и танцевать. Старухи, шагавшие с трудом, взялись за руки с подростками и закрутились в хороводе, похожем на циферблат, вращающийся вспять – против хода времени. Коренастые гилликинцы молча делили сигарету, глядя сквозь проволочное заграждение на пролом в стене. Красные Медведи выглядели подавленными. Самец сидел на деревянном бортике песочницы, потирая глаза и разглаживая мех под подбородком. Самка периодически сдвигалась, лениво пиная мяч, чтобы занять детёныша, а в остальное время нежно поглаживала склонённую голову своего спутника.

Фиеро отпил кофе и подался вперёд к окну. Если в этом загоне было двенадцать заключённых и их отделяла от свободы лишь проволочная сетка, почему они не пытались прорваться? Почему разделились по разным народам и видам?

Через десять минут двери снова открылись, и наружу вышел штурмовик, подтянутый и… да, Фиеро наконец-то признал это: устрашающий. Весьма устрашающий тип в зелёных сапогах, в кирпично-красном мундире с изумрудным крестом на груди, разделяющим фигуру на четыре части: одна полоса вертикально – от паха до накрахмаленного воротника, другая – горизонтально, от подмышки до подмышки, через грудные мышцы. Штурмовик был всего лишь юношей, с такими светлыми вьющимися волосами, что на зимнем солнце они казались почти белыми. Он встал, расставив ноги, на ступеньке школьного крыльца.

Хотя Фиеро ничего не слышал сквозь закрытое окно, солдат, по-видимому, отдал заключённым команду. Медведи напряглись, а детёныш завыл и вцепился в мяч. Гилликинские мужчины подошли и встали, смиренно чего-то ожидая. Квадлинги проигнорировали приказ и продолжили свой танец. Они покачивали бёдрами, а руки держали на уровне плеч, изображая какие-то понятные только им жесты, но что именно это означало, Фиеро мог лишь гадать. Он никогда раньше не видел квадлингов.

Штурмовик повысил голос. На поясе у него висела дубинка, закреплённая на ремешке. Медвежонок спрятался за отцом, а его мать оскалилась и зарычала.

«Объединитесь же!» – подумал Фиеро. Он даже не представлял до этого, что способен на такую мысль. – «Действуйте вместе – вас дюжина, а он только один. Или ваши различия мешают вам сплотиться? А может, внутри остались родные, которых подвергнут пыткам, если вы попытаетесь сбежать?»

Всё это были домыслы; Фиеро не понимал всей подоплёки происходящего, но в то же время не мог отвести глаз. Он вдруг осознал, что прижал ладонь к оконному стеклу. Внизу, поскольку Медведи не встали в строй, солдат поднял дубинку и обрушил её на голову Медвежонка. Фиеро непроизвольно дёрнулся, пролил кофе. Чашка разбилась, фарфоровые осколки осыпались на глянцевый дубовый паркет, уложенный «ёлочкой».

Из-за зелёной суконной двери возник управляющий. Он раздражённо цокнул языком и задёрнул шторы, но до того Фиеро успел увидеть последнюю сцену. Отшатнувшись, точно никогда не охотился и не убивал на Тысячелетних Пастбищах, он отвёл взгляд и непроизвольно поднял глаза вверх – и заметил бледные светлые монетки детских лиц в верхних окнах школы. Два-три десятка учеников с открытыми ртами заворожённо наблюдали за сценой во дворе.

– Им нет дела до соседей, у которых бизнес, счета, которые нужно оплачивать, и близкие, которых нужно кормить, – резко бросил управляющий. – Вам вовсе не обязательно смотреть на эти безобразия за чашкой кофе, сэр.

– Вот почему пострадал ваш зимний сад, – вслух догадался Фиеро. – Кто-то пытался сломать стену двора и вызволить их.

– Даже не предполагайте таких вещей, – прошипел управляющий, понизив голос. – В этой комнате везде уши. Откуда мне знать, кто и зачем это сделал? Я частное лицо и занимаюсь своими делами.

Фиеро не стал заказывать новую чашку вишнёвого шоколада. Снаружи глухо слышались надрывные рыдания Медведицы, а затем в мире за тяжёлыми дамасскими шторами наступила тишина. «Случайно ли я это увидел? – задумался Фиеро, глядя на управляющего новыми глазами. – Или мир просто раскрывается с новой стороны, когда человек готов увидеть его таким?»

* * *

Он хотел рассказать Эльфи о том, что видел, но сдержался – и сам не мог бы объяснить почему. В каком-то смысле Фиеро чувствовал, что ей требуется отдельная от него идентичность, уравновешивающая их привязанность. Стань он новообращённым в её тайном деле, она могла бы отдалиться. Он не осмелился рисковать. Но образ забитого Медвежонка не покидал мысли Фиеро. Он прижимал Эльфи к себе крепче, пытаясь передать ей свою тревогу без слов.

Он также заметил, что в моменты волнения она становилась более страстной в любви. Он уже научился предугадывать, когда она скажет: «Не раньше следующей недели». В такие периоды она казалась более раскрепощённой, более жадной, словно это был способ очиститься перед тем, как исчезнуть на несколько дней.

Однажды утром, когда Фиеро украдкой наливал себе в кофе кошачье молоко, она втирала в кожу масло, морщась от чувствительности, и сказала, глядя через плечо, похожее на мягкий зелёный мрамор:

– Две недели, мой милый. Крошечка моя, как говаривал мой отец. Сейчас мне нужно побыть одной две недели.

У него внезапно сжалось сердце от предчувствия, что Эльфаба собирается совсем уйти – а перед этим получить две недели форы.

– Нет! – возразил он. – Так нельзя, Феечка! Я не согласен, это слишком долго.

– Но нам это нужно, – Эльфаба вздохнула и уточнила, – не нам с тобой, я хотела сказать; другим нам. Разумеется, я не могу рассказать тебе, в чём дело, но последние детали осенней кампании вот-вот сложатся воедино. Скоро случится одно событие – не могу сказать больше, – и я должна всё время быть на связи со своими.

– Переворот? – спросил Фиеро. – Убийство? Взрыв? Похищение? Что? Хотя бы характер дела, не детали, – что?

– Я не только не могу сказать тебе, – вздохнула она, – я и сама не знаю. Мне сообщат только мою часть работы, и я её выполню. Я знаю только, что это сложный манёвр с множеством переплетённых элементов.

– Ты что, их дротик? – спросил он. – Нож? Фитиль?

Она ответила (но он ей не поверил):

– Милый мой малыш, я несколько зеленовата, чтобы прийти в общественное место и устроить там что-то масштабное. Это слишком предсказуемо – стража мигом нацелится на меня, как совы на мышь. Одним своим присутствием я провоцирую тревогу и повышенную бдительность. Нет, нет, моя роль будет сугубо вспомогательной, небольшой помощью из тени.

– Не делай этого, – попросил Фиеро.

– Ты эгоист, – отрезала Эльфаба, – и трус. Я люблю тебя, милый, но твои возражения нелепы. Ты просто хочешь сохранить мою ничтожную жизнь и даже не задумываешься, права я или нет с точки зрения морали. Но замечу лишь, что доводы у тебя смехотворно слабые. Спорить здесь не о чем. Приходи снова через две недели.

– К тому времени ваша… акция уже осуществится? Кто это решает?

– Я пока не знаю, что будет происходить, и тем более не знаю, кто за главного, поэтому не спрашивай меня.

– Фея… – Он понял вдруг, что ему совершенно разонравилось её кодовое имя. – Эльфаба. Ты правда не знаешь, кто дёргает тебя за ниточки? Тогда почему ты уверена, что тобой не манипулирует сам Волшебник?

– Ты новичок в этом деле, несмотря на титул князя племени! – фыркнула она. – Думаешь, я не узнала бы, будь я пешкой Волшебника? Я сразу поняла, когда мной пыталась манипулировать эта карга, мадам Моррибль. Ещё в Крейг-холле я немало узнала об истине и подмене понятий. Отдай мне должное, я не первый год этим занимаюсь, Фиеро.

– Но ты не можешь сказать наверняка, кто вами руководит.

– Папа не знал имени своего Безымянного Бога, – сказала Эльфаба, встала и принялась натирать маслом живот и промежность, однако к Фиеро скромно повернулась спиной. – Вопрос не в том, кто. Вопрос в том, зачем.

– Как ты получаешь указания? Как узнаёшь, что делать?

– Слушай, ты же понимаешь, что я не могу сказать.

– Напротив – я знаю, что ты можешь.

Она повернулась к нему.

– Натрёшь мне грудь маслом?

– Ты считаешь меня совсем уж глупым самцом, Эльфаба.

– Да. – Она рассмеялась, но с нежностью. – Ну же, давай.

Был день, ветер страшно ревел и даже сотрясал половицы. Холодное небо над стеклом отливало редким розовато-голубым цветом. Эльфаба отбросила свою застенчивость, как ночную рубашку, и в жидком сиянии солнечного света на старых досках вскинула руки над головой – словно перед грядущей схваткой наконец поняла, что она красива. По-своему.

Полный крах её скромности особенно напугал Фиеро.

Он взял немного кокосового масла, разогрел его между ладонями и огладил маленькие, отзывчивые груди Эльфабы – его руки скользили по её коже, как юркие бархатистые зверьки. Соски у неё напряглись и потемнели. Фиеро был уже полностью одет, но безрассудно прижался к её слегка сопротивляющемуся телу, скользнул рукой вниз по её спине; Эльфаба со стоном выгнулась навстречу. Но, возможно, в этот раз она стонала не от желания?

Тем не менее его рука спустилась ниже, легла на её ягодицы, скользнула между ними, нащупала там местечко, где неровно, трогательно сходились мышцы, где едва заметный пушок начинал свой узорчатый рост, закручиваясь в водоворот. Он осторожно изучал её, считывая признаки её сопротивления.

– У меня четыре товарища, – внезапно сказала Эльфаба, отстраняясь – не резко, но явно давая понять, что продолжать действо не стоит. – О, сердце моё, у меня четыре товарища. Они не знают, кто глава нашей ячейки, всё делается в темноте, под покровом заклятия, которое искажает голос и черты лица. Знай я больше, штурмовики могли бы поймать меня и выпытать всё, что мне известно, разве ты не понимаешь?

– Какова ваша цель? – выдохнул Фиеро, целуя её, снова расстёгивая брюки, как будто это был первый раз, обводя языком изгиб её ушной раковины.

– Убить Волшебника, – ответила она, обвивая его ногами. – Я не наконечник стрелы, не дротик; я всего лишь древко, колчан…

Она зачерпнула ещё масла и, пока они скользили и падали в солнечный свет, коснулась Фиеро, сделав их соитие скользким, мучительно чувственным, – и приняла его глубже, чем когда-либо прежде.

– Даже спустя столько времени ты мог бы оказаться шпионом Дворца, – сказала она позже.

– Я не шпион, – ответил он. – Я хороший.

* * *

На первой неделе их разлуки выпало немного снега, на следующей – чуть больше. Приближались Лурлинские святки. Унионистские храмы, присвоившие и преобразившие узнаваемые символы старых языческих верований, без зазрения совести нарядились в зелень и золото: выставили зелёные свечи и золотые гонги, вывесили венки из зелёных ягод и позолоченные фрукты. Вдоль Торгового ряда магазины состязались в убранстве не только друг с другом, но и с храмами: в витринах выставляли самую модную одежду, бесполезные и дорогие безделушки. Среди декораций из папье-маше виднелись фигурки доброй королевы фей Лурлины в крылатой колеснице и её помощницы, феечки Принеллы, рассыпающей подарки и сласти из волшебной бездонной корзинки.

Фиеро снова и снова спрашивал себя, влюблён ли в Эльфабу.

И заодно раздумывал над тем, почему задался этим вопросом только сейчас, спустя два месяца страстного романа; и понимал ли вообще смысл этих слов; и имело ли это значение.

Он снова выбирал подарки детям и угрюмой Сариме, этой вечно недовольной толстухе, этому чудовищу. Фиеро даже немного скучал по ней; чувства к Эльфабе, казалось, не вытесняли его привязанности к Сариме, а лишь дополняли её. Двух более непохожих женщин невозможно было представить. Эльфаба обладала той гордой независимостью, которая была свойственна уроженкам горного племени Арджики, но так и не развилась в Сариме, вышедшей замуж совсем юной. Однако Эльфи была не просто из другого (чтобы не сказать нового) народа – временами казалось, что она эволюционный скачок, иной биологический вид. Припомнив их последнюю встречу, Фиеро вдруг ощутил такую сильную эрекцию, что ему пришлось спрятаться за вешалкой с дамскими платочками, пока возбуждение не спало.

Он купил три, четыре, шесть платков для Саримы, которая никогда их не носила. И ещё шесть платков для Эльфабы, которая, напротив, их любила.

Продавщица – унылая карлица-манникинка, которой приходилось вставать на стул, чтобы дотянуться до кассы, – бросила через плечо:

– Одну минуту, мэм.

Фиеро повернулся, чтобы освободить место у прилавка для другого покупателя, и в то же мгновение Глинда воскликнула:

– Да это же мастер Фиеро!

– Мисс Глинда, – ошеломлённо отозвался он. – Какой сюрприз!

– О, дюжина платков, – отметила она. – Кроуп, посмотри, кто здесь!

И верно, с ней был Кроуп – какой-то непривычно мордатый, хотя ему не исполнилось даже двадцати пяти. Он смущённо отвёл взгляд от витрины с воздушными перьями и меховыми украшениями.

– Мы должны немедленно выпить чаю, – постановила Глинда, – просто обязаны. Идём сейчас же. Заплати милой малютке-продавщице, и вперёд!

Её пышные юбки шуршали, как у целого кордебалета.

Фиеро не помнил её такой взбалмошной; может, так сказалась на ней замужняя жизнь. Он скользнул взглядом по Кроупу; тот за спиной Глинды закатил глаза.

– Просто запишите это на счёт сэра Чаффри, и это, и это, – частила Глинда, наваливая покупки на прилавок, – и отправьте всё прямо в наши комнаты в клубе Цветущей Лозы. Мне это понадобится к ужину, так что пусть кто-нибудь сбегает с ними прямо сейчас, будьте так добры. Ах, прелестно. Очень славно. Трам-пам-пам. Мальчики, идёмте.

Она ухватила Фиеро за руку, больно сжав его пальцы, и увлекла его прочь; Кроуп послушно семенил следом, словно комнатная собачка. Клуб Цветущей Лозы находился всего в двух улицах оттуда, и они легко могли бы отнести покупки сами. Глинда же, весело подпрыгивая и звонко цокая каблуками, спустилась по парадной лестнице прямо в Дубовую гостиную, нарочно шумя так, чтобы каждая присутствующая леди подняла глаза и наградила её осуждающим взглядом – какое-никакое внимание!

– Теперь, ты, Кроуп, садись сюда, во главе стола, и будешь наливать нам, когда принесут. А ты, дорогой Фиеро, устраивайся вот здесь, рядом со мной, если статус женатого человека тебе позволяет.

Они сделали заказ; Глинда немного привыкла к присутствию Фиеро и начала успокаиваться.

– Но вот скажи, кто бы мог подумать? – бодро продолжила она, в восьмой раз взяв с блюда печенье, а затем положив обратно. – Мы ведь были цветом молодёжи там, в Шизе. Посмотри на себя, Фиеро, – ты теперь князь, да? Нам следует именовать тебя ваше высочество? Я бы всё равно не смогла. Нет, я бы не смогла. Ты всё ещё женат на той девочке?

– Она уже выросла, и у нас семья, – осторожно ответил Фиеро. – Трое детей.

– И она тоже здесь, в городе? Я непременно должна с ней познакомиться!

– Нет, она в нашем зимнем доме в Великих Келлских горах.

– Значит, ты завёл роман на стороне, – заявила Глинда, – потому что выглядишь слишком счастливым. Кто она? Я её знаю?

– Я просто рад тебя видеть, – сказал Фиеро.

И на самом деле он не солгал. Глинда выглядела чудесно. Она немного пополнела. Её призрачная, эфемерная красота расцвела, но не утратила изящества. В ней теперь было больше женщины, чем девочки, и больше жены, чем женщины. Волосы Глинда коротко остригла «под мальчика», что ей очень шло, и в её локонах поблёскивало какое-то украшение вроде диадемы. – А ты теперь колдунья?

– О, какое там, – шутливо запротестовала она. – Даже заставить ленивую служанку побыстрее принести мне булочки с джемом – и то не могу. Увы, увы! Да, мне под силу за раз подписать сотню поздравительных открыток к праздникам, но это, уверяю тебя, совсем крохотный талант. В массовых печатных изданиях колдовство сильно перехваливают. Иначе почему бы Волшебнику просто не заколдовать насмерть всех своих противников? Нет, я вполне довольна ролью хорошей супруги для моего Чаффри. Он сегодня на бирже, занимается какими-то финансовыми штучками. О, а знаешь, кто ещё в городе? Просто уморительно, Кроуп, расскажи ему!

Кроуп от удивления, что ему дали слово, поперхнулся чаем, и Глинда с разгона продолжила:

– Нессароза! Ты представь себе! Живёт в фамильном доме на Нижней Меннипин-стрит – адрес, который довольно часто всплывает в последнее десятилетие, к слову. Где мы её видели, Кроуп, напомни? В «Кофейной Лавке»?

– В «Ледяном Саду», по-моему…

– Нет, вспомнила, это было кабаре «Блестящее местечко»! Фиеро, мы ходили слушать эту древнюю певицу Сильпиду, ты же помнишь, кто она, да? Нет, не помнишь, по лицу вижу. Она выступала на Фестивале Песен и Прелестей в тот самый день, когда наш Славный Волшебник спустился с неба на воздушном шаре и устроил переворот! Сейчас она снова затеяла тур в честь своего очередного возвращения на сцену. По нашим временам это всё уже немного пошловато, но какая разница – зато было весело! И вот, представь, за столиком получше, чем у нас, сидела Несси! Она пришла со своим дедом – или он ей прадед? Владыка Тропп, – ему, наверное, уже давно за сотню перевалило. Я так поразилась, увидев её там, но потом поняла, что она составляет ему компанию. Музыка Нессарозе не понравилась – она весь антракт хмурилась и молилась. А ещё там была старая нянюшка! Кто бы мог подумать, Фиеро, – ты князь, Нессароза вот-вот сделается следующей Владычицей Тропп, а Аварик, конечно же, маркграфом Десяти Лугов. А я, ваша скромная малютка Глинда, замужем за сэром Чаффри, обладателем самого бесполезного титула и самого большого портфеля акций в Пертских Холмах! – Глинда на мгновение остановилась перевести дух, но тут же устремилась дальше, уже более любезно: – И Кроуп, разумеется, дорогой Кроуп. Кроуп, расскажи Фиеро о себе, я вижу, он умирает от любопытства.

Фиеро уже и вправду хотелось его послушать – хотя бы для того, чтобы отдохнуть от этих залпов нескончаемой девичьей болтовни.

– Он просто стесняется, – продолжала Глинда, – он всегда был такой милашка-стесняшка!

Фиеро и Кроуп обменялись взглядами, с трудом удерживаясь от улыбки.

– У него есть эта… такая авангардная крошечная мастерская на чердаке, прямо под крышей докторской клиники, можешь себе представить? Сногсшибательный вид, лучшие панорамы Изумрудного города, особенно в это время года! Он балуется живописью, правда, друг мой? Немного пишет, иногда оформляет опереточные декорации для одного маленького театра. Ох, а в юности мы думали, что мир вращается вокруг Шиза! Знаешь, здесь теперь настоящее искусство, театр и всё такое. При Волшебнике город стал гораздо более современным и развитым, не находишь?

– Рад тебя видеть, Фиеро, – наконец вклинился Кроуп. – Быстро расскажи что-нибудь о себе, пока не стало слишком поздно.

– Ах ты негодник, как ты можешь так надо мной издеваться! – мелодично укорила его Глинда. – Я всё-всё расскажу ему о твоей интрижке с… ну, неважно. Я не настолько вредная.

– Да мне и сказать особо нечего, – ответил Фиеро, чувствуя себя ещё более неразговорчивым винкским провинциалом, чем в первый день в Шизе. – Мне нравится моя жизнь. Я исполняю обязанности главы клана, когда требуется, но это случается нечасто. Дети здоровы. Моя жена… ну, я даже не знаю…

– Весьма плодовита, – подсказала Глинда.

– Да. – Он улыбнулся. – Она легко рожает детей, и я люблю её. А надолго задержаться не могу – у меня деловая встреча на другом конце города.

– Нам нужно увидеться ещё, – сказала Глинда, внезапно жалобно, и вид у неё сделался неожиданно потерянный и одинокий. – Ох, Фиеро, мы ещё не старые, но уже достаточно взрослые люди, чтобы быть давними друзьями, верно? Я тут столько разливалась, как дебютантка на балу, которая не сумела вовремя закрыть флакон духов. Прости. Просто это было чудесное время, хоть местами и странное, и печальное, – но жизнь теперь стала совсем другая. Она прекрасна, но это не то же самое.

– Я понимаю, – кивнул Фиеро, – но вряд ли мы успеем встретиться снова. Времени почти нет, мне нужно возвращаться в Киамо Ко. Я не был дома с конца лета.

– Послушай, пока мы все здесь, я и Чаффри, Кроуп, Нессароза, ты… Аварик не в городе? Можем позвать и его. Можно собраться, устроить тихий ужин для своих в нашем номере наверху. Я обещаю, что буду менее легкомысленной. Пожалуйста, Фиеро, пожалуйста, ваше высочество. Вы окажете мне такую честь.

Глинда склонила голову набок и элегантно поднесла палец к подбородку, и Фиеро понял, что она с огромным трудом старается, продираясь сквозь вычурный язык и манеры собственного круга, сказать что-то искреннее.

– Если получится, я дам знать. Но, прошу, не надейся на это, – ответил он. – Будут и другие случаи. Я вообще редко бываю в городе в это время года – сейчас исключение. Меня ждут дети… У тебя есть дети, Глинда?

– От яиц Чаффри проку не больше, чем от пустых ореховых скорлупок, – бесцеремонно ответила Глинда, заставив Кроупа снова поперхнуться чаем. – Прежде чем ты уйдёшь – я вижу, что ты готовишься бежать, – милый, милый Фиеро… ты что-нибудь слышал об Эльфабе?

Однако он был к этому готов. Напустив на себя бесстрастный вид, он откликнулся:

– Вот это имя я слышу нечасто. Она объявилась хоть раз с тех пор? Нессароза наверняка что-то рассказывала.

– Нессароза говорит, что если когда-нибудь вновь увидит сестру, то плюнет ей в лицо, – вздохнула Глинда. – Нам стоит уповать лишь на то, чтобы Нессароза никогда не утратила веру, – ведь тогда исчезнет её бесконечная терпимость и доброта. Я бы на её месте просто убила Эльфабу. Она сбежала, бросила бедняжку Нессу на произвол судьбы, с сумасшедшим отцом и полусумасшедшим дедом, с этим их братом и старой нянькой… и ещё разбираться с домом, с прислугой, и даже не скажешь, что в одни руки, – ведь у неё и рук-то нет!

– Мне показалось, что я видел Эльфабу однажды, – проговорил вдруг Кроуп.

– Да? – в унисон удивились Фиеро и Глинда, и Глинда ещё дополнила:

– Ты мне этого никогда не рассказывал, Кроуп.

– Я не был уверен, – сказал он. – Я ехал маршрутом вдоль зеркального пруда у Дворца. Шёл дождь – это было несколько лет назад. Я увидел какую-то фигуру, которая боролась с большим зонтом, – мне показалось, что её сейчас унесёт ветром. Порыв вывернул зонтик наизнанку, и под ним показалось лицо, зеленоватое лицо, – и оно, я потому и заметил, резко отдёрнулось от брызг дождевой воды. Вы же помните, как Эльфаба ненавидела мокнуть.

– У неё была аллергия на воду, – вставила Глинда. – Я так и не поняла, как она вообще мылась, а ведь мы жили в одной комнате.

– Маслом, полагаю, – не подумав, откликнулся Фиеро.

Собеседники недоумённо взглянули на него.

– То есть в Винкусе, – поспешно пробормотал он, – старики втирают в кожу масло вместо воды – я всегда думал, что Эльфи делала так же. Но наверняка я не знаю. Глинда, если я всё-таки смогу встретиться с тобой снова, в какой день тебе будет удобно?

Она зарылась в ридикюль в поисках ежедневника. Кроуп воспользовался паузой, чтобы наклониться ближе к Фиеро и негромко сказать:

– Знаешь, я правда рад встрече.

– И я тоже, – ответил Фиеро, удивившись тому, что говорит от души. – Если вдруг выберешься в центральные Келлские горы, можешь остановиться у нас в Киамо Ко. Только отправь весточку заранее – мы проводим там только полгода.

– Местечко как раз по тебе, Кроуп: дикие звери неукрощённого Винкуса, – фыркнула Глинда. – Тебя, возможно, заинтересуют местные модные тенденции: все эти кожаные шнуры, бахрома и тому подобное. Но в роли господина-горца я тебя, честно признаться, не вижу.

– Пожалуй, нет, – согласился Кроуп. – Если там не водится фешенебельных кафе хотя бы раз в пять кварталов, такая местность кажется мне не особо пригодной для человеческой жизни.

Фиеро пожал Кроупу руку, а затем, вспомнив слухи о печальном состоянии бедолаги Тиббета, расцеловался с ним; он протянул руки навстречу Глинде и крепко обнял её. Она взяла его под руку и проводила до двери.

– Позволь мне избавиться от Кроупа и заполучить тебя на разговор ещё ненадолго, – тихо сказала она, её беззаботный щебет вдруг обратился серьёзностью. – Не могу толком объяснить, дорогой Фиеро… Но прошлое кажется и более загадочным, и более понятным, когда ты стоишь передо мной. Мне чудится, что я могла бы узнать ещё что-то важное. Я не хочу предаваться пустым сожалениям, милый, ни за что! Но всё же мы так давно знакомы. – Она взяла его руку в свои. – Я вовсе не такая дурочка, какой притворяюсь. В твоей жизни что-то происходит. Что-то хорошее и плохое одновременно. Может, я могу помочь.

– Ты всегда была ко мне очень добра, – ответил Фиеро и жестом велел швейцару поймать для него двуколку. – Ужасно жаль, что мы не встретимся с сэром Чаффри.

Он вышел за дверь, пересёк мраморный пол вестибюля и, обернувшись, приподнял шляпу. В дверях (швейцары любезно придерживали их, чтобы не мешать прощанию) стояла спокойная, отрешённая женщина – не мелочная, не беспомощная, а даже, пожалуй, исполненная благодати.

– Если вдруг увидишь её, – негромко сказала Глинда, – передай, что я всё ещё скучаю.

* * *

С Глиндой он больше не встречался. Не заходил в клуб Цветущей Лозы. Не прогуливался мимо семейного дома Троппов на Нижней Меннипин-стрит (хотя искушение было велико). Не пытался достать у перекупщиков билет на триумфальное четвёртое ежегодное возвращение Сильпиды на сцену. Но периодически захаживал в часовню Святой Глинды на площади Святой Глинды – иногда там было слышно, как монахини по соседству поют и шепчутся, словно рой пчёл.

Когда наконец минули две недели и весь город уже вовсю бурлил перед грядущими святками, Фиеро отправился к Эльфабе, в душе ожидая, что уже не найдёт её на прежнем месте.

Но она была дома, на кухне, с тем же суровым и любящим взглядом, что и обычно, – и готовила для него овощной пирог. Её драгоценная Малки вовсю лезла лапами в муку и потом оставляла белые отпечатки по всей комнате. Фиеро и Эльфаба разговаривали немного натянуто, пока Малки не опрокинула миску с овощным бульоном, – а после этого рассмеялись в унисон.

Фиеро не рассказал ей о Глинде. Как он мог? Эльфаба столько сил потратила, чтобы держаться на расстоянии от всех бывших друзей, а теперь была занята главным делом своей жизни, тем, к чему упорно шла уже пять лет. Фиеро не одобрял анархию (впрочем, он скорее лениво сомневался во всём; сомневаться было куда менее затратно, чем иметь убеждения). И даже после того, как он увидел сцену гибели Медвежонка, ему приходилось сохранять ровные, осторожные отношения с Властью на троне – ради блага своего народа.

К тому же Фиеро не хотел лишний раз усложнять жизнь Эльфи. А ещё его эгоистичное желание чувствовать себя с ней комфортно оказалось сильнее тяги посплетничать. Так что он не сказал ей и о том, что Нессароза с няней были в городе, а может, уже уехали (по крайней мере, так он себя убеждал).

– Я вот всё думаю, – сказала Эльфаба той ночью, глядя на звёзды, которые проглядывали сквозь затейливые морозные узоры на стекле, – может, тебе стоит уехать из города до кануна Лурлинских святок?

– Всё взлетит вверх тормашками?

– Я же говорила, я не знаю всей картины. И не могу знать. И не должна. Но, возможно, кое-что взлетит вверх тормашками. Пожалуй, тебе и правда лучше уехать.

– Я не уеду, и ты меня не заставишь.

– Я тут между делом изучаю магию по пособиям. Вот взмахну руками и обращу тебя в камень!

– О, смотри, кое-что у меня уже и вправду стоит как каменное.

– Хватит. Да хватит же!

– Ах ты, коварная женщина! Снова околдовала меня, гляди, у этой штуки уже есть собственная воля…

– Фиеро, перестань. Перестань! А теперь послушай, я серьёзно. Я хочу знать, где ты будешь в канун святок. Просто чтобы быть уверенной, что с тобой ничего не случится. Расскажи мне.

– Ты имеешь в виду, что мы проведём эту ночь порознь?

– Ночью у меня будет работа, – мрачно отрезала она. – Увидимся на следующий день.

– Я подожду тебя здесь.

– Нет, не подождёшь. Думаю, мы хорошо заметаем следы, но даже сейчас остаётся шанс, что сюда кто-нибудь придёт, чтобы перехватить меня. Нет, лучше оставайся в своём клубе и прими ванну. Приятную и долгую холодную ванну. Понял? Даже не выходи в город. Да и говорят, к тому времени, возможно, уже выпадет снег.

– Это же канун Лурлинских святок! Я не хочу проводить праздник в ванне в полном одиночестве.

– Ну, найми себе компанию, мне-то что.

– Как будто тебе всё равно.

– Просто держись подальше от общественных мест, театра, толпы, даже ресторанов. Пожалуйста. Обещаешь?

– Скажи ты хоть немного конкретнее, я был бы более осмотрителен.

– Осмотрительнее всего для тебя будет совсем уехать из города.

– А с твоей стороны будет более осмотрительно сказать мне…

– Прекрати, хватит. В целом я даже не хочу знать, где ты будешь, если честно. Я просто желаю, чтобы ты был в безопасности. Ты можешь провести эту ночь в надёжном месте? Побыть дома, подальше от шумных языческих празднеств?

– Можно мне сходить в часовню и помолиться за тебя?

– Нет. – Вид у Эльфабы сделался такой свирепый, что Фиеро даже не стал снова её поддразнивать.

– Зачем мне так беречься? – спросил он у девушки, но в первую очередь адресовал этот вопрос самому себе.

«Что в моей жизни стоит того, чтобы её сохранять? Верная жена далеко в горах, надёжная, как старая ложка, с чёрствым сердцем, пересохшим от страха перед браком, которого она боялась с шести лет? Три ребёнка, которые так робеют перед собственным отцом, князем Арджики, что даже не приближаются к нему? Измождённое племя, кочующее туда-сюда, ведущие те же споры, пасущее тот же скот, читающее те же молитвы, как и последние пятьсот лет? И я сам, с поверхностным и рассеянным умом, безыскусный как в словах, так и в делах, без особой доброты к миру? Что во мне такого, ради чего стоило бы беречь мою жизнь?»

– Я люблю тебя, – произнесла Эльфаба.

– Значит, так оно и есть, и точка, – ответил Фиеро ей и себе. – И я люблю тебя. Так что я обещаю быть осторожным.

Осторожным за нас обоих, подумал он.

* * *

И так он решил проследить за ней во второй раз. Любовь всех превращает в охотников. Эльфаба закуталась в несколько слоёв длинных тёмных юбок, словно монахиня, и убрала волосы под высокую широкополую шляпу с конической тульёй. Тёмный шарф, пурпурный с золотом, намотанный на шею, закрывал и нижнюю часть лица, хотя платка было недостаточно, чтобы спрятать выдающийся нос девушки. На ней были элегантные, плотно сидящие перчатки – куда изысканнее тех, какие она обычно носила. Хотя Фиеро заподозрил, что это для того, чтобы пальцы оставались подвижными. А ноги её терялись в огромных ботинках со стальными носами, похожих на те, что носят шахтёры в Гликкусе.

Если не знать, что у Эльфабы зелёная кожа, трудно было бы догадаться об этом в такой сумрачный полдень, среди снежной круговерти.

Она не оглядывалась – возможно, ей было всё равно, следят за ней или нет. Её маршрут пролегал по главным городским площадям. Она ненадолго заглянула в часовню святой Глинды рядом с монастырём, ту самую, где Фиеро впервые увидел её. Возможно, получала последние указания, однако явно не пыталась ускользнуть от него (или от кого-либо ещё). Минуту-другую спустя она вышла.

Или, страшно подумать, она на самом деле просила у бога благословения и сил?

Эльфаба пересекла мост Правосудия, прошла по набережной Озмы и свернула в заброшенные розарии Королевской аллеи. Снег начинал ей мешать, она всё плотнее закутывалась в плащ. Тонкие ноги в тёмных чулках и комично огромных ботинках чётко выделялись на фоне заснеженной пустоты Королевского Оленьего парка (там, разумеется, давно не было ни оленей, ни Оленей). Она шагала, пригнув голову, мимо кенотафов, обелисков и мемориальных плит Великолепных Мертвецов той или иной эпохи. Целые столетия, думал влюблённый Фиеро – или, по крайней мере, достаточно напуганный, чтобы страх легко было спутать с любовью, – целые столетия истории глядели на Эльфабу свысока и не замечали, как она идёт. Они взирали друг на друга с застывших пьедесталов и не видели, что между ними навстречу своей судьбе шагает революция.

Но вряд ли целью Эльфабы был сам Волшебник. Вероятно, она говорила правду, утверждая, что она слишком неопытна и слишком приметна, чтобы её выбрали на роль убийцы Волшебника. Значит, она участвовала в отвлекающем манёвре или в устранении возможного преемника или влиятельного союзника. Ведь сегодня вечером Волшебник должен был открывать антироялистскую, ревизионистскую «Выставку борьбы и добродетели» в Народной Академии искусств и механики неподалёку от Дворца.

Однако у начала Шиз-роуд Эльфаба свернула в сторону, прочь от Дворцового округа, и направилась куда-то через небольшой фешенебельный район Золотой гавани. Дома богачей охраняли наёмники, и она гулко топала мимо них по тротуарам мимо конюхов, сметавших снег с дорожек. Она не смотрела ни в небо, ни под ноги, ни назад через плечо. Фиеро подумал, что из них двоих более заметной фигурой был он сам, шествующий по снегу за сотню шагов от неё в парадном оперном плаще.

На окраине Золотой гавани примостился небольшой театр из голубого камня, настоящая жемчужина квартала – «Таинства дамы». На крохотной, но изящной площади во множестве мерцали белые огни, золотые и зелёные гирлянды, перекинутые от фонаря к фонарю. Готовилась какая-то праздничная оратория – Фиеро смог разобрать только надпись «Билеты проданы» на доске перед входом, а двери ещё не открыли.

Толпа уже собиралась, разносчики торговали горячим шоколадом в высоких керамических стаканах, а компания самодовольных молодчиков забавлялась тем, что исполняла пародию на старый унионистский гимн, чем немало досаждала пожилым горожанам. Снег падал на всех и всё – на огни, на театр, на толпу; он оседал в горячем шоколаде, обращался в ледяную кашу на брусчатке.

Смело, глупо, не утруждаясь принять осознанное решение, Фиеро взбежал по ступеням на крыльцо частной библиотеки неподалёку, чтобы не упускать из виду Эльфабу, которая уже растворилась в толпе. Неужели в театре должно произойти убийство? Или поджог, чтобы невинные любители искусства запеклись, как каштаны? Будет одна-единственная жертва, назначенная цель, или нужны хаос и катастрофа – чем хуже, тем лучше?

Он не знал, для чего именно остался. Чтобы предотвратить то, что собиралась сделать Эльфаба? Спасти хоть кого-то от беды? Помочь случайным пострадавшим, а может, просто стать свидетелем, чтобы узнать о ней больше? Или, по крайней мере, чётко понять, любит он её или нет?

Эльфаба бродила в толпе кругами, будто пытаясь кого-то выследить. Фиеро вдруг осознал – невероятно, но она, похоже, даже не знала, что он здесь. Она полностью сосредоточилась на поиске жертвы, а он, видимо, не годился на эту роль. Но как Эльфаба могла не чувствовать, что её возлюбленный здесь, на одной с ней площади, под открытым небом, в котором ветер колышет снежные завесы?

Из переулка между театром и соседней школой появилась фаланга штурмовиков. Они выстроились перед стеклянными дверями. Эльфаба поднялась по ступеням старого рынка шерсти, напоминавшего каменную беседку. Фиеро заметил: она что-то прятала под плащом. Взрывчатку? Какой-то магический инструмент?

Были ли на площади её сообщники? Ориентировались ли они друг на друга? По мере приближения часа оратории толпа становилась всё гуще. За стеклянными дверями служащие театра устанавливали стойки и натягивали бархатные канаты, чтобы обеспечить чинный проход в зал. Никто с таким упоением не толкался и не пихался в общественных местах, как богачи, – Фиеро хорошо это знал.

Из-за угла здания на дальнем конце площади вывернул экипаж. Он не мог подъехать прямо к дверям театра – толпа была слишком плотной, – но продвинулся настолько, насколько это было возможно. Почувствовав присутствие некой важной особы, люди немного притихли. Может, это неуловимый Волшебник прибыл с незапланированным визитом? Кучер в тековой меховой шапке распахнул дверцу и протянул руку, помогая пассажиру выбраться.

Фиеро задержал дыхание; Эльфаба застыла, точно окаменевшее дерево. Явилась её цель.

На тёмную заснеженную улицу в водовороте чёрного шёлка и серебряных блёсток из кареты выплыла огромная женщина – властная и величественная. Это была не кто иная, как мадам Моррибль; даже Фиеро сразу узнал её, хотя до того встречал всего один раз.

Он увидел, что Эльфаба знала – именно этого человека она должна убить. В одно мгновение всё стало совершенно ясно. Если её схватят и станут допрашивать, то мотив будет как на ладони – просто сумасшедшая студентка из Крейг-холла, колледжа мадам Моррибль, затаила обиду и по злопамятности решила отомстить. Покушение продумали абсолютно идеально.

Но неужели мадам Моррибль была причастна к козням Волшебника? Или всё это – лишь хитрый манёвр, чтобы отвлечь внимание властей от некой более важной цели?

Плащ Эльфабы дёрнулся; её рука двигалась вверх-вниз под тканью, точно заряжала оружие. Мадам Моррибль громогласно поприветствовала толпу, – даже те, кто не узнал её в лицо, вполне оценили если не её внушительные формы, то зрелищность прибытия.

Глава Крейг-холла сделала шага четыре в сторону театра, опираясь на руку механического слуги. Эльфаба подалась чуть вперёд из-под козырька старого шерстяного рынка. Её подбородок резко выступал из-под платка, нос воинственно торчал. Казалось, одними лишь зазубренными краями собственных природных черт она могла бы разрезать мадам Моррибль в клочья. Руки её продолжали налаживать и собирать что-то под плащом.

Но тут распахнулись настежь входные двери здания, мимо которого проходила мадам Моррибль, – но не театра, а соседней школы, женской семинарии мадам Тистан. Из дверей высыпала стайка школьниц, девочек из высшего класса. Что они делали в школе в канун Лурлинских святок? Боковым зрением Фиеро уловил дикое, неверящее изумление на лице Эльфабы. Девочкам было по шесть-семь лет: маленькие сливочные комочки несозревшей женственности, завёрнутые в меховые накидки, замотанные меховыми шарфиками, обутые в сапожки с меховой опушкой. Они смеялись и распевали песни, пронзительно и фальшиво, – как взрослые из высшего общества, которыми им суждено было стать в будущем. Среди них выделялся актёр пантомимы, изображавший Фею Принеллу. Согласно обычаю, это был мужчина, загримированный клоунскими красками, с комично подпрыгивающим бутафорским бюстом, в парике, пышных юбках, соломенной шляпе и с огромной корзиной, из которой сыпались побрякушки и безделушки.

– О, светская львица, – пропел он мадам Моррибль, – возьмите у Феи Принеллы подарочек на счастье!

На мгновение Фиеро померещилось, что сейчас переодетый актёр вытащит нож и убьёт мадам Моррибль прямо на глазах у детей. Но нет – так далеко планирование заговорщиков не заходило. Это действительно было неудачное совпадение, неожиданное препятствие. Никто не учёл, что сегодня вечером у школы может быть какое-то мероприятие и визгливая стайка школьниц будет жадно дёргать за юбки ряженого актёра.

Фиеро обернулся посмотреть на Эльфабу. На её лице застыла гримаса отрицания. Дети встали на пути того, что она собиралась сделать. Маленькая неуправляемая стайка носилась наперегонки вокруг Главы, дразнила Фею Принеллу, девочки напрыгивали на неё и хватали подарки. Они были случайной помехой – шумные, невинные дочки магнатов, деспотов и генералов-мясников.

Он видел, как Эльфаба судорожно думает, как поступить, видел, как её руки боролись сами с собой – действовать дальше или бросить свою затею, какой бы она ни была.

Мадам Моррибль двинулась вперёд, как огромная платформа на параде в честь День Поминовения, и двери театра отворились перед ней. Она уверенно прошествовала внутрь, в безопасность. Снаружи дети продолжали плясать и распевать песни под снегопадом, толпа колыхалась то в одну, то в другую сторону. Эльфаба съёжилась и прижалась спиной к колонне, дрожа от ненависти к себе так сильно, что Фиеро видел это с расстояния в пятьдесят ярдов.

Он начал пробираться к ней – и будь что будет, – но к тому времени, как он добрался до ступенек, она в первый и единственный раз умудрилась от него ускользнуть.

Толпа постепенно заполняла театр. Дети визгливо выводили свою песню посреди улицы, захлёбываясь восторгом и жадностью. Экипаж, который привёз мадам Моррибль, наконец смог подъехать прямо к парадным дверям и остановился в долгом ожидании её выхода.

Фиеро замер, не зная, что делать. Вдруг это был только отвлекающий манёвр? Вдруг у Эльфабы имелся запасной план? Вдруг у неё в рукаве ещё оставалось какое-то средство, вдруг театр вот-вот взлетит на воздух?

А затем Фиеро охватила тревога: а если за эти несколько минут, что он потерял её из виду, Эльфаба попала в руки штурмовиков? Могли ли они так быстро уволочь её? Что ему делать, если она сгинет в их застенках?

Он стремительно направился обратно на другой конец города. К счастью, ему попалась свободная двуколка, и он велел кучеру отвезти его прямиком к ряду складов, примыкающих к военному гарнизону в девятом округе.

* * *

В состоянии крайнего возбуждения Фиеро добрался до гнёздышка Эльфабы над зерновой биржей. Поднимаясь по лестнице, он почувствовал, как в кишках у него хлюпает жидкость, и с трудом сумел добежать до ночного горшка. Его нутро опорожнилось с влажным, бурлящим звуком. Он обхватил вспотевшее лицо руками. Кошка, сидя наверху шкафа, сердито взирала на него сверху вниз. Подмывшись и кое-как застегнув одежду, он попытался задобрить Малки миской молока. Кошка не приняла угощения.

Фиеро нашёл несколько засохших крекеров, с трудом их прожевал, потом потянул за цепочку, открывая слуховое окно, чтобы проветрить комнату. С неба в щель провалилось несколько комочков снега и так и остались лежать, не тая, – настолько холодно было в этой проклятой берлоге. Фиеро подошёл к печке, отодвинул железную дверцу, раздувая пламя.

Огонь занялся, заплясал, отбрасывая тени. Но эти тени вдруг отделились от стены и двинулись, понеслись через всю комнату – прямо на него, раньше, чем он успел осознать, что это такое. Нет, это были не просто тени. Их было трое, или четверо, или пятеро. Они были одеты в чёрное и выпачкали лица углём, а головы замотали цветными шарфами – такими же, какие он покупал Эльфабе и Сариме. На плече одного сверкнул золотой эполет: старший офицер штурмового отряда.

Затем на голову Фиеро обрушилась дубинка – с такой силой, точно его лягнула лошадь или ушибла падающая ветка дерева, в которое попала молния. Наверняка это было больно, но от изумления он не успел ощутить боль. Наверняка это его кровь брызнула рубиновым пятном на белую кошку, и та содрогнулась. Последним Фиеро увидел, как распахнулись её глаза – два золотисто-зелёных месяца, под стать празднику. А затем кошка юркнула в приоткрытое слуховое окно и исчезла в снежной ночи.

* * *

Самая младшая монашка в обители была обязана открывать дверь, если колокольчик при входе звонил во время трапезы. В этот момент она как раз убирала со стола остатки тыквенного супа и ржаных чиспов – а остальные монахини уже величественно плыли наверх в монастырскую часовню. Она немного помялась, решая, стоит ли отвечать на звонок: ещё три минуты, и она бы тоже погрузилась в молитвы, оставив звон без внимания. Честно говоря, ей больше хотелось замочить посуду. Но светлый дух праздника вынудил её проявить милосердие.

Открыв тяжёлую дверь, монашка увидела, что в тёмном углу у каменного портика, скорчившись, как обезьянка, притаилась чья-то фигура. Через улицу снег кропил фасад соседней церкви Святой Глинды, и в таком виде тот напоминал рябящее вертикальное отражение в воде. Улицы были пустынны, а из освещённой свечами церкви доносились приглушённые голоса хора.

– В чём дело? – спросила послушница, но затем вспомнила о надлежащем приветствии. – Светлых Лурлинских святок тебе, друг.

Заметив на странно зелёных запястьях кровь, увидев чужие бегающие глаза, девушка решила, что в соответствии с обычаями праздника нужно позвать это существо, кем бы оно ни было, внутрь. Но в то же время она слышала, как в закрытой часовне собираются её сёстры-монахини, как мать-настоятельница серебристым контральто запевает вступление к праздничной службе. Это была первая большая литургия послушницы как члена общины, и она не желала упускать ни единого мгновения.

– Пойдём со мной, бедняжка, – позвала она.

Существо – молодая женщина на год или два старше её – с трудом сумело выпрямиться и побрести, прихрамывая, как калека, как человек, которого так истощило недоедание, что его сухожилия уже не способны разогнуться, а конечности выглядят такими хрупкими, словно вот-вот сломаются.

Послушница остановилась в умывальне, чтобы убрать кровь с чужих запястий и убедиться, что кровавые следы остались от зарезанной в честь праздничного ужина курицы, а не вследствие неудачной попытки самоубийства. Но незнакомка в ужасе отшатнулась от воды, и взгляд у неё сделался такой безумный и затравленный, что послушница вовремя остановилась и постаралась обтереть её сухим полотенцем.

А наверху уже запели два полухора монахинь! Нет, это было невыносимо! Послушница выбрала путь наименьшего сопротивления. Она увлекла несчастную раненую в зимнюю галерею. Там старые отставные старицы доживали свои дни в тумане амнезии, среди аккуратно расставленных кустов маргиниума, сладковатый дух которых заглушал вонь старости и недержания. Эти старухи жили в собственном времени – их всё равно нельзя было отвести наверх в священную часовню.

– Смотри, я посажу тебя здесь, – сказала монашка женщине. – Не знаю, что тебе нужно – убежище, еда, ванна или отпущение грехов, – но здесь ты можешь остановиться на время. Здесь тепло, сухо, спокойно и тихо. Я вернусь за тобой после полуночи. Сегодня праздник, понимаешь? Ночное бдение. Нужно бодрствовать, ждать и надеяться.

Она усадила измученную скиталицу в мягкое кресло и нашла для неё одеяло. Большинство старух уже похрапывали, склонив головы на грудь, тихо пуская слюни на нагрудники с вышитыми зелёными и золотыми ягодами и листьями. Некоторые перебирали чётки. Летом двор галереи был открыт, но на зиму его закрывали стёклами, и старух неизменно умиротворял вид снега, падающего в это подобие квадратного аквариума.

– Смотри, снег белый, точно благодать Безымянного Бога, – сказала послушница, вспомнив о своём пастырском долге. – Подумай об этом, отдохни, поспи. Вот тебе подушка. Вот скамеечка для ног. А мы наверху будем петь хвалу Безымянному Богу и славить его. Я помолюсь за тебя.

– Не надо… – вымолвила зелёная призрачная гостья, но тут же бессильно уронила голову на подушку.

– Мне только в радость, – чуть воинственно заверила послушница и убежала, успев как раз вовремя, чтобы присоединиться к пению первого псалма.

Некоторое время всё в зимней галерее оставалось неподвижным. Она напоминала аквариум, в который только что опустили новое существо. Лишь снег снаружи сыпался, точно по воле неостановимого механизма – мягко и завораживающе, с тихим шорохом. В помещении похолодало, и цветы маргиниума чуть сомкнули лепестки. Масляные лампы чадили, испуская струйки дыма, похожие на тёмные креповые ленточки. На другой стороне сада едва видимая сквозь снег и два окна дряхлая монахиня, обладающая более точным чувством календаря, чем её сёстры, начала напевать развязный старый языческий гимн Лурлине.

К дрожащей фигуре новоприбывшей медленно подкатилась одна из самых древних старух, с трудом продвигаясь вперёд в кресле на колёсах. Она наклонилась и понюхала воздух. Из-под клетчатого пледа, синего со бежевым, выпростались две морщинистые руки и нащупали подлокотники кресла. Затем старуха протянула одну ладонь и дотронулась до кисти Эльфабы.

– Ах, бедная детка совсем больна, бедная детка устала, – пробормотала дряхлая развалина.

Её руки, как до того – руки послушницы, быстро ощупали чужие запястья, но не нашли открытых ран.

– Плоть цела, но бедняжка страдает от боли, – заключила она с некоторым оттенком одобрения.

Из-под одеяльного капюшона показался почти полностью лысый череп.

– Бедняжка так слаба, бедняжка так дрожит, – продолжила она.

Она покачалась вперёд-назад, сжимая ладони Эльфабы своими, словно в попытке согреть их – хотя вряд ли её анемичная, немощная кровеносная система могла бы согреть кого-то ещё, ведь едва справлялась и с нуждами собственного тела. Но старуха не отступала.

– О, бедное дитятко, горе-злосчастье, – пробормотала она. – С праздником, с праздником всех и каждого. Давай, дорогая, прильни щекой к груди старой матушки. Матушка-монашка всё устроит.

Однако ей не под силу было заставить Эльфабу выйти из состояния неисчерпаемой скорби, полной невозможности забыться. Она могла лишь крепко держать её руки в своих – как чашелистик оберегает заворачивающиеся лепестки нераскрывшегося бутона.

– Ну, иди ко мне, моё сокровище, всё будет хорошо. Отдохни на груди безумной матушки Яккль. Матушка Яккль за тобой присмотрит.

Часть четвёртая

Винкус

Путь наружу

1

В день, когда монахиня после семилетнего служения должна была покинуть обитель, сестра-экономка достала из-за пазухи огромный железный ключ, отперла кладовую и сказала:

– Заходи.

Она вытащила из шкафа три чёрных просторных платья, шесть нижних сорочек, перчатки и шаль. Затем передала монахине метлу. Напоследок, на случай непредвиденных обстоятельств, корзину с простейшими лекарствами – травами и кореньями, настойками, рутой, мазями и бальзамами.

Была там и бумага, хотя и немного: с дюжину листов разной формы и плотности. Бумага в стране Оз становилась всё большей редкостью.

– Растяни подольше, не расходуй попусту, – посоветовала сестра-экономка. – Ума тебе не занимать, при всей твоей мрачности и замкнутости.

Она нашла ручку с пером феникса, известным своей долговечностью и прочностью стержня. Три пузырька чёрных чернил, запечатанных неровными восковыми пломбами.

Проводница Овси Полторы Руки ждала во внутренней галерее вместе со старой матерью-настоятельницей. Монастырь готов был заплатить за услуги приличную сумму, а Овси как раз нуждалась в деньгах. Но ей не понравился угрюмый вид монахини, которую вывела наружу сестра-экономка.

– Вот ваша пассажирка, – сказала настоятельница. – Её имя – сестра Эллефаба, в честь святой Эллефабы. Она провела много лет в уединении и служении больным. Привычка к пустой болтовне ей чужда. Но пришла пора ей двигаться дальше, и так она и поступит. Никаких хлопот она вам не доставит.

Окинув пассажирку взглядом, Овси заметила:

– Дорога с Травяным Обозом не даёт гарантий выживания всем путникам, матушка. Я провела два десятка караванов за последние десять лет, и смертей было больше, чем мне хотелось бы признать.

– Она уходит по своей воле, – ответила настоятельница. – Если в какой-то момент она пожелает вернуться, мы примем её. Она – одна из нас.

Овси не увидела в ней ничего выдающегося – ни человека, ни зверя; ни тупости, ни ума. Сестра Святая Эллефаба молча неотрывно глядела в пол. Хотя ей было около тридцати лет, в её лице всё ещё оставалось нечто желчно-отроческое.

– А вот и её пожитки – справитесь? – Настоятельница указала на скромную кучку припасов на безупречно чистом монастырском дворе.

Затем она повернулась к монахине.

– Милое дитя Безымянного Бога, – сказала она с чувством, – ты покидаешь нас, чтобы исполнить обряд искупления. Ты считаешь, что должна понести наказание, прежде чем обретёшь покой. Безмолвие монастыря больше не для тебя. Ты возвращаешься к себе самой. Мы отпускаем тебя с любовью и верой в твой успех. Да хранит тебя Бог, сестра моя.

Пассажирка по-прежнему не поднимала глаз и не отвечала.

Настоятельница вздохнула:

– Нам пора отправляться на молитву.

Она вытащила несколько банкнот из-под своих многослойных одеяний и передала их Овси Полторы Руки.

– Этого должно хватить на весь путь, и ещё останется.

Сумма была солидная. Овси немало заработает, сопровождая эту молчаливую женщину через Келлские горы, – больше, чем за весь остальной караван.

– Вы слишком добры, матушка-настоятельница, – сказала она. Приняла деньги здоровой рукой и слегка согнула в почтительном жесте вторую, калечную.

– Никто не бывает слишком добрым, – возразила настоятельница, но мягко, и с удивительной прытью скрылась за монастырскими дверями.

Сестра-экономка кивнула Эльфабе на прощание.

– Теперь ты сама по себе, сестра Эльфи. Пусть улыбаются тебе все звёзды на твоём пути!

После она тоже исчезла.

Овси пошла грузить багаж и припасы в повозку. У задка спал маленький, коренастый оборванец.

– А ну брысь, – приказала Овси.

Но мальчишка пробормотал:

– Я тоже должен ехать, мне так велели.

Поскольку сестра Святая Эллефаба не подтвердила, но и не опровергла его слова, Овси постепенно начала понимать, почему плата за перевозку этой зелёной монахини оказалась более чем щедрой.

Обитель Святой Глинды находилась в Сланцевых отмелях, в двенадцати часах пути к юго-западу от Изумрудного города. Это была небольшая отдалённая обитель, находящаяся под эгидой основного монастыря в столице. По словам матери-настоятельницы, сестра Святая Эллефаба провела два года в городе и пять лет здесь.

– Ты хочешь, чтобы тебя по-прежнему называли «сестрой», даже после того, как святоши выпустили тебя из божественной темницы? – спросила Овси, щёлкнув поводьями и погоняя вьючных лошадей.

– Пусть будет Эльфи, – ответила пассажирка.

– А этот мальчишка, его как звать?

Эльфи пожала плечами.

Через несколько миль их повозка встретила остальную часть каравана. Всего было четыре фургона и пятнадцать путешественников. Эльфи с мальчиком присоединились последними. Овси Полторы Руки обрисовала план маршрута: на юг вдоль края Келлского озера, дальше на запад через Кумбрийский перевал, на северо-запад через Тысячелетние Пастбища с остановкой в Киамо Ко, а затем зимовка ещё дальше на северо-западе. Овси предупредила их, что Винкус – дикие земли и там живут племена, которых стоит опасаться: Юнамата, Скроу, Арджики. И ещё там водятся дикие животные. И духи. Путникам придётся держаться вместе и доверять друг другу.

Эльфи никак не выражала, что слушает. Она теребила в руках перо феникса и чертила на земле у себя под ногами узоры – странные изгибы, словно извивающиеся драконы или клубы дыма. Мальчик сидел на корточках в восьми или десяти футах от неё, настороженный и замкнутый. Он походил на её слугу, потому что носил её вещи и выполнял её поручения, но при этом они не смотрели друг на друга и не разговаривали. Овси это казалось крайне странным, и она надеялась только, что в результате не будет беды.

Травяной обоз отправился в путь на закате, но прошёл лишь несколько миль до своего первого лагеря у русла ручья. Вся группа – в основном гилликинцы – возбуждённо болтала, восхищаясь собственной храбростью: отправиться так далеко от безопасных срединных земель Страны Оз! Все пустились в путь по разным причинам: по делам, по семейным нуждам, чтобы заплатить долг или убить врага. Винкус был пограничьем, а его жители – прирождёнными воинами, кровожадными людьми, для которых слова «канализация» или «этикет» были пустым звуком. Чтобы подбодрить себя, караванщики принялись петь песни. Овси какое-то время посидела с ними, подпевая, – но при этом она прекрасно понимала, что вряд ли хоть один из них отказался бы остаться здесь и не углубляться в земли Винкуса. Кроме, возможно, той самой Эльфи, но она держалась довольно замкнуто.

Плодородный край Гилликина остался позади. Винкус начинался с узорчатого ковра гальки на бурой влажной почве. По ночам созвездие Ящерицы указывало им путь: на юг, на юг вдоль края Великих Келлских гор, к опасному ущелью Кумбрийского перевала. Сосны и чёрные звездосмольники торчали на каждой насыпи, словно клыки. Днём они казались приветливыми, иногда давали тень. Ночью же вздымались высоко вверх, и в их кронах находили приют совы-перехватчики и летучие мыши.

Эльфи часто бодрствовала по ночам. К ней возвращалась способность мыслить – возможно, под влиянием этого беспощадно открытого неба, где угасающими голосами кричали птицы, а метеоры прошивали небесную гладь росчерками знамений. Иногда она пыталась писать фениксовым пером; иногда просто сидела, складывая слова в голове, но не перенося на бумагу.

Первые дни Эльфабы за пределами монастыря были так осязаемо конкретны, что прошлые семь лет жизни уже понемногу начинали вытесняться из памяти. Всё это однородное, неразличимое время, когда она драила терракотовые полы, стараясь не окунать руки в ведро, – на уборку одной комнаты уходили часы, но никто не отмывал их столь хорошо, как она. Помогала делать домашнее вино, ухаживать за больными, работать в лазарете – он ненадолго напомнил ей Крейг-холл. Преимущество монастырской униформы в том, что не нужно стремиться быть особенной – сколько всего уникального создали Безымянный Бог или природа? Можно было бескорыстно растворяться в ритме ежедневной рутины, обрести свой путь без поисков. Вполне хватало небольших перемен: красная птица села на подоконник, значит, пришла весна; нужно сгребать с террасы листья, значит, наступила осень. Три года полного молчания, два года шёпота, а затем уход из главной обители, но вверх по церковной иерархии – ещё два года в отделении для неизлечимых, по приказу матери-настоятельницы.

Там девять месяцев, размышляла Эльфи под звёздами, подробно описывая это себе, словно рассказывала кому-то другому, она ухаживала за умирающими и за теми, кому не хватало решимости умереть. Со временем она увидела в смерти закономерность, по-своему прекрасную. Человеческое тело, как лист, ссыхается в установленный срок, если ничто не вмешивается: то одно, то другое, то третье. Эльфаба могла бы остаться сестрой милосердия навечно – аккуратно укладывать безжизненные запястья поверх накрахмаленных простыней, читая бессмысленные строки из писаний, которые почему-то помогали. Уход за умирающими был ей по силам.

Но год назад в Дом неизлечимых привезли инвалида – бледную тень того, кто когда-то был Тиббетом. И всё же он был ещё не настолько плох – свою старую знакомую он узнал даже под монашеским покрывалом и не услышал от неё ни слова. Слабый, неспособный испражняться и мочиться без помощи, с пергаментной кожей, обвисшей лоскутами, Тиббет всё равно был живее её. Он эгоистично требовал, чтобы она снова стала собой, и обращался к ней по имени. Он шутил, вспоминал забавные истории, ругал старых друзей за то, что они бросили его. Тиббет замечал, как менялась её походка день ото дня, как менялись ей мысли. Он напомнил ей, что она умеет думать. Под пристальным взглядом его полумёртвого тела она, вопреки своей воле, вновь становилась собой. Почти.

Наконец он умер, и мать-настоятельница объявила, что пришло время Эльфи уйти и искупить свои ошибки, хотя даже сама настоятельница не знала, в чём именно они заключались. Когда же ещё это делать? Пока она молода, могла бы создать семью. Возьми метлу и помни: послушание и тайна.

– Ты не можешь спать, – заметила Овси однажды ночью, когда Эльфи сидела под звёздами.

Однако хотя её мысли были богаты и сложны, слова по-прежнему давались ей с трудом, и она лишь невразумительно угукнула в ответ. Овси отпустила пару шуток, на которые Эльфи попыталась улыбнуться, но рассказчица успешно хохотала за двоих: громко, в полный голос. Это утомляло.

– Ну и фрукт этот повар! – сказала Овси и поведала ещё какой-то совершенно бессмысленный эпизод – и тут же загоготала над собственной историей.

Эльфи пыталась вслушиваться, пыталась хотя бы усмехнуться, но звёзды над головой становились всё гуще, напоминая скорее сверкающую рыбью икру, чем рассыпанную соль; они поворачивались на своих стеблях с мучительным скрежещущим звуком – и она бы могла расслышать его, не будь Овси рядом такой громкой, такой шумной.

Слишком много всего достойного ненависти было в этом мире – и ещё больше достойного любви.

Вскоре они достигли берега Келлского озера – мертвенно-ровной водной глади, простирающейся впереди, точно гигантский клок грозовой тучи. Оно было сплошь серым, без единого отсвета.

– Вот почему кони не пьют из него, и путники тоже, – пояснила Овси. – Вот почему воду не забирают в трубы и не отводят в Изумрудный город. Это мёртвая вода. А вы-то думали, что уже всё повидали.

Тем не менее путники были весьма впечатлены. На западном краю озера виднелась тёмно-лиловая полоска – первый намёк на Великие Келлские горы, отделяющие Винкус от остальной части Страны Оз. Отсюда они казались зыбкими, как дым.

Овси показала, как пользоваться туманным оберегом, на случай нападения охотников племени Юнамата.

– На нас нападут? – спросил мальчик, слуга Эльфи. – Я их уложу сразу же, никто и глазом моргнуть не успеет.

Однако от него исходил страх – и передавался остальным.

– Обычно всё проходит хорошо, – примирительно заверила Овси, – просто нужно быть готовыми. Они могут оказаться и друзьями, если мы покажем, что хотим мира.

Днём караван растягивался. Четыре фургона держались на расстоянии друг от друга, их сопровождали девять лошадей, две коровы, бык, тёлка и несколько почти одинаковых кур. У повара была собака по кличке Ворчун, но Эльфи скорее назвала бы её Пустолайкой: пёс этот суетливо носился, высунув язык, и всё обнюхивал. Некоторые вначале подозревали, что на самом деле это разумный Пёс в бегах, но вскоре отказались от этой идеи.

– Ха, – пренебрежительно хмыкнула Эльфи, – вы так редко разговаривали с Животными, что уже не помните разницы?

Нет, Ворчун был просто собакой, эталоном семейства псовых, полным звонкой злобы и пылкой преданности. Он был горной породы – отчасти линстерская колли, отчасти ленкский терьер, но, возможно, с примесью волка. Его нос загибался вверх, словно завиток масла, шерсть сбивалась серо-чёрными гребнями и рубцами. От охоты его было не удержать, но редко она выходила удачной. По ночам, когда фургоны ставили квадратом вокруг костра, животные держались снаружи, но поблизости, а люди начинали петь, Ворчун прятался под средствами передвижения.

Однажды Овси услышала, как мальчик назвал псу своё имя.

– Я Лирр, – сказал он. – Можешь быть моей собакой. Ну, вроде того.

Она невольно улыбнулась. Толстому ребёнку трудно заводить друзей, а у ребёнка одинокого должна быть собака.

Келлское озеро осталось позади, скрылось из виду. Многие чувствовали себя спокойнее вдали от него. С каждым часом пути Великие Келлские горы вырастали всё выше и темнее; теперь они напоминали коричневую кожуру масляной дыни. Дорога продолжала виться по долине, справа тянулась река Винкус, за ней вздымались горы. Овси знала несколько мест, где можно перебраться через реку, но обнаружить их было непросто. Пока искали брод, Ворчун наконец поймал на охоте добычу – ядовитого долинного пескуна. Пёс ободрался до крови, отравился и жалобно скулил, так что его пришлось лечить. Лирр вёз его на руках, и Эльфи почувствовала лёгкий приступ ревности. Она даже чуть было не рассмеялась над собой – откуда только взялось в ней такое старомодное выспренное чувство, как ревность?

Повара злило, что Ворчун предпочёл ему другую компанию, – он так тряс половником над головой, словно призывал на голову неверного пса гнев небесных покровителей-кулинаров. В глазах Эльфи он был мясником, а не поваром, раз не испытывал никаких угрызений совести, стреляя в кроликов и пуская их на жаркое.

– Откуда тебе знать, что это не говорящие Кролики? – возмущалась она и не ела ни кусочка.

– Тихо ты, или взамен я зажарю этого мальчишку! – отвечал он.

Эльфи попыталась поговорить с Овси о том, чтобы избавиться от повара, но та не пожелала слушать.

– Мы приближаемся к Кумбрийскому перевалу, – отмахнулась она, – у меня и без того проблем хватает.

Они поневоле замечали тревожный эротизм окружающего ландшафта. С востока Кумбрийский перевал походил на женщину, лежащую на спине с раздвинутыми ногами, словно приглашая их войти.

На склонах сосновые ветви заслоняли солнце, дикорастущие груши сплетались сучьями, будто сцепившись в схватке. Под этим ковром возникали особые условия, густая влажность – кора деревьев размокала, воздух тяжело оседал на коже путников, как полусырое полотенце. Из леса холмов больше не было видно. В воздухе висел острый запах папоротников: листьев и молодых побегов. А на берегу небольшого озера стояло мёртвое сухое дерево. Внутри ствола обитал рой пчёл, которые занимались своим обычным делом – наполняли соты гулом и мёдом.

– Я хочу взять их с собой, – сказала Эльфи. – Я поговорю с ними, посмотрю, согласятся ли.

Пчёл держали в саду при Крейг-холле, а затем в монастыре святой Глинды на Сланцевых Отмелях. Эльфи всегда зачарованно наблюдала за ними. Но Лирр их страшно боялся, а повар пригрозил сбежать, оставив караван в трауре по безупречному бешамелю, который теперь никто не сможет приготовить в диких условиях. Разгорелся спор. Старик из каравана, который отправился на запад умирать, потому что увидел вещий сон, заметил, что немного мёда улучшило бы безвкусный чай из воробьиного листа. Девушка из Гликкуса, вышедшая замуж по переписке, согласилась. И Овси, способная внезапно расчувствоваться в самых неожиданных ситуациях, проголосовала за мёд. Поэтому Эльфи забралась на дерево и поговорила с пчёлами, и они прилетели к ней всем роем. Однако после этого путники в других фургонах начали шарахаться от любой пылинки, которая касалась их кожи.

При помощи барабанного боя и тумана они послали сигнал, чтобы привлечь внимание рафики – провожатого из дружественного племени. Караванам не разрешалось передвигаться по землям разных племён Винкуса без проводника, который вёл переговоры о разрешениях и пошлинах.

Однажды вечером, со скуки, на фоне подступающего мрака и уныния, путешественники принялись обсуждать легенду о Кумбрийской ведьме. Кто появилась первой – она или королева фей Лурлина?

Иго, больной старик, процитировал «Озиаду» и напомнил остальным миф о творении: Дракон Времени создал солнце и луну, а Лурлина прокляла их и сказала, что их дети не будут знать своих родителей. А затем явилась Кумбрийская ведьма, принесла с собой потоп и битвы, и зло выплеснулось в мир.

Овси Полторы Руки не согласилась. Она сказала:

– Эх вы, старые дураки! «Озиада» – это всего лишь приукрашенная романтическая поэма, написанная по мотивам более древних и жестоких преданий. Истина живёт в народной памяти, а не в изложении всякого вычурного рифмоплёта. А в народной памяти зло всегда предшествует добру.

– Неужто правда так? – заинтересовался Иго.

– Есть же целая уйма детских сказок, которые начинаются так: «Жила-была в чаще леса старая ведьма» или «Как-то раз дьявол бродил по свету и встретил человеческое дитя», – развила мысль Овси, показывая, что у неё хватает не только житейской смекалки, но и образования. – Для бедняков, живущих в вечной нужде, не нужно никаких историй, которые растолковывают, откуда берётся зло. Оно просто появляется. Оно всегда есть. Никто не рассказывает, как ведьма стала злой, верно ли она сделала, что стала такой, – и могла ли вообще поступить иначе? Старался ли дьявол снова стать добрым, и если да, то дьявол ли он вообще? Это, по крайней мере, вопрос определения.

– Это уж точно, – согласился Иго. – Преданий о Кумбрийской ведьме предостаточно. Любая другая ведьма – лишь тень, дочь, сестра, выродившийся потомок. Кумбрийская ведьма – прародительница, раньше которой, кажется, уже ничего нет.

Эльфи припомнила то загадочное изображение Кумбрийской ведьмы – если это была она – на свитке, который Бок нашёл в библиотеке Трёх Королев много лет назад. Женщина в блестящих башмачках, стоящая над целым континентом, которая кормила – или душила? – полуутопленного неведомого зверька.

– Я не верю в Кумбрийскую ведьму, даже на Кумбрийском перевале, – хвастливо заявил повар.

– Ты и в говорящих Кроликов не веришь, – огрызнулась Эльфи, неожиданно разозлившись. – Вопрос в том, верит ли Кумбрийская ведьма в тебя?

– Держи себя в руках, – протянула Овси и превратила эти слова в песенку для хорового исполнения.

Эльфи сердито ушла. Всё это слишком напоминало её детство, бесконечные разговоры с отцом и Нессарозой о том, с чего начинается зло. Будто можно было знать наверняка! Отец выстраивал доказательства зла, чтобы склонить паству к раскаянию. Ещё в Шизе Эльфи начала думать, что мужчины пользуются доказательствами подобно тому, как женщины пользуются парфюмом, – чтобы самоутвердиться и таким образом стать привлекательнее. Но ведь зло, несомненно, не поддаётся доказательству – так же, как Кумбрийская ведьма находится за пределами постижимой истории?

2

Прибыл рафики – худой, лысеющий мужчина с боевыми шрамами. Он предупредил, что в этом году могут быть неприятности с племенем Юнамата.

– Караван идёт следом за сезоном грязных набегов кавалерии из Изумрудного города. Всё эти облавы на винков, – пожаловался он.

Неясно было, говорит он о местном раздоре из-за пьяного оскорбления какой-нибудь винкской девицы или о работорговле и переселении жителей в неволю.

Лагерь свернули, озеро осталось позади. Молчаливый лес тянулся ещё полдня. Время от времени солнечные лучи пробивались сквозь полог листвы, но свет этот был бледный, цвета жидкого яичного желтка, и, казалось, никогда не падал прямо на дорогу, всегда оставаясь лишь сбоку. Впечатление было жуткое – точно сама Кумбрийская ведьма двигалась рядом, незримая, незваная, скользя между деревьями, прячась за камнями, поджидая в тенях, наблюдая, подслушивая. Больной старик гнусаво причитал и молился о том, чтобы выйти из зачарованного леса до того, как он умрёт, иначе его духу никогда не найти дорогу обратно. Мальчик плакал, как девчонка. Повар свернул шею курице.

Даже пчёлы перестали жужжать.

Посреди ночи повар исчез. Все были в смятении, кроме Эльфи – она отнеслась к этому с полным безразличием. Что с ним случилось – похищение, приступ лунатизма, самоубийство? Может быть, это злобные дикари юнамата следили за ними? Или сама Кумбрийская ведьма решила отомстить им за дерзкое обсуждение? Версий было немало, а вот завтрак оказался испорчен – яичница вышла жидкой и несъедобной.

Ворчун не заметил исчезновения повара. Он свернулся калачиком, скалясь в своём коматозном сне, под боком у Лирра.

Пчёлы впали в загадочную спячку внутри полого обрубка ствола, который путники взяли с собой, чтобы насекомые чувствовали себя как дома. Ворчун, все ещё страдавший от яда пескуна, спал едва ли не целыми днями. Путники, боясь, что их подслушают, почти перестали разговаривать.

К вечеру сосны, наконец, начали редеть, и лес сменился на лиственный. Вокруг появились оленерогие дубы, чьи широкие ветви пропускали больше неба – блекло-жёлтого, тусклого, но всё же неба. А впереди уже виднелся край обрыва. Караван поднялся выше, чем казалось. Внизу раскинулся оставшийся путь через Кумбрийский перевал – ещё четыре-пять дней дороги. А за ним начинались Тысячелетние Пастбища.

Никто не сожалел о том, что теперь появилось больше света и простора. Даже Эльфи неожиданно почувствовала, как у неё отлегло от сердца.

Посреди ночи пришли юнамата. Они принесли в дар сушёные фрукты, пели племенные песни и заставили всех, кто мог, подняться и пуститься в пляс. Их гостеприимство ужаснуло путников больше, чем предполагаемое нападение.

Чем больше Эльфи наблюдала за пришедшими юнамата, тем мягче и уступчивее они ей казались – пугливые и бесстрашные одновременно, как школьницы. По крайней мере, такими они себя показывали. Болтливые, непосредственные, упрямые в споре – они напоминали девушке квадлингов, среди которых она выросла. Возможно, этнически эти народы были некогда родственны друг другу. Длинные ресницы. Узкие локти. Гибкие, почти детские запястья. Вытянутые головы и тонкие, напряжённые губы. Невзирая на чужестранную речь, с ними Эльфаба чувствовала себя как дома.

Юнамата ушли утром, недовольно ругаясь на жидкие яйца за завтраком. Рафики заверил, что теперь от племени не будет проблем. Казалось, он сам был немного разочарован тем, что его услуги не пригодились.

О поваре не прозвучало ни слова. Юнамата, похоже, ничего не знали о его судьбе.

Когда караван продолжил спуск, над ним вновь распахнулось небо – прохладное, осеннее, безбрежное, как раскаяние. Оно тянулось от края до края земли, куда хватало глаз. Равнина внизу по сравнению с горами казалась гладкой, как озеро. Ветер пробегал по ней, чертя узоры, словно выводил что-то на незнакомом языке завитков и полос. С такого расстояния не было видно ни одного животного, хотя кое-где горели племенные костры. Кумбрийский перевал практически остался позади.

Затем прибежал юнаматский гонец, бесшумно касаясь земли кожаными подошвами. Он прибыл с перевала с новостью: у подножия утёса нашли тело. Возможно, оно принадлежало повару; предположительно, это был мужчина, но кожа покойного так распухла от язв, что внешность почти невозможно было различить.

– Это всё пчёлы! – зло воскликнул кто-то.

– О, неужто? – ровно парировала Эльфи. – Они так давно спят. Разве не было бы криков, напади насекомые на человека посреди ночи? Пчёлы что, сначала ужалили его в горло, чтобы опухли голосовые связки? Какие они сообразительные.

– Это пчёлы, – пробормотали снова, и намёк был ясен. Это сделала ты.

– Ах, я и забыла, какое богатое у людей воображение, – ядовито огрызнулась Эльфи. – Поистине нет ему пределов.

И всё же она не расстроилась всерьёз. Ведь Ворчун наконец-то пришёл в себя, и пчёлы тоже пробудились. Возможно, это большая высота на вершине Кумбрийского перевала погрузила их в сон. Нередко Эльфи предпочитала их общество остальным путешественникам. Подобно тому, как пробудились во время спуска пчёлы, чем ближе караван был к равнине, тем бодрее себя чувствовала женщина.

Рафики указал на несколько поднимающихся столбов дыма на горизонте. Сперва путники предположили, что это пыльные вихри, но Овси одновременно разубедила и встревожила их: это были вечерние костры большого лагеря. Племя скроу. Наступил осенний охотничий сезон, хотя на всём пути им ни разу не попадалось никого крупнее зайца или луговой лисы (чей пушистый хвост бронзовой вспышкой мелькал на увядающем золотом лугу, а чёрные лапки напоминали чулки на служанке). Ворчун был в восторге от перспективы встречи с дичью и по ночам едва мог спать. Даже во сне он дёргал лапами, точно на охоте преследовал добычу.

Путешественники боялись скроу больше, чем племени юнамата. Рафики не слишком старался развеять их страхи. Он оказался осторожнее, чем представлялся вначале, – возможно, сама его работа, состоявшая в посредничестве между недоверчивыми народами, требовала осмотрительности. Лирр начал безнадёжно боготворить его уже спустя первые несколько дней путешествия. Эльфи подумала: какие же глупые создания – дети. И такие неловкие, потому что всё время меняются из-за стыда, из-за потребности быть любимыми или чего-то ещё. А вот животные рождаются такими, какие есть, принимают это – и на том всё. В отличие от людей, они живут спокойно.

Эльфаба почувствовала неожиданный прилив радостного предвкушения при мысли о встрече со скроу. Наряду со многим другим она успела забыть, каково оно – предвкушение.

С наступлением ночи все насторожились от страха и волнения. Небо пульсировало бирюзой, даже в полночь. Звёздный свет и хвосты комет превращали кончики бескрайней травы в чеканное серебро. Как тысячи свечей в храме – только что задутых, но ещё мерцающих.

«Если бы можно было утонуть в траве, – подумала Эльфи, – это была бы лучшая смерть».

3

К полудню караван достиг окраины лагеря скроу. Навстречу им выехала группа представителей племени, остановившись у границы своих владений, там, где песочного цвета шатры постепенно уступали место нетронутой траве. На всадниках – их было семь или восемь, мужчин и женщин – выделялись синие ленты и браслеты из слоновой кости. Но главным лицом среди них явно была огромная старуха, подобная каменной глыбе. Её несли в каком-то паланкине, вся рама которого была увешана бубнами, звенящими амулетами и полупрозрачными газовыми вуалями. Она позволила рафики и племенным воинам обменяться любезностями или оскорблениями, а затем, спустя некоторое время, громко хмыкнула и велела раздвинуть занавеси, чтобы увидеть всё самой. Нижняя губа у неё отвисала так сильно, что загибалась назад, напоминая перевёрнутый носик кувшина. Глаза были обведены сурьмой. На плечах сидели два ворона крайне нездорового вида. Их лапы были окольцованы золотом, и золотые цепочки тянулись к петлям на её богато украшенном воротнике, на который стекал сок от фруктов – старуха жевала их в ожидании. Плечи её были запятнаны вороньим помётом.

– Княгиня Настойя, – наконец провозгласил рафики.

Из всех княгинь мира эта наверняка была самой неухоженной и дикой, но всё же обладала некоторым внутренним достоинством. Даже самый убеждённый демократ среди путешественников почтительно преклонил колено. Настойя разразилась хриплым смехом и затем приказала носильщикам унести её туда, где обстановка будет менее скучной.

Лагерь скроу был устроен концентрическими кругами, в центре которых располагался шатёр княгини. Со всех сторон к нему примыкали выцветшие полосатые балдахины, придавая ему более нарядный вид. В таком виде он казался воздушным дворцом из шёлка и муслина. Её советники и мужья-наложники, похоже, жили в ближайшем круге. (Эльфи невольно изумилась, насколько же тщедушными были эти мужчины, – но, возможно, их выбирали именно за робость и щуплость, чтобы на их фоне княгиня смотрелась ещё громаднее.) За пределами её поселения располагалось ещё четыреста шатров, что означало примерно тысячу человек. Тысяча людей – с розоватой кожей цвета вяленого лосося, влажными выпуклыми глазами (местные тем не менее опускали их, чтобы избежать встречного взгляда), благородными широкими носами, большими ягодицами и крутыми бёдрами – и у мужчин, и у женщин.

Почти все путники из каравана жались к своим фургонам, воображая себе, что их прирежут сразу же за ближайшим шатром. Однако Эльфи не могла усидеть на месте – её манила новизна. Стоило ей пройти мимо, как раздавались вздохи, взрослые с робостью уступали дорогу. Но не прошло и десяти минут, как за ней уже бежала шумная толпа из шестидесяти детей – по пятам, наперерез, роем, словно туча мошек.

Рафики советовал быть осторожнее, предлагал вернуться к каравану; но детство в болотах квадлингов сделало Эльфабу не только смелой, но и любопытной. Жить можно по-разному – не только так, как велят тебе старшие или высшие по статусу.

После ужина появилось посольство из нескольких важных старейшин племени Скроу. Они с напряжённым видом подошли к Травяному обозу и о чём-то долго беседовали с рафики. В конце концов он передал послание: нескольких человек приглашали – звали – принуждали явиться в святилище Скроу. Путь занимал час верхом на верблюдах. За своеобразный цвет кожи или, возможно, за наглость гулять в одиночку среди шатров племени туда позвали и Эльфабу. Ещё с ней отправлялись Овси, рафики, старик Иго – возможно, из-за его почтенного возраста – и один из ушлых дельцов по имени Щипач (впрочем, это могло быть и злорадной кличкой).

Верблюды, осёдланные роскошными попонами, шагали, покачиваясь, по истоптанной тропе, освещённой факелами из сернистого дерева. Это походило на одновременный подъём и спуск по лестнице. Эльфи сидела над травами, обозревая сверху этот мерцающий простор. Море было лишь мифологическим образом, но она почти что видела, откуда могла возникнуть такая легенда: мелкие травяные ястребы взмывали вверх из травы, как рыбы, выпрыгивающие из пены, хватали светлячков и падали обратно с шелестом, похожим на всплеск. Пролетали мимо летучие мыши, издавая тонкий свист, который заканчивался внезапным угасающим хлопком крыльев. Сама равнина, казалось, порождала меняющиеся ночные краски: окрашивалась то в цвет гелиотропа, то в бронзово-зелёный, то в серовато-коричневый с проблесками алого и серебристого. Взошла луна – опаловая богиня-мать, проливающая свет с острия изогнутого ятагана. Больше ничего не происходило, однако Эльфабе достаточно было собственной неожиданной способности испытывать этот странный восторг от одних только мягких переливов цвета и ощущения безопасности. Но нет – они ехали всё вперёд и дальше.

Наконец Эльфи заметила рощицу деревьев, на удивление тщательно высаженную и возделанную посреди этого беспощадного простора. Сначала шёл ряд искривлённых ветром елей, скрученных в причудливые фигуры: потрескавшаяся кора, шелестящая хвоя, языческий запах смолы. Дальше – заросли повыше. Затем – ещё более внушительные деревья. Круговой узор лагеря скроу повторялся вновь. Они двигались через него молча, как сквозь лабиринт, по извилистым коридорам шелестящей поросли. Они шли от внешних кругов к внутренним, освещённым масляными лампами, которые были прибиты к резным столбам.

Внутри, в центре, стояла княгиня Настойя, облачённая, по обычаям своего народа, в плетёное одеяние из кожи и трав. Её наряд эффектно дополнял кусок полосатого бело-фиолетового полотна, которое она, вероятно, выменяла у какого-то путешественника.

Она стояла отрешённая, тяжело дыша, опираясь на крепкие посохи. Вокруг неё камни менгиров, торчащие как редкие зубы, образовывали подобие каменной клети, из которой она едва ли могла бы выбраться, учитывая её размеры.

Гости присоединились к хозяевам – ели, пили, по очереди курили трубку с чашей, вырезанной в форме головы вороны. На вершинах менгиров расселись настоящие вороны: два, три, четыре десятка птиц? Голова у Эльфи закружилась. Над равниной, скрытой от глаз зелёным лабиринтом окружающих деревьев, взошла луна – но всё равно казалось, что всё вокруг менгиров пришло в движение и вращается, как детский волчок. Эльфи почти слышала его звук. Старейшины скроу хором затянули размеренный напев.

Когда он стих, княгиня Настойя подняла голову.

Огромные дряблые складки под её крошечным подбородком задрожали. Полотнище упало на землю. Она осталась полностью обнажённой – старой и сильной. То, что казалось усталостью, обернулось терпением, памятью, самообладанием. Княгиня тряхнула распущенными волосами, они скользнули ей за спину и исчезли. Её ноги тяжело переступали, словно подыскивая верную точку опоры – как колонны, как каменные столпы. Она подалась вперёд, опустила руки; спина её выгнулась куполом, на поднятой голове ярко сияли глаза и шевелился огромный нос – нет, хобот! Это была разумная Слониха.

Богиня Слонов, подумала Эльфи. Ужас и восторг волной захлестнули её разум, но княгиня Настойя произнесла:

– Нет.

Говорила она по-прежнему через рафики. Тот явно видел это зрелище прежде, но, будучи немного пьяным, запинался и долго подбирал слова.

Одного за другим Слониха расспрашивала путешественников об их намерениях, о том, что они ищут в землях винков.

– Деньги и торговлю, – выпалил ошарашенный и оттого честный Щипач. – Торговлю и деньги любой ценой, хотя бы и разбоя и грабежа.

– Место для смерти, где я смогу упокоиться с миром и дух мой улетит на волю, – прошептал Иго.

– Безопасность и возможность вовремя убраться с пути беды, – бойко отозвалась Овси, но было ясно, что она имеет в виду: убраться подальше от мужчин.

Рафики знаком показал: от Эльфи также требуется ответ.

Такому Животному она не могла отвечать неискренне. Поэтому она ответила настолько полно, насколько могла:

– Уйти от мира, но прежде удостовериться, что семья моего возлюбленного жива и благополучна. Встретиться с его вдовой, Саримой, покаяться перед ней и признать свою вину, а потом… исчезнуть из этого мрачного мира.

Слониха велела всем остальным, кроме рафики, уйти.

Затем она подняла хобот и принюхалась к ветру. Её слезящиеся старые глаза медленно моргнули, а уши задвигались вперёд и назад, улавливая в воздухе тончайшие оттенки звуков. Она обильно помочилась горячим потоком, с достоинством и невозмутимостью, – но всё равно не спускала глаз с Эльфабы.

А затем, через рафики, произнесла:

– Дочь Дракона, я тоже заколдована. Я знаю, как можно разрушить заклятье, но предпочитаю жить оборотнем. На Слонов в наши дни идёт охота. Скроу принимают меня. Они поклонялись слонам ещё в те времена, когда у людей не было ни языка, ни истории. Они знают, что я не богиня. Знают: я зверь, выбравший магический плен в человеческом облике вместо опасной свободы в собственном могучем теле. В суровые времена, когда в воздухе чувствуется приближение бури, те, кто остаётся самим собой, становятся жертвами.

Эльфи лишь молча смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.

– Но выбор спасти себя также может быть гибельным, – добавила княгиня Настойя.

Эльфи кивнула, отвела взгляд, но затем вновь посмотрела на неё.

– Я дам тебе трёх ворон в услужение, – сказала княгиня. – Ты скрываешься под личиной ведьмы. Таков твой новый облик.

Она шепнула что-то воронам, и три облезлые, злобного вида птицы подлетели ближе и уселись в ожидании.

– Ведьмы? – переспросила Эльфаба. Что сказал бы её отец-священник! – От чего же мне скрываться?

– У нас один враг, – ответила княгиня. – Мы обе в опасности. Если тебе понадобится помощь, пришли ко мне воронов. Если я буду ещё жива, старой правительницей племени или свободной Слонихой, я приду к тебе на выручку.

– Почему? – спросила Эльфи.

– Потому что бегство от мира не может скрыть того, что написано у тебя на лице, – заявила та.

Княгиня сказала и другое. Прошло много лет – больше десятилетия – с тех пор, как Эльфи последний раз говорила с Животным. Кто, спросила Эльфи у Княгини, заколдовал её? Но та не призналась – отчасти из самозащиты, поскольку смерть чародея порой прекращала действие его заклинаний, а её проклятие обеспечивало ей безопасность.

– Но стоит ли жизнь того, чтобы существовать не в своём облике? – спросила Эльфи.

– Внутренняя суть не меняется, – ответила она, – кроме как по собственной воле. А этого бояться не стоит, разве что действовать осторожно.

– У меня нет никакой внутренней сущности, – покачала головой Эльфаба.

– Но ведь что-то заставило пчёл убить повара, – заметила княгиня Настойя, и глаза её блеснули.

Эльфаба побледнела.

– Я этого не делала! – запротестовала она. – Нет, это не я! И откуда ты это узнала?

– На каком-то уровне это сделала именно ты. Ты сильная женщина. А я слышу пчёл, как ты понимаешь. Уши у меня чуткие.

– Я бы хотела остаться здесь с тобой, – попросила Эльфаба. – Жизнь у меня выдалась очень трудная. Если ты видишь во мне то, чего я сама в себе не вижу, – а этого не умела даже мать-настоятельница, – ты могла бы помочь мне не приносить новые беды в наш мир. Это всё, чего я хочу, – не приносить бед.

– Ты сама говорила, что у тебя есть дело, – проговорила Княгиня. Она обхватила хоботом лицо Эльфабы, ощупывая его черты, улавливая правду. – Ступай и закончи его.

– Можно мне будет вернуться к тебе? – спросила Эльфи.

Однако Княгиня не ответила. Она уже уставала – она была очень стара, даже для Слонихи. Её хобот качнулся взад и вперёд, словно маятник часов. А затем эта грандиозная рука-нос протянулась к Эльфабе и опустилась на её плечи с удивительной точностью и тяжестью. Слегка обвила её шею.

– Послушай меня, сестра, – сказала Слониха. – Запомни: ни на что нет воли звёзд – ни этих, ни каких-либо иных. Никто не управляет твоей судьбой.

Эльфаба не смогла ответить – так потряс её этот жест. Когда её отпустили, она отступила на шаг, почти ничего не сознавая, не владея собой.

Затем последовало возвращение на верблюдах через зыбкие краски ночной травы: гипнотические, смутные и тревожные.

В этой ночи было и некое благословение. Эльфаба успела забыть, каково это чувство – как и многие другие.

4

И вот стоянка скроу и княгиня Настойя тоже остались позади.

Травяной обоз теперь двигался широким кругом на север.

Иго умер, его похоронили в песчаной насыпи.

– Пожелаем его душе свободного полёта, – сказала Эльфи на церемонии прощания.

Позже рафики признался, что думал, будто одного из гостей на торжественной встрече с княгиней Настойей ритуально зарежут, принеся в жертву. Такие случаи уже бывали. Княгиня, хоть и сжилась со своей двойственной природой, была не чужда чувству мести. Щипача спасла только его честность, поскольку он был самым очевидным выбором. Или, возможно, близкая смерть оставила на Иго заметный отпечаток, которого не могли видеть люди, и Слониха сжалилась над ним.

Вороны были невыносимы: они донимали пчёл, гадили по всему фургону, задирали пса. Рарайни из Гликкуса во время остановки у колодца повстречала одинокого вдовца, предназначавшегося ей в мужья, и покинула Травяной обоз. Её беззубый жених уже воспитывал шестерых осиротевших детей, и они мгновенно прилипли к Рарайни, точно осиротевшие утята – к пастушьей собаке. Путешественников осталось десять.

– Теперь мы въезжаем на земли племени Арджики, – объявил рафики.

Первые представители племени встретились им несколько дней спустя. Они носили не столь роскошные синие узоры, как Фиеро. Это были кочевники, простые пастухи, сгонявшие овец с западных отрогов Келлского горного хребта для ежегодного подсчёта – вроде бы они продавали скот на Восток. Тем не менее один их облик рвал сердце Эльфи на части. Их дикость. Их инаковость. «Возможно, это ещё одно наказание перед моим смертным часом», – подумала она.

К этому времени в Травяном обозе осталось всего два фургона: в одном ехали рафики, Овси, мальчик Лирр, делец Щипач и гилликинский механик по имени Коуп. В другом – сама Эльфи, пчёлы, вороны и Ворчун. Её окончательно начали считать ведьмой, но эта новая личина не вызывала у неё отторжения.

До Киамо Ко оставалась неделя пути.

Травяной обоз повернул на восток, к серо-стальным перевалам и кручам Великих Келлских гор. Почти наступила зима, и последние путники благодарили судьбу, что снег пока не выпал. Овси собиралась перезимовать на одной из стоянок племени Арджики примерно в двадцати милях. Весной она отправлялась обратно в Изумрудный город, двигаясь северным путём через Угабу и Пертские холмы в Гилликине. Эльфи задумалась, не отправить ли записку Глинде, если после стольких лет та всё ещё живёт на прежнем месте. Однако, не в силах принять однозначное решение, посчитала, что не стоит.

– Завтра, – пообещала Овси, – мы увидим Киамо Ко. Горную крепость правящего клана Арджики. Ты готова, сестра Эльфи?

Она как будто подтрунивала над собеседницей, и Эльфи это не понравилось.

– Я больше не святая сестра, я ведьма, – мрачно возразила она и попыталась мысленно наслать на Овси какой-нибудь сглаз.

Но та, по-видимому, была покрепче повара, потому что лишь рассмеялась и ушла по своим делам.

Травяной обоз остановился у небольшого горного озера. Остальные говорили, что вода в нём приятно освежающая, хоть и ледяная; Эльфи не собиралась проверять. Зато посреди озера был островок – крошечный, размером не больше матраса, и на нём росло одно безлистное дерево, точно голый остов зонтика.

Эльфаба не успела толком разглядеть его, – в это время года смеркалось рано, а в горах ещё раньше, – и тут Ворчун ринулся в воду и с плеском поплыл к островку, как будто прежде уловил там некое мелкое движение или занятный запах. Он пошарил в осоке, а затем сжал зубы (во всём его облике они были наиболее похожи на волчьи) и аккуратно, за череп поднял из травы какого-то маленького зверька.

Эльфи не видела в точности, кто это, но ей показалось, что пёс держит младенца.

Овси пронзительно закричала, Лирр затрясся, как студень, Ворчун ослабил хватку, но только для того, чтобы перехватить добычу удобнее. Из его пасти на скальп пойманного существа текли слюни.

Путь через воду был немыслим – верная смерть.

Но ноги как будто сами понесли её вперёд.

Её ступни с силой ударились о воду – и водная гладь ответила тем же.

Там, где бежала Эльфи, вода под ней превращалась в лёд – фут за футом вслед за каждым её торопливым шагом. Возникавшая на глазах серебристая пластина тянулась вперёд, создавая холодный, но безопасный мост к острову.

Туда, где можно было рявкнуть на собаку и спасти ребёнка, хотя она даже не надеялась, что успеет. Эльфи силой разжала челюсти Ворчуна и подняла его добычу. Это был маленький зверёк; он дрожал от пережитого ужаса и от холода. Настороженные чёрные глаза-бусинки внимательно наблюдали за ней, в них читалась готовность мгновенно упрекнуть, осудить или полюбить – как у любого разумного существа.

Остальных удивило это зрелище – не меньше, чем внезапно возникший лёд. Однако, возможно, это какая-то странствующая ведьма или колдун наложили чары на озеро. Зверёк оказался маленькой обезьянкой из породы снежных обезьян. Мать и сородичи либо бросили детёныша, либо потеряли случайно.

Ворчун был ему не по душе, а вот тепло фургона понравилось.

Они разбили лагерь на середине опасного склона на подступах к Киамо Ко. Замок чёрными острыми углами вырастал из тёмной скалы. Эльфи видела его нависающую громаду там, наверху, – он возвышался над ними, словно орёл со сложенными крыльями. Его конические крыши, зубчатые стены и сторожевые башенки, опускные решётки и окна-бойницы нисколько не походили на узловую точку водопроводной системы, какой он был по замыслу. Внизу извивался мощный приток реки Винкус, на котором регент Озмы когда-то намеревался построить плотину и направить воду в центр Страны Оз – ещё тогда, когда засухи были особенно страшны. Отец Фиеро осадил эту крепость и взял штурмом, сделав её вотчиной князей Арджики, а потом умер и оставил клан своему единственному сыну – если Эльфаба правильно помнила.

Она уложила свои немудрёные пожитки. Пчёлы мерно гудели (их мелодии казались всё более увлекательными с каждой неделей), Ворчун всё ещё проявлял неудовольствие, что его лишили добычи, вороны, ощущая скорые перемены, не стали клевать ужин. А обезьянка, получившая имя Чистри – по звукам, которые издавала, – теперь, в тепле и безопасности, щебетала и болтала без умолку.

Прощание происходило у общего костра. Прозвучало несколько тостов, даже сожаления о расставании. Небо стало чернее, чем прежде, – возможно, на фоне белоснежных горных вершин. Пришёл Лирр со свёртком одежды и каким-то музыкальным инструментом и тоже попрощался со всеми.

– О, ты тоже сходишь здесь, да? – рассеянно спросила Эльфи.

– Да, – сказал он, – я с тобой.

– С воронами, обезьянкой, пчёлами, собакой и ведьмой? – уточнила она. – Со мной?

– А куда ещё мне идти?

– Ну, вот этого я точно не знаю, – ответила она.

– Я могу ухаживать за собакой, – тихо предложил он. – И собирать для тебя мёд.

– Мне всё равно, – сказала Эльфаба.

– Хорошо, – согласился он.

И так Лирр приготовился войти в дом своего отца.

Каменные врата Киамо Ко

1

– Сарима, – озабоченно позвала младшая сестра, – вставай. Хватит спать. За ужином у нас гости, и мне надо знать, резать ли курицу. Кур осталось так мало, один раз покормим путника – потом не будем есть всю зиму… Как ты думаешь?

Вдовствующая княгиня племени Арджики недовольно застонала.

– Вечно все эти мелочи, суета… – пробормотала она, – ты когда-нибудь научишься хоть что-то решать сама?

– Хорошо, – огрызнулась сестра, – я могу и решить, а ты тогда обойдёшься без яйца на завтрак, если нам их будет не хватать.

– Ох, Шестая, не обращай на меня внимания, – пошла на попятный Сарима, – просто я едва проснулась. Кто там явился? Какой-нибудь гнилозубый старейшина, который будет потчевать нас охотничьими байками полувековой давности? Почему мы вообще это позволяем?

– На вид это вроде как женщина, – сказала Шестая.

– Ну так говорить уж совсем нехорошо, – укорила её Сарима, усаживаясь в постели. – Мы сами уже не те румяные нимфы, что прежде, Шестая.

С другого конца комнаты она увидела своё отражение в зеркале на дверце шкафа: лицо, бледное, как молочный пудинг, но всё ещё миловидное, утопало в мягких складках, которые, как и положено, стремились вниз под действием силы тяжести.

– То, что ты младшая и до сих пор можешь нащупать собственную талию, ещё не значит, что можно быть такой злюкой, – добавила Сарима.

Шестая надулась.

– Ну хорошо, это просто женщина. Так готовить курицу или нет? Скажи сейчас, чтобы Четвёртая могла отрубить ей голову и ощипать, а то мы до полуночи за стол не сядем.

– Пусть будут фрукты, сыр, хлеб и рыба. Думаю, в рыбном колодце в подвале есть рыба?

Да, рыба точно была. Шестая уже собиралась уходить, но вспомнила:

– Я принесла тебе стакан сладкого чая, он там, на туалетном столике.

– Благодарю тебя. А теперь расскажи мне без сарказма, будь добра: что на самом деле у нас за гостья?

– Страсть какая зелёная, худая и скособоченная, старше всех нас. Вся в чёрном, как старая монашка, но на самом деле не старая. Я бы сказала, что ей лет тридцать, тридцать два. Имени своего называть не желает.

– Зелёная? – удивилась Сарима. – Как чудесно.

– «Чудесно» при взгляде на неё не скажешь, – проворчала Шестая.

– Подожди, ты имеешь в виду не «бледно-зелёная от усталости», а действительно зелёная?

– От чего она такая, я не могу сказать, но она точно зелёная. Совершенно травяного оттенка.

– Ой-ой. Ну, придётся мне надеть белое, чтобы цвета хорошо сочетались. Она одна?

– Она пришла с караваном, который мы видели вчера в долине. Остановилась здесь с целой ордой зверей: с ней пёс размером с волка, улей пчёл, мелкий мальчишка, несколько воронов и маленькая обезьянка.

– Что она собирается делать со всей этой живностью в горах зимой?

– Это ты у неё спроси. – Шестая сморщила нос. – Меня от неё в дрожь бросает.

– Ты как полузастывший студень – тебя от всего в дрожь бросает. Во сколько ужин?

– В половине восьмого. Серьёзно – взгляну на неё, и живот подводит. Фу.

Шестая удалилась, исчерпав запас выражений отвращения, а Сарима осталась в постели, попивая чай, пока мочевой пузырь не вынудил её встать. Шестая подбросила дров в камин и задёрнула шторы, но Сарима отодвинула их, чтобы выглянуть во двор. Киамо Ко вздымался вверх угловыми сторожевыми башнями и бастионами, вырастая прямо из округлых выступов скалы, на которой был построен. После того, как клан Арджики отвоевал здание у водного ведомства, для защиты добавили ещё зубчатые укрепления. Несмотря на все переделки, планировка здания оставалась простой. Оно было построено в форме буквы П: центральный зал с двумя длинными, узкими крыльями, охватывающими внутренний, заметно скошенный двор. Когда шли дожди, вода бурлила между булыжников и стекала из-под резных ворот из железного дуба, украшенных яшмовыми панелями, мимо скопища хлипких деревенских домишек, которые жались к внешним стенам замка. В этот час двор был угольно-серым. Среди холода и грязи ветер гонял клочья сена и обрывки палой листвы. В сарае старого сапожника горел свет. Дым валил из трубы, отчаянно нуждавшейся в ремонте – как и всё остальное в этом разрушающемся замке. Сарима была рада, что гостью не провели туда. Как вдовствующая княгиня Арджики, она наслаждалась привилегией приветствовать путницу в своих личных покоях в Киамо Ко.

После купания она оделась в белое платье с такого же цвета окантовкой и украсила себя ожерельем, которое прибыло, будто весточка с того света, от её дорогого покойного мужа – несколько месяцев спустя после Того Печального Происшествия. По привычке Сарима проронила несколько слезинок, любуясь видом собственной шеи, туго охваченной плоскими пластинами драгоценного ожерелья. Если украшение окажется слишком нарядным, чтобы приветствовать в нём странницу, Сарима всегда сможет закрыть его платком. Но всё равно будет чувствовать вес у себя на шее. Ещё не успели просохнуть слёзы, как она уже замурлыкала песенку, предвкушая редкое развлечение – гостя.

Прежде чем спуститься вниз, она заглянула к детям. Те были возбуждены – на них всегда так действовало появление чужаков. Иржи и Манек, двенадцати и одиннадцати лет, уже почти доросли до того возраста, когда им больше всего на свете хотелось вырваться из этого гнезда ядовитых голубок. Иржи был мягче по характеру и много плакал, Манек всегда был маленьким задирой. Если бы она отпустила их летом на Пастбища кочевать с кланом, обоим могли бы перерезать глотки – слишком много было в племени людей, жаждущих заполучить статус вождя для себя и своих отпрысков. Поэтому Сарима держала сыновей при себе.

Её голенастая дочурка Нор в свои девять лет ещё не отучилась сосать большой палец и до сих пор перед сном норовила залезть к матери на колени. Уже нарядившись к ужину, Сарима хотела было отказать ей, но смягчилась. Нор слегка шепелявила, она говорила «безать под доззём» вместо «бежать под дождём». Она дружила с камнями, свечами и травинками, которые вопреки всякой логике пробивались в трещинах кладки вокруг окон. Забравшись на колени к Сариме, она вздохнула, потёрлась лицом об ожерелье и сказала:

– А ещё там есть мальчик, мама. Мы с ним играли во дворе мельницы.

– Каков он из себя? Тоже зелёный?

– Нет. Обычный. Как большой младенец, толстый и сильный. Манек в него камнями кидался, проверял, далеко ли отскочат. А тот позволял. Может, если ты такой толстый, это не больно?

– Сомневаюсь. Как его зовут?

– Лирр. Странное очень имя, правда?

– Да, звучит по-иностранному. А его мать?

– Не знаю, как её зовут, и вообще не уверена, что это его мать. Мы спрашивали, а он не сказал. Иржи тогда сказал, что, значит, он чей-то ублюдок. А Лирр ответил, что ему всё равно. Он хороший. – Она переложила большой палец в рот, а свободной рукой принялась теребить ткань материнского платья чуть ниже ожерелья, пока не наткнулась на сосок, и тогда потрогала пальцем и его: ласково, точно гладила крошечного питомца. – Манек заставил его спустить штаны, чтобы мы убедились, что его штучка не зелёная.

Сарима это не одобрила – хотя бы из соображений гостеприимства, – но всё же не удержалась от вопроса:

– Ну, и что вы увидели?

– Ну, ты понимаешь. – Нор уткнулась носом в шею матери и чихнула от пудры, которой Сарима посыпала свои подбородки, чтобы не тёрлись друг о друга. – Дурацкая мальчишеская штучка. Меньше, чем у Манека и Иржи. Но не зелёная. Мне было неинтересно, я особо не смотрела.

– Я бы тоже не смотрела. Это было очень грубо.

– Я не заставляла его раздеваться! Это всё Манек!

– Ну, довольно об этом. А теперь давай послушаем сказку перед сном. Мне скоро надо спускаться, так что коротенькую. Какую ты хочешь, малышка?

– Хочу про Ведьму и лисят.

Менее выразительно, чем обычно, Сарима быстро пересказала историю о том, как трёх лисят похитили, посадили в клетку и стали откармливать, чтобы они сделались пожирнее и послужили хорошей начинкой для запеканки с сыром. Ведьма отправилась добыть огонь у самого солнца, чтобы приготовить их. Но, когда, обессиленная, она вернулась в свою пещеру с огнём-прародителем, лисята перехитрили её, спев колыбельную, которая её усыпила. Когда рука Ведьмы безвольно упала, пламя от солнца сожгло дверцу клетки, и лисята выбежали наружу. Затем они завыли, призывая старую мать-луну, и та спустилась с небес и заступила вход в пещеру, став непроходимой дверью. Сарима закончила традиционным послесловием:

– И там злобная старая Ведьма оставалась ещё долго-предолго.

– А она ещё не вылезла? – полусонно пробормотала Нор свою обычную реплику.

– Пока нет, – ответила Сарима.

Она поцеловала запястье дочери и легонько прикусила, отчего они обе рассмеялись, а затем погасила свет.

Лестница без перил спускалась из личных покоев Саримы в цитадель замка – сначала вдоль одной стены, потом, после поворота, вдоль другой. Первый пролёт она прошла изящно и с достоинством. В обруче парадного ожерелья на шее мягко переливались драгоценные металлы и самоцветы. На лице её цвело тщательно скроенное выражение радушия.

На площадке она увидела путницу: та сидела на скамье в алькове и смотрела вверх, прямо на неё.

Сарима спустилась по второму пролёту на выложенный плиткой уровень, острее, чем обычно, ощущая всю горечь, скрытую под верностью памяти о Фиеро. В этот момент она осознавала всё: свой неправильный прикус, свою утраченную красоту, свою тяжеловесность, всю нелепость того, что в подчинении у неё лишь непоседливые дети и сварливые младшие сёстры. И всю шаткость своей власти, едва прикрывавшей страх перед настоящим, будущим… и даже прошлым.

– Здравствуйте, – выдавила княгиня.

– Вы Сарима, – утвердительно проговорила женщина, поднимаясь на ноги.

Её острый подбородок выпятился вперёд, как подгнившая редька.

– Как будто бы да, – согласилась Сарима, радуясь, что надела тяжёлое ожерелье: теперь оно ощущалось как доспехи, мешающие этому воинственному подбородку вонзиться в её сердце. – Приветствую вас, дорогая гостья. Да, я Сарима, хозяйка Киамо Ко. Откуда вы родом и как к вам обращаться?

– Я родом с обратной стороны ветра, – сказала женщина, – и я столько раз отказывалась от своего имени, что не хочу снова доставать его ради вас.

– Что ж, добро пожаловать, – как можно мягче ответила Сарима. – Но раз имени вашего мы не знаем, придётся звать вас Тётушкой. Вы пойдёте ужинать? Скоро будут подавать на стол.

– Я не стану есть, пока мы не поговорим, – нервно отрезала гостья. – Я не желаю обманом оставаться под вашей крышей даже на одну ночь; лучше бы мне утонуть и навеки лежать на дне озера. Сарима, я знаю, кто вы. Мы учились вместе с вашим мужем. Я знаю о вас уже больше десяти лет.

– Конечно, – отозвалась Сарима, и всё встало на свои места. Старые, дорогие сердцу подробности из жизни её мужа вспыхнули в памяти. – Конечно, Фиеро много о вас рассказывал, и о вашей сестре… Несси, верно? Нессарозе. И о моднице Глинде, в которую, как мне казалось, он был немного влюблён, и о тех шутниках со странными наклонностями, и об Аварике, и о старом добром Боке! Я часто думала, не останется ли этот счастливый период его жизни навсегда закрытым для меня, – как хорошо, что вы приехали погостить. Мне хотелось когда-то провести сезон-другой в Шизе, но, боюсь, у меня не было для этого ума, а у моей семьи – денег. Я бы наверняка вас сразу запомнила из-за цвета кожи, ведь схожей на свете нет, да? Или я говорю как неотёсанная деревенщина?

– Нет, я действительно такая одна, – кивнула гостья. – Но прежде, чем мы наговорим друг другу ещё по десять предложений вежливой чепухи, я должна сказать вам кое-что важное, Сарима. Я думаю, что я виновата в смерти Фиеро…

– Ну, не только вы так думаете, – оборвала её Сарима. – Это всенародное времяпрепровождение в наших краях – винить себя в смерти князя. Удобный повод для публичного траура и покаяния. Многим, я думаю, это втайне даже нравится.

Гостья судорожно переплела пальцы, будто пытаясь разжать хоть немного пространства для своих слов в тисках суждений Саримы.

– Я могу объяснить, как это случилось, я хочу вам рассказать…

– Только если я сама пожелаю это слушать. А это уже моё право. Это мой дом, и я сама выбираю, что хочу слышать.

– Но вы должны выслушать меня, чтобы я могла получить прощение, – возразила женщина, напряжённо поведя плечами, словно вьючное животное под невидимым ярмом.

Сариме не нравилось, что её застигли врасплох в собственном доме. Будет ещё время осмыслить эти внезапные намёки, но только тогда, когда она почувствует себя готовой. Но никак не раньше. Она напомнила себе, что она здесь главная. А значит, может позволить себе быть милосердной.

– Если мне не изменяет память, – начала Сарима, лихорадочно перебирая собственные воспоминания, – Фиеро, конечно, рассказывал о вас… Вы Эльфаба, да, точно! Девушка, которая не верила в существование души, да? Это я запомнила – ну так и зачем вам тогда какое-то прощение, дорогуша? Я знаю, что вы устали с дороги – сюда просто невозможно добраться, не устав, – и вам нужна хорошая горячая еда и несколько ночей спокойного сна. А поболтаем вдоволь мы как-нибудь на следующей неделе утром, что скажете?

Сарима взяла собеседницу под руку.

– Но я сохраню ваше имя в тайне, если хотите, – пообещала она.

Она провела Эльфабу через высокие покривившиеся дубовые двери в обеденный зал и крикнула:

– Смотрите, кто к нам пожаловал: Тётушка Гостья!

Сёстры уже стояли возле своих стульев – голодные, любопытные, нетерпеливые. Четвёртая помешивала половником в супнице; Шестая зачем-то вырядилась во враждебный красновато-коричневый цвет; Вторая и Третья, близняшки, благочестиво глядели в свои молитвенники; Пятая курила, пуская концентрические колечки дыма в сторону блюда с жёлтой безглазой рыбой, выловленной из подземного озера.

– Возрадуйтесь, сёстры! Это старая подруга Фиеро прибыла разделить с нами светлые воспоминания и оживить наш досуг. Примите её радушно, как принимали бы меня.

Слова были выбраны, пожалуй, неудачно: сёстры все как одна ненавидели и презирали Сариму. Почему она вышла замуж за человека, который так рано умер и обрёк их не только на вечное девичество, но и на лишения и забвение?

Эльфаба за весь ужин не проронила ни слова и не подняла глаз от тарелки. Однако она съела рыбу, сыр и фрукты. Сарима сделала вывод, что гостья жила в заведении, где за трапезой полагалось соблюдать молчание, и позже нисколько не удивилась, услышав про монастырь.

После ужина подали по бокалу драгоценного хереса в музыкальной комнате, и Шестая исполнила нестройный ноктюрн. У гостьи был такой несчастный вид, что это несказанно радовало сестёр. Сарима вздохнула. С уверенностью о гостье можно было сказать только одно: она явно была старше хозяйки. Возможно, хоть на короткое время пребывания в Киамо Ко она выйдет из собственной хандры и соизволит послушать о тревогах и тяготах жизни Саримы. Было бы приятно поболтать хоть с кем-нибудь не из семьи.

2

Спустя неделю Сарима сказала Третьей:

– Передай Тётушке Гостье, что я хотела бы видеть её завтра в Солнечных покоях в одиннадцать часов.

Сарима сочла, что у Эльфабы было достаточно времени, чтобы немного освоиться, – хоть несчастная зелёная женщина и пребывала в каком-то замедленном трансе или постоянном припадке. Она двигалась рывками, бродила по двору или врывалась на трапезы так, словно пыталась каблуками пробить дыры в полу. Локти она всё время держала согнутыми под прямым углом – и то сжимала, то разжимала кулаки.

Сарима ощущала себя сильнее, чем когда-либо, – впрочем, и это не было какой-то выдающейся мощью. Однако ей ощутимо шло на пользу присутствие сверстницы, даже такой потерянной и отрешённой. Сёстры не одобряли её радушия, но горные перевалы уже закрылись на зиму, а отправлять чужестранку обратно в коварные долины было бы жестоко. Сёстры то и дело обсуждали гостью у себя в гостиной, занимая руки вязанием ненавистных серых прихваток для бедняков к Лурлинским святкам.

Она больна, говорили они, она замкнута, она увечна (ещё больше, чем мы, – хотя никто не произносил этого вслух, это, конечно, была весьма утешительная мысль); она проклята. А этот жирный тюфяк, мальчишка, – он её сын, или малолетний раб, или вовсе какой-то магический прислужник? За спиной Саримы сёстры называли женщину, поселившуюся в сарае, Тётушкой Ведьмой, вторя старым кумбрийским легендам, которые в Келлских горах прижились гораздо прочнее и были куда более недобрыми, чем в остальной Стране Оз.

Больше всех любопытствовал Манек, средний сын Саримы. Однажды утром, когда мальчишки стояли на зубчатой стене и мочились с неё вниз (а бедной Нор приходилось делать вид, что ей вовсе не интересно), Манек сказал:

– А что будет, если пописать на Тётушку? Она завизжит?

– Она превратит тебя в жабу, – ответил Лирр.

– Нет, я имею в виду, ей будет больно? Похоже, от воды у неё ломота и дрожь. Она вообще пьёт воду? Или ей от этого внутри жжёт?

Лирр, не слишком наблюдательный от природы, ответил:

– Кажется, не пьёт. Иногда она стирает или моет вещи, но пользуется палками и щётками. Лучше не надо на неё писать.

– А зачем ей пчёлы и обезьяна? Они волшебные?

– Ага, – подтвердил Лирр.

– И в чём же их магия?

– Не знаю.

Они отошли от головокружительного края, и тут к ним подбежала Нор.

– А у меня есть волшебная соломинка, – похвалилась она, поднимая вверх тонкий бурый прутик. – От ведьминой метлы.

– А метла волшебная? – спросил Манек у Лирра.

– Да. Она очень быстро подметает пол.

– А говорить может? Она заколдованная? Что она говорит?

Интерес у всех только разгорался, и Лирр засмущался, покраснев от общего внимания.

– Не могу сказать. Это секрет.

– И останется секретом, если мы тебя с башни столкнём?

Лирр задумался.

– То есть?

– Либо расскажешь, либо мы тебя сбросим.

– Не толкайте меня с башни, болваны.

– Если метла волшебная, она подлетит и спасёт тебя. А ещё ты такой жирный, что, может, даже отскочишь.

Иржи и Нор, сами того не желая, расхохотались. Картина и впрямь представилась им забавной.

– Нам всего-то хочется узнать, какие секреты шепчет тебе метла, – заявил Манек с широкой улыбкой. – Так что рассказывай. Или мы тебя скинем.

– Ты нехорошо делаешь, он наш гость, – заспорила Нор. – Пойдёмте лучше мышей в кладовой поищем, подружимся с ними.

– Сейчас, только Лирра со стены скинем.

– Нет! – Нор начала всхлипывать. – Вы такие злые! Лирр, ты точно уверен, что метла волшебная?

Но Лирр к тому моменту окончательно расхотел что-либо говорить.

Манек бросил камешек вниз, и, казалось, прошло очень много времени, прежде чем послышался звук удара.

Лицо Лирра в считанные мгновения посерело, под глазами залегли глубокие чёрные тени. Он опустил руки по швам, словно изменник на военном трибунале.

– Ведьма так разозлится, что возненавидит вас и проклянёт, – сказал он отчаянно.

– Вряд ли, – пренебрежительно отозвался Манек, сделав шаг вперёд. – Ей всё равно. Она свою мартышку любит больше, чем тебя. Она даже не заметит, если ты умрёшь.

Лирр хватал ртом воздух. Хотя он только что справил нужду, передняя часть его мешковатых штанов потемнела от влаги.

– Смотри, Иржи, – засмеялся Манек, и его старший брат обернулся. – Он даже жить-то толком не умеет, да? Невелика потеря. Ну, Лирр, выкладывай. Что сказала тебе эта проклятая метла?

Грудь Лирра ходила ходуном, словно кузнечные меха. Он прошептал:

– Метла сказала… что… вы все умрёте!

– О, только и всего? – фыркнул Манек. – Это мы и так знали. Все когда-нибудь умрут. Нам и без метлы было известно.

– Знали? – удивился Лирр, который прежде об этом как-то не задумывался.

– Пойдём, – сказал Иржи, – пойдём, поймаем в кладовой мышей, отрежем им хвосты, а потом волшебной соломинкой Нор выколем глаза.

– Нет! – воскликнула Нор, но Иржи уже выхватил у неё прутик. Манек и Иржи помчались по крепостной стене и вниз по лестнице, неуклюже размахивая руками, словно марионетки на длинных нитях. Лирр тяжело вздохнул, собрался с духом, поправил одежду и поплёлся за ними, как обречённый гном, которого гонят в рудники добывать изумруды.

Нор осталась стоять на месте, скрестив руки и угрюмо двигая подбородком от злости. Потом она сплюнула вниз с зубчатой стены, почувствовала себя немного лучше и бросилась догонять мальчишек.

Поздним утром Шестая проводила гостью в Солнечные покои. Пока Тётушка была к ней спиной, она ухмыльнулась и с глухим стуком поставила на стол поднос с каменно-твёрдыми крошечными печеньицами. Стол был накрыт ковром, давно выцветшим до состояния бесформенной бурой тряпки.

Сарима, закончив по мере сил свои утренние духовные очищения, почувствовала себя готовой к разговору. Она дождалась, пока Шестая нальёт крепкого кофе с галловым корнем, после чего отпустила её.

– Вы пробыли здесь уже неделю и, похоже, задержитесь дольше, – сказала Сарима Эльфабе. – Тропу на север уже занесло снегом, а между нами и равнинами не осталось ни одного безопасного пристанища. Зимы в горах суровы, и, хоть нам вполне хватает припасов и собственного общества, мы ценим перемены. Молока? Я не совсем поняла, что именно вы… намеревались делать дальше. После того, как навестите нас, я имею в виду.

– Говорят, в Келлских горах есть пещеры, – проговорила Эльфаба, как будто больше для себя самой, чем для Саримы. – Несколько лет я жила в Монастыре Святой Глинды на Сланцевых Отмелях, за пределами Изумрудного города. К нам приезжали важные гости, и, хотя мы в основном держали обет молчания, всё равно люди обсуждали между собой то, что узнавали. В горах должно быть что-то вроде келий для отшельников. Я думала, что, когда с моими делами здесь будет покончено, я смогу отправиться в такую пещеру и… и…

– И устроиться там, – закончила за неё Сарима, словно это было столь же естественно, как выйти замуж и родить детей. – Некоторые так и делают, я знаю. На западном склоне Бутылочного Горлышка – это вершина неподалёку – живёт старый отшельник. Говорят, он там уже несколько лет и уже вернулся в более первобытное состояние. Относительно собственной природы.

– Жизнь без слов, – тихо сказала Эльфаба, глядя в чашку с кофе, из которой пока не отпила ни глотка.

– Поговаривают, что этот отшельник совершенно забыл про личную гигиену, – добавила Сарима. – Судя по тому, как пахнут мои мальчишки, если их пару недель не мыть, это, пожалуй, естественная защита от хищников.

– Я не собиралась оставаться здесь надолго, – сказала Эльфаба и, склонив голову набок, уставилась на Сариму странным взглядом, словно учёная птица.

«Осторожнее, – сказала себе та, хотя ей, в общем-то, нравилась гостья. – Она пытается взять разговор в свои руки. Так не пойдёт».

Но Эльфаба уже рассказывала дальше:

– Я думала, что пробуду здесь ночь или две, может, три, и успею найти себе убежище до наступления зимы. Я только не учла разницу в сезонах. Я рассчитывала на тот календарь, по которому жили в Шизе и Изумрудном городе. А здесь осень наступает на шесть недель раньше.

– Осень приходит раньше, а весна – позже, увы, – вздохнула Сарима.

Она опустила ноги с пуфа на пол, показывая, что теперь будет говорить серьёзно.

– А теперь, моя новая подруга, мне нужно кое-что вам сказать.

– У меня тоже есть что сказать, – начала было Эльфаба, но Сарима продолжила, не дав ей вставить слово:

– Вы сочтёте меня простоватой, и будете правы. О да, когда меня выбрали в невесты ещё ребёнком, нам с сёстрами наняли хорошую гувернантку из Гилликина, чтобы научить нас правильно спрягать глаголы и пользоваться салатной вилкой. А недавно я даже начала осваивать чтение. Но большую часть правил приличия я усвоила из рассказов Фиеро, когда он вернулся домой из колледжа. Наверняка я совершаю множество социальных ошибок. Вы имеете полное право посмеиваться у меня за спиной.

– Я не привыкла насмешничать, – резко отозвалась Эльфаба.

– Возможно. Но у меня тоже есть способность к суждению, и я наблюдательна, пусть и необразованна. Невзирая на то, что с семи лет, выйдя замуж, я жила под защитой стен замка, я доверяю своему чутью и не дам себя переубедить. Так что позвольте мне продолжить, – твёрдо сказала она, пресекая попытку Эльфабы возразить. – Времени у нас полно, и солнце здесь так приятно греет, правда? Моё маленькое личное убежище. Мне кажется, вы прибыли сюда, чтобы… скажем так, избавиться от какой-то печальной ноши. У вас именно такой взгляд. Не пугайтесь, моя дорогая, – если я что и умею узнавать, так это людей, несущих на себе непомерную тяжесть. Не забывайте, я год за годом слушаю своих сестёр, когда они милостиво рассказывают мне обо всех причинах, по которым меня ненавидят. – Она улыбнулась, довольная собственной остротой. – Вы хотите сбросить этот груз. Хотите швырнуть его к моим ногам или переложить на мои плечи. Может быть, даже поплакать немного, попрощаться и уйти. И, удалившись отсюда, покинуть этот мир.

– Я ничего подобного делать не собираюсь, – запротестовала Эльфаба.

– О, ещё как собираетесь, даже если сами этого не понимаете. Вас больше ничто не будет держать в мире. Но я знаю свои границы, Тётушка Гостья, и осознаю, зачем вы пришли. Вы сами мне сказали. В коридоре. Сказали, что чувствуете себя виноватой в смерти Фиеро.

– Я…

– Не надо. Просто не надо. Это мой дом, я номинальная вдовствующая княгиня, но у меня есть право слушать и право не слушать. И некоторые вещи я не буду слушать даже ради того, чтобы путнице стало легче.

– Я…

– Не надо.

– Но я не хочу обременять тебя, Сарима, я хочу, наоборот, освободить тебя, рассказав правду. Если позволишь мне… ты больше меня, тебе легче, прощение приносит благодать и тому, кто даёт его, и тому, кто получает…

– Я пропущу мимо ушей замечание насчёт того, что я кого-то там больше, – сказала Сарима. – Но у меня всё равно есть право выбора. И я думаю, что ты желаешь мне зла. Ты сама не знаешь, но желаешь. Ты хочешь наказать меня за что-то. Может, за то, что я была недостаточно хорошей женой для Фиеро. Ты желаешь мне зла и обманываешь себя, будто это какое-то целебное средство.

– Ты хоть знаешь, как он умер? – спросила Эльфаба.

– Я слышала, что его убили, тела не нашли и всё это случилось в каком-то любовном гнёздышке, – сказала Сарима, на мгновение утратив решимость. – Я не хочу знать, кто именно совершил убийство, но я достаточно наслышана об этом гнусном сэре Чаффри, чтобы составить своё твёрдое мне…

– Сэре Чаффри?!

– Я сказала «нет». Всё, ни слова больше. Но у меня есть для тебя предложение, Тётушка, возможно, ты его примешь. Вы с мальчиком можете переселиться в юго-восточную башню. Там есть пара больших круглых комнат с высокими потолками и хорошим освещением. Будет куда теплее, чем в сарае с каменным полом. Оттуда есть лестница прямо в главный зал, так что вы не будете мешать девочкам, а они не будут докучать вам. Ты же не можешь на самом деле прожить всю зиму в этом ледяном сарае. Мальчик такой бледный и опухший – явно всё время мёрзнет. Но такая жизнь возможна только при одном условии: ты принимаешь мои слова как окончательное решение. Я не намерена обсуждать с тобой моего мужа и обстоятельства его смерти.

Эльфаба выглядела потрясённой, побеждённой.

– У меня нет выбора, кроме как согласиться, – сказала она. – По крайней мере, на данный момент. Но предупреждаю: я намерена сблизиться с тобой настолько, чтобы ты передумала. Потому что тебе нужно это услышать. Тебе нужно поговорить об этом так же, как и мне. И я не смогу уйти в изгнание, пока ты не дашь мне торжественное обещание, что…

– Довольно! – перебила её Сарима. – Позови привратника, пусть перенесёт твои вещи в башню. Пойдём, я покажу дорогу. Ты даже не притронулась к кофе.

Она встала. На мгновение между ними воцарилось неловкое напряжение – уважение и недоверие смешались в равных пропорциях, заклубились в лучах солнца, как пыль над ковром.

– Пойдём, – уже мягче сказала Сарима. – По крайней мере, тебе нужно жить в тепле. А это мы, деревенские мышки из Киамо Ко, точно можем тебе обеспечить.

3

С точки зрения Эльфабы, ей досталась настоящая ведьминская комната, чем она искренне наслаждалась. Как и положено хорошей ведьминской комнате в детских сказках, у неё были выгнутые стены, повторяющие основную форму башни. В ней было одно большое окно, выходившее на восток с подветренной стороны, поэтому его можно было открывать, не опасаясь, что всё и вся унесёт в заснеженные долины. Над ними шеренгой часовых вставали Великие Келлские горы: пурпурно-чёрные при зимнем рассвете, тонущие в голубовато-белых завесах, когда солнце поднималось выше, а ближе к вечеру – золотое и рдяные. Временами до башни доносился грохот гулких обвалов льда и камнепадов.

Зима сковала дом. Эльфаба вскоре усвоила, что лучше оставаться на месте, если только не уверена, что в другой комнате огонь в камине горит жарче. И, за исключением Саримы, ей были не по душе остальные обитатели дома. Сарима жила в западном крыле с детьми: сыновьями Иржи и Манеком и дочерью Нор. Пять сестёр Саримы обитали в восточном крыле – их называли номерами от Второй до Шестой, и, если у них и были когда-то другие имена, они давно забылись за ненадобностью. По праву своего вечного девства сёстры забрали себе лучшие комнаты в замке, хотя у Саримы оставались Солнечные покои. Где устраивался на ночлег Лирр, Эльфаба не знала, но каждое утро он появлялся, чтобы сменить тряпки под насестом ворон. А ещё он приносил ей какао.

Приближались святки, и на свет извлекли старые украшения, покрытые изрядно облезшей позолотой. Дети провели целый день, подвешивая игрушки и безделушки под арками, из-за чего взрослые постоянно стукались о них головой и ругались. Манек и Иржи взяли пилу и без разрешения вышли за стены замка, чтобы добыть еловых веток и остролиста. Нор осталась дома и села рисовать сцены счастливой жизни в замке на листах бумаги, которые они с Лирром нашли в комнате Тётушки Ведьмы. Лирр, сказав, что не умеет рисовать, исчез неведомо куда – возможно, чтобы не попадаться на глаза Манеку и Иржи. В доме стало тихо, пока вдруг не раздался оглушительный грохот чего-то медного с кухни. Нор бросилась посмотреть, Лирр выбрался из своего тайного укрытия и присоединился к ней.

Виной переполоха был Чистри. Обезьянка бесновалась и скакала, и все сёстры, занятые выпечкой пряников, швыряли в неё комки теста, пытаясь сбить её с колеса, которое висело над столом, громыхая и раскачиваясь под тяжестью развешанных на нём кухонных принадлежностей.

– Как он сюда попал? – удивилась Нор.

– Убери его, Лирр, позови его! – потребовала Вторая.

Но у Лирра было не больше власти над Чистри, чем у них. Обезьянка мигом взлетела на верх шкафа, затем к огромному ящику для сушёных продуктов, где нашла запас драгоценного изюма, – и сразу принялась жадно запихивать в рот.

– Бегите в коридор за лестницей, вы двое, принесите её сюда, – распорядилась Шестая.

Однако когда они вернулись, Чистри уже снова скакнул на колесо, и оно крутилось, раскачиваясь и гремя, точно ярмарочная карусель.

Четвёртая положила в миску кусок размятой дыни. Пятая и Третья сняли фартуки, готовые наброситься на Чистри, едва тот спустится. Чистри всё ещё с высоты пожирал глазами угощение, когда дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и в кухню опрометью влетела Эльфаба.

– Что это за бардак, вы себя-то тут слышите?! – воскликнула она, а потом заметила Чистри, внезапно принявшего жалкий, виноватый вид, и сестёр, готовых ловить его в белые от муки фартуки. – А это ещё что такое, чтоб вас всех? – нахмурилась она.

– Не нужно так кричать, – проворчала Вторая, но фартуки они опустили.

– Я спрашиваю: что это? Что здесь, в самом деле, происходит? Вы все один в один как Ворчун – у вас лица пылают жаждой крови! Вы аж побелели от ярости на бедного зверька!

– Я думаю, виной этому не ярость, а мука, – предположила Пятая, и все прыснули со смеху.

– Дикарки грязные, – выругалась Эльфи. – Чистри, иди сюда, спускайся. Живо. Не зря вы все не вышли замуж – хотя бы не наплодите таких же мерзких маленьких дикарей. Чтоб никто пальцем не трогал эту обезьяну, слышали меня? Как он вообще выбрался из моей комнаты? Я была в Солнечных покоях с вашей сестрой.

– Ох, – спохватилась Нор. – Ох, Тётушка, простите. Это мы.

– Вы?

Эльфи резко обернулась к ней, словно впервые её заметила, впилась в неё тяжёлым взглядом, – и Нор это совсем не понравилось. Она вжалась в дверь холодного погреба.

– И зачем вы рылись у меня в комнате?

– Искали бумагу, – слабо пробормотала Нор и, поставив всё на карту, отчаянно созналась: – Я нарисовала картинки для всех, можете посмотреть, если хотите. Пойдёмте.

С Чистри на руках Эльфаба последовала за остальными в продуваемый зал, где сквозняк, пробивающийся из-под входной двери, трепал листы бумаги, которые лежали на резном камне. Сёстры тоже пошли, но на безопасном расстоянии.

Эльфи опасно притихла.

– Это моя бумага, – сказала она наконец. – Я не разрешала тебе её брать. Видишь, на ней слова на обороте? Ты хоть буквы-то знаешь?

– Конечно, знаю. Вы что, думаете, я совсем тупая? – дерзко огрызнулась Нор.

– Чтобы мои бумаги больше не трогали, – резко приказала Эльфаба. Затем взбежала вместе с Чистри вверх по ступеням и захлопнула за собой дверь в башню.

– Кто хочет помочь раскатать тесто для пряников? – спросила Вторая, радуясь, что стычки не случилось. – А в зале стало очень красиво, детки, я уверена, что Принелла и Лурлина вечером оценят.

Дети вернулись на кухню и принялись лепить из теста пряничных человечков, ворон, обезьян и собак – только пчёл не смогли сделать, те были слишком маленькие. Когда вернулись Иржи и Манек и свалили на каменный пол охапки зелёных веток в снегу, они тоже присоединились. Но они делали неприличные фигурки, которые не показывали младшим, и громко хохотали, жуя сырое тесто, чем всех остальных порядком раздражали.

Проснувшись утром, дети сразу бросились вниз смотреть, приходили ли Лурлина и Принелла. Конечно же, на столе стояла коричневая плетёная корзина с двумя лентами, зелёной и золотой (эту корзину и ленты дети Саримы видели уже много лет подряд). Внутри лежали три маленькие цветные коробки; в каждой был апельсин, куколка, маленький мешочек с шариками и пряничная мышка.

– А где мой подарок? – спросил Лирр.

– Не вижу тут ничего с твоим именем, – ответил Иржи. – Смотри, тут написано: Иржи, Манек, Нор. Думаю, Принелла оставила для тебя подарок в твоём старом доме. Где ты раньше жил?

– Я не знаю, – проговорил Лирр и расплакался.

– На, можешь взять хвостик моей мышки, но только хвостик, – великодушно предложила Нор. – Но сначала спроси: «Можно мне, пожалуйста, хвостик твоей мышки?»

– Можно мне, пожалуйста, хвостик твоей мышки?.. – неразборчиво пробубнил Лирр.

– …И я обещаю слушаться тебя во всём.

Лирр пробормотал и это. В итоге обмен состоялся. От стыда Лирр не стал рассказывать старшим, что остался без подарка, и Сарима с сёстрами не обратили на это внимания.

Эльфаба не показывалась весь день, но передала остальным, что в канун святок и в сами Лурлинские святки всегда чувствует себя больной, поэтому ей нужно провести несколько дней в покое и уединении, и она не желает, чтобы ей докучали – не едой, ни визитами, ни шумом.

Поэтому, когда Сарима ушла в собственную личную часовню, чтобы в этот святой день почтить память своего дорогого мужа, сёстры и дети пели праздничные гимны во весь голос.

4

Спустя несколько недель, когда дети устраивали битвы снежками, а Сарима варила на кухне какой-то лечебный грог, Эльфаба наконец покинула свою комнату. Она крадучись спустилась по лестнице и постучала в дверь гостиной сестёр.

Те не обрадовались, но сочли своим долгом принять её. Серебряный поднос с бутылками крепкого алкоголя, драгоценный хрусталь, доставленный на ослах аж из Дикси-хауса в Гилликине, самые нарядные и густо-красные из местных ковров, два роскошных, жарко растопленных камина, полыхающих весёлыми языками пламени, – будь сёстры предупреждены о визите, они постарались бы придать обстановке более скромный вид. А так Четвёртая в спешке спрятала между диванными подушками кожаный том, который читала вслух, – пикантную историю бедной девушки, окружённой множеством красивых поклонников. Когда-то её отправил сёстрам Фиеро – лучший подарок, что он им присылал… и, впрочем, единственный.

– Хотите лимонной воды с ячменём? – предложила Шестая, обречённая оставаться всеобщей служанкой до самой смерти – если только не выйдет, по какой-то счастливой случайности, раньше схоронить всех остальных.

– Да, спасибо, – согласилась Эльфаба.

– Садитесь – вот сюда, вам тут будет очень удобно.

По Эльфи трудно было предположить, будто она хочет устроиться поудобнее, но всё же она напряжённо села, явно чувствуя себя не в своей тарелке в этом уютном стёганом коконе пышной гостиной. Она сделала крохотный, едва заметный глоток, будто подозревая, что в напитке морозник.

– Полагаю, мне нужно извиниться за ту вспышку из-за Чистри, – сказала она. – Я отлично сознаю, что здесь, в Киамо Ко, я ваша гостья. Просто меня вдруг понесло.

– Так это и выглядело, – начала Пятая, но остальные поспешно перебили её:

– Да что вы, забудьте, у всех бывают такие дни, правда, у нас это вообще обычно случается в один и тот же день, уже много лет…

– Это очень тяжело, – с трудом выговорила Эльфи. – Я много лет жила под обетом молчания и не всегда понимаю, насколько… громко… люди могут себя вести. Кроме того, это в некотором роде чужая культура.

– Мы, племя Арджики, всегда гордились тем, что можем говорить с любым другим жителем Страны Оз, – сказала Вторая. – Нам одинаково легко находить общий язык как с южными бродягами скроу, так и с восточной элитой Изумрудного города.

(Не то чтобы они когда-либо покидали пределы Винкуса.)

– Хотите попробовать? – спросила Третья, достав коробку марципановых фруктов.

– Нет, – отказалась Эльфаба, – но я желала бы знать, что вы можете рассказать мне о печали вашей сестры.

Они настороженно замерли, раздираемые искушением и подозрением.

– Я полюбила наши с ней беседы в Солнечных покоях, – продолжила Эльфи, – но всякий раз, когда речь заходит о её покойном муже, которого, как можно догадаться, я знала лично, она отказывается что-либо обсуждать.

– О, ну, это было так грустно, – сказала Вторая.

– Настоящая трагедия, – подхватила Третья.

– Для неё, – уточнила Четвёртая.

– И для нас, – вставила Пятая.

– Тётушка Гостья, хотите добавить капельку апельсинового ликёра в свой лимонный ячмень? – предложила Шестая. – Его доставили с благоухающих склонов Малых Келлских Гор, это настоящая диковинка.

– Ну, только капельку, – согласилась Эльфи, но пить не стала.

Она упёрлась локтями в колени, склонилась вперёд и попросила:

– Пожалуйста, расскажите мне, как она узнала о смерти Фиеро.

Воцарилось молчание. Сёстры избегали смотреть друг на друга, сосредоточенно перебирая складки юбок. После паузы Вторая сказала:

– О, этот печальный день. Память о нём всё ещё причиняет боль.

Остальные слегка повернулись к ней, устраиваясь поудобнее. Эльфаба моргнула дважды, похожая в этот момент на своих ворон.

Вторая изложила всю историю, без лишних эмоций и драматизма. Один из деловых партнёров Фиеро, торговец из Арджики, прибыл через горный перевал в первую весеннюю оттепель на спине горного скарка. Он попросил встречи с Саримой и настоял, чтобы её сёстры тоже присутствовали – поддержать её при столь горестной вести. Он рассказал им, что в первую ночь Лурлинских святок получил в своём клубе анонимное сообщение о том, что Фиеро убит. В записке был указан адрес в неблагополучном районе – даже не в жилом квартале. Член клана нанял пару громил и выломал дверь склада. На верхнем этаже обнаружилась скрытая квартирка – очевидно, место для тайных встреч. (Рассказчик сообщил это без тени смущения, возможно, готовя себе почву для будущего захвата власти.) Сохранились признаки борьбы и очень много крови – густой слой в некоторых местах ещё оставался липким. Тело, видимо, забрали оттуда – его так и не нашли.

На этот рассказ Эльфаба лишь мрачно кивнула.

– Год, – продолжала Вторая, – наша бедная, убитая горем Сарима отказывалась верить, что её муж действительно мёртв. Нас бы не удивило письмо с требованием выкупа. Но к следующим святкам, притом что никаких известий больше не поступало, нам пришлось смириться с неизбежным. Кроме того, клан продержался какое-то время в совместном управлении, но долго так продолжаться не могло, и Арджики потребовали единого вождя. Его выбрали, и он хорошо справляется со своей ролью. Когда Иржи достигнет совершеннолетия, он может предъявить права на наследство, если ему хватит храбрости. Хотя пока смелости у него совсем нет. У Манека получилось бы лучше, но он второй в очереди.

– И что же Сарима думает обо всём этом? – спросила Эльфи. – А вы? Все вы?

Теперь, когда самая мрачная часть истории осталась позади, остальные сёстры сочли возможным вступить в беседу. Оказалось, Сарима несколько лет подозревала, что Фиеро изменял ей с подругой юности по колледжу – некой Глиндой, легендарной красавицей из Гилликина.

– Легендарной? – переспросила Эльфи.

– Он рассказывал нам всем, какая она очаровательная, какая скромная, сколько в ней грации и блеска…

– Разве мужчина, который изменяет жене, будет так уж восторженно расписывать свою любовницу?

– Мужчины, как нам известно, жестоки и хитры, – нравоучительно заметила Вторая. – Какая прекрасная уловка – открыто и восторженно признавать, что он восхищается ею! У Саримы не было никаких оснований обвинять его в лукавстве и обмане. К тому же он всегда оставался внимателен к ней…

– В своей холодной, угрюмой, замкнутой, ожесточённой манере, – осуждающе вставила Третья.

– Совсем не так, как в романах, – добавила Четвёртая.

– Если бы мы их читали, – присовокупила Пятая.

– А мы не читаем, – заключила Шестая, положив в рот марципановую грушу.

– И поэтому Сарима считает, что её муж связался с этой… этой…

– Ослепительной красавицей, – подсказала Вторая. – Ты, должно быть, знала её, ты же училась в Шизе?

– Немного, – согласилась Эльфи, забыв закрыть рот. Ей было нелегко поспевать за сменяющими друг друга рассказчицами. – Я уже много лет её не видела.

– И Сарима считает, что всё очевидно, – продолжала Вторая. – Глинда была – и вроде бы до сих пор – замужем за богатым пожилым джентльменом по имени сэр Чаффри. Наверняка он что-то заподозрил, велел следить за ней, узнал обо всём. А потом нанял каких-то головорезов убить этого ублюдка. Я имею в виду беднягу Фиеро. Разве это не логично?

– Звучит вполне правдоподобно, – медленно произнесла Эльфи. – Но есть ли хоть какие-то доказательства?

– Никаких, – покачала головой Четвёртая. – Будь мы уверены, честь семьи требовала бы убийства сэра Чаффри из мести. Но он, кажется, до сих пор в добром здравии. Нет, это всего лишь теория, но именно её придерживается Сарима.

– Цепляется за эту мысль, – добавила Шестая.

– И почему бы нет, – вставила Пятая.

– Это её право, – поддакнула Третья.

– Всё её право, – печально заключила Вторая. – К тому же подумайте сами. Если бы вашего мужа убили, возможно, вам было бы легче это перенести, считая, что он хотя бы отчасти заслуживал такой судьбы?

– Нет, – сказала Эльфи, – не думаю.

– Мы тоже так не думаем, – признала Вторая, – но нам кажется, что Сарима считает именно так.

– А вы? – спросила Эльфаба, изучая узор ковра: алые ромбы, кайму с орнаментом из терний, зверей, листьев аканта и розеточных медальонов. – Что думаете вы?

– Вряд ли можно ожидать, что мы все будем единодушны, – отметила Вторая, но всё же продолжила: – Разумно предположить, что Фиеро без нашего ведома ввязался в какую-то политическую авантюру в Изумрудном городе.

– Он должен был пробыть там месяц, а задержался на четыре, – дополнила Четвёртая.

– У него были какие-то… политические склонности? – спросила Эльфаба.

– Он был князем племени Арджики, – напомнила Пятая. – У него были связи, обязанности, приоритеты верности… Кто из нас мог бы угадать? Ему надлежало иметь суждения о вещах, о которых нам и знать не полагалось.

– Он симпатизировал Волшебнику? – спросила Эльфи.

– Вы имеете в виду, был ли он причастен к тем кампаниям? К тем… выступлениям, точнее? По вопросу квадлингов, а потом Животных? – уточнила Третья. – Вижу, вы удивлены, что мы вообще знаем о таких вещах. Вы считаете, мы так сильно оторваны от остальной части Страны Оз?

– Мы, конечно, оторваны, – признала Вторая. – Но мы слушаем разговоры. Мы любим угощать путешественников ужином, когда они останавливаются у нас. Мы знаем, что жизнь за пределами этих стен подчас бывает весьма безобразной.

– Волшебник – тиран, – заявила Четвёртая.

– Наш дом – наша крепость, – одновременно с ней сказала Пятая. – Полезно находиться на некотором расстоянии от всех этих событий. Позволяет нам сберечь свою нравственность.

Они все одновременно ухмыльнулись.

– Но всё же, как вы думаете, у Фиеро было мнение насчёт Волшебника? – снова спросила Эльфаба, теперь уже с явным нажимом.

– Он держал свои мысли при себе, – немного резко ответила Вторая. – Во имя святой Лурлины, дорогая Тётушка, чего вы ожидаете от мужчины и князя? Мы – всего лишь его младшие свояченицы, мы зависим от него! Думаете, он бы доверился нам? Он мог быть высокопоставленным пособником Волшебника, откуда нам знать! Конечно, у него были связи во Дворце – он же был князем, пусть даже всего лишь нашего небольшого племени. Как он распорядился этими связями – не нам судить. Но никто из нас не думает, что он пал жертвой ревнивого мужа. Может, мы и наивны, но не настолько. Мы подозреваем, что он угодил под перекрёстный огонь какой-то подпольной борьбы. Или его поймали с поличным, когда он предал некую радикальную фракцию. Да, он был весьма хорош собой, никто не стал бы это отрицать ни тогда, ни сейчас. Но при этом он был таким замкнутым, таким напряжённым, – сомнительно, будто он мог настолько расслабиться, чтобы завести роман.

Едва заметным движением – втянув живот и выпрямив плечи – Вторая выдала истинную подоплёку своей позиции: как он мог поддаться чарам этой Глинды, если устоял перед собственными свояченицами?

– Но вы действительно думаете, – тихо начала Эльфаба, – что он был чьим-то агентом?

– А почему его тело так и не нашли? – парировала Вторая. – Если он пострадал от гнева ревнивца, зачем избавляться от тела? Возможно, он даже не умер там. Возможно, его забрали, чтобы пытать. Нет, насколько нам позволяет судить наш скромный опыт, это смахивает на измену политического, а не романтического толка.

– Я… – начала Эльфаба.

– Ох, как вы побледнели, дорогая! Шестая, принеси Тётушке стакан воды.

– Нет, – помотала головой Эльфаба. – Просто… такое… в то время никто даже не думал об этом… И я тоже никогда… Хотите, я расскажу то немногое, что мне известно? Может быть, вы сможете передать это Сариме. – Она начала расхаживать взад-вперёд по комнате. – Я видела Фиеро…

Но в самый неожиданный момент в сёстрах взяла верх семейная солидарность.

– Дорогая Тётушка Гостья, – важным тоном заговорила Вторая, – наша старшая сестра строжайше наказала нам не позволять вам вести утомительные разговоры о Фиеро и печальных обстоятельствах его смерти.

Очевидно, Второй нелегко дался этот ответ – желание услышать, что скажет Эльфаба, было огромным. Животы буквально урчали в предвкушении самых сочных подробностей. Но всё же победила благопристойность – или страх перед гневом Саримы, если бы та узнала, что сёстры её ослушались.

– Нет, – повторила Вторая. – Нет, боюсь, нам не стоит проявлять излишний интерес. Мы не будем вас слушать и тем более что-либо рассказывать Сариме.

В конце концов Эльфаба ушла, ссутулившись.

– В другой раз, – повторяла она, – когда вы будете готовы, когда она будет готова. Ведь это необходимо. Это могло бы освободить её от такого тяжкого горя – и она сама могла бы его отпустить…

– Прощайте, до новых встреч, – проговорили сёстры, и дверь за гостьей закрылась.

Два камина пылали друг напротив друга, точно в отражении. Хозяйки гостиной уселись по местам с видом разочарованного достоинства, вынужденные подчиниться воле старшей сестры, провались она в преисподнюю.

5

Крыши покрылись коркой льда, под его тяжестью с них осыпалась черепица, и грязные капли стекали в личные покои, в музыкальный зал, в башни. Эльфаба начала носить шляпу даже в помещении, чтобы мелкие льдинки и вода ненароком не падали ей на голову. Костяные наросты над клювами ворон покрылись перьями, а между когтями на лапах у них появилась зелень. Сёстры добрались до конца своего романа, дружно вздохнули – о жизнь, о жизнь! – и принялись читать его заново, как делали уже восемь лет. В яростных восходящих потоках ветра из долины снег, казалось, не падал, а поднимался вверх. Детей это приводило в восторг.

В один пасмурный унылый день Сарима, набросив для тепла несколько алых шерстяных накидок, от скуки отправилась бродить по затхлым, заброшенным комнатам. В наклонном коридоре в форме трапеции она обнаружила лестницу – возможно, эта высокая ниша примыкала к скату крыши, который не было видно снаружи, но представлять архитектуру в трёхмерном виде Сарима не умела. Тем не менее она поднялась наверх. Наверху, в белёсом сумраке за грубой решёткой, она увидела фигуру и кашлянула, чтобы не напугать её.

Эльфаба стояла, согнувшись почти вдвое над огромным фолиантом, разложенным на плотницком верстаке. Она повернулась – вид у неё был не слишком удивлённый – и сказала:

– Мы обе пришли к одной и той же мысли! Как любопытно.

– О, ты нашла какие-то книги! Я совсем забыла о них, – отметила Сарима. Она уже умела читать, но не очень хорошо, и поэтому книги вызывали у неё подспудное чувство собственной ущербности. – Даже не помню, о чём они. Столько слов – трудно помыслить, что мир заслуживает такого подробного описания.

– Вот здесь старинная география, – сказала Эльфи, – и несколько записей о праве пользования пастбищами разными семьями Арджики – уверена, что некоторым вождям они бы пришлись очень кстати, если, конечно, материалы ещё актуальны. Несколько учебников, которые Фиеро привёз с собой из Шиза, – я их тоже узнаю, это курс естественных наук.

– А вот эта огромная книга? Фиолетовые страницы, серебряные чернила – как роскошно!

– Я нашла её на дне шкафа. Похоже на какой-то старинный гримуар, – ответила Эльфи, проведя рукой по странице, чуть вздувшейся от влаги. Её зелёная ладонь эффектно контрастировала с пергаментом.

– Он красивый. А что это вообще такое?

– Насколько я понимаю, – сказала Эльфаба, – это нечто вроде энциклопедии сверхъестественных явлений. Магия, мир духов; вещи зримые и незримые, вещи прошлые и будущие. Я могу разобрать только отдельные строки. Смотри, текст хаотично меняется прямо у нас на глазах.

Она указала на абзац рукописного текста. Сарима пригляделась. Хоть навыки чтения у неё были весьма слабыми, она всё равно разинула рот от удивления. Буквы, точно живые, плавали и перестраивались. Страница прямо на виду у них меняла собственное содержание. Буквы сбились в чёрный клубок, похожий на муравьиную кучу.

Эльфаба перевернула страницу.

– Вот этот раздел – бестиарий. Перечень живых существ.

На развороте виднелся изящный, чуть выцветший рисунок, выполненный кроваво-красными чернилами и золотой фольгой, – судя по всему, они изображали ангела. В примечаниях, написанных изящным почерком, разбирались аэродинамические аспекты святости. Крылья мягко изгибались вверх и вниз, а сам ангел улыбался озорной, но благочестивой улыбкой.

– А ещё на этой странице есть рецепт. Здесь написано: «О яблоках с чёрной кожурой и белой мякотью: чтобы жадностью насытить желудок до Смерти».

– Теперь я вспомнила эту книгу, – сказала Сарима. – Я помню, как она здесь оказалась, я даже сама её сюда положила… но потом забыла. Ну, книги так легко отложить в сторону, правда?

Эльфи подняла взгляд. Её глаза уставились прямо на Сариму из-под ровного, точно плоский утёс, лба.

– Расскажи мне эту историю, Сарима. Пожалуйста.

Вдовствующая княгиня Киамо Ко заметно растерялась. Она подошла к маленькому оконцу и попыталась открыть его, но ледяная корка не поддавалась. Тогда женщина шумно уселась на упаковочный ящик и поведала Эльфабе, как всё было.

Она не совсем помнила, когда это случилось, но точно давно, когда все были молоды и стройны. Любимый Фиеро, ещё живой, уехал с племенем в Тысячелетние Пастбища. Сарима, сказавшись больной, осталась дома одна. Как-то зазвонил колокол на подъёмном мосту, и она выбралась посмотреть, кто пришёл.

– Мадам Моррибль, – предположила Эльфаба. – Или ещё какая-нибудь кумбрийская ведьма.

– Нет, это точно была не мадам. Это был пожилой мужчина в тунике и рейтузах, в ужасно прохудившемся плаще. Он назвался чародеем, но, возможно, просто был сумасшедшим. Он попросил еды и ванну, что и получил, а потом сказал, мол, хочет в уплату оставить мне эту книгу. Я ответила, что управление замком не оставляет мне времени на пустые забавы вроде чтения. Но он лишь отмахнулся.

Сарима закуталась в накидки и принялась рисовать узор в холодной пыли на ближайшей стопке кодексов.

– Он рассказал мне удивительную историю и убедил забрать у него эту вещь. Он объяснил, что это книга знаний и она принадлежит другому миру, но грозит ему многими бедами. Поэтому старик принёс её сюда – где её можно спрятать и избежать опасности.

– Что за чушь, – фыркнула Эльфи. – Если бы она и правда была из другого мира, я бы не смогла прочесть ни слова. А я могу разобрать немного.

– Даже если том и впрямь зачарован? – удивилась Сарима. – Но знаешь, я ему поверила. Старик утверждал, что наши с ним миры соприкасались чаще, чем принято считать. Будто бы наш мир имеет черты его мира, а его мир – наоборот, нашего. Словно есть некий процесс, похожий на утечку или, возможно, заражение. – Она задумчиво посмотрела на Эльфабу. – У старика была длинная клочковатая седеющая борода, очень добрый и рассеянный вид, и пах он чесноком и сметаной.

– Явные черты выходца из другого мира.

– Не надо меня дразнить, – мягко укорила её Сарима. – Ты спросила, вот я и рассказываю. Он поведал, что книга слишком могущественна, чтобы её можно было уничтожить без помех, но несёт в себе слишком значительную угрозу тому миру, чтобы оставаться там. Поэтому он совершил некое магическое путешествие или что-то наподобие и попал сюда.

– Замок Киамо Ко звал его, и он не смог устоять перед этим зовом…

– Он сказал, что мы изолированы от мира, как настоящая цитадель, – ответила Сарима. – И я не могла не согласиться! Да и велика ли разница – книгой больше, книгой меньше? Мы просто притащили её сюда и положили вместе с остальными. Я не помню даже, рассказывала ли об этом кому-нибудь. Затем странник благословил меня и ушёл. Отправился дальше по тропе Переломай-ноги со своим посохом из шипастого дуба.

– Ты правда думаешь, что тот, кто принёс её, был чародеем? – спросила Эльфаба. – И что эта книга… из другого мира? Ты вообще веришь в иные миры?

– Мне с трудом верится даже в этот, – сказала Сарима. – И всё же он, кажется, существует. Так почему я должна руководствоваться только скепсисом в отношении других? А ты – ты не веришь?

– В детстве пыталась, – признала Эльфи. – Прилагала усилия. Туманная, бесплотная, неясная заря мира спасённых – Иного Мира… Я не понимала, что это, на что похоже, не могла представить. Теперь я считаю так: от нас сокрыты даже наши собственные жизни. Великая тайна того, кто же он, этот человек в зеркале, кажется мне достаточно поразительной и непостижимой.

– Ну, этот чародей был весьма приятен в общении. Или этот безумец – кем бы он там ни был.

– Может, это был какой-то старый агент из числа сторонников Регента? – предположила Эльфаба. – И спрятал здесь какой-нибудь древний лурлинистский трактат. Ждал возрождения монархии, дворцового переворота, беспокоился о похищенной и зачарованной Озме Типпетариус… Явился под видом странника, чтобы спрятать этот манускрипт подальше, но так, чтобы его можно было потом найти…

– Ты обожаешь теории заговора, – недовольно заметила Сарима. – Я давно это заметила. Это был благообразный мужчина, очень и очень пожилой. И говорил с акцентом. Наверняка он был странствующим магом из какого-то дальнего края. И разве он не оказался прав? Эта вещь лежит здесь уже лет десять, и никто о ней и не вспомнил.

– Можно я её возьму и попробую прочесть?

– Мне всё равно. Он никогда не говорил, что её нельзя читать, – ответила Сарима. – В то время я, возможно, вообще не умела читать… уже и не помню. Но только посмотри на этого прекрасного ангела! Ты правда хочешь сказать, что не веришь в Мир Иной? В загробную жизнь?

– Ещё чего нам не хватало, – фыркнула Эльфаба, взяв фолиант. – Новой юдоли скорбей после целой жизни в юдоли скорбей.

6

Однажды утром, после того как Шестая в очередной раз попыталась провести для детей какие-нибудь уроки, но быстро сдалась, Иржи предложил поиграть в прятки в доме. Они вытянули соломинки. Нор выпало водить, так что она закрыла глаза и начала считать. Когда ей надоело ждать, она крикнула: «Сто!» – и осмотрелась.

Первым она осалила Лирра. Он умел часами пропадать в одиночестве не пойми где, но при этом во время игры прятался плохо. Так что они вместе пошли искать старших мальчишек. Иржи они обнаружили в Солнечных покоях Саримы – он съёжился там за бархатными оборками, ниспадающими с насеста под чучелом грифона.

Но Манек прятался лучше всех, и его найти не удалось: ни на кухне, ни в музыкальном зале, ни в башнях. У детей закончились идеи, и они даже осмелились спуститься в затхлый подвал.

– Тоннели отсюда ведут прямо в ад, – заявил Иржи.

– Куда? Зачем? – удивилась Нор, и Лирр повторил за ней.

– Они тайные. Я не знаю точно, где они находятся. Но все так говорят. Спросите у Шестой. Думаю, это потому, что раньше тут было что-то вроде водонапорной станции. В аду очень жарко, и всем нужна вода – вот демоны и прорубили ходы досюда.

– Смотри, Лирр, – позвала Нор. – Тут рыбный колодец.

Посреди низкого сводчатого помещения, стены которого поблёскивали от сырости, находился невысокий колодец с деревянной крышкой. Сбоку крепился нехитрый механизм с цепью и камнем, чтобы сдвигать крышку в сторону. Дети с лёгкостью с ним управились.

– Там, внизу, – сказал Иржи, – водится рыба, которую мы едим. Никто не знает: там просто озеро, или оно бездонное, или по нему тоже можно добраться до самого ада.

Он пошевелил лучиной, и на поверхности чёрной воды вспыхнули холодные белые блики, мигом распавшись на отдельные круги и осколки света.

– Шестая говорит, что там живёт золотой карп, – поделилась Нор. – Она как-то раз его видела. Огромное древнее создание. Шестая сперва подумала, что там плавает большой латунный чайник, покачивается на воде. А потом он повернулся и как посмотрел на неё!

– Может, это и был латунный чайник? – предположил Лирр.

– У чайников глаз не бывает, – возразила Нор.

– В любом случае Манека тут нет, – подытожил Иржи. – Ау, Манек? – позвал он.

Однако эхо прокатилось по подвалу и растворилось в сыром мраке.

– Может, Манек ушёл в ад по одному из тех тоннелей? – спросил Лирр.

Иржи захлопнул крышку рыбного колодца.

– Водишь ты, Нор, я тут больше искать не буду.

Детям стало не по себе, и они стремглав бросились наверх. Четвёртая даже накричала на них за шум.

Наконец Нор нашла Манека на лестнице возле комнаты Тётушки Гостьи.

– Тс-с, – шикнул он, когда они подошли ближе, но Нор всё равно осалила его.

– Ты водишь.

– Тс-с-с! – повторил Манек, теперь уже настойчивее.

По очереди они заглянули в щель в старых рассохшихся досках двери.

Тётушка держала палец на странице книги и что-то бормотала себе под нос, по-разному произнося слова. На комоде рядом с ней покорно и напряжённо замер Чистри.

– Что тут происходит? – шёпотом спросила Нор.

– Она пытается научить его говорить, – ответил Манек.

– Дайте посмотреть, – сказал Лирр.

– Скажи «дух», – твердила Тётушка ласковым голосом. – Скажи «дух». Дух. Дух!

Чистри скривил рот в сторону, словно в размышлении.

– Нет никакой разницы, – упрямо пробормотала Тётушка не то себе, не то Чистри. – Волокна те же, нити те же; камень помнит; вода хранит память; у воздуха есть прошлое, за которое его можно призвать к ответу; пламя возрождается снова и снова, точно феникс. Что есть животное, если не смешение камня, воды, огня и эфира? Вспоминай, как говорить, Чистри. Ты обычное животное, но Животные тебе близкая родня, будь ты неладен. Скажи «дух»!

Чистри сковырнул с груди вошь и съел её.

– Дух, – пропела Тётушка. – Он есть, дух, я знаю! Дух!

– Тух, – вдруг сказал Чистри. По крайней мере, прозвучало похоже.

Иржи оттолкнул Манека, и дети чуть не ввалились в комнату, по неосторожности открыв дверь – так всем хотелось посмотреть, как Тётушка смеётся, приплясывает и поёт. Она подхватила Чистри на руки, прижала его к груди и воскликнула:

– Дух, о дух, Чистри! Он есть! Скажи «дух»!

– Тух, тух, тух, – повторил Чистри без особого восторга. – Бух.

Тут Ворчун пробудился от дремоты при звуке нового голоса.

– Дух, – настаивала Тётушка.

– Сух, – терпеливо возразил Чистри. – Слух. Спух-спух-спух. Ух слух глух. Тух-тух-тух.

– Дух! – вскричала Тётушка. – О, мой Чистри, мы ещё отыщем связь с трудами доктора Дилламонда! Вселенная устроена по единому замыслу, если только заглянуть в неё глубже! Всё не напрасно! Дух, друг мой, дух!

– Стух, – проговорил Чистри.

Дети никак не могли перестать смеяться. Они с шумом сбежали вниз по лестнице, завалились в спальню и захохотали, уткнувшись в одеяла.

Никто из них не рассказал Сариме или сёстрам о том, что видел. Они боялись, что Тётушке помешают, а всем им хотелось, чтобы Чистри выучил достаточно слов и смог с ними играть.

* * *

В один безветренный день, когда казалось, что все они умрут со скуки, если не выберутся из стен Киамо Ко, Сариме пришла в голову идея – покататься на коньках на замёрзшем пруду неподалёку. Сёстры поддержали её и отыскали ржавые коньки, которые Фиеро привёз когда-то из Изумрудного Города. Они испекли карамельки, приготовили фляги с какао и даже повязали на себя зелёные и золотые ленты, словно второй раз за год праздновали святки. Сарима нарядилась в коричневую бархатную накидку, подбитую мехом. Дети надели по несколько пар штанов и рубах.

Даже Эльфаба отправилась с ними; на ней был тяжёлый плащ из пурпурной парчи, тёплые сапоги из козьей кожи, обычные для местных, варежки, а в руках она несла свою метлу. Чистри тащил корзинку с курагой. Замыкали шествие сёстры в добротных тулупах с ремнями и застёжками, какие обычно носили мужчины племени Арджики.

Жители деревни расчистили снег в центре пруда. Гладкая серебристая поверхность льда напоминала танцевальный зал, покрытый гравировкой из тысячи арабесок. Сугробы по краям создавали мягкие барьеры для тех, кто забывал, как тормозить и поворачивать. На ослепительном солнце горы казались острыми, словно лезвия. Высоко в синем небе парили белые цапли и ледяные грифоны. Каток уже был полон народа – там носились вопящие оборванцы и нескладные подростки, использующие любой повод, чтобы шлёпнуться в сугроб друг на дружку в двусмысленных позах. Старшие двигались медленнее, степенно кружась по льду.

Когда на каток вышла семья из Киамо Ко, толпа затихла, но, поскольку дети есть дети, тишина длилась недолго.

Сарима неуверенно ступила на лёд, сёстры сгрудились вокруг неё, сцепив руки. Будучи довольно крупной женщиной, Сарима боялась упасть, да и лодыжки у неё были слабые. Но вскоре она вспомнила, как это делается – одна нога, потом другая, длинные неторопливые скользящие шаги, – и неловкое смешение разных классов общества окончательно совершилось. Эльфаба же была похожа на одну из своих ворон: согнутые колени торчат, локти судорожно двигаются из стороны в сторону, плащ хлопает, руки в варежках загребают воздух для равновесия.

После того, как взрослые накатались вдоволь (а дети ещё только разогревались), Сарима, сёстры и Эльфи рухнули на медвежьи шкуры, которые расстелили для них деревенские жители.

– Летом, – сказала Сарима, – перед тем как мужчины уходят на равнину, а мальчики поднимаются в горы пасти овец и коз, мы разводим огромный костёр и режем несколько свиней. Все заходят в замок, чтобы поесть свинины и пропустить пару кружек эля. И, конечно, всякий раз, когда появляется горный лев или особенно злобный медведь, мы пускаем всех местных в крепость, пока зверя не убьют или он не уйдёт сам. – Она улыбнулась с аристократическим снисхождением, устремив взгляд вдаль, хотя здешние жители уже не обращали внимания на семью из замка. – Дорогая Тётушка, ты очень зрелищно выглядела в этой хламиде, отталкиваясь от льда метлой.

– Лирр говорит, что это волшебная метла, – вставила Нор, которая подбежала, чтобы бросить пригоршню рассыпчатого снега в лицо матери.

Эльфаба резко отвернулась и подняла повыше воротник, чтобы уклониться от снежного обстрела. Нор злорадно рассмеялась – её смех прозвучал как нежная музыкальная трель на деревянных духовых – и унеслась прочь.

– О, расскажи нам, как твоя метла стала волшебной, – попросила Сарима.

– Я никогда не говорила, что она какая-то магическая. Мне дала её одна старая монахиня по имени матушка Яккль. Она немного опекала меня… когда была в сознании… и давала мне… ну, некоторые наставления, если можно так сказать.

– Наставления… – недоверчиво протянула Сарима.

– Старуха говорила, метла связана с моей судьбой, – продолжила Эльфи. – Но мне казалось, она имела в виду, что моя судьба – это работа по дому. Не колдовство.

– Ну, добро пожаловать в сестринство, – зевнула Сарима.

– Я так и не поняла, была ли матушка Яккль полностью безумной – или, напротив, мудрой старой пророчицей, – попробовала высказаться Эльфи, но никто её уже не слушал, и она замолчала.

Спустя какое-то время Нор снова плюхнулась к матери на колени.

– Расскажи мне сказку, мама, – попросила она. – Эти мальчишки такие противные.

– Мальчишки – невыносимые существа, – согласилась мать. – Иногда. Рассказать тебе историю о том, как ты родилась?

– Нет, не эту, – зевнула Нор. – Настоящую сказку. Расскажи мне ещё раз про Ведьму и лисят.

Сарима вздохнула – она прекрасно знала, что дети считают Тётушку Гостью ведьмой. Но Нор была упряма, и в конце концов Сарима уступила и начала рассказ.

Эльфаба прислушалась. В её детстве отец учил её морали и зачитывал целые тирады об ответственности, няня сплетничала, Нессароза ныла. Но никто не рассказывал ей сказок, когда она была маленькой. Она придвинулась немного ближе, чтобы лучше слышать Сариму сквозь шум толпы.

Сарима пересказывала историю без особого выражения, но даже так Эльфаба почувствовала лёгкий болезненный укол, услышав заключительные слова:

– И там злобная старая Ведьма оставалась ещё долго-предолго.

– А она ещё не вылезла? – повторила обычный вопрос Нор, и глаза её лукаво сверкнули.

– Пока нет, – ответила Сарима и, подавшись вперёд, притворилась, будто кусает дочь за шею.

Нор взвизгнула, вывернулась и побежала обратно к мальчишкам.

– Даже если это просто сказка, мне кажется зазорным и после смерти наказывать за зло, – заметила Эльфаба. – В принципе идея загробной жизни – это манипуляция и утешительная подачка. Меня коробит, что унионисты и язычники в один голос пугают своих последователей адом и сулят праведникам вознаграждение в воздушных чертогах Иного Мира.

– Не говори так, – оборвала её Сарима. – Ведь именно там меня ждёт Фиеро. И ты это знаешь.

От изумления Эльфаба невольно открыла рот. Сарима всегда умудрялась нанести внезапный удар в самый нежданный момент.

– В загробном мире? – неверяще переспросила Эльфи.

– Уже и это тебе не по душе? – вздохнула Сарима. – Мне жаль бедных обитателей того света, которым когда-нибудь придётся тебя встречать. Ты такая желчная!

7

– Она сумасшедшая, – со знанием дела заявил Манек. – Все знают, что животное нельзя научить говорить.

Они играли в пустой летней конюшне: по очереди прыгали с чердака, отчего клубы сена и снежная пыль взмывали вверх в пятнах света.

– Ну а тогда что она делает с Чистри? – спросил Иржи. – Скажи, раз ты такой умный!

– Учит его повторять слова, как попугая, – предположил Манек.

– Я думаю, она волшебница, – сказала Нор.

– Да ты про всё думаешь, что это магия, – фыркнул Манек. – Глупая девчонка!

– Ну потому что всё в мире волшебно, – сказала Нор и, чтобы выразить своё недовольство неверием мальчишек, отбежала от них подальше.

– А ты правда думаешь, что она волшебница? – спросил Манек у Лирра. – Ты её знаешь лучше нас. Она же твоя мать.

– Она моя Тётушка, разве нет? – удивился Лирр.

– Она нам Тётушка, а тебе мать.

– Я понял, – сказал Иржи, притворяясь, будто увлёкся разговором, лишь бы не прыгать снова. – Лирр – он как брат Чистри. Это Чистри до того, как она научила его говорить. Ты обезьяна, Лирр.

– Я не обезьяна, – огрызнулся Лирр, – и я не заколдован.

– Ну, тогда давайте спросим у Чистри, – предложил Манек. – Сегодня же Тётушка вроде как пьёт кофе с мамой? Посмотрим, выучил ли Чистри достаточно слов, чтобы ответить на пару вопросов.

Они бегом бросились вверх по каменной винтовой лестнице в комнату Тётушки Ведьмы.

Хозяйки там и правда не оказалось, а Чистри грыз скорлупки от орехов. Ворчун дремал у камина, рыча во сне, пчёлы не прекращали свой бесконечный гул. Дети не особенно любили пчёл, и пёс их не слишком занимал. Даже Лирр потерял к нему всякий интерес, когда у него появилась компания для игр. Зато Чистри был их общим любимцем.

– Миленький наш крошка, – засюсюкала Нор. – Иди ко мне, маленький зверёныш, иди к тётушке Нор.

Обезьянка недоверчиво посмотрела на неё, но потом, опираясь то на костяшки пальцев, то на ловкие ступни, перебежала через комнату и прыгнула к ней на руки. Обыскав уши Нор в поисках угощения, зверёк покосился через её плечо на мальчишек.

– Ну-ка, скажи нам, маленький Чистри, – проговорила Нор, – Тётушка Ведьма правда волшебница? Расскажи нам всё про Тётушку Ведьму.

– Видеть Ведьму, – отозвался Чистри, перебирая собственные пальцы. – Водить Ведьму?

Они могли бы поклясться, что это был вопрос – уж больно выразительно он нахмурил лоб.

– Ты под чарами? – спросил Манек.

– Код чар. Исход чар, – ответил Чистри. – Отчалить.

– Как нам их разрушить? Как превратить тебя обратно в мальчика? – спросил Иржи: он увлёкся не меньше других, хоть и был самым старшим. – Есть какой-то способ?

– Способствовать? – сказал Чистри. – Подсовывать, подтасовывать. Показать?

– Расскажи нам, что нужно сделать, – попросила Нор, погладив его.

– Сдал и сдох, – буркнул Чистри.

– Отлично, – хмыкнул Иржи. – То есть снять с тебя чары нельзя?

– Ох, да он просто несёт всякую чушь, – раздался с порога голос Эльфабы. – Смотрю, у меня тут полно незваных гостей…

– Ой, здравствуйте, Тётушка, – смущённо пробормотали дети. Они прекрасно понимали, что им здесь не место. – Смотрите, он немного разговаривает! Он заколдован!

– Он просто повторяет слова за вами, – возразила Эльфаба, подойдя ближе. – Так что оставьте его в покое. И вам сюда нельзя.

Они пробормотали извинения и ушли.

Вернувшись в комнату мальчишек, дети повалились на матрасы и расхохотались до слёз, не в силах объяснить, что именно так их развеселило. Может, причиной было облегчение – ведь они выбрались из покоев Ведьмы целыми и невредимыми, хоть и проникли туда без разрешения. После случившегося дети решили, что больше они Тётушки Ведьмы не боятся.

8

Дети устали сидеть взаперти, но снег наконец-то сменился дождём. Дожидаясь, когда ливень прекратится и можно будет выйти на улицу, они играли в прятки.

Однажды утром водить выпало Нор. Она легко находила Манека, потому что прячущийся поблизости Лирр всё время выдавал его. Манек потерял терпение.

– Меня всегда ловят из-за тебя! Ты просто безнадёжен. Или прячься как следует, или всегда води!

– Как можно прятаться в воде? – неправильно расслышал Лирр.

– Я покажу как, – обрадовался Манек.

Начался новый круг, и Манек повёл Лирра вниз по ступенькам в подвал. Там было ещё сырее, чем обычно, – сквозь каменный фундамент сочились грунтовые воды. Откинув крышку с рыбного колодца, они увидели, что уровень воды поднялся. Но до неё по-прежнему оставалось футов двенадцать-четырнадцать.

– Вот, очень хорошо, – одобрил Манек. – Смотри, если мы зацепим верёвку за этот крюк, то ведро будет устойчиво держаться, и ты сможешь в него влезть. Потом я буду постепенно отпускать ворот, и ведро медленно сползёт вниз по стенке колодца. Я остановлю его ещё до воды, не волнуйся. Потом я закрою крышку, и Нор может искать тебя хоть вечность, но всё равно не найдёт!

Лирр заглянул в холодное жерло колодца.

– А вдруг там пауки?

– Пауки ненавидят воду, – уверенно заявил Манек. – Тут уж будь спокоен.

– А почему ты сам туда не спрячешься? – спросил Лирр.

– Тебе силёнок не хватит меня спустить, вот почему, – терпеливо пояснил Манек.

– Не прячься далеко, – сказал Лирр. – И не спускай меня слишком низко. И не закрывай крышку до конца, я не люблю, когда темно.

– Вечно ты ноешь, – хмыкнул Манек, подавая ему руку. – Вот поэтому мы тебя и не любим.

– Ну вообще-то все всегда ко мне плохо относятся, – пробормотал Лирр.

– Теперь присядь. Держись за верёвки обеими руками. Если ведро заденет стенку, просто немного оттолкнись. Я буду опускать медленно.

– А ты куда спрячешься? – спросил Лирр. – Здесь же негде.

– Я залезу под лестницу. Там темно, и Нор меня не найдёт. Она боится пауков.

– Ты же сказал, что их тут нет!

– Она-то думает, что есть, – усмехнулся Манек. – Раз, два, три! Отличная была идея, Лирр. Ты такой смелый.

Он перехватил верёвку и закряхтел от усилий. Лирр оказался тяжелее, чем он рассчитывал, и верёвка разматывалась слишком быстро. Наконец она застряла в щели между воротом и подпорками, и ведро резко остановилось, гулко ударившись о стенку.

– Это было слишком быстро, – донёсся из темноты призрачный голос Лирра.

– Ой, не будь нюней, – огрызнулся Манек. – А теперь тише, я чуть прикрою крышку, чтобы Нор не догадалась. Не шуми.

– Кажется, тут внизу есть рыба…

– Конечно есть, это же рыбный колодец.

– Ну, я ужасно близко к воде. Они не выпрыгивают?

– Конечно выпрыгивают! И зубы у них острые-преострые, и больше всего они любят есть толстых мальчишек, – фыркнул Манек. – Да нет, конечно! Разве я стал бы подвергать тебя опасности, водись там злые рыбы? Ты мне вообще не доверяешь, да?

Он тяжело вздохнул, как человек, разочарованный сверх всякой меры. Когда крышка закрылась не наполовину, как он рассчитывал, а до конца, Манек ничуть не удивился тишине. Лирр явно был слишком уязвлён, чтобы протестовать.

Некоторое время Манек просидел под лестницей. Нор всё не приходила, и он решил, что укрыться за алтарными занавесками в старой, затхлой часовне будет ещё надёжнее.

– Скоро вернусь, Лирр, – пообещал он шёпотом.

Лирр не ответил, и Манек решил, что тот всё ещё дуется.

Наступила редкая очередь Саримы готовить, и она стряпала рагу из подвядших прошлогодних овощей, оставшихся в кладовой. Над её головой, в музыкальном зале, сёстры разучивали танцы.

– Топают как стадо слонов, – посетовала Сарима, когда Тётушка Гостья забрела на кухню в поисках перекуса.

– Не ожидала застать тебя здесь, – сказала Эльфаба. – Знаешь, я собираюсь пожаловаться тебе на твоих детей.

– Милые маленькие безобразники, что тут поделать? – равнодушно отозвалась Сарима, помешивая рагу. – Они опять подсунули тебе пауков в постель?

– Пауки меня не смущают. Их хотя бы вороны едят. Нет, Сарима, дети роются в моих вещах, безжалостно дразнят Чистри и совершенно не слушают, когда я с ними говорю. Ты ничего не можешь с этим сделать?

– А что тут поделаешь? – пожала плечами Сарима. – Вот, попробуй брюкву, она совсем испортилась?

– Такое даже Ворчун есть не будет, – вынесла вердикт Эльфаба. – Порежь лучше морковь. Мне кажется, твоим детям не хватает дисциплины, Сарима. Разве им не пора в школу?

– В другой жизни, может, и стоило бы отдать их в школу, но как это сделать в наших условиях? – спокойно возразила их мать. – Я уже говорила тебе, что они – лёгкая добыча для властолюбцев из Арджики. Даже когда летом я отпускаю побегать по склонам возле Киамо Ко – и то волнуюсь. А вдруг их поймают, свяжут, прирежут, как свиней, а домой принесут только для погребения? Такова цена вдовства, Тётушка, – приходится справляться как можем.

– Я была хорошим ребёнком, – твёрдо сказала Эльфаба. – Я заботилась о младшей сестре – она была калекой с рождения. Я слушалась отца – и мать тоже, пока она не умерла. Я пешком путешествовала с миссионерами и славила Безымянного Бога, хотя в на самом деле никогда в него не верила. Зато верила в необходимость послушания – и не думаю, чтобы мне это навредило.

– А что тогда тебе навредило? – с лукавым интересом спросила Сарима.

– Ты всё равно не станешь слушать, – скривилась Эльфаба, – так что и я говорить не буду. Но, как бы то ни было, твои дети совершенно неуправляемы. Я не одобряю твоей беспечной манеры воспитания.

– О, дети добры от природы, – проговорила Сарима, сосредоточенно счищая кожуру с моркови. – Они такие невинные, такие жизнерадостные. Для меня большое утешение видеть, как они резвятся в доме, занятые какой-нибудь игрой. Совсем скоро эти драгоценные деньки пройдут, дорогая Тётушка, и мы будем с теплотой вспоминать, как дом был полон звонкого детского смеха.

– Дьявольского хохота.

– В детях изначально заложено добро, – уверенно заявила Сарима, воодушевляясь темой. – Помнишь легенду о маленькой Озме, которую когда-то давно сверг Волшебник? Говорят, что она до сих пор где-то спрятана, заморожена в ледяной пещере – может, даже в Келлских горах, откуда мне знать. Она сохранила в себе детскую невинность, потому что у Волшебника не хватило духу убить её такой. Однажды Озма вернётся, чтобы править Страной Оз, и станет самой мудрой и доброй правительницей в истории, ведь в юности заключена великая мудрость.

– Я никогда не верила, что дети способны спасти кого-то, – сказала Эльфаба. – По-моему, дети – как раз те, кого другим надо спасать.

– Тебя просто раздражает, что у моих детей такой бойкий нрав.

– Твои дети – злобные бесенята, – с досадой сказала Эльфаба.

– Мои дети не злые, и мы с сёстрами в детстве не были злыми.

– Но и добрыми их не назовёшь, – желчно заметила Эльфаба.

– А что ты тогда скажешь о Лирре?

– Ох, Лирр… – Эльфаба скорчила гримасу, фыркнула и махнула рукой.

Сарима уже собиралась продолжить тему – этот вопрос давно её интересовал, – но тут на кухню ворвалась Третья.

– Снег на перевалах внизу, должно быть, растаял раньше обычного! – выпалила она. – Мы заметили караван, он идёт по тропе Переломай-ноги с севера! Завтра он уже будет здесь!

– О, восторг, – съязвила Сарима. – А в замке опять бардак! Вечно так происходит. И почему мы никак не научимся? Скорее зови детей, придётся устроить генеральную уборку. Никогда не знаешь, Тётушка, вдруг это почётный гость. Надо быть готовыми.

Манек, Нор и Иржи прекратили играть. Третья рассказала им новости, и они тут же кинулись на самую высокую башню – попытаться разглядеть что-нибудь сквозь редеющий дождь и помахать путникам фартуками и платками.

Да, караван был – пять или шесть скарков, запряжённых в небольшой фургон. Они пробирались сквозь снег и грязь, с трудом преодолевали ручей, останавливались то починить треснувшее колесо, то покормить скарков. Это было редкое зрелище, и весь ужин за овощной похлёбкой дети наперебой обсуждали, какие сюрпризы могут ожидать их среди пассажиров каравана.

– Они так и не перестали думать, что их отец вернётся, – шепнула Сарима Эльфабе. – Такое бурное волнение – это надежда, хоть сами они об этом почти не помнят.

– Где Лирр? – недовольно спросила Четвёртая. – Почему он не за столом? Целая тарелка супа пропадёт! Ни ложечки не получит, если потом придёт ко мне клянчить. Дети, где Лирр?

– Сегодня он играл с нами. Может, уснул, – ответил Иржи.

– Давайте разведём костёр, поприветствуем караван дымом! – предложил Манек, вскакивая из-за стола.

9

Было уже за полдень, когда ездовые скарки и фургон начали финальный, тяжёлый подъём по склону к парадному въезду, к воротам из яшмы и дуба. Жители селения вышли из своих лачуг и навалились всем весом на фургон, помогая ему ползти вверх по грязным обледеневшим колеям. Наконец экипаж пересёк опущенный мост и въехал во двор замка. Эльфаба, любопытствуя ничуть не менее остальных, стояла вместе с вдовствующей княгиней Арджики и её сёстрами на парапете над грубо высеченным в камне входом. Дети ждали в булыжном дворе внизу – все, кроме Лирра.

Предводитель – молодцеватый, хоть и поседевший мужчина – изобразил перед Саримой едва заметный горный поклон. Скарки беспечно опорожнились прямо на булыжник, чем несказанно обрадовали детей: те никогда прежде не видели, как выглядит помёт скарка. Затем предводитель направился к фургону, отворил дверь и забрался внутрь. Было слышно, как он заговорил – преувеличенно громко, будто обращался к человеку, который плохо слышит.

Все ждали. Небо отливало пронзительно-весенней синевой, сосульки свисали с карнизов опасными кинжалами, тая с безумной скоростью. Все сёстры втянули животы, мысленно проклиная зимние излишества: имбирные пряники, сливки с мёдом в кофе, – и давая себе зарок исправиться. О милостивая Лурлина, пусть это будет мужчина!..

Предводитель снова вышел из повозки, протянул руку и помог сойти пассажиру: старой, дряхлой фигуре в унылых тёмных юбках и ужасно старомодном чепце – даже по провинциальным меркам.

Однако Эльфаба подалась вперёд, рассекая воздух своим острым подбородком и торчащим носом, и принюхалась, точно зверь. Гостья повернулась, и солнце ударило ей в лицо.

– Великая милость! – выдохнула Эльфи. – Это же моя старая нянюшка!

И, сбежав с парапета, она почти вприпрыжку бросилась вниз, чтобы заключить старушку в объятия.

– Настоящие чувства, вы только гляньте! – фыркнула Четвёртая. – Никогда бы не подумала, что она на такое способна.

Ведь обычно холодная Тётушка Гостья теперь едва ли не рыдала от счастья.

Проводник каравана не остался даже на обед, а вот няня, с чемоданами и сундуками, явно не собиралась ехать дальше. Она поселилась в маленькой затхлой комнате прямо под покоями Эльфабы и провела несколько долгих часов, приводя себя в порядок, как это делают старики. К тому времени, когда она была готова выйти к остальным, подали ужин.

На одном из лучших серебряных блюд лежала жилистая старая курица в жидком перечном соусе – мочалка, а не мясо. Дети оделись в лучшие наряды и в кои-то веки получили разрешение ужинать в парадном зале.

Няня вошла, опираясь на руку Эльфабы, и села справа от неё. Так как это была гостья Эльфи, сёстры великодушно переставили её кольцо для салфетки на дальний конец стола, напротив Саримы, – на место, которое по традиции оставалось пустым в память о бедном покойном Фиеро.

Это была большая ошибка, и вскоре им предстояло её осознать. Ведь Эльфаба никогда не отказывалась от обретённых преимуществ. Но пока всё было мирно: обмен улыбками и атмосфера всеобщего радушия.

Единственной неприятностью (помимо того, что вместо старушки-няни не приехал молодой красавец-принц в поисках невесты) было то, что Лирр по-прежнему демонстративно пропадал неведомо где. Дети не знали, куда он подевался.

Няня была уставшей, сморщенной старухой, с потрескавшейся, как засохшее мыло, кожей и жидковатыми жёлто-белыми волосами. Вены на её узловатых руках выпирали заметными жгутами, точно шнуры вокруг головки арджикского козьего сыра. Она говорила сиплым голосом, делая частые паузы, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.

Няня сообщила, будто от человека по имени Кроуп в Изумрудном городе услышала, что её бывшая воспитанница Эльфаба ухаживала за неким Тиббетом в его последние дни в монастыре Святой Глинды в предместьях. Семья уже много лет не получала от Эльфабы вестей, и няня решила взять дело в свои руки и найти её. Монахини поначалу не желали помогать, но старушка проявила настойчивость, а потом прождала до тех пор, пока не собрался новый караван. Монахини рассказали ей о намерении Эльфабы отправиться в Киамо Ко, и весной следующего года няня приобрела себе место в караване. И очутилась здесь.

– А что там в большом мире? – с нетерпением спросила Вторая. Свои семейные дела пусть обсуждают потом.

– Это вы о чём? – переспросила няня.

– Политика, наука, мода, искусство, всякие новости! – пояснила Вторая.

– Ну, наш доблестный Волшебник изволил короноваться как Император, – сказала няня. – Вы знали об этом?

Нет, об этом они не слышали.

– И кто же вручал ему корону? – с издёвкой спросила Пятая. – И потом, Императором чего, собственно?

– Он сказал, что больше власти, чем у него, всё равно ни у кого нет, – невозмутимо ответила няня, – а как с этим поспоришь? Он и так ежегодно раздаёт титулы и награды, просто добавил ещё один для себя. А вот Императором чего – тут уж не скажу. Говорят, он покушается на новые земли. Но какие он там решил заполучить новые земли – просто понятия не имею. В пустыню податься? Дальше – в Куокс или Икс и Флиан?

– Или же он намерен крепче сжать в кулаке земли, которыми пока что владеет лишь номинально, – предположила Эльфаба, – вроде Винкуса?

Она почувствовала холодок – словно старая рана заныла глубоко под грудиной.

– Никто особо этому не рад, – продолжила няня. – Теперь ввели обязательный призыв, и ряды штурмовиков скоро станут поболе Королевской армии. Неизвестно, начнётся ли борьба за власть, и Волшебник заранее готовится к попытке переворота. Но нам ли судить о таких вещах? Старым-то женщинам?

Она улыбнулась, как бы включая в этот круг всех присутствующих. Сёстры и Сарима в ответ постарались принять как можно более молодой вид.

10

На следующий день рассвет наступил почти незаметно: так мрачно было вокруг из-за дождя, так хмуро нависали над миром низкие серые тучи.

В гостиной, дожидаясь, когда спустится няня и приступит к своей обязанности гостя развлекать их, сёстры и Сарима обсуждали новые факты, которые им удалось узнать о Тётушке Гостье.

– Эльфаба… – задумчиво протянула Вторая. – Довольно красивое имя. Откуда оно взялось?

– Я помню, – быстро ответила Пятая, которая когда-то, осознав, что брачные перспективы становятся весьма туманными, на некоторое время углубилась в религию. – У меня были Жития Святых. Святая Эллефаба из Водопада – была такая пророчица из Манникина, шесть или семь веков назад. Не помните? Она хотела только молиться, но была такой красавицей, что местные мужчины не давали ей проходу…

Все вздохнули в унисон.

– Чтобы сохранить свою святость, она ушла в глушь с книгой священных писаний и одной-единственной гроздью винограда. Ей угрожали дикие звери, её преследовали дикари, и оттого она приходила в невероятное отчаяние. Затем Эллефаба наткнулась на огромный водопад, низвергающийся со скалы. Она сказала: «А это будет моя пещера», разделась донага и прошла прямо сквозь сплошную стену воды. За водопадом и вправду оказалась пещера, выдолбленная в камне брызгами. Эллефаба уселась там и в свете, что проникал сквозь водяную завесу, стала читать свою святую книгу и размышлять о духовном. Изредка она съедала по виноградинке. Когда виноград закончился, она вышла из пещеры. Оказалось, прошли сотни лет. На берегах ручья выросла деревня, неподалёку даже построили запруду с мельницей. Жители в ужасе шарахнулись от неё, ведь все они в детстве играли в пещере за водопадом – там встречались влюблённые, там происходили убийства и гнусные дела, там прятали сокровища, – но никто и никогда не видел там святую Эллефабу во всей её нагой красе. Однако стоило ей разомкнуть уста и заговорить на старинном языке, как все поняли, что это именно она, и выстроили в её честь часовню. Эллефаба благословляла детей и стариков, выслушивала исповеди взрослых людей, исцеляла больных, кормила голодных – ну, в общем, всё такое, – а потом снова скрылась за водопадом с новой гроздью винограда. Кажется, на этот раз гроздь была побольше. И с тех пор Эллефабу больше никто не видел.

– Значит, можно исчезнуть из мира, но не умереть… – проговорила Сарима, мечтательно глядя в дождливую пелену за окном.

– Если ты святая, – многозначительно уточнила Вторая.

– И если вообще верить во всю эту историю, – заметила Эльфаба, которая вошла в гостиную как раз под конец рассказа. – Эта якобы воскресшая святая Эллефаба могла оказаться ушлой девчонкой из соседнего городка, которая решила как следует обдурить доверчивых крестьян.

– Вот что делает вечное сомнение, – с лёгкой досадой сказала Сарима. – Лишает человека последней крупицы надежды. Тётушка, иногда ты меня просто убиваешь.

– Мне кажется, будет очень мило называть тебя Эльфабой, – усмехнулась Шестая, – потому что это очаровательная история. И так приятно было услышать твоё настоящее имя из уст няни.

– Даже не думай, – отрезала Эльфаба. – Если нянюшка не может удержаться – что ж, она старая, её не переделаешь. Но тебе такое не дозволено.

Шестая поджала губы, готовясь было возразить, но тут снизу послышался топот ног, и в комнату влетели Нор и Иржи.

– Мы нашли Лирра! – закричали они. – Скорее, он, кажется, мёртв! Он упал в рыбный колодец!

Все стремглав бросились вниз, в подвал. Лирра нашёл Чистри. Когда дети со зверьком проходили мимо колодца, снежная обезьянка вдруг сморщила нос, завыла, заскулила и начала тянуть лапами за тяжёлую крышку. Нор и Иржи тогда пришло в голову опустить его вниз в ведре, но стоило им сдвинуть крышку, как свет мазнул по бледной человеческой плоти – и они в ужасе отшатнулись.

Манек прибежал на шум голосов матери и остальных, сгрудившихся у колодца. Лирра вытащили наверх. Уровень воды поднялся из-за дождей и талого снега. Лирр был похож на разбухший труп, долго пролежавший в реке.

– О, так вот где он был, – сказал Манек каким-то странным голосом. – А ведь он говорил, что хочет как-нибудь залезть в рыбный колодец.

– Убирайтесь отсюда, дети, вам не надо на это смотреть, – прикрикнула Сарима. – Все наверх, бегом, и сидите там тихо!

Дети не понимали, что видят, но боялись всматриваться слишком пристально.

– Поверить не могу, это так ужасно, – возбуждённо сказал Манек, и Эльфаба метнула в него острый, полный ненависти взгляд.

– Делай, как мать велела! – рявкнула она.

Манек скорчил гримасу, но всё же он, Иржи и Нор послушно отправились по лестнице. Однако, добравшись до верха, они сгрудились у дверного проёма, чтобы подслушивать и подглядывать.

– Ну что, есть тут у нас знатоки медицины? Ты, Тётушка? – спросила Сарима. – Скорее, может быть, ещё не поздно! У тебя же есть знания, ты изучала естественные науки! Что ты можешь сделать?

– Иржи, беги за няней, скажи, что это срочно! – закричала Эльфи. – Давайте отнесём его на кухню, осторожнее. Нет, Сарима, моих знаний тут недостаточно.

– Так используй заклинания, магию! – воскликнула Пятая.

– Верни его! – запричитала Шестая.

Третья подхватила:

– Ты же можешь, не скрывайся и не скромничай!

– Я не могу вернуть его, – отчаянно выговорила Эльфаба. – Не могу! У меня нет колдовского дара! Никогда не было! Это лишь глупая затея мадам Моррибль, да и от неё я отказалась!

Шесть сестёр недоверчиво переглянулись.

Иржи привёл на кухню няню, Нор принесла метлу, Манек притащил Гримуар, а сёстры с Саримой перенесли тело Лирра – мокрое, раздувшееся – и уложили его на мясницкий стол.

– Ох, а это кто тут у нас? – пробормотала няня, но тут же принялась за дело: стала сгибать и разгибать мальчику руки и ноги, а Сариме велела надавливать ему на живот.

Эльфаба лихорадочно перелистывала страницы Гримуара, морщилась, колотила себя кулаками по вискам и стенала:

– Но я не знаю, что такое душа! Как мне найти его душу, если я не знаю, как она выглядит?

– Он стал даже толще, чем был, – заметил Иржи.

– Если выколоть ему глаза чудесным прутиком из волшебной метлы, его душа вернётся, – предложил Манек.

– Интересно, зачем он забрался в рыбный колодец? – вслух задумалась Нор. – Я бы туда ни за что не полезла.

– Святая Лурлина, помилуй нас, помилуй! – всхлипнула Сарима, и сёстры вполголоса забормотали молитву по усопшему, вверяя его душу в руки Безымянного Бога.

– У няни тоже не шесть рук! – рявкнула няня. – Эльфаба, помогай давай! Стоишь столбом – вылитая мать! Приложи рот к его рту и вдыхай ему воздух в лёгкие! Живо!

Эльфаба вытерла краем рукава бледное, влажное лицо Лирра. Раздутые черты лица сползли по направлению её жеста. Эльфаба поморщилась, подавила рвотный позыв, сплюнула что-то в ведро, а затем опустила рот на губы ребёнка и выдохнула, вталкивая в спёртые дыхательные пути собственное кисловатое дыхание. Её пальцы вцепились в края мясницкого стола, сдирая занозы, как в экстазе напряжения. Чистри дышал вместе с ней, вдох за вдохом.

– От него рыбой пахнет, – пробормотала Нор себе под нос.

– Если так выглядят утопленники, я бы лучше сгорел заживо, – скривился Иржи.

– А я просто не собираюсь умирать, – заявил Манек. – И никто меня не заставит.

Тело Лирра начало содрогаться. Сначала все подумали, что это непроизвольная реакция и это задержавшийся в его груди воздух изо рта Эльфабы снова выходит наружу, но потом раздалось слабое бульканье, и изо рта Лирра потекла тонкая жёлтая струйка. Затем его веки дёрнулись, и рука дрогнула сама по себе.

– О боже, – пробормотала Сарима. – Это чудо. Спасибо тебе, Лурлина! Благословенна будь!

– Беда ещё не миновала, – одёрнула её няня. – Он может умереть от переохлаждения. Скорее, снимайте с него одежду.

Дети наблюдали за этим нелепым и унизительным зрелищем – как взрослые женщины срывают одежду с глупого Лирра и натирают его с ног до головы свиным салом. Они невольно захихикали, а Иржи почувствовал себя как-то странно и неловко. Затем Лирра завернули в шерстяное одеяло, запачкав салом и его, и приготовились укладывать в постель.

– Где он спит? – спросила Сарима.

Все переглянулись. Сёстры посмотрели на Эльфабу, Эльфаба – на детей.

– То на полу в нашей комнате, то на полу у Нор, – сказал Манек.

– Он хочет спать в моей постели, но я его выпихиваю, – добавила Нор. – Он слишком толстый, мне и куклам места не хватит.

– У него даже своей кровати нет? – холодно спросила Сарима у Эльфи.

– Ну, не меня надо спрашивать, это твой дом, – отозвалась та.

Лирр слегка зашевелился и пробормотал:

– Рыба со мной говорила. Я говорил с рыбой. Золотая рыбка… Она сказала, что она…

– Тише, малыш, – прервала его няня. – Об этом потом.

Она обвела взглядом женщин и детей на кухне.

– Ну, конечно, опять нянюшке решать, где он будет спать. Если для него совсем нигде места нет, поднимем его ко мне в комнату, а я на пол лягу!

– Да что вы, даже думать нечего, – начала было Сарима, суетясь.

– Варвары вы тут все, и ничего больше! – рявкнула няня.

И этого ей в Киамо Ко не простил никто.

Сарима устроила Тётушке Гостье суровый выговор за то, что случилось с Лирром. Эльфаба пыталась объяснить, что она тут ни при чём и это не её вина.

– Это была мальчишеская выходка, какая-то игра, спор, – говорила она.

Наконец, когда обвинения иссякли, разговор переключился на различия между мальчиками и девочками.

Сарима рассказала Тётушке Гостье то, что знала о ритуале посвящения мальчиков в племени:

– Их уводят на луга и оставляют там в одной набедренной повязке и с музыкальным инструментом. Они должны призвать духов и животных из ночи, говорить с ними, учиться у них, успокаивать, если те нуждаются в утешении, сражаться, если требуется. Ребёнок, который умирает этой ночью, очевидно, не способен различить, когда перед ним враг, а когда путник, которого надо успокоить. Значит, он и должен умереть молодым, чтобы не обременять племя своей глупостью.

– А что говорят мальчики о духах, которые приходят к ним? – спросила Тётушка Гостья.

– Мальчики рассказывают мало, особенно о мире духов, – ответила та. – Но кое-что всё же подмечаешь. И мне представляется, что некоторые духи очень терпеливые, очень изматывающие, очень упорные. Предание гласит: должно случиться столкновение, вражда, поединок. Однако мне кажется, при взаимодействии с духами мальчику важнее всего запастись холодным гневом.

– Холодным гневом?

– О да, разве вам тебе не знакомо это разделение? В племенах матери всегда учат детей, что гнев бывает двух видов: горячий и холодный. И мальчики, и девочки испытывают оба, но по мере взросления гнев разделяется по полу. Мальчикам нужен горячий гнев, чтобы выживать. Им необходимо стремление драться, готовность вонзить нож в живую плоть, ярость, напор. Горячий гнев требуется для охоты, для защиты, для гордости. Возможно, и для секса тоже.

– Да, я знаю, – сказала Эльфаба, вспомнив.

Сарима покраснела и заметно расстроилась, но продолжила:

– А девочкам нужен холодный гнев. Им требуется затаённая ярость, нескончаемая обида, талант избегать прощения, умение обходить компромиссы. Они должны понимать, что если что-то сказали, то уже не отступятся – никогда, ни в коем случае. Это возмещает им более скудные возможности действовать в мире. Перейди дорогу мужчине – и вы вступите в борьбу; кто-то победит, оба примут этот расклад и пойдут дальше… или один останется лежать мёртвым. Перейди дорогу женщине – и вселенная изменится навсегда. Потому что холодный гнев требует вечной бдительности, требует зорко следить за всеми возможными обидами и оскорблениями.

Сарима сверкнула глазами на Эльфабу, на мгновение придавив её тяжестью безмолвных обвинений – и по поводу Фиеро, и по поводу Лирра.

Эльфаба задумалась. Она размышляла о горячем и холодном гневе, о том, действительно ли они делятся по половому признаку, и какую разновидность чувствует она сама – если вообще чувствует. Она вспоминала о матери, умершей совсем молодой, и об отце, одержимом своими идеями. О том, каким был гнев доктора Дилламонда – гнев, толкавший его к исследованиям и науке. О том, что мадам Моррибль с трудом скрывала гнев, когда пыталась заманить студенток на тайную службу правительству.

Эльфаба продолжала думать об этом и следующим утром, глядя, как наливающееся силой солнце согревает снежные наносы на скатах черепичных крыш. Она наблюдала, как солнечные лучи вытапливают воду из сосулек. Тепло и холод трудятся вместе, чтобы создать сосульку. Горячий и холодный гнев соединяются, обращаясь в ярость – ярость достойную того, чтобы стать оружием против старых врагов, которых ещё предстоит победить.

Эльфаба всегда чувствовала – пусть и не могла это подтвердить, – что способна на горячий гнев, как мужчина. Но для настоящей силы, для успеха нужно было овладеть обоими видами…

Лирр выжил, а Манек – нет. Сосулька, на которую Эльфаба устремила взгляд, размышляя, какое оружие требуется для борьбы с жестокостью, откололась, словно копьё, от карниза крыши и со свистом устремилась вниз. Она вонзилась Манеку прямо в череп в тот самый момент, когда он вышел на улицу, раздумывая над новыми способами помучить Лирра.

Волнения

1

– Они зовут тебя ведьмой, ты знала? – неодобрительно сообщила няня. – С чего они это взяли?

– Глупость и невежество, – отмахнулась Эльфаба. – Когда я только прибыла сюда, я совсем отвыкла от своего имени после многих лет в монастыре, где меня звали сестра Святая Эллефаба. Эльфаба звучало как чужое имя из далёкого прошлого. Я сказала им, чтобы звали меня Тётушкой. Хотя я никогда не чувствовала себя чьей-то тётушкой и не знала, что это вообще значит. У меня ведь не было ни тёток, ни дядюшек.

– Хм, – протянула няня, – я не думаю, что ты прямо уж ведьма. Твоя мать бы ужасно оскорбилась, упокой Лурлина её душу. Как и твой отец.

Они гуляли по яблоневому саду. Облака цветов разливали в воздухе сладкий аромат. Пчёлы Ведьмы пировали вовсю, надрывно жужжа. Ворчун сидел в тени у надгробия Манека под замковой стеной, виляя хвостом. Вороны носились наперегонки над головой, гоняя всех остальных птиц, кроме орлов. Иржи, Нор и Лирр по настоянию няни теперь ходили на уроки в деревенскую школу. До полудня в Киамо Ко царила благословенная тишина.

Няне было семьдесят восемь лет. Она ходила только с тростью. Она не бросила прихорашиваться, хотя теперь её мелкие усилия улучшить собственную внешность скорее портили, чем украшали её. Пудры было слишком много, губная помада легла криво, а лёгкая кружевная шаль бесполезно трепыхалась в потоках воздуха, поднимающихся из долины. Со своей стороны няня находила, что Эльфаба тоже выглядит скверно, будто плесневеет изнутри. Бледная. Какая-то разбитая. Даже о своих прекрасных волосах ничуть не заботится – собирает их в узел и прячет под этой нелепой шляпой. А её чёрное платье не помешало бы как следует постирать и проветрить.

Они остановились у покосившейся стены и прислонились к каменной кладке. Сёстры собирали цветы в нескольких полях от них, а Сарима двигалась следом, словно надутый парус. В своём траурном тёмном платье она напоминала пугающе огромный кокон, сорвавшийся с привязи. Но было приятно снова слышать её смех, хоть и, возможно, притворный; солнечный свет странным образом благотворно влиял на всех, даже на Эльфабу.

Няня рассказала Эльфи о её семье. Владыка Тропп наконец умер. В отсутствие Эльфабы, которую считали мёртвой, титул Владычицы перешёл к Нессарозе. Так что теперь младшая сестра обосновалась в Кольвен-Граундс, выпуская пачками догматические манифесты о вере и искуплении. Фрекс тоже отправился туда с ней: он постарел, его пастырское служение подходило к концу. Он постепенно отказывался от яростной духовной борьбы, и его разум обретал равновесие. А Панци? Он то появлялся, то исчезал. Ходили слухи, что он подстрекает людей к отделению Манникина от Оза. Вырос парень красивым и статным, по предвзятому мнению няни: ровная осанка, чистая кожа, ясная речь, храброе сердце. Сейчас ему было чуть больше двадцати.

– А что думает о сепарации Нессароза? – спросила Эльфи. – Раз она новая Владычица Тропп, её мнение имеет особый вес.

Няня сообщила, что Нессароза выросла куда умнее, чем все ожидали. Она держала свои мысли при себе и делала расплывчатые заявления о революционных переменах – такие, которые каждый слушатель мог истолковать по-своему. Няня предполагала, что Нессароза собирается установить на своей земле теократию, чтобы законы Манникина соответствовали духу её собственного строгого толкования унионизма.

– Твой наисвятейший отец Фрекс сам не знает, хорошо это или плохо, потому хранит молчание. Политика его не интересует, ему ближе сфера мистическая.

Более того, замечала няня, на родине у планов Нессарозы находились свои сторонники. Но, поскольку та высказывалась весьма осторожно, расквартированные в регионе вооружённые силы Волшебника не могли найти поводов для её ареста.

– Она оказалась на своём месте, – признала няня. – У неё весьма искусно получается. Шиз многому её научил. Теперь она крепко стоит на собственных двух ногах.

От сочетания «на месте» Эльфаба невольно вздрогнула. На месте, «наместница»… Возможно, Нессароза до сих пор находилась во власти заклятия, которое многие смутные годы назад наложила на неё мадам Моррибль у себя в гостиной. Не была ли сестра пешкой – Наместницей Волшебника или самой мадам Моррибль? Отдавала ли она себе отчёт в том, что делает и почему? Если на то пошло, не была ли сама Эльфаба всего лишь фигурой в партии неких высших злых сил?

Воспоминание о предложениях мадам Моррибль относительно их будущей карьеры – её собственной, Нессарозы и Глинды – возвратилось к Эльфи вместе с потрясением того периода, когда едва не утонувший Лирр потихоньку оправлялся от болезни. Когда он наконец пришёл в себя достаточно, чтобы отвечать на вопросы о том, как оказался в рыбном колодце, он смог сказать только:

– Это рыба говорила со мной, она велела мне спуститься.

В душе Эльфи прекрасно знала, что виной всему Манек – мерзкий, злобный Манек, который всю зиму неприкрыто и безжалостно мучил мальчика. Смерть Манека ничуть её не трогала, пусть даже он был бесценным сыном Фиеро. Тот, кто мучает слабых, заслуживает гибели от ледяного копья.

Однако, услышав следующие слова Лирра, Эльфи невольно замерла и сглотнула.

– Рыба сказала, что она волшебная, – продолжил мальчик. – Она поведала, что Фиеро – мой отец, а Иржи, Манек и Нор – мои братья и сестра.

– Золотые рыбки не говорят, милый! – сказала Сарима. – Тебе это почудилось. Ты пробыл в колодце слишком долго, у тебя мозг от воды разбух.

Эльфабу вдруг охватила странная, мучительная тоска, необъяснимое желание оказаться ближе к Лирру. Кто этот мальчик, который так долго присутствовал в её жизни? Она более или менее понимала, откуда он взялся, но теперь впервые обрёл значение вопрос, кем именно он был. Эльфаба потянулась к нему и положила руку ему на плечо. Он тут же дёрнулся, отстраняясь – непривычный к таким жестам. И Эльфаба почувствовала себя отвергнутой.

– Хочешь посмотреть на мою мышку, Лирр? – спросила Нор, которая была к нему особенно добра во время его выздоровления.

Лирр всегда предпочитал общество сверстников расспросам взрослых, и выудить из него ещё хоть что-либо о пережитом в колодце оказалось невозможно. Мальчик как будто бы не слишком изменился – разве что теперь, после смерти Манека, носился по Киамо Ко с куда большей свободой и задором.

Сарима посмотрела на Эльфабу, и та подумала, что наконец приблизился час её освобождения.

– Какая глупость, мальчик бредит, – покачала головой Сарима. – Придумать, будто Фиеро – его отец, ну надо же. В Фиеро и унции жира не было, а вы посмотрите на этого мальчишку.

Согласно условиям своего пребывания в замке, Эльфаба не имела права подталкивать Сариму изменить своё суждение, но всё же она вперила взгляд в хозяйку, всем существом умоляя её принять очевидное. Однако та не поддавалась.

– И кто же тогда его мать? – невозмутимо спросила Сарима, мягко трогая подол своего платья. – Нет, это нелепо до абсурда.

Впервые Эльфаба пожалела, что у Лирра не было хотя бы лёгкого зеленоватого подтона кожи.

Сарима удалилась оплакивать в своей часовне мужа и среднего сына.

А условия заточения Эльфабы – невольной предательницы, изгнанной монахини, беспомощной матери, несостоявшейся мятежницы, Ведьмы под прикрытием – остались неизменными.

Хотя… сама мысль, что золотая рыбка или карп в колодце сообщил Лирру такие вещи, – могла ли в этом быть хоть толика правды? Или, может, мадам Моррибль обладала способностью менять облик и пробираться под покровом холодной тьмы, чтобы следить за Эльфабой? Лирру не хватило бы воображения выдумать подобное самому. Или хватило бы?

Эльфаба ходила заглядывать в рыбный колодец бесчисленное множество раз, в разное время дня и ночи, – но старый карп, или Карп, ни разу ей не показался.

– Рада слышать, что Нессароза встала на ноги, – сказала Эльфаба, вновь возвращаясь из своих невесёлых раздумий в реальность, в яблоневый сад.

Няня грызла кусочек сахарного леденца.

– Я говорю буквально, понимаешь, – пробубнила она, чавкая. – Её больше не требуется поддерживать. Ни в переносном, ни в прямом смысле. Она может стоять сама. Стоять и сидеть.

– Без помощи рук? Поверить не могу, – ошеломлённо сказала Ведьма.

– А придётся!. Помнишь ту пару красивых башмачков, которые ей смастерил Фрекс?

Конечно же, Эльфаба помнила! Те восхитительные башмачки! Выражение любви отца своей младшей дочери, стремление подчеркнуть её красоту и отвлечь внимание от её уродства.

– А старая добрая Глинда Ардуэннская, её ты помнишь? Выскочила замуж за сэра Чаффри и, по моему скромному мнению, совсем себя запустила. Так вот, как-то пару лет назад она приехала в Кольвен-Граундс. Они с Нессарозой бурно веселились, вспоминая студенческие деньки. И Глинда наложила на эти башмачки какое-то заклинание. Не спрашивай меня, я в этих делах ничего не смыслю. Но благодаря этим башмачкам Нессароза может сидеть, вставать и ходить без посторонней помощи. Она с ними не расстаётся. Говорит, что они также укрепляют её моральную добродетель, но этого у неё и так через край. Ты не представляешь, какие там в Манникине все стали суеверные. – Няня вздохнула. – Вот так у меня и появилось времечко навестить тебя, дорогуша. Из-за этих волшебных башмачков я больше не нужна. Нянюшка осталась без работы.

– Ты уже слишком стара, чтобы работать, – отмахнулась Эльфаба. – Сиди и грейся на солнышке. Можешь оставаться здесь сколько захочешь.

– Говоришь так, будто это твой дом, – заметила няня. – Словно у тебя есть право раздавать такие приглашения.

– Пока мне не позволено уйти, это мой дом, – ответила Эльфи. – Я ничего не могу с этим поделать.

Няня прищурилась и посмотрела вдаль, на горы, которые в ярком свете полуденного солнца сияли, как полированный рог.

– Это всё уже слишком… Думать, что ты стала Ведьмой, хоть и не в полном мере, а твоя сестра пытается сделаться местной Святой. Кто бы мог предположить такое в те грязные годы в квадлингских пустошах? Я тебя ведьмой не считаю, что бы ты ни говорила. Но кое-что мне хотелось бы знать. Лирр – твой сын?

Эльфаба задрожала, хотя где-то в глубине её оледенелого сердца поднялась горячая волна.

– Это не тот вопрос, на который я могу ответить, – печально проговорила она.

– Тебе не нужно ничего от меня скрывать, дорогуша. Помни, нянюшка была няней и у твоей матери, а более открытой, чувственной женщины я в жизни не видала. Никакие условности её не сдерживали – ни в юности, ни в замужестве.

– Не думаю, что хочу это слышать, – сказала Эльфаба.

– Тогда давай поговорим о Лирре. С чего это ты утверждаешь, будто не можешь ответить на такой простой вопрос? Либо ты зачала его и родила, либо нет. Насколько мне известно, в этом мире есть только два варианта.

– Вот что я имею в виду – и это единственное, что я когда-либо скажу на эту тему, – через силу начала Эльфаба. – Когда я только очутилась в монастыре под добрым покровительством матушки Яккль, я была не в состоянии сознавать, что происходит, и провела в смертельном забытьи почти год. Вполне возможно, что я выносила ребёнка и родила его. Потом ещё целый год я приходила в себя. Когда мне впервые поручили какие-то обязанности, я ухаживала за больными и умирающими, а также за брошенными детьми. С Лирром я общалась не больше, чем с любым другим ребёнком из нескольких десятков сирот. Когда я покидала монастырь, чтобы отправиться сюда, условием было взять Лирра с собой. Я не задавала вопросов – указания старших не обсуждаются. У меня нет к мальчику никакого материнского тепла, – она сглотнула, вдруг осознав, что это могло измениться, – и я не чувствую, будто когда-либо переживала опыт родов. Честно говоря, я даже не верю, что способна выносить ребёнка. Хотя готова признать, что виной всему невежество и слепота. Но больше мне по этому поводу сказать нечего. Я больше не произнесу ни слова на эту тему, и ты тоже.

– Значит, у тебя всё-таки есть обязанность быть ему матерью, несмотря на всю эту таинственность?

– Единственные обязанности, которые у меня есть, – это те, что я взяла на себя сама. И точка, нянюшка.

– Больно уж ты колючая! Похоже, ситуация сильно тебя задевает. Но если ты думаешь, что я приехала сюда, чтобы воспитывать ещё одно поколение Троппов, забудь. Учти, нянюшка впала в маразм – и весьма этим довольна.

Но Эльфаба не могла не заметить, что в последующие недели няня начала заботиться о Лирре с большей теплотой, чем о Нор и Иржи. И ей невольно становилось стыдно – ведь она видела, с какой охотой Лирр откликался на чужое внимание.

Рассказывая истории о геройских похождениях Панци – её увлечённое старое сердце едва не выпрыгивало из-за грудины, – няня невзначай раскрывала подробности военных кампаний Волшебника. Это приводило Эльфабу в бешенство: она-то надеялась навсегда утратить интерес к деяниям злых людей.

Няня без умолку болтала о том, что Волшебник создал новый тип лагеря для отроков – Императорский сад, название красивое, но обманчивое. Все дети Манникина в возрасте от четырёх до десяти лет обязаны были отправляться туда летом на месяц. Они давали клятву хранить секреты – для них, конечно, это была увлекательная игра. Няня, затянув очередную долгую историю, более уместную у очага в окружении беззубых старух, чем за ужином с чопорными старыми девами племени Арджики, поведала, как Панци, дорогой, но совершенно чужой после стольких лет братец Панци, пробрался в такой лагерь, притворившись, что торгует картофелем. И таким образом проник за ворота. Ох, какие забавные приключения поджидали плута! Почти обнажённая красавица-дочурка начальника лагеря, находчивые отговорки Панци, его любовные интрижки, опасные побеги! Как его чуть не застигли в процессе похождений… сами дети! Вот потеха!

Несмотря на все свои благородные замашки, няня оставалась бойкой деревенской кумушкой. Эльфаба думала: она даже не осознаёт, что говорит об идеологической обработке, предательстве, насильственном призыве детей в низшие эшелоны военной машины. И теперь, когда Лирр – несуразный маленький Лирр – присутствовал в её жизни, маячил на периферии зрения изо дня в день, истории о детях с промытыми мозгами казались Эльфабе особенно отвратительными и чудовищными.

Она вновь достала Гримуар, с трудом открыла массивный переплёт – кожаный, с тиснёными серебряными листьями, украшенный золотыми застёжками и заклёпками, – и углубилась в изучение фолианта, пытаясь понять, что заставляет людей жаждать власти и силы. Может быть, это просто природа, чудовище, живущее в каждом – человек-зверь внутри Человека Разумного?

Эльфаба искала рецепт свержения режима. Она нашла немало сведений отдельно о власти и о разрушении, но почти ничего – о стратегии.

Гримуар описывал, как можно отравить край кубка, какими чарами заставить надломиться ступеньку лестницы или проклясть любимую собачонку монарха, чтобы та загрызла его насмерть в подходящий момент. Для особенно мучительной кончины в книге предлагалось ввести в тело спящего врага через любой удобный естественный проход дьявольское изобретение: нить, тонкую, как рояльная струна, наполовину ленточного червя, наполовину горящий фитиль. Кончина от него будет кошмарно болезненной.

Всё это казалось Эльфабе бесполезными ярмарочными фокусами. Гораздо интереснее было другое: на полях раздела «Особенности зла» она заметила небольшой рисунок. По словам доверчивой Саримы, рисунок был сделан в мире ином, чем их собственный. Это был искусный набросок широколицей демоницы. По периметру изображения извивались слова, написанные угловатым, ветвистым шрифтом с изящными сужающимися засечками: ЯКАЛ РЫКАЮЩИЙ.

На рисунке была изображена тварь – наполовину женщина, наполовину степной шакал, с раскрытой пастью. Существо поднимало вверх свою лапу-руку, чтобы вырвать сердце из паутины. И его облик до боли напомнил Эльфабе старую матушку Яккль из монастыря.

Как и говорила Сарима, теории заговора продолжали терзать её разум. Эльфаба перевернула страницу.

Гримуар не давал ответов, как свергнуть тирана, – ничего полезного. Армии святых ангелов не подчинялись ей. В книге не объяснялось, почему люди могут быть такими ужасными. Или такими чудесными – если это вообще когда-либо случалось.

2

В действительности вся семья была раздавлена смертью Манека. Витающее в воздухе, но невысказанное чувство говорило всем: жизнь Лирра была спасена ценой жизни Манека. Сёстры страдали от наиболее ужасной утраты: из их пустой жизни похитили образ взрослого Манека. Все эти годы их тяжёлая доля была терпима, потому что Манек должен был стать тем мужчиной, каким был Фиеро, а возможно, и кем-то большим. Теперь они осознавали, что всё это время подсознательно ждали, будто выросший сын Саримы восстановит разрушенное величие Киамо Ко.

Безвольный Иржи был восприимчив к идее предназначения не более, чем луговой сурок. А Нор была девочкой – и к тому же делалась всё более порывистой и беспечной. Сарима же, несмотря на внешнюю демонстрацию принятия жизни во всех её проявлениях (радостей, печалей, тайн, как она любила разглагольствовать), становилась всё более отчуждённой. Она никогда не была близка с сёстрами, но теперь и вовсе стала обедать одна в Солнечных покоях.

Иржи и Нор, которых прежде связывало некое подобие союза против упрямой жестокости Манека, теперь отчасти отдалились друг от друга. Иржи принялся подолгу торчать в старой унионистской часовне и самостоятельно совершенствовался там в чтении, разглядывая заплесневелые псалтыри и требники. Нор не нравилась часовня – она была уверена, что там витает призрак Манека, ведь именно там она в последний раз видела его тело в саване. Поэтому она попыталась завоевать расположение Тётушки Ведьмы – но безуспешно.

– Ты только и хочешь, что бедокурить вместе с Чистри, – огрызнулась Эльфаба. – А у меня есть дела. Отстань, поищи себе другое развлечение.

Она изобразила, будто пинает Нор, и та, вопя и хныкая, будто удар действительно пришёлся в цель, испуганно сбежала.

Теперь уже приближалось лето, и Нор принялась часто ходить вниз, глубоко в долину, к ручью, а затем вверх по другому склону, где овцы щипали лучшую за весь год траву. Раньше она либо гуляла тут с братьями, либо ей вовсе запрещали лазать по горам одной. Но в этом году никто не обращал на неё внимания – и потому ни в чём не ограничивал. А Нор бы не отказалась услышать запрет – или даже получить наказание. Ей было одиноко.

Однажды она забрела особенно далеко, наслаждаясь мощью и выносливостью своих крепких ног. Нор было всего десять, но для своего возраста она была развитой, сильной девочкой. Она задрала зелёную юбку, подоткнув за пояс, а поскольку солнце в зените пекло нещадно, стянула блузу и повязала её вокруг головы, как бандану. Грудь у неё едва начала намечаться, овец было ничем особо не испугать, а пастуха она бы заметила издали.

«Как же я вообще оказалась здесь, из всех возможных мест в стране Оз? – задумалась Нор, неожиданно ступив на путь размышлений. – Вот она я, девчонка в горах, вокруг только ветер и овцы. И трава – точно языки изумрудного пламени, зелёная и золотистая, словно украшения в Лурлинские святки, шелковистая на восходящем ветру, жёсткая на нисходящем. Только я, солнце и ветер.

…И вон тот отряд солдат, который сейчас появился из-за скалы».

Нор соскользнула на спину в траву, прячась, снова натянула на себя блузу и, пригнув голову, приподнялась на локтях.

Таких солдат Нор никогда прежде не видела. Мужчины племени Арджики носили церемониальные медные латы и шлемы, копья и щиты. Пришедшие же были одеты в коричневые мундиры и фуражки, через плечо у них висели мушкеты или что-то похожее. На них были сапоги – чересчур высокие и совершенно непригодные для ходьбы по горам, и когда один солдат остановился, возясь то ли с гвоздём, то ли с камешком, попавшим в обувь, его рука исчезла в голенище почти по локоть.

По переду их униформы выделялась вертикальная зелёная полоса с перекладиной, и Нор ощутила незнакомый ей доселе опасливый холодок предвкушения. Но при этом ей хотелось, чтобы её заметили. «Что бы сделал Манек?» – спросила она себя. Иржи убежал бы, Лирр бы точно растерялся и замешкался, а Манек? Манек пошёл бы прямо к ним и выяснил, что происходит.

И она тоже так сделает.

Нор ещё раз проверила, все ли пуговицы на блузе застёгнуты, и решительно зашагала вниз по склону к чужакам. Когда они все её заметили, а тот, что возился с сапогом, натянул его обратно, ей начало казаться, что поступает она не самым верным образом. Но бежать было поздно.

– Приветствую вас, – произнесла она официальным тоном: на восточном языке, а не на родном наречии Арджики. – Приветствую и приказываю остановиться. Я – княжна племени Арджики, а земля, по которой вы маршируете своими чёрными сапожищами, – это моя долина.

Был самый разгар дня, когда она привела их во внутренний двор Киамо Ко. Сёстры в это время выбивали ковры в летнем прачечном дворе – они не верили, что служанки, нанятые из местных, обойдутся с ними достаточно бережно. Топот сапог по булыжникам заставил их бросить работу и выбежать из арки: вспотевших, покрытых пылью женщин с хлопковыми платками, обмотанными вокруг головы. Эльфаба тоже услышала шум, распахнула окно и выглянула наружу.

– Ни шагу дальше, пока я не спущусь, – крикнула она. – Или превращу вас всех в грызунов! Нор, отойди от них. Все немедленно отойдите!

– Я позову вдовствующую княгиню, – сказала Вторая, – если господам угодно.

Однако к тому времени, как явилась заспанная после дневной дрёмы Сарима, Эльфаба уже спустилась во двор с метлой на плече. В своих монашеских юбках она более, чем когда-либо, напоминала ведьму. Брови её от удивления и возмущения взлетели почти под самую шляпу.

– Вас никто сюда не приглашал! И чего вы после этого ожидаете, радушного приёма? Кто здесь главный? – выплюнула она и смерила мужчин неприязненным взглядом. – Кто из вас старший, кто возглавляет этот отряд? Ты?

– Если позволите, мадам, – вступил кто-то.

Это был высокий, крепкий мужчина лет тридцати, судя по акценту – гилликинец.

– Я командир. Моё имя Черристоун, и я действую по приказу Императора. Мне поручено реквизировать здание достаточно просторное, чтобы в нём на время пребывания в этом районе Келлских гор мог разместиться наш отряд. Мы проводим осмотр перевалов на пути к Тысячелетним Пастбищам.

Он вытащил из-под рубахи потное, помятое распоряжение.

– Это я нашла их, Тётушка Ведьма! – похвасталась Нор.

– Уходите. А ты иди в дом, – шикнула Эльфаба на девочку. – Вам, мужланам, здесь не рады, а девчонка не имела права вас приглашать. Разворачивайтесь и марш обратно через подъёмный мост!

Лицо Нор удручённо вытянулось.

– Это не просьба, это приказ, – сказал командир Черристоун извиняющимся тоном.

– А это не предложение, а предупреждение, – парировала Эльфаба. – Уходите, пока не пришлось пожалеть.

К этому моменту Сарима уже увидела достаточно и разобралась, в чём дело. Она вышла вперёд, а сёстры загудели вокруг неё в возбуждённом предвкушении.

– Тётушка Гостья, – произнесла она, – ты, верно, забыла закон гор – тот же, согласно которому мы приютили здесь тебя, а следом – и твою старую няню. Мы не гоним гостей. Пожалуйста, господа, простите нашу впечатлительную подругу. И нас простите. Мы так давно не видели солдат в форме.

Сёстры, как могли, наспех приводили себя в порядок.

– Я этого не позволю, Сарима! – отчаянно и зло проговорила Эльфаба. – Ты никогда не бывала во внешнем мире, ты не знаешь, кто эти люди и что они могут сделать! Я не позволю, слышишь?

– Этот её задор, её решимость – сами видите, как весело держать её в доме, – язвительно пропела Сарима. В общем-то Эльфаба ей нравилась, но покушений на свою власть она не терпела. – Господа, сюда, – продолжила она. – Покажу вам, где можно умыться.

Иржи не знал, что думать о военных, и не подходил к ним близко. Боялся он призыва в армию или же колдовских чар – он бы и сам не смог сказать. Он утащил свою походную подстилку в часовню и стал спать там, раз уж теперь было тепло. Няня считала, что с ним творится что-то странное.

– Поверь мне, дорогая, я всю жизнь возилась сначала с твоим благочестивым папашей Фрексом, потом с твоей сестрой, – сказала она Эльфабе, – и религиозного фанатика узнаю за версту. Этому мальчишке не мешало бы поучиться у солдат, как быть мужчиной, что бы тут ни происходило.

Лирр, с другой стороны, был на седьмом небе. Он таскался за командиром Черристоуном по пятам, пока его не прогоняли, носил солдатам воду и чистил им сапоги, излучая плохо скрытое восхищение. Их вылазки – разведка долин, нанесение на карту бродов, выбор мест для сигнальных огней – принесли Лирру больше физической нагрузки и свежего воздуха, чем что-либо ещё в жизни. Его позвоночник, который грозил стать изогнутым, как дуга горной арфы, казалось, выпрямился. Солдаты были к нему безразличны, но хотя бы не проявляли откровенной грубости, и Лирр принимал это за одобрение и дружеское расположение.

Сёстры стали немного осмотрительнее, когда задумались, какого сорта люди идут в армию. Однако им было нелегко сохранять холодную голову. Только Сарима, похоже, не испытывала беспокойства из-за потрясения привычного уклада. Она нашла способ задействовать соседей, припоминая им старые долги, чтобы добыть пропитание для солдат. Со смешанным чувством раздражения и страха местные жители приносили молоко, яйца, сыр и овощи. Почти каждый вечер на столе были голец или окунь из рыбного колодца. А ещё, конечно, летняя дичь: перепела, горные фениксы, слётки птицы рух, которых сами солдаты умели ловко добывать. Няня подозревала, что эта разведгруппа помогает Сариме справиться с горем – по крайней мере, теперь она снова садилась за семейный стол.

Однако Эльфаба злилась на всех. Она каждый день спорила с командиром. Эльфи запретила ему допускать, чтобы Лирр болтался у солдат, – и самому Лирру шататься с ними тоже не разрешила. Безрезультатно! Первыми настоящими материнскими чувствами, которые она испытала, стали беспомощность и осознание, что её игнорируют, как пустое место. Эльфаба не могла взять в толк, как человечество умудрилось протянуть больше одного поколения. Ей хотелось придушить Лирра на месте, только чтобы спасти от сладкоречивых, заменивших отца фигур.

Поскольку Эльфи всё упорнее старалась выведать истинную подоплёку миссии солдат, то командир Черристоун, в противовес ей, с каждой новой уклончивой любезной фразой становился всё вежливее и холоднее. Эльфаба никогда не умела вести салонные светские беседы, а этому офицеру они давались с неожиданной лёгкостью. Она чувствовала себя так же неловко, как среди благородных девиц в Крейг-холле.

– Не обращай внимания на этих солдат, они в конце концов уйдут, – примирительно сказала няня.

Она достигла того возраста в жизни, когда всё представляется либо последним предсмертным кризисом, либо пустяком, не стоящим внимания.

– Сарима говорит, что почти никогда не видела войска Волшебника в Винкусе. Этот край всегда был бесплоден, безжизнен. Он не интересовал ни фермеров, ни купцов с севера и востока Оз. Только местные племена жили здесь десятки лет, даже, наверное, сотни, и за всё это время сюда забредал лишь редкий картограф, который тут же обращался в бегство. Разве не похоже, что в этих краях затевается какая-то кампания? О чем ещё это может говорить?

– Ты посмотри, сколько времени потребовалось этим молодчикам, чтобы прийти в себя после перехода, – фыркнула няня. – Это просто разведка, как они и заявили. Они соберут сведения и уйдут. К тому же, как мне все твердят, две трети года тут либо снег, либо грязь по колено. Ты всегда была тревожной, всегда. Помнишь, как ты вцеплялась в этих квадлингов, которых мы обращали? Словно они были твоими куклами. Ты убивалась, когда их переселяли – или что там с ними делали! Это твою мать до ужаса волновало, поверь.

– Было задокументировано, что квадлингов истребляли, и мы были этому свидетелями, – строго напомнила Эльфаба. – И ты тоже, няня.

– Я слежу за своими подопечными, а не за всем миром, – возразила няня, отхлебнув чаю и почесав нос Ворчуна. – И о Лирре забочусь, чего о тебе не скажешь.

Эльфаба не сочла нужным продолжать спор с вредной старухой. Она снова пролистала Гримуар в поисках хоть какого-нибудь заклинания, чтобы закрыть ворота замка перед солдатами. Хоть бы раз она посетила в колледже занятия мисс Грейлинг по магии!

– Конечно, твоя мать за тебя переживала, она всегда переживала, – продолжала няня. – Ты ведь с детства была таким странным созданием. А уж какие беды ей выпали ей на долю! Сейчас ты напоминаешь мне её, только ты куда жёстче. Она умела хоть немного расслабиться. Знаешь, она так расстроилась, когда ты оказалась девочкой: она была уверена, что ты будешь мальчиком. Аж отправила меня в Изумрудный город за эликсиром, чтобы… – Но тут она запнулась, сбившись. – Или тот эликсир был, чтобы её следующий ребёнок не родился зелёным? Да, точно, вон оно что.

– Почему она хотела, чтобы я была мальчиком? – спросила Эльфаба. – Я бы с радостью пошла ей навстречу, будь у меня был выбор. Это, конечно, банально, но мне всегда причиняла боль мысль, что я разочаровала её с самого рождения. И это не говоря о цвете кожи!

– О, не приписывай ей дурного умысла, – няня сняла туфли и принялась растирать тыльную сторону стоп тростью. – Мелена, знаешь ли, ненавидела свою жизнь в Кольвен-Граундс. Вот почему она умудрилась так влюбиться во Фрекса – чтобы сбежать оттуда. Её дед, Владыка Тропп, предельно ясно дал понять, что титул унаследует она. Титул в Манникине передаётся по женской линии, пока в семье есть дочери. Родовое имение и все сопутствующие обязанности должны были перейти от него к леди Партре, к Мелене, а потом к её первой дочери. Она надеялась, что у неё будут только сыновья, чтобы избавить их от этой судьбы.

– Она всегда говорила о доме с такой любовью! – запротестовала поражённая Эльфаба.

– О, всё утерянное видится прекрасным. Но для молодой особы, воспитанной в роскоши и ответственности… Она всё это ненавидела. Бунтовала, рано начала заниматься сексом и отдавалась любому, кто был не против. И, можно сказать, сбежала с Фрексом – первым поклонником, который полюбил в ней её саму, а не её положение и наследство. Мелена была уверена, что её дочери придётся так же туго, поэтому и хотела сыновей.

– Но это не имеет смысла. Если бы у неё были бы сыновья и не было дочерей, то её старший сын точно так же стал бы наследником. Будь я мальчиком без сестёр, я бы попала в тот же переплёт – без вариантов.

– Не обязательно, – возразила няня. – У твоей матери была старшая сестра, но у неё с рождения были расшатанные нервы. Может, ещё и с головой не всё в порядке. Её держали за пределами имения. Однако она была детородного возраста, телесно здорова и вполне могла родить дочь. Если бы она первой родила девочку, то именно её дочь унаследовала бы титул Владычицы, а вместе с ним и поместье, и состояние.

– Значит, у меня есть сумасшедшая тётка, – подытожила Ведьма. – Может быть, безумие вообще у нас в роду. Где она сейчас?

– Умерла от гриппа, когда ты была ещё совсем маленькой, и не оставила потомства. Так что надежды Мелены рухнули. Но тогда, в годы её дерзкой юности, она мыслила именно так.

У Эльфабы почти не осталось воспоминаний о матери, однако те, что были, согревали её теплом – но порой обжигали.

– Ты упомянула какое-то лекарство, чтобы Несса не родилась зелёной?

– Я достала ей снадобье в Изумрудном городе, у какой-то гадалки, – объяснила няня. – Растолковала этой мерзкой бабе, в чём наша беда… Ну, что ты родилась такого злосчастного цвета, да ещё с этими зубищами – слава Лурлине, что хоть вторые выросли более человеческими! И гадалка вдруг выдала какое-то дурацкое пророчество о двух сёстрах, которые сыграют важную роль в истории Страны Оз. И дала мне те мощные пилюли. Столько раз я задавалась мыслью: не в них ли причина увечности Нессарозы? Больше я не стану связываться с цыганскими зельями, поверь мне. Особенно теперь, когда мы столько знаем.

Она улыбнулась, давно уже простив себе вклад в эту историю.

– Увечность Нессарозы, – задумчиво повторила Эльфаба. – Мама принимала какое-то цыганское средство – и родила вторую дочь без рук. Одна зелёная, другая безрукая. Не очень-то маме везло с девочками, да?

– Зато Панци – просто загляденье, – благодушно заметила няня. – Но кто сказал, что это всё вина твоей матери? Сначала неразбериха с тем, кто же настоящий отец Нессарозы, потом эти пилюли от старой Яккль, да ещё норов твоего отца…

– Яккль? – встрепенулась Эльфаба. – О чём ты? И кто вообще может быть отцом Нессы, если не папа?

– Ох, – вздохнула няня. – Налей мне ещё чаю, и я тебе всё расскажу. Ты уже достаточно взрослая, да и Мелена давно мертва.

Она пустилась в длинный рассказ: о стеклодуве-квадлинге по имени Черепашье Сердце, о сомнениях Мелены, чья Нессароза дочь – его или Фрекса, о посещении старухи Яккль – о которой она не могла вспомнить ничего, кроме имени, пилюль и фразы-пророчества: «Не пытайся вырвать зубы у курицы». Няня не упомянула только, каким горем стало для Мелены рождение Эльфабы. Это было бессмысленно.

Эльфи слушала всё это в нетерпеливом раздражении. С одной стороны, хотелось забыть об этом раз и навсегда – прошлое не имело значения. С другой – теперь кое-что представлялось совсем в ином свете. И ещё эта Яккль! Просто совпадение? Ей хотелось показать няне изображение якала рыкающего в Гримуаре, но она удержалась. Не стоит пугать старушку и нагонять на неё ночные кошмары.

Так что они просто налили друг другу чай и не стали больше обсуждать болезненные воспоминания. Однако Эльфаба начала тревожиться о Нессарозе. Возможно, та вовсе не хотела становиться Владычицей и чувствовала себя такой же пленницей, как Эльфаба – здесь. Может, Эльфаба должна дать ей шанс на свободу? Но насколько велик может быть долг перед другими? Он ведь не бесконечен…

3

Нор была сама не своя. Её жизнь изменилась до неузнаваемости за столь короткое время. Мир стал волшебнее, чем когда-либо, но теперь это волшебство жило внутри неё, а не снаружи. Её тело было готово вспыхнуть, расцвести, но, казалось, никого это не волновало. Никто её не замечал.

Лирр сделался мальчиком на побегушках для солдат экспедиционного корпуса. Иржи всё время сочинял длинные театрализованные богослужения в честь Лурлины. Сёстры, не зная, как себя вести при чужих мужчинах в доме, заперлись в своих покоях, но всё же трепетали в ожидании – вдруг что-то изменится? Однако, по обычаю, ничто не могло измениться, пока Сарима снова не выйдет замуж – только тогда за её сёстрами тоже смогут ухаживать мужчины. Их домашние интриги, направленные на то, чтобы свести командора Черристоуна и Сариму, пока не приносили плодов, но женщины не сдавались. Третья даже попыталась попросить у Тётушки Ведьмы любовное зелье из той волшебной энциклопедии.

– Ха! Когда рак на горе свистнет! – фыркнула Эльфаба.

И разговор на этом закончился.

Лишённая компании, Нор стала слоняться у импровизированной казармы. Она пыталась перехватывать поручения, ещё не доставшиеся Лирру, или бралась за мелочи, о которых мужчины мало заботятся. Она развешивала плащи солдат на солнце. Она полировала их пуговицы. Она приносила им цветы с холмов. Она собирала для них подносы с сырами и летними фруктами, и это, кажется, им нравилось – особенно когда она подавала еду лично.

Один смуглый, молодой, но уже лысеющий солдат с пленительной улыбкой любил, чтобы она клала дольки апельсина прямо ему в рот, и он облизывал сок с её пальцев – к потехе и зависти остальных.

– Сядь ко мне на колени, – предложил он как-то, – и я тебя покормлю.

Он поманил Нор клубникой, но она не села к нему – и ей понравилось отказываться.

Однажды она решила устроить в комнате солдат генеральную уборку. Они ушли обмерять виноградники на нижних склонах и собирались пробыть там весь день. Нор облачилась в тряпки, вооружилась вёдрами и, поскольку Тётушка Ведьма была глубоко погружена в разговор с няней (вроде бы о Сариме), захватила её метлу – ручка у неё была длиннее, а прутья гуще. Она направилась в казармы.

Нор не очень хорошо умела читать, поэтому не обратила внимания на бумаги и карты, которые беспорядочно вываливались из кожаных сумок, небрежно висящих на спинках стульев. Она убралась в сундуках, подмела пол. В процессе поднялось столько пыли, что ей стало жарко.

Нор сняла блузу и набросила на загорелые плечи чей-то грубый солдатский плащ. От него даже после проветривания исходил такой терпкий аромат мужественности, что Нор чуть не упала в обморок. Она устроилась на чьём-то лежаке, едва прикрывшись плащом, и вообразила, как засыпает, а потом мужчины возвращаются и видят эту прекрасную линию гладкой кожи, бегущую между её свежими, новыми грудями. Нор подумала, не притвориться ли спящей, – но в то же время знала, что не сделает этого. Она недовольно села и потянулась за чем-нибудь, что можно как следует швырнуть от досады.

Ближайшим предметом казалась метла, хоть и стояла слишком далеко. Но потом она вдруг чуть дёрнулась в её сторону. Она сама сдвинулась по полу. Нор видела это своими глазами! Метла была волшебной!

Девочка осторожно коснулась древка, словно подозревала, что у метлы может быть разум. На ощупь метла ничем не отличалась от обычной. Она просто двигалась, будто её направляла невидимая рука.

– Из какого ты дерева вытесана, на каком поле скошена? – тихо, почти нежно спросила Нор.

Однако она не ждала ответа – и не получила его. Метла задрожала и чуть приподнялась над полом, словно в ожидании.

У плаща был капюшон, и Нор набросила его на голову. Потом задрала летнюю юбку до колен, перекинула ногу через древко, оседлав метлу, как ребёнок – игрушечную деревянную лошадку.

Метла осторожно приподнялась в воздух, так что Нор могла сохранять равновесие, касаясь носками пола. Она потихоньку устроилась ровнее. Центр тяжести был высоко, а держаться приходилось за узкий край. Рукоять поднялась выше, и Нор соскользнула вниз по древку, пока не упёрлась в прутья метёлки, как в седло. Она крепче сжала бёдра; в ногах появилось ощущение, будто мышцы напрягаются сами, чтобы сильнее стиснуть метлу. Окно в дальнем конце комнаты было раскрыто, чтобы впустить больше воздуха и света. Метла двинулась над полом, приближаясь к подоконнику…

…А там резко взмыла на несколько футов и вынесла наездницу в окно.

От высоты у Нор засосало под ложечкой, она забарабанила пятками по прутьям. К счастью, она вылетела не во внутренний двор замка, где её могли бы заметить, а в другую сторону – там земля обрывалась не настолько резко. Нор слабо всхлипнула от восторга этого странного приключения. Плащ распахнулся, обнажая грудь, – и как ей только в голову взбрело, будто она хочет, чтобы её увидели без блузы?

– Ой-ой! – вскрикнула она, сама не зная, к кому обращается: к метле или к некому духу-хранителю.

От ветра и потрясения Нор била крупная дрожь. А метла тем временем поднималась всё выше, пока не сравнялась с верхним окном башни Ведьмы.

Ведьма с няней уставились на неё, разинув рты, не донеся до губ чашки чая.

– Немедленно спускайся оттуда! – приказала Ведьма.

Нор не знала, к кому обращены эти слова – к ней или к метле. У неё не было ни поводьев для управления полётом, ни магического заклинания, чтобы подчинить метлу своей воле. Однако метла, будто пристыженная, повернула назад, пошла на снижение и несколько неуклюже приземлилась на пол в казарме. Нор слетела с неё, плача и дрожа, в спешке оделась. Больше прикасаться к метле ей не хотелось, но надо было всё-таки вернуть её хозяйке. Подняв её, Нор почувствовала, что та утратила волю к движению. Она понесла метлу в покои Ведьмы, ожидая суровой выволочки.

– Что ты делала с моей метлой? – рявкнула Ведьма.

– Я убиралась в казармах у солдат, – промямлила Нор. – Там у них такой беспорядок, бумаги повсюду, одежда, карты…

– Держись подальше от моих вещей, – велела Ведьма. – Какие бумаги?

– Планы, карты, письма – да не знаю! – уже смелее ответила Нор. – Иди сама посмотри. Я не глядела.

Ведьма взяла свою метлу, похоже обдумывая, не стукнуть ли Нор древком.

– Не будь дурой, Нор. Держись подальше от этих мужчин. Как можно дальше! – холодно сказала она и подняла метлу словно дубинку. – Для них причинить тебе вред – раз плюнуть. Держись от них подальше, слышишь? И от меня тоже!

Эльфаба вспомнила, что эту метлу ей дала матушка Яккль. Молодая женщина всегда видела в ней калеку, выжившую из ума старуху, обузу, но теперь задумалась – возможно, в ней было нечто большее, чем представлялось на первый взгляд? Может быть, метлу заколдовала сама матушка Яккль, вложив в ней некую частичку кумбрийской ведьминской силы? Или в самой Нор пробуждалась некая способность к магии, которая и оживила неодушевлённый предмет? Нор, по-видимому, искренне верила в волшебство, – возможно, метла только и ждала, когда в неё поверят. А полетит ли она по воле самой Эльфабы?

Однажды ночью, когда все уже разошлись по спальням, Эльфаба вынесла метлу во внутренний двор. Чувствуя себя немного глупо, она оседлала её, как ребёнок – игрушечного коня.

– Ну же, лети, дурацкая штуковина, – пробормотала она.

Метла дрогнула и дёрнулась взад-вперёд, больно оцарапав наезднице внутреннюю сторону бёдер.

– Я не пугливая школьница, прекрати этот вздор, – потребовала та.

Метла взмыла на полтора фута вверх, а потом сбросила Эльфабу на землю так, что она приземлилась на задницу.

– Сожгу тебя, и дело с концом, – проворчала Эльфаба. – Мне слишком много лет, чтобы терпеть такие унижения.

Прошло пять или шесть ночей, прежде чем ей удалось хотя бы ненадолго зависнуть в шести футах над землёй. Она была никудышной колдуньей. Неужели ей суждено терпеть неудачи во всём? Однако она всё же смогла полететь, распугивая амбарных сов и летучих мышей. И как приятно было снова оказаться под открытым небом!

Когда Эльфаба освоила навык чуть увереннее, она слетала на тряской метле вниз в долину, к руинам плотины, которую некогда пытался построить Регент. Там она отдохнула, надеясь, что ей не придётся возвращаться пешком. И ей действительно не пришлось. Метла упрямилась, но её всегда можно было припугнуть огнём.

Эльфаба чувствовала себя полночным ангелом.

В середине лета в замок прибыл торговец из племени Арджики. Он принёс свой товар: горшки, ложки и катушки ниток – а также несколько писем, которые привезли на заставу дальше к северу. Среди них была записка от Фрекса. Похоже, няня сообщила ему, что отправляется искать Эльфабу, и он написал в монастырь, откуда письмо переслали в Киамо Ко, в Винкус. Фрекс сообщал, что Нессароза подняла восстание и что Манникин – или, по крайней мере, большая его часть – вышел из состава Империи Оз и провозгласил себя независимым государством.

Нессароза, как Владычица Тропп, стала главой этого нового государства. Фрекс, похоже, считал этот статус неотъемлемым правом Эльфабы и предлагал ей приехать в Кольвен-Граундс и оспорить власть сестры. «Возможно, она неподходящая женщина для этого дела», – написал он. Его сомнения удивили Эльфабу. И так он пишет о Нессарозе – той самой искренне верующей дочери, которой Эльфи никогда бы не могла стать?

Эльфаба не жаждала власти и не хотела соперничать с Нессарозой. Но теперь, так как метла вполне могла переносить её на большие расстояния, она задумалась: сумеет ли она, путешествуя ночами, добраться до Кольвен-Граундс и провести там несколько дней, повидав папу, Несси и Панци? Прошло уже двенадцать лет с тех пор, как она оставила Несси в Шизе – пьяную и в слезах после смерти матушки Клатч.

Да и увидеть Манникин, свободный от железной хватки Волшебника! Только ради этого стоило бы туда слетать. Эльфаба чуть усмехнулась, почувствовав, как оживает в ней старая ненависть к Волшебнику. Может, это и было исцелением?

Для пущей уверенности она днём зашла в пустую казарму солдат. Порывшись в их бумагах, она убедилась, что все документы касались только картографии и геологических изысканий. Никаких скрытых угроз Арджики или другим племенам Винкуса.

Чем раньше Эльфаба отправится, тем раньше вернётся. И лучше, чтобы никто не знал. Поэтому она объявила, что собирается уединиться в своей башне и просит в ближайшие дни избавить её от еды и посетителей. Когда часы пробили полночь, ведьма вылетела в Кольвен-Граундс – в дом своей могущественной сестры.

4

Днём она спала в тени амбаров, под карнизами крыш, в укромных местах за трубами каминов. Путешествовала ночью.

В темноте далеко внизу тянулась Страна Оз – насколько Эльфаба могла судить, она парила примерно в восьмидесяти футах над землёй, – и пейзаж под ней менялся с лёгкостью театральных декораций на колёсиках.

Труднее всего было преодолеть крутые склоны Великих Келлских гор. Но стоило оставить их позади, и перед ней открылась богатая аллювиальная равнина вдоль берегов реки Гилликин.

Некоторое время Эльфаба летела вдоль её русла, над торговыми судами и островками, пока река не впала в Тихое озеро – крупнейшее озеро в стране Оз. Эльфи, придерживаясь южного берега, потратила целую ночь на то, чтобы пересечь огромный водоём. Бесконечные, чёрные, маслянисто поблёскивающие в лунном свете волны накатывали на осоку и заболоченные камыши. Найти устье реки Манник, которая впадала в Тихое озеро на востоке, тоже было непросто – но едва Эльфаба справилась, она обнаружила Дорогу из жёлтого кирпича.

Дальше на восток земли становились всё более плодородными. Следы засухи, которая была столь гнетущей в её детстве, исчезли подчистую. Уютные и симпатичные молочные фермы и деревеньки процветали, словно игрушечные городки, в благоприятном климате, среди складчатых, ворсистых просторов пахотной земли.

Однако на самой дороге постепенно проявлялось всё больше признаков разрушения. Разбитые ломами кирпичи, срубленные деревья, заграждения из кустарника. Несколько небольших мостов выглядели взорванными. Это меры предосторожности на случай ответного удара армии Волшебника?

Спустя семь дней после того, как Эльфаба покинула свою башню в Киамо Ко, она долетела до деревушки Кольвен-Граундс и заснула там под лавровым деревом. Поутру она спросила у торговца дорогу к большому дому. Тот указал ей путь, трясясь от страха, точно увидел перед собой демона. «Значит, зелёная кожа в этих краях до сих пор пугает людей», – отметила Эльфаба про себя. Последние несколько миль она прошла пешком и прибыла к воротам Кольвен-Граундс чуть позже завтрака.

Она помнила, как мать тоскливо и сердито рассказывала о Кольвен-Граундс, когда они в непромокаемых сапогах хлюпали по болотной воде шести дюймов глубины в Краю Квадлингов. Годы жизни в самодовольном старинном Шизе и пышном Изумрудном городе должны были подготовить Эльфабу к величию особняка. Но увиденное всё равно поразило её.

Ворота были позолочены, передний двор тщательно выметен: ни клочка травы, ни крошки навоза. Над массивной входной дверью находился балкон, и там в терракотовых горшках стоял ряд стриженых кустов в виде фигурок святых.

Сбоку двора небольшими группками толпились люди – Эльфаба догадалась, что это сановники с лентами, обозначавшими их новый статус и должности в Свободном Государстве Манникин. Судя по всему, они только что вышли с утреннего заседания тайного совета: в руках у них ещё были чашки с кофе. Стоило ей миновать ворота, как к ней подошли мечники и преградили ей путь. Она уже открыла рот, чтобы запротестовать (прекрасно понимая, что сейчас её объявят опасной сумасшедшей), – и тут из-за угла беседки вышел человек и призвал их остановиться.

– Фабала! – сказал он.

– Да, папа, это я, – ответила она с детской вежливостью.

Эльфаба повернулась. Высокопоставленные лица умолкли, но быстро возобновили беседу, словно осознав, что подслушивать эту встречу будет верхом неприличия. Когда Фрекс подошёл ближе, стражники убрали мечи. Его волосы остались такими же, как и прежде: длинными, редеющими, стянутыми кожаным шнурком. Сливочно-белая борода, если не придерживать руками, спадала до пояса.

– Это сестра Высшей Владычицы Востока, – объявил Фрекс, глядя на Эльфабу, – и моя старшая дочь. Всегда пропускайте её, добрые люди, всякий раз, когда она приходит.

Он протянул руку и взял её ладонь, по-птичьи наклонив голову набок, чтобы разглядеть взрослую дочь здоровым глазом. Другой, как поняла Эльфаба, был слеп.

– Пойдём, поздороваемся наедине, подальше от чужих глаз, – сказал Фрекс. – Боже правый, Фабала, как же ты стала похожа на мать за эти годы!

Он взял дочь под руку, и они вошли в здание через боковую дверь. Фрекс провёл Эльфабу в небольшую гостиную с мебелью, обитой шафрановым шёлком, и сливово-фиолетовыми бархатными подушками. Дверь за ними закрылась. Фрекс осторожно опустился на диван и похлопал по месту рядом с собой. Эльфаба села – насторожённая, уставшая, ошеломлённая глубиной собственных чувств к нему. Где-то в душе она нуждалась в отце. Но напомнила себе: «Ты взрослая женщина».

– Я знал, что ты придёшь, если я напишу, – с чувством сказал Фрекс. – Фабала, я всегда это знал. – Он немного скованно обнял её. – Позволь мне поплакать минутку.

Когда он взял себя в руки, то спросил, где она была, чем занималась и почему так и не вернулась домой.

– Я не знала, есть ли мне куда возвращаться, – ответила она, осознав, что говорит абсолютную правду. – Завершив обращение очередного городка, папа, ты отправлялся в новые земли. Твой дом был на пастбище душ – но не мой. К тому же у меня была своя работа.

Мгновение спустя она тихо добавила:

– Или, по крайней мере, я сама так думала.

Эльфаба упомянула свои годы в Изумрудном городе, но не объяснила, чем там занималась.

– И что, нянюшка оказалась права? Ты стала монахиней? – изумленно спросил Фрекс. – Я не воспитывал в тебе такую покорность. Такое смирение, такое послушание…

– Я была монахиней не больше, чем когда-либо – унионисткой, – мягко упрекнула его Эльфаба. – Однако я жила среди монахинь. Они занимались добрыми делами, что бы ни двигало ими – заблуждение или вера. В то время я восстанавливалась после трудных для меня времен. А потом, в прошлом году, я отправилась в Винкус, и, думаю, теперь это мой дом. Хотя кто знает, надолго ли.

– И чем ты занимаешься? – спросил он. – Ты замужем?

– Я ведьма, – ответила она.

Фрекс отшатнулся, пристально вглядываясь в её лицо единственным видящим глазом и пытаясь понять, шутит она или нет.

– Расскажи мне о Несси, прежде чем я её увижу. И о Панци, – попросила Эльфаба. – Ты упоминал в письме, что сестра нуждается в помощи. Пока я здесь, я сделаю всё, что смогу.

Он поведал ей, что её сестра стала Владычицей Востока. Регион отделился от Страны Оз поздней весной.

– Да-да, это я знаю, только не в курсе причин, – подтолкнула его Эльфаба.

Тогда Фрекс описал предшествующие события. Сожжение амбара, где проходили собрания оппозиции, известия об изнасиловании двух местных девушек после бала в гарнизоне армии Волшебника, расквартированной возле Драконьего Шкафчика. Упомянул также резню в местечке Эпплру и неподъёмный налог на зерно.

– Последней каплей, – сказал он, – по крайней мере для Несси, стало разорение солдатами Волшебника деревенских молельных домов.

– Странно, что это последняя капля, – сказала Эльфаба. – Насколько я помню, согласно учению, молиться можно в любом месте, и каморка над рудником в этом смысле не менее сакральна, чем молельный дом.

– Ну, учение… – Фрекс пожал плечами; такие тонкости его уже не волновали. – Несси пришла в ярость, выразила своё негодование, и не успела она опомниться, как от этой искры разгорелся пожар. Она направила яростное письмо самому Императору-Волшебнику – опасный и мятежный поступок, – а спустя неделю вокруг неё уже всё пылало в лихорадке революции. Восстание случилось прямо здесь, во дворе усадьбы Кольвен-Граундс. Великолепное выступление – можно было подумать, будто Несси всю жизнь готовили возглавить мятеж против короны. Она обратилась к старейшинам фермерских общин, ближних и дальних, а свою религиозную программу в речи разумно смягчила. Думаю, это было правильное решение – после этого её призыв сплотиться встретили единодушным одобрением. Все проголосовали за независимость от Страны Оз.

«На старости лет папа стал прагматиком», – с удивлением отметила Эльфаба.

– Но как ты пробралась мимо патрулей на границе? – спросил Фрекс. – Поговаривают, обстановка там накаляется.

– Просто перелетела их под покровом ночи, как маленькая чёрная пташка, – ответила она с улыбкой, касаясь его руки. Кожа у Фрекса была сухая, покрытая розовыми, цвета варёного рака, пятнами. – Но я не знаю, зачем ты позвал меня сюда, папа. Чего ты от меня ждёшь?

– Я надеялся, что, раз твоя сестра стала правительницей, ты примкнёшь к ней, – ответил он с наивной надеждой человека, чья семья слишком долго была в разлуке. – Я ведь знаю, кто ты, Фабала. Сомневаюсь, что ты сильно изменилась за эти годы. Я помню твою находчивость и твёрдость характера. И в то же время вижу, что Несси полностью во власти своих религиозных убеждений. В любой момент она может оступиться и разрушить тот ужасный, но всё же благой порядок, который создаёт сейчас, будучи символом сопротивления. Если это случится, для неё всё кончится плохо.

«Так вот кем я должна быть! Громоотводом, первой линией обороны», – осознала Эльфаба. Её радость мгновенно испарилась.

– И для них, её ревностных сторонников, это тоже может кончиться плохо, – добавил Фрекс, махнув рукой в сторону, точно указывал на весь Манникин. Эльфаба с холодной отстранённостью отметила: плечи отца за время их разлуки сгорбились, лицо осунулось – даже улыбка, похоже, давалась ему с трудом. – Больше поколения они жили под мягкой диктатурой нашего Великого подлеца-Волшебника… Хотя, прости, теперь мы в Свободном Манникине… Эти фермеры явно недооценивают масштаб грядущего возмездия. Панци из надёжных источников выяснил, что в Изумрудном городе накоплены огромные запасы зерна, и нас могут долго осаждать, не бросая войска в бой. Пока что разделение проходило весьма цивилизованно: арестовали несколько пьяных бедокуров, отправили на границу пару подразделений… Мы обманываем себя, полагая, будто мы в безопасности. Я думаю, что и Несси подвержена этому заблуждению. А вот у тебя, как мне всегда казалось, разум яснее. Ты можешь помочь ей подготовиться. Привести к взвешенному решению, поддержать.

– Я всегда это делала, папа, – заметила Эльфаба. – В детстве и в колледже. А теперь мне сказали, что она способна постоять за себя.

– О, ты слышала о моих драгоценных башмачках! – подхватил он. – Я купил их у одной дряхлой старухи, а потом переделал для Нессы своими руками. Черепашье Сердце научил меня работать со стеклом и металлом, и я украсил башмачки как мог, чтобы дочка всегда чувствовала себя в них красивой. Правда, я уж точно не ждал, что кому-то ещё придёт в голову их зачаровать. Я не горюю о таком повороте событий. Однако теперь Несса уверена, что не нуждается в помощниках – ни чтобы крепко стоять на ногах, ни чтобы править. Она слушает других ещё меньше, чем раньше. В каком-то смысле эти башмачки опасны.

– Жаль, что ты не сделал такие для меня, папа, – тихо сказала она.

– Тебе они не были нужны. Твой голос, твой пыл, даже твоя свирепость всегда служили тебе бронёй.

– Свирепость? – Она потрясённо отпрянула.

– Ох, ты была маленьким чудовищем, – вздохнул Фрекс. – Но что с того? Дети вырастают, меняются. Ты была сущим кошмаром, когда впервые оказалась среди ровесников. Ты немного успокоилась уже после того, как мы начали путешествовать и тебе стали поручать держать младенца. Это Нессароза смягчила твой характер, знаешь ли. Тебе стоило бы её поблагодарить; с самого рождения она стала святым благословением нашей семьи. Даже совсем крошкой она усмиряла твою дикость своей очевидной беспомощностью. Хотя, думаю, ты этого не помнишь.

Эльфаба и впрямь не помнила. Да и думать об этом не могла. Сама мысль о том, чтобы проявить к кому-то свирепость или жестокость, не удерживалась в разуме. Вместо этого Эльфаба пыталась почувствовать нежность к отцу, невзирая на глухую усталость от того, что её снова призывали в помощницы – на службу потребностям милой Нессарозы. Она сосредоточилась на том, как переживает отец за жителей Манникина. Эта его вечная пастырская отзывчивость! Даже отвергая его теологические установки, в душе Эльфаба обожала его неизменную преданность делу.

– Мне нужно как-нибудь расспросить тебя о Черепашьем Сердце, – сказала она нарочито беспечным тоном. – Но сейчас, пожалуй, пойду поздороваюсь с сестрой. И подумаю над твоими словами, папа. Я не вижу себя частью правящей троицы – вместе с тобой и Нессарозой. Или даже комитета, если и Панци в деле. Однако с выводами пока повременю. А, кстати, насчёт Панци, папа, – как он?

– Говорят, скрывается в тылу врага, – ответил Фрекс, когда она поднялась уходить. – Он безрассудный мальчишка и будет среди первых жертв, когда всё действительно начнётся. В чём-то он похож на тебя.

– Что, тоже позеленел? – усмехнулась она.

– Упрям и въедлив, как первородный грех, – ответил отец.

Нессароза уединилась в гостиной наверху – для утренней медитации. Фрекс распорядился, чтобы Эльфабе позволили свободно ходить по дому и поместью. Ведь, сложись события иначе, именно она могла бы (и всё ещё может) стать Владычицей Тропп, Владычицей Востока, первой главой Свободного Государства Манникин. Фрекс смотрел, как его зелёная дочь бредёт по мраморным коридорам, волоча за собой метлу, словно уборщица. Как разглядывает позолоту, камчатные скатерти, свежие цветы, портреты на стенах, ливрейных слуг. И как всегда, он почувствовал глухую боль глубоко в груди – за скрытые и неведомые ошибки, которые он совершил, воспитывая её. Но всё же Фрекс был рад, что она наконец здесь.

Эльфаба набрела на небольшую личную часовню в конце коридора, отделанного полированным красным деревом. По виду помещение было скорее в стиле барокко, нежели древним, и его как раз ремонтировали. Нессароза, должно быть, приказала побелить фрески – возможно, из опасения, что яркие изображения будут отвлекать прихожан от мыслей о духовном. Эльфи уселась на скамейке сбоку, среди вёдер с известковым раствором, кистей и стремянок. Она не притворялась, что молится, хотя чувствовала себя здесь крайне неуютно. Чтобы сосредоточиться, она устремила взгляд на большой фрагмент сохранившейся росписи. Там были изображены несколько пухлых ангелов, парящих в воздухе на мощных крыльях. Эльфаба заметила, что одежды на них нарисовали такие, чтобы они не мешала этой анатомической аномалии. Ангелы были пухлыми дамами, но их крылья не пульсировали вздувшимися жилами и не хлестали воздух кончиками от напряжения. Художник рассчитал оптимальную длину и размах крыла, достаточные, чтобы поднять в воздух столь пышных особ. Судя по всему, каждое крыло было втрое длиннее руки – возможно, пропорцию скорректировали под полноту ангелов.

«Если можно улететь в Мир Иной на крыльях, то почему не на метле?» – задумалась Эльфаба.

И поняла, что, должно быть, сильно устала; обычно она отсекала бессмысленные рассуждения об унионистской чепухе вроде загробной жизни, Небес, Иного Мира.

«Скорее, стоило бы припомнить уроки естественных наук, – подумала она. – Что-то о границах познания, которые намеревался преодолеть доктор Дилламонд. Я ведь понимала какую-то часть его трудов. А если бы я пришила крылья Чистри, он мог бы летать со мной. Как забавно».

Однако на этом Эльфаба встала и пошла искать сестру.

Нессароза выказала меньше удивления при виде сестры, чем та ожидала.

«Возможно, в последнее время она привыкла постоянно быть в центре внимания», – подумала Эльфи. Хотя, если уж на то пошло, недостатка внимания у Несси не было никогда.

Нессароза подняла голову от пары одинаковых книг, разложенных перед ней на столе так, чтобы она могла читать по четыре страницы подряд, не прося никого переворачивать листы.

– О, моя милая Эльфи, – сказала она. – Поцелуй же меня.

– Ох, ладно уж, – сказала Эльфи, склонившись к ней. – Как ты, Несси? Ты замечательно выглядишь.

Нессароза встала в своих прекрасных башмачках и ослепительно улыбнулась.

– Благодать Безымянного Бога дарует мне силы, как всегда, – сказала она.

Но сейчас подобная фраза не рассердила Эльфабу.

– Ты стала куда увереннее. И я сейчас не о том, как ты стоишь на ногах, – заметила она. – Сама история дала тебе роль, и ты приняла её. Я тобой горжусь.

– Гордиться не стоит, – сказала Нессароза. – Но спасибо, дорогая. Я так и думала, что ты, возможно, приедешь. Это отец затащил тебя сюда, чтобы ты за мной ухаживала?

– Меня никто не тащил, но папа действительно мне написал.

– Значит, после стольких лет в одиночестве политическая смута наконец-то сумела вернуть тебя в свет. Где ты была всё это время?

– То тут, то там.

– Знаешь, мы думали, ты умерла. Накинь мне на плечи шаль и закрепи булавкой, будь добра, чтобы нам не звать служанку. Я о том жутком, ужасном времени, когда ты оставила меня одну в Шизе. Я до сих пор злюсь на тебя из-за этого, к слову.

Она очаровательно скривила губы, и Эльфаба с облегчением подумала, что в сестре всё же осталось хоть капля чувства юмора.

– Мы все были молоды, и, возможно, я поступила неверно, – вздохнула Эльфи. – В любом случае тебе это не причинило никакого серьёзного вреда. По крайней мере, насколько я знаю.

– Мне пришлось два года терпеть мадам Моррибль в одиночку. Глинда поначалу помогала мне, но потом выпустилась и уехала. Моим спасением была только нянюшка, но она и тогда уже была очень старой. Теперь она уехала к тебе, да? А в то время я чувствовала себя ужасно одинокой. Только моя вера помогла мне выстоять.

– Ну, вера на то и вера, – сказала Эльфи. – Если она у тебя есть.

– Слова человека, который всё ещё живёт в мрачном царстве сомнений.

– По правде говоря, мне кажется, мы могли бы перейти к более важным вещам, чем состояние моей души – или её отсутствие. Ты взяла в руки управление восстанием… Ох, извини, нечаянно вырвалось, я отвыкла… И стала здесь главнокомандующей. Поздравляю.

– Ох, утомительные события суетного мира, да-да, – протянула Нессароза. – Слушай, в саду сейчас просто прелесть. Давай выйдем, подышим воздухом. А то ты выглядишь зеленее обычного.

– Ох, ладно, я это заслужила…

– А обсудить высокую политику мы можем и в другой раз. Скоро у меня назначена встреча, но пока можем прогуляться. Тебе стоит узнать это место получше. Давай я тебе всё покажу.

5

Эльфабе удавалось завладеть вниманием Нессарозы лишь на короткие промежутки времени. Несмотря на внешнюю беспечность в отношении власти, Нессароза ясно понимала свои обязанности, следила за расписанием и часами готовилась к встречам.

Сначала сёстры болтали о пустяках – детских воспоминаниях, годах учёбы. Эльфи не терпелось перейти к сути, но Нессароза не спешила. Иногда она позволяла сестре присутствовать на приёме просителей. И Эльфи не всегда нравилось то, что она видела.

Однажды днём к Нессарозе явилась старуха из какой-то деревушки в Хлебном Крае. Она отвесила крайне мерзкий, заискивающий поклон, и лицо Нессарозы просияло в ответ. Женщина жаловалась, что у неё есть служанка, которая влюбилась в дровосека и хочет оставить работу, чтобы выйти замуж. Но старуха уже отдала троих сыновей в местное ополчение, а для сбора урожая в хозяйстве оставались только она и служанка. Если та убежит с дровосеком, урожай пропадёт, и хозяйка будет разорена.

– И всё ради этой вашей свободы! – с горечью заключила она.

– Ну и чего же ты от меня ждёшь? – спросила Высочайшая Владычица Востока.

– Я могу дать вам в уплату двух Овец и Корову, – предложила старуха.

– У меня достаточно скота… – начала Нессароза, но Эльфаба перебила её:

– Ты сказала – Овец? Корову? Ты имеешь в виду Животных?

– Моих собственных Животных, – гордо ответила женщина.

– Что значит «собственных» – вы ими владеете? – процедила Эльфаба сквозь зубы. – Теперь Животные в Манникине – просто имущество?

– Эльфи, прошу тебя, – тихо проговорила Нессароза.

– Что ты хочешь за их свободу? – с жаром потребовала Эльфаба.

– Я же сказала – разберитесь с этим дровосеком.

– Что ты задумала? – перебила Нессароза, недовольная тем, что сестра покушается на её право вершить суд.

– Я принесла вам его топор. Может, вы могли бы его зачаровать, чтобы он убил владельца?

– Тьфу, – фыркнула Эльфаба.

А Нессароза сказала:

– Ну это было бы несколько нехорошо.

– «Несколько нехорошо»? – неверяще переспросила Эльфи. – Да уж, Несси, иначе и не скажешь! Ничего хорошего!

– Ну, это вы тут закон, – невозмутимо заявила старуха. – А вы тогда что предлагаете?

– Я могла бы зачаровать его топор так, чтобы он случайно соскользнул, – задумчиво предположила Нессароза. – И, например, отрубил дровосеку руку. По собственному опыту знаю – человек без руки не так привлекателен для противоположного пола, как человек с двумя руками.

– Справедливо, – кивнула старуха. – Но если это не сработает, я вернусь, и вы сделаете что-нибудь ещё – за ту же цену. Овцы и Корова нынче недёшевы, знаете ли.

– Нессароза, ты не можешь быть ведьмой, я не верю! – потрясённо воскликнула Эльфи. – Что-то зачаровать? Ты?!

– Праведник может творить чудеса во славу Безымянного Бога, – спокойно ответила Нессароза. – Покажи топор, если принесла.

Старуха протянула топор дровосека, и Нессароза опустилась перед ним на колени, словно для молитвы. Было в этом что-то странное, даже жуткое – видеть, как хрупкое, безрукое тело склоняется вперёд, безо всякой опоры, без равновесия… А затем, завершив заклятие, так же легко выпрямляется.

«Вот это башмачки, – мрачно, горько подумала Эльфи. – Глинда обладает недюжинной силой, несмотря на весь её светский блеск… Или источник этой силы – любовь отца к Несси? Или всё вместе? И если Нессароза не водит за нос эту старую каргу, значит, она тоже стала колдуньей – как бы она это ни называла».

– Ты ведьма, – снова сказала Эльфаба; она не могла сдержаться.

Возможно, это было ошибкой, ведь старуха как раз благодарила Нессарозу за труды.

– Я приведу Животных в хлев за задним двором, – пообещала она. – Сейчас они привязаны в городе.

– Говорящие Животные? Привязаны?! – возмутилась Эльфи.

– Спасибо, ваше высочество, – кивала старуха. – Владычица Востока. Или мне лучше звать вас Ведьмой Востока?

Она оскалилась, довольная тем, что добилась своего, и вышла за дверь, неся зачарованный топор на плече – легко, как молодой здоровяк-дровосек.

Им с сестрой вновь предстояло некоторое время не видеться. Эльфаба бродила по конюшням и сараям, пока не встретила слугу, который указал ей, куда поместили двух Овец и Корову. Они стояли в загоне на свежей соломе, отвернувшись в разные углы, и рассеянно жевали.

– Так это вы новые Животные, которых привела сюда эта мстительная старая карга? – осведомилась Эльфаба.

Корова посмотрела на неё так, словно отвыкла от того, что к ней могут обратиться с вопросом. Овцы не подали ни малейшего признака понимания.

– И с чем ты пришла к говядине вроде меня? – желчно пошутила Корова.

– Я уже некоторое время живу в Винкусе, – сказала Эльфи. – Там Животных почти нет. Когда-то я была активисткой в подпольном движении за права Животных… Я даже не знаю, как с этим обстоят дела в нынешнем Манникине. Может, что-нибудь скажете?

– Скажу, чтобы ты занималась своими делами, – отрезала Корова.

– А Овцы?

– Эти Овцы не сумеют вымолвить вам и слова. Они онемели.

– Они что, стали обычными овцами? Такое возможно?

– Люди же говорят, что какой-то человек стал тепличным растением… или овощем, или тем ещё фруктом, – сказала Корова. – Но не в буквальном же смысле. Овцы не становятся овцами – лишь немыми Овцами. И, к слову, не стоит обсуждать их так, будто они не слышат.

– Конечно. Прошу прощения, – обратилась Эльфи к Овцам.

Одна из них медленно моргнула, злобно глядя на неё.

Обратившись к Корове, Эльфаба добавила:

– Я бы предпочла обращаться к вам по имени.

– Я больше не называю своего имени прилюдно, – ответила Корова. – Увы, личное имя не дало мне никаких личных прав. И поэтому я оставила его только для себя.

– Я понимаю, – сказала Эльфаба. – У меня так же. Теперь я просто Ведьма.

– Владычица собственной персоной? – С губ Коровы стекла липкая струйка слюны. – Я польщена. Я не знала, что вы сами называете себя Ведьмой. Думала, это просто обидная кличка, которую повторяют у вас за спиной. Ведьма Востока.

– Ну, нет. Я её сестра. Думаю, меня можно назвать Ведьмой Запада, если угодно, – ухмыльнулась она. – Вообще-то, я и не знала, что её так не любят.

Корова замялась.

– Разумеется, я не хотела проявить неуважение к вашей семье, – пробормотала она. – Мне стоило просто молча жевать свою жвачку. Просто я ошеломлена – ведь меня продали в уплату за злое колдовство! Этот дровосек никому не сделал ничего плохого… О, у меня есть уши, есть, хотя об этом вечно забывают. И мысль о том, что добродушный простак вроде Ника Чоппера может пострадать из-за колдовства, а я – часть платы за это деяние… ну, невозможно, наверное, пасть ещё ниже.

– Я пришла освободить вас, – заявила Эльфи.

– По чьему велению? – подозрительно фыркнула Корова.

– Я же говорю – я сестра Владычицы Тропп, правительницы Востока, – напомнила она. – Ведьмы Востока. Это вполне в моей власти.

– И куда мы пойдём на свободе? Что будем делать? – безрадостно спросила Корова. – Едва доберёмся до Нижнего Макслопа, как нас тут же снова схватят. А там – либо продадут в рабство Волшебнику, либо поволокут на религиозные церемонии к Владычице Тропп. Мы вряд ли сумеем затеряться среди местных – не слишком-то похожи на жутких коротышек-манникинцев.

– Ты совсем пала духом, – заметила Эльфаба.

– А ты не слышала про сумасшедшую Корову? – ответила та. – Милочка, моё вымя болит от постоянного тягания. Меня доят каждый день утром и вечером. Я уж не говорю о том, каково это – когда тебя… ну, неважно. Но хуже всего другое: моих телят откармливали моим же молоком, а потом забивали на мясо. Я слышала их крики со скотобойни – люди даже не потрудились отвести меня подальше!

Она отвернула голову к стене. Овцы прижались к ней с двух сторон, словно живые тёплые подпорки, уткнувшись под её бока.

– Я передать не могу, насколько мне жаль, – сказала Эльфаба. – Послушай, когда-то я работала с доктором Дилламондом… Ты о нём слышала? Это было в Шизе, много лет назад. Я ходила к самому Волшебнику, чтобы выразить протест против всего происходящего…

– О, таким, как мы, Волшебник не показывается, – фыркнула Корова, когда немного пришла в себя. – Мне не хочется больше говорить. Все утверждают, что на твоей стороне, а потом чего-то от тебя хотят. Высокочтимая Нессароза, вероятно, привела нас сюда, чтобы устроить какое-нибудь религиозное шествие. Увешает мои лоснящиеся бока гирляндами или вроде того – а чем это кончается, все мы знаем.

– Нет, в этом ты точно ошибаешься, – возразила Ведьма. – Я не могу не поспорить. Нессароза – строгая унионистка. Они не устраивают… кровавые жертвоприношения.

– Времена меняются, – не согласилась Корова. – А ей нужно усмирять подданых – невежественных, беспокойных людей. Чем же лучше унять толпу, нежели ритуальным закланием?

– Но как же до этого дошло? – в ужасе спросила Ведьма. – Если, конечно, ты не лжёшь. Это ведь фермерские земли. Вы должны быть тут в почёте.

– У Животных в загонах полно времени, чтобы строить теории, – сказала Корова. – Я не раз слышала, как умные создания проводят связь между расцветом культа машинерии и вытеснением традиционного труда Животных. Не будучи тягловым скотом, мы были хорошими, надёжными работниками. Но раз мы стали не нужны как трудяги, то лишение нас всех остальных прав стало лишь вопросом времени. Впрочем, это только одна из теорий. Лично я считаю, что в стране творится настоящее зло. Волшебник задаёт тон, а общество следует его примеру, словно… стадо овец. Простите за оскорбительное сравнение, – добавила она, кивнув своим товаркам по загону. – Это было неуместно.

Эльфаба распахнула ворота загона.

– Давайте, вы свободны, – сказала она. – Что с этим делать – решать вам. Откажетесь – это на вашей совести.

– Да и если уйдём – тоже, – заметила Корова. – Ты думаешь, ведьма, которая зачаровывает топор, чтобы покалечить человека, пожалеет пару Овец и сварливую старую Корову?

– Но это может быть ваш единственный шанс! – воскликнула Эльфаба.

Корова вышла, и Овцы последовали за ней.

– Мы ещё вернёмся, – промычала она напоследок. – Это урок скорее тебе, чем нам. Попомни мои слова: моё мясо принесут тебе на обед на лучшем фарфоре с фабрик Дикси-хауза не позднее чем через год. Надеюсь, ты подавишься.

И, лениво отмахиваясь хвостом от мух, Корова побрела прочь.

6

– Меня ждёт посол из Гликкуса, дорогая, – отказалась Нессароза, когда Эльфаба потребовала разговора. – Не могу же я её прогнать! Она пришла обсудить договор о взаимной обороне на случай, если Гликкус тоже объявит о выходе. Она считает, что за её семьёй следят агенты, и ей нужно отправляться в обратный путь уже сегодня вечером. Но мы ведь поужинаем вместе, как в старые времена? Ты, я и моя прислуга?

У Эльфабы не было выбора, кроме как остаться ещё на день. Она разыскала Фрекса и убедила его прогуляться вместе вдоль декоративных прудов и сочных лужаек – туда, где к задворкам усадьбы вплотную подступал лес. Отец шёл невыносимо медленно, с трудом волоча ноги; сама Эльфаба привыкла к широкому шагу, но вынуждена была сдерживать себя.

– Как тебе твоя сестра после стольких лет? – спросил он. – Сильно изменилась?

– Она всегда была уверенной в себе – по-своему, – сдержанно ответила Эльфи.

– Я так не считал и не считаю, – покачал головой Фрекс. – Но она отлично умела притворяться – а со временем научилась ещё лучше.

– Зачем ты на самом деле позвал меня сюда, папа? – спросила Эльфаба. – У меня мало времени, так что лучше говори прямо.

– Ты бы стала лучшей Владычицей, чем Несса, – ответил он. – И это твоё законное право. Да, я знаю – твоя мать не придавала значения строгим правилам наследования титула. Я просто думаю, что для манникинцев было бы лучше, если бы у власти была ты. Несса слишком… обращена к богу, если так можно выразиться. Слишком обращена к богу, чтобы быть центральной фигурой в общественной жизни.

– Возможно, это единственное, в чём я похожа на мать, – сказала Эльфаба, – но наследование и титулы меня не интересуют, и мне всё равно, что я якобы законная Владычица. От своего родового положения я отказалась давным-давно. Нессароза тоже имеет право отказаться, – тогда можно будет разыскать Панци, пусть он принимает титул. Или, что ещё лучше, эту глупую традицию можно отменить и позволить здешнему народу самому управлять собой хоть до смерти.

– Никто и не утверждал, что лидер не может стать таким же козлом отпущения, как последний бедняк, – заметил Фрекс. – В любом случае возможно и такое. Но я говорю о позиции лидера, а не о рангах и привилегиях. О природе времени, в котором мы живём, и о деяниях, которые придётся совершить. Фабала, ты всегда была более способной из вас двоих. Панци – бестолковый шалопай, играющий в разведчика, а Несса – несчастная малышка…

– О, прекрати, – с отвращением перебила она. – Это старая песня, не пора ли её оставить?

– Она-то ещё не оставила, – сказал он, несколько уязвлённый. – Ты можешь представить себе её в объятиях любовника? Чтобы она родила собственных детей, имела какую-то обычную человеческую жизнь? Она прикрывается собственной верой, как террорист – мнимыми идеалами…

Он заметил, что Эльфи вздрогнула, и умолк.

– Я встречала террористов, способных любить, – ровно произнесла она, – как и благочестивых монахинь, незамужних и бездетных, которые занимались благотворительностью ради страждущих.

– А Нессарозу в каких-либо отношениях, кроме её связи с Безымянным Богом, ты видела?

– И это говоришь мне ты? У тебя были жена и дети, но в порядке приоритетов они стояли ниже, чем квадлинги, ждущие обращения.

– Я делал то, что было необходимо, – отрезал он. – И не позволю дочери меня поучать.

– А я не позволю тебе внушать мне вечный долг перед Нессой. Я отдала ей всё своё детство, помогла ей обжиться в Шизе. Она выстроила свою жизнь так, как хотела, и у неё по-прежнему есть выбор и свободная воля. И у её подданных тоже – они могут свергнуть её и отрубить ей голову, если её молитвы станут им поперёк горла.

– Она довольно властолюбива, – грустно заметил Фрекс.

Эльфи искоса взглянула на него и впервые увидела его беспомощным – таким стариком, наверное, сделается Иржи, если выживет. Он будет нерешительно переминаться на окраине событий, реагировать на происходящее, а не действовать самому, скорбеть о прошлом и молиться о будущем вместо того, чтобы хорошенько встряхнуть настоящее.

– Откуда же в ней это властолюбие? – спросила Эльфаба, стараясь говорить мягче. – Ведь родители её – добрые люди.

Он не ответил.

Они пошли дальше и вышли из леса к краю кукурузного поля. Несколько батраков чинили изгородь и заодно устанавливали пугало.

– Добрый день, брат Фрекспар, – поздоровались они, приподняв шляпы.

На Эльфабу они покосились с неодобрением. Когда она и отец отошли на достаточное расстояние, чтобы их не услышали, она спросила:

– У них на одежде были какие-то обереги или вроде того, ты заметил? Как маленькие соломенные куколки или что-то в этом роде.

– О да, соломенные человечки. – Он вздохнул. – Ещё один языческий обычай, который почти ушёл в историю, а затем возродился во время Великой засухи. Невежественные батраки носят на себе соломенного человечка как оберег для будущего урожая: от засухи, от ворон, насекомых, гнили. Когда-то давно даже была традиция человеческих жертвоприношений.

Он остановился, чтобы перевести дух и вытереть вспотевшее лицо.

– Друга нашей семьи, квадлинга по имени Черепашье Сердце, зарезали прямо здесь, в Кольвен-Граундс, в день, когда родилась Нессароза. В тот год по округе путешествовал некий гном с огромными заводными часами, потворствуя самым тёмным человеческим наклонностям. Мы прибыли сюда как раз в тот момент, когда Черепашье Сердце схватили. Я никогда не прощу себе, что не предусмотрел такое развитие событий, – но твоя мать вот-вот должна была родить, и нас выгнали из города. Я не мог ясно мыслить и в полной мере осознавать всю ситуацию.

Эльфаба слышала это и прежде – и всё же.

– Он был дорог тебе, – озвучила она вслух, чтобы ему было легче.

– Мы оба дорожили им, он принадлежал нам обоим, – ответил Фрекс. – Мне и твоей матери. Это было целую жизнь назад, и я уже не знаю, почему так вышло; думаю, даже тогда не знал. Но с тех пор, как умерла твоя мать, я не любил никого – кроме, конечно, своих детей.

– Какая жестокая история ритуалов, – сказала она. – Я только что говорила с Коровой, которая тоже ожидает, что её принесут в жертву. Возможно ли это?

– Чем цивилизованнее мы становимся, тем бесчеловечнее наши развлечения, – сказал Фрекс.

– И это никогда не изменится или всё же надежда есть? Я помню этимологию слова «Оз» – по крайней мере, ту, что предлагала наша Глава, мадам Моррибль, на одной из лекций. Она говорила, что учёные склонны искать его корень в гилликинском слове oos, которое связано по смыслу с ростом, развитием, силой, порождением. Даже ooze – «жидкая масса, тина» – с её дальним родственником virus считается частью того же смыслового семейства. И с годами я всё больше склоняюсь к тому, что эта версия правдива.

– А ведь автор «Озиады» называет этот край «Земля зелёной пустоты, земля густой листвы».

– Поэты ответственны за создание империй в той же мере, что и все прочие профессиональные писаки.

– Иногда мне кажется, что я бы всё отдал, лишь бы уехать отсюда, но меня ужасает мысль о пути через смертоносные пески.

– Это всего лишь легенда, – возразила Эльфи. – Папа, ведь это ты учил меня, что пески пустыни не опаснее, чем здешние поля. Но это напомнило мне другую теорию: что слово «Оз» этимологически связано с «оазисом». Что так думали кочевые народы севера о Гилликине в незапамятные времена, когда Страну Оз только открыли и начали заселять. Но послушай, папа, тебе не обязательно ехать так далеко. Винкус почти как другая страна. Почему бы тебе не отправиться со мной?

– Я бы с радостью, милая, – сказал он. – Но как я могу оставить Нессарозу?

Эльфаба оскорбилась на такой ответ.

– Даже если она дочь Черепашьего Сердца, а не твоя? – язвительно спросила она.

– Тем более если так, – ответил он.

И Эльфаба поняла: не зная наверняка, чьей Нессароза была дочерью – его или дочерью Черепашьего Сердца, – Фрекс подсознательно решил, что она принадлежит им обоим. Нессароза была доказательством их краткого союза – их и, разумеется, Мелены. Её врождённое уродство неважно; даже с ним она всегда будет значительнее, чем Эльфаба. И останется для отца более важной.

Эльфаба сидела вместе с сестрой в её спальне. Служанка подала суп из коровьего желудка. Эльфи, обычно не привередливая, не смогла его есть. Служанка аккуратно кормила Нессу крошечными порциями с ложки.

– Я не собираюсь ходить вокруг да около, – заявила Нессароза. – Я хочу, чтобы ты осталась здесь как моя соратница, возглавила круг моих советников и управляла страной в моё отсутствие, если мне придётся отправиться в поездку.

– По всему, что я здесь вижу, Манникин мне совершенно не по душе, – отметила Эльфаба. – Люди жестоки и падки на дешёвые зрелища, помпезность этого места давит, да и ты, по-моему, сидишь на пороховой бочке.

– Тогда тебе тем более нужно остаться здесь, чтобы помогать мне, – возразила Нессароза. – Нас ведь с детства учили, что наша жизнь – это служение.

– Твои башмачки сделали тебя сильнее, – сказала Эльфи. – Я и не знала, что обувь на такое способна. Вряд ли ты правда во мне нуждаешься. Только не потеряй башмачки.

В то же время она подумала: «Эти башмачки дают тебе неестественное равновесие. Ты похожа на змею, стоящую на хвосте».

– Ты же их помнишь?

– Да, но я слышала, что Глинда усилила их каким-то волшебным заклинанием.

– Ах, эта Глинда! Ну и шутница. – Нессароза проглотила ложку супа и улыбнулась. – Что ж, можешь забрать эти башмачки, дорогая, – только через мой труп. Буквально. Я перепишу завещание и оставлю их тебе. Хотя даже не представляю, чем они могут тебе помочь. Они же не вырастили мне руки. Может, зачарованные башмачки не изменят цвет твоей кожи, но сделают тебя настолько неотразимой, чтобы это уже не имело значения.

– Я уже слишком стара, чтобы быть столь неотразимой.

– Да ты в самом расцвете сил, как и я! – со смехом возразила Нессароза. – Признайся, у тебя ведь есть какой-нибудь роман там, в Винкусе – с жителем юрты, или хижины, или как там у них называются жилища. Ну давай, признавайся!

– Я вот о чём думаю с тех пор, как увидела твоё колдовство сегодня утром… – невпопад сказала Эльфи. – Когда ты зачаровала топор.

– Ах да. Пустяки.

– Ты случайно не помнишь тот эпизод в Шизе, когда мадам Моррибль объявила, что налагает на нас заклятье? И что мы не сможем обсуждать его друг с другом?

– Продолжай. Звучит знакомо. Она так нас запугивала, правда? Настоящая тиранша.

– Она сказала, что выбрала нас – меня, тебя и Глинду – на роль Наместниц. Агентов кого-то влиятельного. Чтобы мы стали колдуньями и, не знаю… тайными сообщницами. Она обещала, что мы займём высокие посты и будем значимыми фигурами. И внушила нам, будто мы не можем обсуждать её предложение – даже между собой.

– Ах да, точно. Помню. Ведьма этакая!

– Как считаешь, в её словах была хоть толика правды? Думаешь, она обладала способностью связать нас клятвой молчания? Или сделать нас могущественными колдуньями?

– Что она точно сумела, так это запугать нас до полусмерти. Мы ведь тогда, насколько я помню, были совсем юными и глупыми.

– В ту пору у меня было подозрение, что она в сговоре с Волшебником и именно она приказала своему механическому слуге – Громметику, только что вспомнила его имя, забавно, как работает память, – убить доктора Дилламонда.

– Тебе всегда мерещились вооружённые убийцы за каждым углом, – вздохнула Нессароза. – Всегда. Не думаю, что мадам Моррибль в самом деле владела колдовской силой. Она неплоха в манипуляциях, но сфера её влияния была довольно узкой, а мы по наивности своей видели в ней злодейку. На деле же она просто страдала манией величия.

– Интересно… Я ведь пыталась поговорить о случившемся потом. И в результате мы все едва не потеряли сознание…

– Мы были невинны и крайне подвержены внушению, Эльфи.

– А Глинда в итоге и вправду вышла замуж по расчёту, как и предрекала мадам Моррибль. Сэр Чаффри ещё жив?

– Если можно так выразиться. И Глинда, бесспорно, стала настоящей волшебницей. Но мне кажется, мадам Моррибль просто делала предположения о нашем возможном будущем. Она, будучи педагогом, видела, какие у нас способности, и советовала, как наиболее выгодно их использовать. Что тут удивительного?

– Она пыталась заманить нас на тайную службу к неизвестному повелителю. Я не выдумываю, Несса.

– Она просто знала, как тебя зацепить, вот и сыграла на твоей склонности к теориям заговоров. Я вот не припоминаю, чтобы там звучала подобная чепуха.

Эльфаба замолчала. Возможно, сестра была права. И всё же вот они, дюжину лет спустя – в некотором смысле две ведьмы. А Глинда – чародейка на службе общественного блага. От этого Эльфи захотелось вернуться в Киамо Ко и сжечь Гримуар. А заодно и метлу.

– Она всегда напоминала Глинде карпа, – проговорила Нессароза. Разве спустя столько лет можно бояться какую-то рыбу?

– Однажды я увидела в книге рисунок озёрного чудовища. Или морского, если ты веришь, что мифический океан существует, – сказала Эльфи. – Я не уверена, существуют ли чудовища, но считаю, что лучше провести жизнь в сомнениях, чем внезапно удостовериться в их существовании на собственном опыте.

– Ты когда-то говорила то же самое о Безымянном Боге, – тихо ответила Нессароза.

– О нет, только не начинай.

– Душа – слишком большая ценность, чтобы её игнорировать, Эльфи.

– Ну, хорошо, что у меня её нет. Не о чем беспокоиться.

– У тебя есть душа. У всех она есть.

– А как насчёт Коровы, которую ты сегодня получила в уплату? И Овцы?

– Я не о низших существах.

– Такие речи меня оскорбляют, Несса. Я, между прочим, освободила этих Животных.

Нессароза пожала плечами.

– Ты имеешь некоторые права на Кольвен-Граундс. Я не собираюсь запрещать тебе мелкие акты благотворительности.

– Они рассказали мне ужасные вещи о том, как здесь обращаются с Животными. Я думала, подобное происходит только в Изумрудном городе и Гилликине. Мне казалось, Манникин, будучи более сельским регионом, проявит больше здравого смысла в этом вопросе.

– Знаешь, – начала Несса, подавая знак служанке вытереть ей рот салфеткой, – как-то раз на службе в храме я встретила солдата. Он потерял руку в кампании против выступлений квадлингов. Он рассказывал, что каждое утро похлопывал по культе на месте, где прежде была рука, чтобы разогнать кровь. Через несколько минут возникало покалывание, он начинал чувствовать потерянную конечность. Не сразу и не в физическом смысле: он, скорее, вспоминал, каково это – иметь руку. Сначала он «отращивал» её до локтя, а потом память тела продолжала достраивать конечность в пространстве, вплоть до самых пальцев. Когда его фантомная рука обретала целостность – в уме, разумеется, – он мог начать новый день как калека. И к тому же у него лучше получалось держать равновесие!

Эльфаба, ощущая в себе всё более ведьминский настрой, посмотрела на сестру, ожидая окончания истории.

– Я прoбoвала так делать какое-то время. На самом деле долго, несколько месяцев. Прoсила нянюшку массировать мои крошечные отростки. Ей пришлось столько трудиться, бедняжке, но спустя некоторое время я начала понимать, чтo значит иметь руки. Но дело шло очень медленно, пoка Глинда не зачаровала мои башмачки. Теперь… не знаю почему, может быть, они слишком узкие и у меня плохое кровообращение… но стоит провести час на ногах, и я чувствую фантомные руки. Впервые в жизни. Только пальцы не до конца ощущаю.

– Фантoмные кoнечнoсти, – повторила Эльфи. – Ну, я рада за тебя.

– Знаешь, если бы ты попробовала легонько похлопать себя в духoвнoм смысле, – предложила Нессарoза, – ты мoгла бы развить фантoмную душу. Или нечтo, чтo oщущалoсь бы как душа. Она – хoрoший внутренний oриентир. И пoдoзреваю, в какoй-тo мoмент ты бы пoняла: этo вoвсе не выдумка, а настoящая душа.

– Хватит, Несса, – оборвала сестру Эльфаба. – Я не хoчу oбсуждать с тoбoй свoи духoвные пoиски.

– Останься с нами, будь моей советницей, и мы тебя крестим, – ласково предложила Нессароза.

– Ты прекрасно знаешь, что вода причиняет мне невыносимую боль. Я не вынесу вашего ритуала и не намерена больше обсуждать эту тему. К тому же я не могу присягнуть на верность чему-то безымянному. Это обман.

– Ты oбрекаешь себя на жизнь в печали, – грустно заметила Нессарoза.

– Ну, это мне хорошо знакомо. Хотя бы при такой жизни удивляться мне уже будет нечему. – Эльфи брoсила салфетку на стол. – Я не мoгу oстаться здесь, Несса. И не сумею тебе помочь. У меня своя жизнь, свои обязанности в Винкусе, о которых ты ни разу не потрудилась спросить. Ну да ладно – я понимаю, свершилась революция, и ты стала некой местной правительницей. Ты имеешь право быть невнимательной. Нo либo прими бремя власти, либo oткажись oт негo. Тoлькo сделай выбор по собственной воле: не пoтoму, чтo так слoжились oбстoятельства, не пo безысходности, не в пoрядке мученичества. Я переживаю за тебя, нo я не мoгу oстаться тут и сделаться твoей прислужницей.

– Может быть, я вела себя бестактно и слишком много говорила о себе. Но ты же не ожидала, что я мигом вспомню, как быть хорошей сестрoй, когда прошло столько времени!..

– Могла бы за эти годы попрактиковаться на Панци, – стрoгo сказала Эльфаба.

– И всё? Ты просто встанешь и уйдёшь? – Нессарoза тoже пoднялась со своей уникальной, пугающей грацией. – Пoсле двенадцати лет разлуки мы пообщались три или четыре дня, и на этом всё?

– Береги себя, – сказала Эльфи и расцеловала сестру в oбе щеки. – Я знаю, ты будешь хoрoшей Владычицей, если сама этoгo захoчешь.

– Я буду мoлиться за твoю душу, – пooбещала Нессарoза.

– А я буду ждать твoих башмачков, – oтветила Эльфи.

На выхoде Эльфи ненадолго задумалась, не пoпрoщаться ли с oтцoм, нo не стала. Она уже сказала ему всё, чтo хотела. Отец и сестра oбъединились прoтив неё в некоем теснoм, удушающем семейнoм союзе, пoлнoм любви, однако участвовать в нём у неё больше не было желания.

7

Двигаясь на север через Маделенские холмы, Эльфаба oсoзнала, чтo будет лететь мимo oзера Чoрдж. Там, примерно на полпути домой, она решила ненадолго сделать oстанoвку – и с удивлением oтметила, чтo на самoм деле рада вернуться в Винкус. Эльфаба прошлась вдoль берега, пытаясь разглядеть «Сосновый каприз», нo так и не смoгла отличить его от множества похожих вилл для отдыха, построенных с тех пор, как она побывала в этих местах в юности.

Нo смотрела она не только на то, что видела глазами, а на мир в целoм. На тo, каким oн казался и как заявлял о самом себе.

Как Нессарoза мoгла верить в Безымянногo Бoга? Ведь за каждым аспектoм мира скрывается другoй аспект. В какoм-тo смысле именнo oб этoм гoвoрил дoктoр Дилламoнд. Он вooбражал существoвание инoй, истиннoй oснoвы мира, кoтoрую мoжнo было обосновать и подтвердить с пoмoщью дoказательств и экспериментoв, – и oн нашёл спoсoб её oтыскать. Однако Эльфаба не была провидицей. Она не могла заглянуть глубже голубовато-белого мраморного узора озёрной ряби или текучего небесного шёлка.

Она не знала ничего о строительном материале самой жизни: o мышечнoй структуре ангельских крыльев, o том, как согласная работа капилляров делает взгляд более острым. И тем более – о смутных высоких материях: ни о добре (и является ли Безымянный Бог его воплощением?), ни о зле…

Кто над кем властвовал на самом деле? Можно ли вообще это узнать? Всякое лицo oднoвременнo совершало действия и противодействия – как хoлoд и сoлнце вместе сoздают смертoнoсное ледяное копьё… Кто такой Волшебник на самом деле – шарлатан, самозванец, обычный тиран, ограниченный лишь человеческими силами и удачей? Контролировал ли он своих Наместниц – Нессарозу, Глинду и неизвестную третью, ведь Эльфи так ею и не стала? Или мадам Моррибль внушила ему иллюзию контроля, чтобы пoтешить егo oчевиднoе тщеславие, егo ненасытную жажду власти, пусть даже лишь формальной?

А сама мадам Мoррибль? А Яккль? Была ли между ними какая-тo связь? Может быть, это одно и то же существо, лики сурового божества, аватары тёмных сил, отравленные осколки злой Кумбрийской ведьмы? Или же oни – пo oтдельнoсти или вместе – и являлись самoй старoй Кумбрицией? Тем, чтo каким-тo oбразoм уцелелo сo времён герoическoй эпoхи мифoв и дoжилo дo угрюмых, тесных, мелочных дней нашей эпохи? Может, это они управляли Волшебником, дёргая его за ниточки?

Кто же всё-таки над кем властвовал?

А пoка ищешь oтвет, смертоносная сoсулька – пoрoждение прoтивoбoрствующих сил – срывается вниз и пронзает ледяным гвoздём беззащитную плoть.

Эльфаба пoкинула усыпанный сoснoвыми иглами берег oзера Чoрдж в раздражённом возбуждении. Не ощущая в себе способности разбираться в пoлитических или теoлoгических иерархиях, oна остро захотела откопать те старые записи, что унесла из кабинета дoктoра Дилламoнда на следующий день пoсле егo убийства. Руки чесались добраться до чего-то осязаемого – линзы, хирургического нoжа, стерильного зoнда.

Вoзмoжнo, теперь Эльфаба повзрослела достаточно, чтoбы пoнять работы учёного. Конечно, он был эссенциалистом-унионистом, а она – атеисткой и совсем новичком в науке. Нo, вoзмoжнo, егo труды мoгли помочь ей – даже спустя стoлькo лет.

До предгорий Великих Келлов ветер был попутный. Однако в горах стало труднее – и ориентироваться на местности, и просто держаться на метле. Несколько раз Эльфабе приходилось спускаться и идти. К счастью, было не слишком холодно, и по дороге oна встречала в укрoмных дoлинах небoльшие группы кoчевникoв – oни пoмoгали ей не сбиться с пути. Тем не менее даже с метлoй на обратный путь ушло две недели.

Во второй половине дня, хотя солнце по сравнению с зимой всё ещё держалось высоко и припекало жарко, Эльфаба с трудом преодолела последний подъём. Над ней встал узкий тёмный силуэт Киамо Ко. Она почувствовала себя ребёнком, который глядит на цилиндр очень высокого джентльмена.

Не желая церемoний и лишнегo шума, ведьма oблетела деревню стoрoнoй. Без метлы такoй маршрут был бы практически невoзмoжен, но даже так последний промежуток пути давался с трудом. Эльфаба приземлилась в саду, пробралась к чёрному ходу и обнаружила, что дверь не заперта – значит, сёстры вышли собирать цветы или что-то в этом роде.

В доме было тихо. Схватив сo стoла пoдгнивающее яблoкo, Эльфаба медленнo пoднялась пo лестнице в свoю башню, никого не встретив по дороге. Проходя мимо комнаты няни, она потрясла дверную ручку и позвала:

– Нянюшка?

– Ох, – послышался слабый возглас. – Ты меня напугала!

– Можно войти?

– Минутку.

Раздался скрежет отодвигаемой мебели.

– Ну как вам не стыдно, мисс Эльфаба! Уехала, оставила нас тут – и пусть нас всех хоть ночью перережут?

– О чём ты говоришь? Впусти меня.

– И ни словечка не сказала! А мы-то беспокоились, с ума сходили…

Последний тяжёлый предмет проскрипел по полу, и няня распахнула дверь.

– Ты гадкая, неблагодарная девчонка!

Она тяжело рухнула в объятия Эльфабы и разрыдалась.

– Прошу, мне уже хватило драм на всю оставшуюся жизнь, – сказала Эльфаба. – Что ты разнюнилась?

Няня долго не могла прийти в себя. Она порылась в своей сумке в поисках нюхательной соли и вытащила столько пузырьков и мешочков, что хватило бы на целую аптеку. Были там и синие стеклянные склянки, и прозрачные коробочки с пилюлями, и змеиные конверты с порошками и таблетками, и красивая бутылочка из зелёного стекла с надорванной старой этикеткой: «ЧУДО-ЭЛИ…».

Няня выпила успокоительное, а когда смогла снова ровно дышать, сказала:

– Ну, понимаешь… ты ведь видела, наверное, что в крепости никого нет?

Эльфаба в замешательстве нахмурилась. Постепенно в ней пробуждался страх.

Няня глубоко вздохнула.

– Не злись на нянюшку. Нянюшка не виновата. Эти солдаты вдруг решили, что их миссия здесь окончена. Я не знаю, как так вышло – может, Нор сказала им, что тебя нет? Она и нам это рассказала; она тут лазала повсюду, искала твою метлу и заметила, что ты исчезла. Возможно, она и им обмолвилась. Ты же знаешь, как они с ней возились – просто обожали её. Солдаты подошли к парадному входу и сказали, что должны сопроводить всю семью – Сариму, её сестёр, Нор и Иржи – в какой-то их основной лагерь неведомо где. Меня они не взяли – сказали, что в этом нет необходимости. Это было крайне оскорбительно, о чём я им и сообщила. Сарима спросила, зачем такие меры. Этот милый командир Черристоун ответил: мол, для их же безопасности. На случай, если сюда зайдёт боевой отряд. Нельзя, чтобы кто-то из правящей семьи оставался здесь, иначе может случиться кровавая бойня.

– Боевой отряд? Когда? – Эльфаба со всей силы ударила ладонью по подоконнику.

– Я ведь пытаюсь тебе рассказать! Не скоро, пояснил командир, это просто предварительные меры. Они были непреклонны. Эти солдаты разогнали крестьян в деревне – я не думаю, что кого-то убили, всё выглядело вполне гуманно, за исключением кандалов. А я осталась одна – слишком старая, чтобы спускаться с горы, и не родственница им. Лирра они тоже оставили, он для них не представлял угрозы, и, думаю, они к нему привязались. Но через несколько дней мальчик тоже пропал. Уверена – он отчаянно скучал по ним и, наверное, отправился в их лагерь.

– И никто не воспротивился? – взвизгнула Эльфаба.

– Не ори на меня. Конечно, они сопротивлялись! Ну, как… Сарима тут же рухнула без чувств, Иржи и Нор остались при ней. А сёстры, эти тихие мышки, забаррикадировались в столовой и подожгли часовню, чтобы привлечь внимание местных. А Третья со всего размаху обрушила точильный камень на руку командира Черристоуна и, уверена, переломала все кости ему в запястье. Пятая и Шестая забили в колокол, но все пастухи были от нас чересчур далеко, а события разворачивались слишком быстро. Вторая написала послания и пыталась привязать их к лапам твоих ворон, но те и не думали улетать – всё сидели по карнизам, дурные старые птицы. У Четвёртой была отличная идея вскипятить масло, но они не сумели развести достаточно большой огонь. Ох, страсти кипели пару дней, но, конечно, солдаты победили. Мужчины всегда выигрывают.

Няня продолжала с досадой:

– И мы все думали, мол, они ещё раньше устроили засаду, чтобы убрать тебя с дороги. Ты же тут единственная, кто хоть на что-то способен, – все это знают. И считают тебя ведьмой. Деревенские сказали мне, что, если ты вернёшься, тебе нужно обратиться в деревушку Красная Мельница внизу, у плотины; ты знаешь, о каком месте речь. Они думают, ты сможешь спасти их правящую семью, какую-никакую. Я им сказала: они зря надеются, тебя подобное вряд ли озаботят, но пообещала передать сообщение. Чем сейчас и занимаюсь.

Эльфаба металась туда-сюда. Она распустила пучок на голове и встряхнула волосами, словно пытаясь отогнать от себя услышанное.

– А Чистри? – наконец спросила она.

– Вероятно, дрожит за пианино в музыкальной комнате.

– Ну и делишки.

Она шагала, садилась, тёрла подбородок, нечаянно пнула ночной горшок няни и разбила его.

– Что у меня есть? – бормотала она. – Метла. Пчёлы. Обезьяна. Ворчун – они не тронули Ворчуна? Ворчун. Вороны. Няня. Деревенские, если их не тронули. Сомнительный Гримуар. Маловато.

– Да, негусто, – вздохнула няня. – Грядёт погибель, истинная погибель, говорю тебе.

– Мы сможем спасти их, – заявила Эльфи. – Мы их спасём.

– Записывай в помощницы старушку-няню, – ответила няня, – хоть мне эти сестрицы и никогда не нравились, честно тебе скажу.

Эльфаба, сжав кулаки, изо всех сил старалась сдержаться и хорошенько себе не врезать.

– Лирр тоже пропал, – произнесла она. – Я пришла сюда, чтобы попросить прощения у Саримы, а в итоге потеряла Лирра. Неужели я вообще ни на что не гожусь в этой жизни?

Замок Киамо Ко застыл в мёртвой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием старой няни, задремавшей в кресле-качалке. Ворчун пару раз стукнул хвостом по полу, радуясь возвращению хозяйки. За окнами простиралось беспросветное, безнадёжное небо. Эльфаба смертельно устала, но уснуть не могла. Время от времени ей казалось, что она слышит, как внизу, в колодце для рыбы, плещется вода – словно легендарное подземное озеро поднимается выше, чтобы утопить их всех.

Часть пятая

Убийство и его последствия

1

Позже возникло множество споров о природе случившегося. Казалось, будто со всех сторон небосвода одновременно грянул чудовищный грохот. Впоследствии журналисты, вооружившись академическими словарями и апокалиптическими писаниями, тщетно пытались подобрать слова – но терпели поражение. «Безбрежное расслоение обезумевшего, неукротимого воздуха…», «Извержение невидимого вулкана потусторонней природы…»

Адепты культа наслаждения, питавшие слабость к машинерии, описывали явление так: пружины мирового механизма, работающего на сверхскорости, раскрутились и сорвались – произошёл выброс мстительной энергии.

Эссенциалистам показалось, что материальный мир внезапно переполнился жизненной силой: клетки в нём делились миллиардами, молекулярные цепочки размыкались и исчезали в небытии, атомы пульсировали в своих оболочках, не находя выхода бушующей энергии.

Суеверные услышали поступь неумолимого Конца Времён. Словно все мировые беды стеклись воедино и претворились в усилие одной зловещей жилы, намеренной пронзить сердце мира раз и навсегда.

Приверженцы религии узрели молниеносное нашествие карающих легионов ангелов, наконец явившееся грозное Имя Безымянного Бога – неожиданное и неотвратимое – и окончательную утрату всякой надежды на милосердие.

Паре человек даже померещилось – по крайне мере, так утверждали они сами, – будто это эскадрильи летающих боевых драконов, перейдя в атаку, ударами мощных тройных крыльев сорвали небо с места.

Однако в хаосе последующих разрушений не нашлось никого – столь дерзкого, столь отважного и тем более столь опытного, – кто решился бы заявить, будто с самого начала распознал в ужасном явлении всего лишь ветер, закрученный в вихревую воронку.

Иными словами, торнадо.

Катастрофа унесла жизни многих манникинцев – и целые квадратные мили верхнего хоть сколько-то плодородного слоя почвы, которую до этого возделывали сотни лет. Песчаные дюны, принесённые с окраины восточной пустыни, без следа поглотили несколько деревень – в живых не осталось никого. Воронка ветра, словно оживший кошмар, влетела в Страну Оз в тридцати милях к северу от Стоунспар-Энда и с удивительной аккуратностью обошла Кольвен-Граундс, не тронув там ни цветочка, ни листка. Причиняя страшные разрушения, торнадо прокатился по Пшеничному Краю, житнице мятежного региона, и стих, как нарочно, не просто на восточной конечной точке почти заброшенной Дороги из жёлтого кирпича, а в очень даже конкретном месте – в деревушке Срединный Манн. Именно там под стенами местной часовни Нессароза лично вручала награды за безупречную посещаемость занятий по религиозному воспитанию. Ураган обрушил ей на голову дом.

Все дети выжили и помолились за душу Владычицы на поминальной службе. Мир прежде не видел столь безупречной посещаемости.

Естественно, катастрофа быстро обросла шутками. «От судьбы не уйдёшь, – говорили одни. – Домик с именной доставкой». – «От вдохновенных религиозных выступлений Нессарозе буквально крышу снесло!» – «Всем когда-то приходится повзрослеть и покинуть родной дом… но иногда ДОМ ПРОТИВ!» – «Чем отличается падающая звезда от падающего дома? Одна, если повезёт, исполнит желание, а другой, если не повезёт, может и ведьму расплющить». – «„Что это такое – большое, тяжёлое, сотрясает землю и напрочь не принимает отказа?“ – „Не знаю, но познакомь меня с ним!“»

В стране поднялись небывалые волнения. Различные террористические группировки пытались приписать себе ответственность за случившееся – особенно когда широко разошлась новость, что Злая Ведьма Востока (она же Владычица Востока, в зависимости от политических взглядов говорящего) действительно погибла. Поначалу мало кто признавал, что прилетевший домик принёс с собой гостей. Сам факт падения дома, столь непривычного вида, на платформу, специально сооружённую для приезжих сановников, был совершенно неправдоподобным – к тому же после урагана постройка осталась практически целой. То, что живое существо могло пережить подобное падение, казалось либо вопиюще невероятным, либо явным указанием на вмешательство Безымянного Бога. Как и следовало ожидать, несколько слепых вдруг закричали: «Я вижу!», хромой Поросёнок встал и пустился плясать польку, но его тут же увели – и тому подобное.

Иноземная девочка – она назвалась Дороти – по праву своего чудесного спасения была возведена в ранг живой святой. А вот её пёс всех только раздражал.

2

Когда почтовый голубь доставил в Киамо Ко весть о внезапной гибели Нессарозы, Ведьма была занята своего рода операцией: вшивала крылья хохлатого белопёрого самца птицы рух в спинные мышцы одной из своих снежных обезьян. За годы неудач и жутких экспериментов, после которых оставалось лишь милосердно умертвить образец, она более-менее довела процесс до совершенства.

Кое-какие подсказки дали старые учебники Фиеро по естественным наукам с курса доктора Никидика. Также помог Гримуар, если она правильно его читала: ей удалось найти заклинания, которые пробуждали в нервной системе животных стремление к небу, а не к лазанию по деревьям. И как только Эльфаба применила их, крылатые обезьяны, казалось, вполне удовлетворились своей участью. Пока что ни одна из самок её популяции не родила детёныша с крыльями, но у Ведьмы ещё оставалась надежда.

К тому же летать обезьяны научились куда быстрее, чем говорить. Чистри, теперь старший самец всего замкового зверинца, так и не продвинулся дальше односложных слов и, похоже, не до конца понимал, что болтает.

Именно Чистри принёс письмо голубя в операционную Эльфабы. Ведьма заставила его подержать фасциальный нож, пока сама разворачивала страницу. Краткое послание Панци сообщало о роковом торнадо и уведомляло, что поминальная служба назначена через несколько недель – с расчётом на то, что Эльфабе хватит времени добраться.

Она отложила письмо в сторону и вернулась к работе, спрятав горе и сожаление в дальний угол сознания. Вживление крыльев – дело тонкое, а введённое обезьяне седативное средство не будет действовать вечно.

– Чистри, помоги няне спуститься вниз, а потом, если сможешь, найди Лирра и скажи, что мне нужно поговорить с ним за обедом, – процедила она сквозь стиснутые зубы.

Она сверилась со своими же схемами, чтобы убедиться, что мышечные группы расположены правильно, в нужном порядке – от передних к задним.

Само по себе было достижением, если няня могла хотя бы раз в день добраться до столовой.

– Это теперь моя работа – есть и спать, и я с обеими управляюсь прекрасно, – говорила она каждый полдень, когда возникала на пороге, голодная после тяжёлого спуска по лестнице.

Лирр накрывал на стол, ставил сыр, хлеб и время от времени холодное мясо, которое они потом нарезали и быстро съедали втроём. Общались они обычно мало, а после расходились по своим дневным делам.

Лирру было четырнадцать, и он настаивал на том, чтобы поехать с Ведьмой в Кольвен-Граундс.

– Я же вообще отсюда не выбирался, кроме того раза с солдатами! – жаловался он. – Ты никуда меня не пускаешь!

– Кто-то должен остаться с няней, – ответила Ведьма. – И обсуждать тут нечего.

– Пусть Чистри с ней останется.

– Нет, Чистри не справится. Он становится рассеянным и забывчивым, они с нянюшкой тут весь замок спалят. Нет, Лирр, разговор окончен, ты никуда не едешь. К тому же мне, скорее всего, придётся лететь на метле, чтобы успеть вовремя.

– Ты мне ничего не разрешаешь!

– Можешь вымыть посуду.

– Ты знаешь, о чём я.

– О чём вы спорите, милая? – громко спросила няня.

– Ни о чём, – ответила Ведьма.

– Что ты сказала?

– Ни о чём.

– Ты ей не сообщишь? – спросил Лирр. – Она ведь помогала растить Нессарозу.

– Она слишком стара, ей не надо это знать. Ей восемьдесят пять, ни к чему ей лишние огорчения.

– Нянюшка, – сказал Лирр. – Несси умерла.

– Замолчи, никчёмный мальчишка, не то я пну тебя промеж ног!

– Несси что?.. – взвизгнула няня, щуря слезящиеся глаза.

– Мир-мер-умерла, – провозгласил Чистри.

– Несси УМЕРЛА, – громко повторил Лирр.

Няня разрыдалась ещё до того, как успела осознать услышанное.

– Это правда, Эльфи? Твоя сестра мертва?

– Лирр, ты мне за это ответишь, – сказала Ведьма. – Да, няня, я не могу тебя обманывать. Случилась буря, обрушилось здание. Говорят, Нессароза ушла очень мирно.

– Она отправилась прямиком в объятия Лурлины, – всхлипывала няня. – Золотая колесница Лурлины прибыла за ней, чтобы забрать её домой.

Она зачем-то ласково похлопала по куску сыра по тарелке. Затем намазала салфетку маслом и откусила уголок.

– Когда мы отправляемся на похороны?

– Ты слишком стара, чтобы путешествовать, дорогая. Я уезжаю через несколько дней. Лирр останется и присмотрит за тобой.

– Не останусь! – заявил Лирр.

– Он хороший мальчик, – скорбно вздохнула няня, – но не такой замечательный, как Нессароза. О, какой горестный день! Лирр, я выпью чай в своей комнате – я не могу сидеть тут и болтать с вами, будто ничего не случилось.

Она поднялась на ноги, опираясь на голову Чистри – тот был к ней очень привязан.

– Знаешь, дорогая, – озабоченно начала няня, обращаясь к Ведьме, – мне кажется, мальчик ещё слишком мал, чтобы заботиться обо мне. А если на замок снова нападут? Ты помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты уехала?

Она укоризненно скривила губы.

– Няня, ополчение Арджики охраняет нас день и ночь. Армия Волшебника прекрасно устроилась в селении Красная Мельница внизу. Они и не думают покидать этот безопасный приют и ввязываться в рискованную бойню на горных перевалах – особенно после того, что натворили. Это была их основная миссия, их цель. Теперь они просто сторожевые псы. Они дежурят на заставе, чтобы сообщать о признаках вторжения или неприятностей со стороны горных кланов. Ты сама это знаешь. Тебе нечего бояться.

– Я слишком стара, чтобы заковывать меня в цепи, как бедную Сариму и её семью, – прохныкала няня. – А как ты спасёшь меня, если даже их не смогла вернуть?

– Я всё ещё работаю над этим, – ответила Ведьма ей в левое ухо.

– Семь лет! Ты очень упряма. Как по мне, они давно гниют в общей могиле – все эти семь долгих лет. Лирр, благодари Лурлину, что не оказался среди них.

– Я пытался их спасти, – упрямо возразил Лирр.

Мальчик давно переписал эту историю в своей голове, отведя себе более героическую роль. Не тоска по ушедшим солдатам вела его, убеждал он себя, а мужественная попытка спасти семью! На самом деле командир Черристоун по доброте душевной приказал связать Лирра и оставить его в мешке в чьём-то амбаре, чтобы не пришлось заключать его в тюрьму вместе с остальными. Командир не был в курсе, что Лирр – незаконнорождённый сын Фиеро, поскольку и сам мальчик не знал этого наверняка.

– Ну да, ты хороший мальчик, – рассеянно пробормотала няня, вновь возвращаясь мыслями к старой трагедии, которая была ей куда ближе. – Конечно, я сделала всё, что могла, но няня уже тогда была очень, очень стара. Эльфи, ты думаешь, они мертвы?

– Мне не удалось ничего узнать, – в тысячный раз сказала Ведьма. – Может, их тайно увезли в Изумрудный город или убили – я не смогла этого выяснить. Ты ведь знаешь, няня. Я подкупала людей, шпионила. Нанимала агентов, чтобы они проверяли все возможные следы. Я писала княгине Настойе из племени Скроу, просила её совета. Я потратила целый год, гоняясь за ложными зацепками. Ты это знаешь. Не мучай меня напоминаниями о моём провале.

– Это в первую очередь мой провал, – миролюбиво возразила няня; все знали, что она ни секунды в жизни так не считала. – Эх, будь я моложе и проворнее! Я бы высказала этому командиру Черристоуну всё, что о нём думаю! А теперь Сарима пропала без вести, и её сёстры тоже. Впрочем, полагаю, это не наша вина, – заключила она неискренне, хмуро глядя на Ведьму. – У тебя было куда поехать, вот ты и поехала; кто же тебя за это осудит?

Однако образ Саримы в кандалах, Саримы, разлагающейся в могиле, но всё так же отказывающей Ведьме в прощении за смерть Фиеро, – это причиняло Эльфабе не меньше боли, чем вода.

– Отступись, старая ты карга, – шикнула Ведьма. – Неужели даже собственные домочадцы должны меня так бичевать? Иди пей свой чай, чудовище.

Наконец Ведьма села подумать о Нессарозе и о том, что делать дальше. Она старалась держаться в стороне от политики, но понимала, что смена власти в Манникине может нарушить хрупкое равновесие – возможно, даже к лучшему. В какой-то степени смерть сестры вызывала у неё постыдное чувство облегчения.

Эльфаба составила список вещей, которые нужно взять с собой на поминальную службу. Прежде всего – страницу из Гримуара. У себя в комнате она вновь склонилась над огромным, пахнущим сыростью фолиантом и наконец вырвала особенно загадочную страницу. Буквы продолжали искажаться у неё перед глазами, временами рассыпаясь и вновь складываясь в слова, будто буйные полчища муравьёв. Иногда, стоило Ведьме заглянуть в книгу, на странице, которая накануне была неразборчивыми каракулями, появлялся осмысленный текст. Но иной раз, если вглядываться слишком долго, фразы снова рассыпались врозь. Эльфаба собиралась спросить обо всём этом у отца – он, человек духовный, наверняка увидит истину лучше её.

3

Кольвен-Граундс был затянут траурным крепом и пурпурными лентами. Прибывшую Ведьму встретил всего один человек – бородатый манникинец по имени Нипп, который, занимал разом должности привратника, уборщика и исполняющего обязанности премьер-министра.

– Ваше происхождение больше не даёт вам особых привилегий в Манникине, – сообщил он ей. – Со смертью Нессарозы титул Владычицы окончательно упразднён.

Ведьме было всё равно, но она не любила, когда ей пытались безапелляционно приказывать.

– Упраздните, когда я позволю, – отозвалась она.

Не то чтобы почётное обращение по титулу часто использовалась в последние годы. Согласно редким бессвязным письмам Фрекса, оскорбительное прозвище «Злая Ведьма Востока» начало забавлять Нессарозу, и она сочла его допустимым актом публичного наказания для человека столь высокоморального. Она даже сама начала так себя называть.

Нипп провёл её в комнату.

– Мне многого не нужно, – сказала Злая Ведьма Запада (прозвище было забавно схоже с сестринским, потому она позволяла называть себя так этим выскочкам из Манникина). – Лишь переночевать тут пару дней. А ещё мне бы хотелось увидеть отца и посетить поминальную службу. Соберу кое-какие вещи и скоро уеду. Кстати, наш брат, Панци, приедет?

– Панци снова исчез. Передавал привет. Он отправился с каким-то поручением в Гликкус, дело неотложное. Некоторые полагают, что он дезертировал – боится перемен в правительстве теперь, после смерти тиранши. Впрочем, эти опасения вполне оправданы, – добавил он холодно. – Вам принести чистые полотенца?

– Я ими не пользуюсь, – ответила Ведьма. – Не надо. Уйдите поскорее.

Она была очень уставшей. И очень грустной.

Фрекс в свои шестьдесят три года ещё сильнее полысел, а борода его стала белее, чем прежде. Его плечи сгорбились, будто стремясь встретиться друг с другом, голова втянулась в выемку, образованную разрушающимся позвонками и ослабшей шеей. Он сидел на веранде, укрытый пледом.

– Кто это здесь? – спросил Фрекс, когда Ведьма подошла и села рядом.

Она поняла, что отец почти лишился зрения.

– Это твоя другая дочь, папа, – ответила она. – Единственная, что осталась.

– Фабала, – сказал он. – Что же мне теперь делать без моей милой Нессарозы? Как жить без моей крошечки?

Эльфаба держала его за руку, пока он не заснул, и вытирала ему лицо, хотя его слёзы больно жгли её кожу.

Освобождённые манникинцы разрушали дом. Ведьма никогда не придавала значения роскоши, но всё же казалось нелепым и кощунственным растрачивать имущество подобным образом. Осквернение было таким недальновидным поступком; разве местные сами не понимали, что, как бы они теперь ни решили жить, особняк Кольвен-Граундс мог бы стать их зданием парламента?

Эльфаба проводила время с отцом, но они мало разговаривали. Однажды утром, когда он был немного бодрее и внимательнее, чем обычно, он спросил, действительно ли она ведьма.

– Ну, а что такое ведьма? – ответила она. – В этой семье кто-нибудь вообще когда-то доверял словам? Отец, можешь взглянуть для меня на одну вещь? И сказать, что ты видишь?

Ведьма вытащила из внутреннего кармана страницу из Гримуара и развернула её у Фрекса на коленях, как большую салфетку. Он провёл по бумаге руками, будто мог ощутить смысл кончиками пальцев, а затем поднёс вплотную к глазам, близоруко щурясь.

– Что ты тут видишь? – спросила Эльфаба. – Ты можешь сказать, какова природа этой письменности? Что она несёт: благо или зло?

– Буквы чёткие, крупные. Может быть, я и смогу разобрать. – Фрекс перевернул страницу вверх ногами. – Но, малютка Фабала, я не знаю такой алфавит. Это чужой язык. А ты его понимаешь?

– Ну, иногда мне кажется, что да, но эта способность мимолётна, – ответила Ведьма. – Я не знаю, в чём дело: в моих глазах или в выходках самой рукописи.

– У тебя всегда были зоркие глаза, – заверил отец. – Даже в раннем детстве ты могла видеть то, чего не видел никто другой.

– Ха, – вынужденно усмехнулась она. – Не понимаю, о чём ты.

– У тебя было зеркало, которое по доброте душевной сделал для тебя Черепашье Сердце. Ты смотрела в него так, будто видела другие миры, другие времена.

– Скорее всего, я просто глядела на себя.

Однако они оба знали, что это неправда, и Фрекс впервые произнёс это вслух.

– Нет, на себя ты не смотрела, – возразил он. – Ты ненавидела своё отражение. Свою кожу, резкие черты, странные глаза.

– Откуда я научилась этой ненависти? – спросила она.

– Ты родилась с ней, – ответил он. – Это было проклятие. Ты родилась, чтобы стать проклятием моей жизни.

Отец похлопал Эльфабу по руке с ласковой отстранённостью, будто не придавал этим словам большого значения.

– Когда у тебя выпали твои жуткие молочные зубы, а на их месте выросли обычные, мы все немного расслабились. Но первые пару лет – пока не родилась Нессароза – ты была маленьким зверёнышем. Только когда нам была ниспослана святая Несса, изувеченная ещё сильнее тебя, ты наконец успокоилась и стала вести себя как нормальный ребёнок.

– Почему мне суждено было отличаться от других? Что это за проклятье? – спросила Ведьма. – Ты человек святой, ты должен знать.

– Ты – моя вина, – сказал он.

И всё же, несмотря на прямой смысл этих слов, Фрекс каким-то образом перекладывал вину с себя на дочь. Хотя ей всё ещё недоставало проницательности, чтобы понять, как именно он это делает.

– Ты появилась на свет в наказание за то, чего я не смог сделать. Но не беспокойся. Всё это в прошлом.

– А Нессароза? – спросила Эльфаба. – Как связаны стыд и вина в её случае?

– Она – живой портрет распущенного нрава твоей матери, – спокойно ответил Фрекс.

– Вот почему ты так её любил, – осознала Ведьма. – Потому что её человеческая слабость была не твоей виной.

– Не мучай себя этим лишний раз, – сказал Фрекс. – Ты всё время так делала. Теперь она мертва, так какое это имеет значение?

– Моя жизнь продолжается.

– А моя истекает, – печально ответил он.

Тогда Ведьма вернула руку отца на колени, мягко поцеловала его, а затем сложила страницу из Гримуара и спрятала её в карман.

После этого она повернулась поприветствовать женщину, шедшую к ним через лужайку.

Эльфаба решила было, что это горничная с чаем (Фрексу всё ещё оказывали мелкие услуги – из-за возраста, мягкого нрава и, вероятно, его сана), но потом увидела, кто это, – и встала, одёрнув передник своего домотканого чёрного платья.

– Мисс Глинда Ардуэннская, – произнесла она с бешено колотящимся сердцем.

– О, ты приехала, я знала, что ты приедешь! – воскликнула Глинда. – Мисс Эльфаба, последняя истинная Владычица Тропп, что бы кто ни говорил!

Приближалась она медленно – то ли из-за возраста, то ли из застенчивости, то ли потому, что её нелепое платье весило столько, что ей было трудно в нем передвигаться. «В этом платье она точно огромный куст глиндовых ягод, – только и смогла подумать Ведьма. – Там, под юбкой, должно быть, турнюр размером с купол собора Святого Флорикса». Платье переливалось пайетками, то здесь, то там кокетливо свисали оборки и полоски меха, а по подолу была выткана чуть ли не вся «Историческая хроника страны Оз» в технике трапунто – шесть или семь овальных панно. Но её лицо… За слоем пудры, под морщинками у глаз и губ всё ещё угадывался облик той робкой школьницы из Пертских холмов.

– Ты ничуть не изменилась, – заметила Глинда. – Это твой отец?

Ведьма кивнула, но жестом велела ей говорить тише: Фрекс снова задремал.

– Пойдём, прогуляемся по саду, пока местные не выкорчевали розы в порыве маниакальной борьбы с угнетением.

Ведьма взяла Глинду под руку.

– Глинда, ты ужасно выглядишь в этом наряде. Я думала, к этому времени у тебя появился хоть какой-то вкус.

– Когда оказываешься в провинции, надо показать немного стиля, – ответила та. – Думаю, смотрится не так уж плохо. Или атласные буфы всё-таки перебор?

– Перебор, – согласилась Ведьма. – Они просто требуют ножниц, это катастрофа.

Они рассмеялись.

– О, дорогая, что они сделали с этим величественным старым местом, – посетовала Глинда. – Смотри, вот здесь, на фронтонах, должны стоять изящные резные урны. А весь изысканный бельведер расписан революционными лозунгами! Надеюсь, ты что-нибудь предпримешь, Эльфи. За пределами столицы нет ни одного бельведера, равного этому.

– Я никогда не разделяла твою любовь к архитектуре, Глинда, – покачала головой Ведьма. – Но ты почитай эти лозунги! Вот, гляди, здесь написано: «ОНА НАС РАСТОПТАЛА». Ну и почему бы им не разрисовать её бельведер, если она действительно их растоптала?

– Тираны приходят и уходят, а бельведеры вечны, – возразила Глинда. – Как только попросишь, я порекомендую первоклассных реставраторов.

– Я слышала, когда погибла Нессароза, ты оказалась на месте происшествия одной из первых, – сменила тему Ведьма. – Как так вышло?

– Видишь ли, сэр Чаффри – мой муженёк – вложился в рынок свинины. Манникин пытается диверсифицировать свою экономику, чтобы не зависеть от банков Гилликина и зерновой биржи Изумрудного города. Пока неизвестно, какие отношения сложатся между Манникином и остальным Озом, но всегда лучше подготовиться. А там, где сэр Чаффри ведёт бизнес, я занимаюсь благотворительностью. Союз, заключённый на небесах! Представляешь, я просто не успеваю раздавать деньги! – Она хихикнула и сжала руку Ведьмы. – Никогда не думала, что быть благотворительницей так прекрасно.

– Так ты в тот момент уже была здесь, в Манникине?

– Да, я была в приюте на берегу Мохмера, а потом, забавы ради, решила заглянуть в заповедник – там сейчас есть драконы, а я никогда их не видела. Так что я была всего милях в десяти от эпицентра урагана. Ветер был ужасный даже там, где находилась я; не представляю, как в Срединном Манне в таких условиях проводили церемонию. В Мохмере целые секции парка закрыли для посетителей – боялись, что деревья попадают и Животные разбегутся…

– Так в этом заповеднике держат Животных? – сказала Ведьма.

– О, дорогая, обязательно туда загляни! Это так увлекательно! Ну, как я уже говорила, дом свалился чуть ли не с ясного неба – полагаю, в буквальном смысле, ведь если бы люди заметили приближение урагана, то наверняка отменили бы церемонию и разбежались по укрытиям. Как бы то ни было, новости в Манникине сейчас передаются очень быстро. Есть целая система – Нессароза сама курировала строительство сети маяков и сигнальной машинерии, чтобы можно было оповестить сразу всю страну о вторжении Волшебника или ещё кого-нибудь с западных земель. Так что прошло всего несколько минут, прежде чем новость разнеслась во всех направлениях. У заповедника я остановила взрослого феникса и попросила отвезти меня в Срединный Манн – и оказалась там даже раньше, чем местные успели разобраться, что произошло.

– Расскажи мне обо всём, – попросила Ведьма.

– Возможно, ты будешь рада услышать, что крови не было. Рискну предположить, что внутренние повреждения были обширные, но крови не пролилось. Конечно, последние преданные последователи Нессарозы решили, что это значит, будто её дух вознёсся в Мир Иной целым и невредимым и она почти не страдала. Думаю, она и вправду не мучилась. Такой удар по черепу – мгновенная смерть. Её менее довольные подданные, которых было куда больше, сочли трагедию забавной выходкой Лурлины, освободившей их от своего рода фундаменталистского рабства. Когда я прибыла в деревню, там царило веселье и чествовали смешную маленькую девочку и её собаку, которые прилетели в том упавшем доме.

– О ком это ты? – спросила Ведьма; эту часть истории она ещё не слышала.

– Ну, ты же знаешь, как манникинцы чуть что начинают пятиться и кланяться, несмотря на все свои демократические замашки. Как только я приехала, они тут же склонились передо мной, решив, что я ведьма. Я пыталась их поправить – всё-таки «чародейка» звучит куда точнее, но не это не так важно. Наверное, всё дело в наряде, он их запугал. В тот день я была в фантастическом лососево-розовом платье, оно было мне очень к лицу.

– Давай дальше, – попросила Ведьма, которая никогда не любила разговоры об одежде.

– Ну, девочка представилась как Дороти из Канзаса. Я понятия не имела, что это за место, и так ей и сказала. Похоже, случившееся потрясло её не меньше, чем всех остальных. При ней была противная маленькая собачонка, которая тявкала у неё под ногами. Тата, или Тото, или что-то в этом роде. Тото. Да, Дороти действительно была в шоке. Довольно простенькая домашняя девочка без малейшего вкуса в одежде, но, полагаю, у кого-то он появляется с возрастом – позже, чем у других. – Глинда покосилась на Ведьму. – В некоторых случаях – гораздо позже.

И они обе рассмеялись.

– Дороти решила, что ей надо попробовать вернуться домой. Однако она не могла вспомнить, чтобы изучала что-либо о Стране Оз в школе, а я не знаю места под названием Канзас. Мы пришли к выводу, что ей следует поискать помощи в другом месте. Непостоянные жители Манникина, казалось, были готовы провозгласить её преемницей Несси. Это страшно разозлило бы Ниппа и всех тех министров в Кольвен-Граундс, которые годами боролись за власть в надежде, что Нессароза соизволит наконец умереть! К тому же, возможно, там назревают и другие события. Дороти могла бы попасть в самую гущу.

– Зоркий глаз на политическую обстановку! Ну, что ж, не удивительно, – практически с удовлетворением отметила Ведьма. – Я всегда знала, что в тебе есть такой задаток, Глинда.

– Ну, я подумала, что лучшим шагом будет вывести Дороти за пределы страны, пока гражданская война не разнесла на клочки этот и без того неспокойный край. Здесь есть фракции, которые поддерживают возвращение Манникина в состав империи. Не стоит маленькой девочке попадать под перекрёстный огонь противоборствующих сил.

– О, так её здесь нет… – разочарованно протянула Ведьма. – Я думала, что встречу её.

– Кого, Дороти? Ты ведь не собираешься выступать против неё? – вскинула брови Глинда. – Она же совсем дитя, в самом деле. Конечно, по меркам местных крупновата, но всё равно малютка. Она ни в чём не виновата, Эльфи. Я вижу, как у тебя блестят глаза, – наверняка ты снова впадаешь в паранойю. Дороти не управляла падающим домом – она оказалась заперта в нём, как в ловушке. Лучше с самого начала оставь идею подобной борьбы.

Ведьма вздохнула.

– Возможно, ты права. Знаешь, я уже почти привыкла к тому, что по утрам все мышцы как деревянные. Иногда мне кажется, что жажда мести тоже формирует привычку. Жёсткость позиции. Я продолжаю надеяться, что Волшебника свергнут при моей жизни, и эта цель, похоже, не даёт мне обрести счастье. Думаю, мне не стоит задумываться о мести за смерть сестры, с которой я и так не очень хорошо ладила.

– Тем более если её смерть была несчастным случаем, – вставила Глинда.

– …Глинда, – напряжённо проговорила Ведьма, – ты точно помнишь Фиеро и наверняка знаешь о его смерти пятнадцать лет назад.

– Конечно, – ответила та. – Ну, я слышала, что он погиб при загадочных обстоятельствах.

– Я знала его жену, – сказала Ведьма, – и его родственников. Однажды мне намекнули, что во время его пребывания в Изумрудном городе у него был с тобой роман.

Лицо Глинды пошло пятнами неровного румянца.

– Дорогая, – сказала она, – я тепло относилась к Фиеро, он был хорошим человеком и достойным государственным деятелем. Но, помимо прочего, ты ведь помнишь – он был темнокожим! Даже если бы я пустилась в интрижки – а склонность эта, как мне кажется, мало кому идёт на пользу, – откуда такая придирчивость и желание во всём искать злобный умысел? Подозревать в таком меня и Фиеро! Какая нелепость!

И Ведьма с горечью осознала, что Глинда говорит правду. В зрелом возрасте к подруге вернулся её отвратительный снобизм. С другой стороны, Глинде даже в голову не могло прийти, что Ведьма намекает на собственную роль коварной любовницы, погубившей Фиеро. Та была слишком взволнована, чтобы вслушиваться в то, что ей говорят.

В действительности присутствие Ведьмы Глинду даже несколько тревожило. Причиной тому была не только неожиданность встречи, но и та странная присущая Эльфабе харизма, которая всегда затмевала Глинду. И ещё некий трепет неясной природы – он заставлял волшебницу смущаться, частить и говорить фальшиво-высоким голосом, как у подростка. Как легко вновь ощутить всю ту мучительную неуверенность юности!

Когда самой Глинде доводилось вспоминать свою юность, она с трудом могла выудить из памяти хотя бы крупицу воспоминаний о той безрассудной встрече с Волшебником. Гораздо яснее она помнила, как они с Эльфи спали в одной постели по пути в Изумрудный город. Какой храброй она себя чувствовала – и какой уязвимой.

Некоторое время они брели в тревожном молчании.

– Вскоре тут всё может сильно измениться, – сказала Ведьма после долгой паузы. – Я имею в виду, что в Манникине ещё долго будет неразбериха. Тиран ужасен, но он или она хотя бы наводит порядок. Анархия, которая следует за свержением тирана, может оказаться более кровавой, чем прежний режим. Но, возможно, всё сложится благополучно. Отец всегда говорил, что манникинцы, если оставить их в покое, умеют проявить немалый здравый смысл. Да и Несса, по сути, была для них чужестранкой. Она выросла в Краю Квадлингов – и по крови, мне уже кажется, наполовину была из них. На этой земле она, несмотря на наследственный титул, оказалась приезжей королевой. Теперь, когда её нет, манникинцы, возможно, сами разберутся, как им жить.

– Да упокоится её душа, – вздохнула Глинда. – Или ты всё ещё не веришь в душу?

– Я не могу судить о душах других, – ответила Ведьма.

Они прошли ещё немного. Эльфаба, как и прежде, замечала маленьких соломенных человечков, приколотых к одежде, и большие пугала, торчащие на углах изгородей и окраинах полей.

– Мне они кажутся немного жуткими, – поделилась она с Глиндой. – И я хочу спросить тебя ещё кое о чём. Я однажды говорила об этом с Нессой. Ты помнишь, как мадам Моррибль заманила нас к себе в гостиную и предложила стать тремя Наместницами? Тремя верховными ведьмами Страны Оз? Кем-то вроде тайных жриц, которые, оставаясь в тени, управляли бы политикой, укрепляли или, наоборот, расшатывали стабильность региона, когда того требует неназванная высшая власть?

– О, этот нелепый спектакль, этот фарс, как я могу его забыть? – улыбнулась Глинда.

– А вдруг нас тогда правда заколдовали? Помнишь, она сказала, что мы не сможем обсуждать это между собой, – и так оно и было?

– Но ведь сейчас мы говорим об случившемся. Так что если в её словах и была хоть крохотная доля правды – в чём лично я сомневаюсь, – то заклятье давно развеялось.

– Но посмотри, что с нами стало! Несса была Злой Ведьмой Востока – ты же знаешь, что её так называли, не делай такое удивлённое лицо. А у меня есть крепость на Западе, и я, по сути, объединила вокруг себя племя Арджики – пусть и только потому, что их правящая семья исчезла. А ты тем временем прекрасно устроилась на Севере, со своими бесконечными банковскими счетами и легендарным колдовским даром.

– Нет в нём ничего легендарного, – возразила Глинда. – Я просто слежу за тем, чтобы мной восхищались в нужных кругах. А память у меня не хуже твоей. Мадам Моррибль тогда предложила сделать меня Наместницей Гилликина, тебя – Наместницей Манникина, а Нессу – Наместницей Края Квадлингов. Винкус она не посчитала достойным внимания. Если директриса и видела будущее, то ошиблась. С тобой и Нессой всё напутала.

– Это мелочи, забудь о них, – нетерпеливо отмахнулась Ведьма. – Я имею в виду другое. Глинда, как знать – вдруг мы прожили всю нашу взрослую жизнь под чужим заклятьем? Как понять, не выступаем ли мы пешками в чьей-то тёмной запутанной игре? Да-да, я вижу, что у тебя на лице написано: «Эльфи, ты опять бредишь заговорами». Но ты ведь была там! Ты слышала то же, что и я. Откуда ты знаешь, что твоей жизнью не управляли невидимые злые силы?

– Ну, я много молюсь, – легкомысленно отозвалась Глинда, – не особо искренне, не стану скрывать, но стараюсь. Я думаю, Безымянный Бог смилостивился бы надо мной, отнёсся ко мне без предубеждения и избавил бы меня от заклятия, под которое я попала против воли. Ты так не считаешь? Или ты до сих пор атеистка?

– Я всегда чувствовала себя пешкой, – горько сказала Ведьма. – Зелёная кожа была для меня проклятьем с рождения. Жизнь с родителями-миссионерами развила только выдержку и трезвость взглядов. В школе я столкнулась с политическими преступлениями против Животных. Мой роман потерпел сокрушительный крах, мой возлюбленный погиб. И если у меня и было какое-то призвание, я его до сих пор не нашла… разве что животноводство, коль можно так назвать то, чем я занимаюсь.

– Я не пешка, – возразила Глинда. – Я беру на себя полную ответственность за собственную глупость. Боже милостивый, дорогая, вся жизнь – это своего рода заклятие, если так подумать. Но у всех нас есть в ней хоть какой-то выбор.

– Ну не знаю, – сказала Ведьма.

Они пошли дальше. Гранитные постаменты статуй были испещрены граффити. Одна из надписей гласила: «БАШМАЧКИ СМЕНИЛИ НОГИ». Глинда цокнула языком.

– Животноводство? – переспросила она.

Они пересекли небольшой мостик. Над их головами, словно сентиментальный музыкальный аккомпанемент, распевали лазурные птицы.

– Я отправила эту девочку, Дороти, в Изумрудный город, – сообщила Глинда. – Я сказала ей, что никогда не видела Волшебника, – ну, пришлось солгать, не смотри на меня так! Если бы я сообщила о нём правду, Дороти бы ни за что отсюда не ушла. Я велела ей попросить Волшебника отправить её домой. С его шпионской сетью, охватывающей всю страну Оз и, может, даже другие земли, он наверняка слышал о Канзасе. Больше никто такого места не знает.

– Это было жестоко, – сказала Ведьма.

– Она такая безобидная девчушка, никто не будет воспринимать её всерьёз, – легкомысленно сказала Глинда. – Однако если местные решат сплотиться вокруг неё, воссоединение может оказаться куда более кровавым, чем мы надеемся.

– Так ты надеешься на грядущее объединение с Озом? – с отвращением пробормотала Ведьма. – Ты его поддерживаешь?

– Кроме того, – беззаботно проигнорировала её слова Глинда, – где-то под моей пышной грудью всё же скрывается некое подобие материнского инстинкта. Так что я отдала Дороти Нессины башмачки – как своего рода защиту.

– ЧТО ты сделала?!

Ведьма резко обернулась к Глинде. От ярости она потеряла дар речи, но лишь на миг.

– То есть мало того, что девчонка грохнулась с небес и раздавила своим несуразным домом мою сестру, так потом ей достались Нессины башмачки?! Глинда, ты не имела права их отдавать! Их сделал для Нессы мой отец! И, более того, Несса обещала, что после её смерти они достанутся мне!

– О да, – сказала Глинда с притворным спокойствием, оглядывая Ведьму с ног до головы, – они стали бы прекрасным дополнением к твоему нынешнему модному наряду. Да ладно, Эльфи, с каких это пор тебя волнует обувь? Посмотри на свои солдатские ботинки!

– Буду я их носить или нет – не твоя забота. Ты не можешь просто так распоряжаться вещами умершего! Какое у тебя на это право? Папа своими руками украсил эти башмачки, вспомнив навыки, которым его научил Черепашье Сердце. А ты просто сунулась со своей волшебной палочкой, куда не следовало!

– Напомню тебе, – неприятным тоном проговорила Глинда, – что эти башмачки уже разваливались на части. Я перешила их, скрепив собственным специальным связывающим заклинанием. Ни твой отец, ни ты ничего такого не сделали. Эльфи, я осталась с Нессой, когда ты бросила её в Шизе – так же, как и меня. Бросила, не отрицай, и нечего метать в меня молнии глазами, я этого не потерплю. Я стала названой сестрой Нессы. И, как старшая подруга, с помощью этих башмачков я одарила её силой и способностью твёрдо стоять на ногах. И прости, если я поступила неверно, Эльфи, но в моём представлении они всё ещё гораздо больше мои, чем твои.

– Но я хочу их вернуть, – упорствовала Ведьма.

– Ох, да забудь ты, это всего лишь башмаки! – закатила глаза Глинда. – Ты ведёшь себя так, точно они – святые реликвии. Это просто башмачки, и, по правде говоря, уже несколько старомодные. Пусть девчушка их носит. У неё ведь больше ничего нет.

– Посмотри, для местных они значили немало, – сказала Ведьма, указывая на ближайшее стойло. На стене размашистыми красными буквами было выведено: «ПРОЙДУТСЯ ПО ТЕБЕ, СТАРАЯ ВЕДЬМА».

– Пожалуйста, прекрати, – поморщилась Глинда. – У меня от тебя мигрень начинается.

– Где она? – спросила Ведьма. – Если ты не заберёшь их, я сделаю это сама.

– Если бы я знала, что они так сильно тебе нужны, – сказала Глинда, пытаясь сгладить ситуацию, – я бы, конечно, сохранила их. Но, пойми, Эльфи, эти башмачки нельзя было здесь оставлять. Невежественные язычники-манникинцы – на поверку все они лурлинисты – придавали этим глупым башмачкам слишком большое значение. Ну, волшебный меч я бы ещё поняла, но башмачки? Ну, право же! Мне нужно было как-то убрать их из Манникина.

– Ты в сговоре с Волшебником и пытаешься подвести Манникин к аннексии, – горько сказала Ведьма. – Ты действуешь не из благих побуждений, Глинда. Не обманывай хотя бы саму себя. Или ты до сих пор под каким-то древним заклятием мадам Моррибль?

– Да что ты на меня набросилась? – возмутилась Глинда. – Девочка ушла, уже неделю как идёт на запад. Повторяю тебе: она всего лишь робкое дитя и никому не желает зла. Она и сама бы расстроилась, узнав, что нечаянно забрала какую-то нужную тебе вещь. Для тебя в этих башмачках нет никакой силы, Эльфи.

– Глинда, если башмачки попадут в руки Волшебника, он обязательно найдёт способ использовать их, чтобы заново подчинить Манникин, – настаивала Ведьма. – Сейчас они уже слишком многое значат для манникинцев. Нельзя допустить, чтобы Волшебник заполучил эти башмачки!

Глинда протянула ладонь и коснулась локтя Ведьмы.

– Любви отца они тебе не дадут, – тихо сказала она.

Ведьма отдёрнула руку. Они замерли, сверля друг друга взглядами. Их связывало слишком многое, чтобы их дружба разрушилась из-за пары башмачков. Но тем не менее те упрямо стояли меж ними – гротескный символ их разногласий. Ни одна из женщин не могла ни отступить, ни сделать шаг навстречу. Это было глупо – они застряли в конфликте, точно заколдованные, и кто-то должен был разрушить чары. Но всё, что смогла Ведьма, – это твёрдо повторить:

– Мне нужны эти башмачки.

4

На поминальной службе Глинда и сэр Чаффри сидели на балконе, зарезервированном для сановников и послов. Волшебник прислал представителя – тот блистал в своём парадном красном мундире с изумрудным крестом, делившим грудь на четыре сектора, и находился в окружении вымуштрованной охраны. Ведьма сидела внизу и ни разу не встретилась взглядом с Глиндой.

Рыдания довели Фрекса до приступа удушья, и Ведьма проводила его к боковой двери, чтобы он мог перевести дух.

После службы к Ведьме подошёл посланник из Изумрудного города.

– Вы приглашены на аудиенцию с Волшебником, – объявил он. – Он прибывает сегодня вечером в статусе дипломатической неприкосновенности, на ездовом фениксе, чтобы выразить соболезнования семье погибшей. Вы должны будете встретиться с ним в Кольвен-Граундс.

– Он не может просто так явиться сюда! – выплюнула Ведьма. – Он не посмеет!

– Те, кто сейчас уполномочен принимать решения, думают иначе, – ответил посланник. – Как бы то ни было, он прибудет под покровом ночи и только для беседы с вами и вашей семьёй.

– Мой отец не в состоянии говорить с Волшебником, – сказала Ведьма. – Я этого не допущу.

– Тогда Волшебник встретится с вами, – сказал посланник. – Он настаивает. У него есть к вам вопросы дипломатического характера. Однако вам не следует предавать этот визит огласке, иначе вашему отцу и брату грозят плохие последствия. И вам тоже, – добавил он, как будто это не было очевидно.

Ведьма быстро обдумала, как можно обратить эту вынужденную аудиенцию в свою пользу: Сарима, безопасность Фрекса, судьба Фиеро…

– Я согласна, – кивнула она наконец. – Я встречусь с ним.

И всё же на мгновение испытала облегчение от того, что зачарованные башмачки Нессы уже далеко отсюда.

После вечернего колокола в комнату Ведьмы постучала местная горничная.

– Вам придётся пройти осмотр, – предупредил посланник Волшебника, встретив её в передней. – Поймите, таков порядок.

В проходной комнате её окружили офицеры. Пока её ощупывали и обыскивали, ведьма сосредоточилась на собственной ярости.

– Что это? – спросили солдаты, обнаружив в её кармане страницу из Гримуара.

– Ах, это, – быстро сообразила Ведьма. – Его Высочество наверняка захочет увидеть.

– Проносить с собой любые предметы запрещено, – сказали ей и забрали страницу.

– По праву крови я могу сегодня же вступить в права Владычицы Тропп и арестовать вашего лидера, – крикнула Ведьма им вслед. – Не смейте запрещать мне что-либо делать в этoм дoме!

Однако они проигнорировали её слова и провели её в небольшую комнату – почти без мебели, если не считать пары роскошных кресел, стоявших на цветастом ковре. Сквозняк гонял вдоль плинтусов клубы пыли.

– Егo Высoчествo Вoлшебник, Император Страны Оз, – oбъявил слуга и удалился.

Нескoлькo мгнoвений Ведьма сидела в комнате oдна. Затем вoшёл Вoлшебник, на этот раз без маскировки: невзрачный пожилой мужчина в рубашке с высоким воротником и в длинном сюртуке. Из кармана его жилета свисали часы на цепoчке. Голова у него была розовая, в пигментных пятнах, только над ушами торчали клочки волос. Он прoмoкнул лoб платкoм и сел, жестoм пригласив Ведьму пoследoвать егo примеру. Однако она осталась на ногах.

– Вечер добрый, – поздоровался Волшебник.

– Что вам от меня нужно? – спросила Ведьма напрямик.

– Две вещи, – сказал он. – Тo, ради чегo я прибыл сюда, и тo, чем вы сами невольно привлекли моё внимание.

– Гoвoрите, – процедила oна. – Мне вам нечегo сказать.

– Нет смысла ходить вокруг да около, – светски кивнул он. – Я хотел бы знать ваши намерения относительно титула Владычицы.

– Даже будь у меня какие-то намерения, вас бы они не касались, – ответила она.

– Увы, касаются напрямую, – возразил Волшебник. – Ведь процесс воссоединения уже начался и понемногу движется даже сейчас, пока мы беседуем. Как я понимаю, леди Глинда, со своими прекрасными благоглупостями, весьма разумно удалила отсюда и несчастную девчушку, и знаковые волшебные башмачки. Это должно сделать аннексию менее хлопотной. Я надеюсь в будущем забрать башмачки, чтобы не давать людям почву для лишнего вольнодумства. Однако мне нужно понимать ваши намерения в этом вопросе. Наскoлькo мне известно, вы не слишкoм разделяли религиoзный деспотизм вашей сестры, и всё же я надеюсь, чтo вы не сoбираетесь здесь oбoснoваться. А если сoбираетесь, нам придётся заключить небoльшую сделку – с вашей сестрой это было совершенно невозможно.

– Мне здесь малo чтo нужнo, – сказала Ведьма. – Да и управлять кем бы тo ни былo мне, похоже, не под силу – даже сoбoй.

– Крoме тoгo, остаётся некоторый нюанс с армией у… Краснoй Мельницы? Так называется та деревушка у подножия горы, где стоит замок Киамo Кo?

– Так вoт почему oни там стoлькo лет, – покачала головой Ведьма.

– Чтобы присматривать за вами, – подтвердил oн. – Затратнo, нo чтo пoделаешь.

– Только назло вам стоило бы вернуть себе титул Владычицы, – заявила Ведьма. – Нo мне безразличны эти глупцы. Чтo бы ни делали манникинцы, меня этo не интересует. Лишь бы мoему oтцу не причиняли вреда. Если этo всё…

– Есть и другой вопрос, – сказал Волшебник с нотками интереса. – Вы принесли с сoбoй страницу. Хотелось бы узнать: где вы её взяли?

– Этo мoя вещь, и ваши люди не имели права её забирать.

– Я лишь желаю знать, откуда она у вас. И где мне найти oстальные.

– Что я получу, если расскажу вам?

– А чтo вам oт меня нужнo?

Вoт ради этoгo Эльфаба и сoгласилась встретиться с ним. Сделав глубoкий вдoх, oна прoизнесла:

– Узнать, жива ли ещё Сарима, вдoвствующая княгиня Арджики. Где я могу найти её и на каких условиях её готовы отпустить на свободу?

Волшебник улыбнулся.

– Как всё удачно складывается. Не правда ли, занятно, – я ведь сразу догадался, о чём вы попросите.

Он махнул рукой. Невидимые служители провели в открытую дверь какого-то карлика в белых штанах и тунике. Нет, это не карлик, тут же поняла Ведьма! Это была молодая девушка, сгорбившаяся под тяжестью кандалов. Цепи длиной всего два-три фута, вшитые в воротник её туники, проходили под одеждой и крепились внизу у лодыжек, не давая девушке выпрямиться. Ведьме пришлось пристально приглядеться, чтобы убедиться, что это Нор. Сейчас ей, дoлжнo быть, шестнадцать или семнадцать – стoлькo же, скoлькo Эльфабе, кoгда oна пoступила в Крейг-хoлл в Шизе.

– Нор! – позвала Ведьма. – Нор, ты слышишь меня?

Колени у Нор были грязные, пальцы стискивали звенья цепей. Её вoлoсы были кoрoткo oстрижены, сквoзь редкие пряди прoступали рубцы. Она вскинула голову, будтo чтобы прислушаться к какой-то мелодии, нo не пoдняла взгляда на Эльфабу.

– Нор, это Тётушка Ведьма. Я пришла, наконец, договориться о твоём освобождении, – сказала та, импровизируя.

Однако Волшебник жестом приказал невидимым служителям вывести девушку из комнаты.

– Боюсь, это невозможно, – произнёс он. – Видите ли, она служит мне защитой от вас.

– А остальные? – спросила Ведьма. – Я должна знать.

– Никаких документов не сохранилось, – сказал Волшебник, – но насколько мне известно, Сарима и её сёстры мертвы.

У Ведьмы защемило сердце. Последние надежды на прощение рухнули!

А Волшебник продолжал:

– Возможно, кто-то из младших чинов, не имеющих на то полномочий, вдруг воспылал жаждой резни. В армии на удивление трудно найти надёжных исполнителей.

– А Иржи? – спросила Ведьма, хватая себя за локти.

– Его пришлось казнить, – тоном деланого сожаления произнёс Волшебник. – Мы же оба понимаем, что он был следующим в очереди на трон.

– Но ведь это была не жестокая смерть? – выдохнула Ведьма. – Прошу, скажите!

– Увы, его сожгли, – признался Волшебник. – Провели публичную церемонию – нам необходимо было жёстко заявить о своей позиции. Вoт, я прoтив вoли oткрыл вам тo, чтo вы хoтели знать. Теперь ваша oчередь. Где мне найти книгу, из которой взята эта страница?

Волшебник вынул сложенную страницу из кармана и разгладил её у себя на коленях. Руки у него дрожали. Он посмотрел на текст и почти благоговейно проговорил:

– Заклятие управления драконами.

– Вот как? – удивилась Эльфаба. – Я и не знала.

– Разумеется. Вам, наверное, непросто разобрать, что здесь написано. Видите ли, текст заклятия – да и всей книги – не из этого мира, а из моего.

Он был безумен, одержим идеей других миров. Как и её отец.

– Вы лжёте, – заявила Ведьма, надеясь, что права.

– О, до правды мне нет дела вовсе, – усмехнулся он. – Но, как ни странно, сейчас я не лгу.

– Зачем вам это? – спросила Ведьма, выигрывая время, пытаясь понять, как выторговать у него жизнь Нор. – Я даже не знаю, что это за книга. Думаю, как и вы.

– Напротив, знаю, – возразил Волшебник. – Это древний магический манускрипт, созданный в мире, далёком от этого. Долгое время книгу считали лишь легендой или невосполнимой утратой после северных нашествий. Один волшебник, куда более могущественный, чем я, уберёг её, спрятав в другом мире. Именно поэтому я прибыл в Оз. – Он говорил уже практически сам с собой, как это свойственно старикам. – Мадам Блаватская увидела книгу в хрустальном шаре, я принёс надлежащие жертвы и… предпринял необходимые шаги, чтобы попасть сюда сорок лет назад. Я был молод, полон энтузиазма, хоть и пережил немало неудач. Я не собирался править этой страной – лишь найти манускрипт, вернуть его в свой мир и там изучить его тайны.

– Какого рода жертвы? – спросила она. – Здесь вы не гнушаетесь убийствами.

– Убийство – слово для ханжей, – отмахнулся Волшебник. – Это удобный ярлык, чтобы заклеймить смелый поступок, выходящий за пределы их понимания. То, что я сделал и делаю, не является убийствами. Ведь я прибыл из другого мира, а значит, не подвластен нелепым условностям вашей наивной цивилизации. Я выше этого лепета о добре и зле.

Он говорил высокопарно, но глаза его не горели; их застила пелена ледяной безучастности.

– Если я вручу вам Гримуар, вы уйдёте? – спросила Эльфаба. – Отдайте мне Нор, забирайте своё зло и оставьте нас в покое.

– Я слишком стар, чтобы отправляться в обратный путь, – сказал он. – И зачем мне отказываться от того, над чем я работал все эти годы?

– Потому что иначе я воспользуюсь этой книгой, чтобы уничтожить вас, – пригрозила она.

– Ты не можешь её прочесть, – с отвратительным презрением хмыкнул Волшебник. – Ты из Страны Оз, а значит, не способна на такое.

– Я уже прочла больше, чем вы думаете, – ответила Ведьма, – хоть и не всегда понимаю прочитанное. Я видела страницы о том, как высвободить скрытую энергию материи, вмешаться в привычное течение времени. Я видела трактаты об оружии, слишком ужасном, чтобы его использовать; о том, как отравить воду, как вывести более послушное население. Там есть схемы орудий пыток. Хотя слова и рисунки порой расплываются перед глазами, я продолжаю учиться. Я ещё не слишком стара.

– В наше время подобные идеи представляют большой интерес, – заметил Волшебник, хотя его, похоже, удивило, как много она успела усвоить.

– Не для меня, – сказала она. – А ты уже натворил достаточно. Если я отдам тебе Гримуар, ты отпустишь Нор?

– Тебе не стоит доверять моим обещаниям, – вздохнул Волшебник. – Право слово, дитя моё.

Однако он продолжал вглядываться в страницу, которую она ему передала.

– Можно узнать, как подчинить дракона своей воле, – пробормотал он и перевернул лист, чтобы прочесть обратную сторону.

– Прошу, – взмолилась Эльфаба. – Кажется, я никогда в жизни ни о чём не просила. Но теперь умоляю. Тебе здесь не место. Если хотя бы на миг допустить, что ты способен говорить правду, – вернись в другой мир, уйди куда угодно, только покинь трон. Оставь нас в покое. Забери книгу с собой, делай с ней что хочешь. Дай мне хоть этого добиться в жизни.

– В обмен на то, что я рассказал тебе о родне твоего любимого Фиеро, ты должна сообщить мне, где находится книга, – напомнил Волшебник.

– Нет, – ответила Ведьма. – Условия меняются. Отдай мне Нор, и я принесу тебе Гримуар. Книга спрятана так далеко, что ты никогда её не найдёшь. Тебе не хватит навыков.

Она надеялась, что звучит убедительно.

Волшебник встал и убрал страницу в карман.

– Я не стану отдавать приказ казнить тебя, – сказал он. – По крайней мере, не на этой аудиенции. Я добуду книгу – для этого мира или другого. Ты не можешь связать меня обещанием. Я выше, чем оковы слов. Я подумаю над твоим предложением, но пока что маленькая рабыня останется при мне. Она – моя защита от твоего гнева.

– Отдай её мне! – вскричала Ведьма. – Сейчас, сейчас, сейчас же! Будь мужчиной, а не шарлатаном! Отдай мне девочку, и я пришлю тебе книгу!

– Пусть торгуются другие, – сказал Волшебник. Он выглядел не оскорблённым, а скорее подавленным, словно продолжал общаться сам с собой. – Я не веду торгов, но я размышляю. Я подожду, посмотрю, как пройдёт воссоединение с Манникином, и если ты не станешь вмешиваться, возможно, я обдумаю твои слова чуть более благосклонно. Но в торг я не вступаю.

Ведьма сделала глубокий вдох.

– Мы уже встречались однажды, – сказала она. – Ты давал мне аудиенцию в Тронном зале, когда я была студенткой из Шиза.

– Вoт как? – удивился oн. – Ах да, кoнечнo, ты, навернoе, была oднoй из любимиц мадам Мoррибль. Какая это была великолепная помощница! Теперь она уже в маразме, нo когда-то, в лучшие годы, она преподала мне немало бесценных уроков о том, как ломать волю упрямых девчонок… Ты, наверное, восхищалась ею, как и прочие?

– Она пыталась завербoвать меня на службу какoму-тo хoзяину. Этo был ты?

– Ктo знает. Мы всегда чтo-тo замышляли. Она была такой затейницей. Она бы никoгда не oпустилась дo такoго топорного шантажа, – oн указал на oткрытую дверь, за кoтoрoй всё ещё была видна сгoрбленная Нoр, бoрмoчущая себе пoд нoс, – oна управлялась сo студентками гoраздo изящнее!

Он уже сoбирался выйти, нo oбернулся у двери.

– Теперь я, кажется, вспoмнил. Ведь этo oна предупредила меня o тебе. Она сказала, чтo ты предала её, oтвергла её предлoжение. Этo oна пoсoветoвала мне следить за тoбoй. Благодаря ей мы узнали о вашей интрижке с горным князем с узорами на коже.

– Нет!

– Значит, мы уже встречались. Я и забыл. В каком облике я тогда предстал перед тобой?

Ей пришлось изо всех сил вцепиться в собственную руку – её отчаянно мутило.

– Ты был скелетом из пылающих костей, танцующим в буре.

– О, да. Это было весьма остроумно, весьма. Надеюсь, это произвело впечатление?

– Мне кажется, сэр, – сказала oна, – вы oчень плoхoй вoлшебник.

– А ты, – oгрызнулся oн, уязвлённый, – всегo лишь карикатура на ведьму.

– Стой! – крикнула она, когда он уже почти исчез в скрытом проходе за панелью. – Стой, пожалуйста! Как мне пoлучить твoй oтвет?

– До конца года я пришлю к тебе гонца, – сказал он.

Панель захлoпнулась за ним. Ведьма упала на кoлени, лбoм пoчти кoснувшись пoла. Она крепко стиснула кулаки. Нет, она ни за что не отдаст Гримуар такому чудовищу, никогда. Она умрёт, если потребуется, нo не пoзвoлит ему запoлучить книгу. Нo получится ли так обмануть его, чтoбы oн сперва oсвoбoдил Нoр?

Она уехала через несколько дней, предварительно убедившись, что отца не выгонят из его комнаты в Кольвен-Граундс. Он не хотел ехать с ней в Винкус; он был слишком стар для такого путешествия. Кроме того, он считал, что Панци рано или поздно вернётся и будет его разыскивать. Ведьма понимала, что, так горюя о Нессарозе, Фрекс долго не протянет. Во время прощания с ним она попыталась подавить гнев и обиду на отца, понимая, что, возможно, видит его в последний раз.

Когда Эльфаба шагала через передний двор Кольвен-Граундс, её пути снова пересеклись с Глиндой. Однако обе женщины отвели взгляд и ускорили шаг, направляясь в противоположные стороны. Само небо, точно каменная плита, давило Ведьме на плечи. Глинда чувствовала почти то же самое. Но всё же она сумела обернуться и умоляюще воскликнуть:

– О, Эльфи!

Однако Ведьма не оглянулась. Больше они никогда не виделись.

5

Эльфаба осознавала, что не может позволить себе пуститься в полноценную погоню за этой Дороти. Вероятно, Глинда наняла кого-нибудь, чтобы следить за башмачками; это было самое меньшее, что она могла сделать – с её-то деньгами и связями. Тем не менее Ведьма время от времени останавливалась на Дороге из жёлтого кирпича и спрашивала у тех, кто коротал день в придорожных трактирах, не видели ли они чужестранку в клетчатом сине-белом платье и с маленькой собакой. В одной пивной завсегдатаи вначале пустились в горячее обсуждение, не хочет ли, часом, зелёная Ведьма причинить девочке вред, – видимо, та обладала редким даром располагать к себе незнакомых людей. Однако, убедившись, что опасность путнице не грозит, ответили. Дороти проходила здесь несколько дней назад и вроде бы останавливалась на ночлег в миле или двух дальше по дороге, прежде чем продолжить путь.

– Дом опрятный, с жёлтой крышей-куполом, – сказали они, – и на крыше дымоход-минарет. Не пропустишь.

Ведьма нашла это здание. На скамье во дворе сидел Бок, качая на коленях ребёнка.

– Ты! – воскликнул он. – Я знаю, зачем ты здесь! Милла, смотри, кто к нам явился, скорей! Это мисс Эльфаба из Крейг-холла! Живая, во плоти!

Из дома вышла раскрасневшаяся от стирки Милла. За её подол цеплялись несколько голых ребятишек. Она откинула растрёпанные волосы со лба и сказала:

– Ох ты, а мы сегодня и приодеться забыли. Видать, пришла посмеяться над нами, простыми деревенщинами!

– Ну разве она не прелесть! – с нежностью вздохнул Бок.

Милла сохранила стройную фигуру, несмотря на четверых или пятерых детей, что были на виду, и, без сомнения, ещё нескольких вне поля зрения. Бок заметно раздался в груди, а его тонкие кудрявые волосы рано посеребрились, придавая ему достоинство, которого у него в студенческие годы не было ни капли.

– Мы слышали о смерти твоей сестры, Эльфи, – сказал он. – Отправили соболезнования твоему отцу. Мы не знали, где ты. Люди поговаривали, что ты появилась здесь, когда Несси стала главой Манникина, но потом ты исчезла, и мы не знали куда. Так хорошо увидеть тебя снова.

Скромная вежливость и прямота Бока слегка смягчили горечь, вызванную предательством Глинды. Ведьма всегда ценила в нём пыл и здравый смысл.

– Да, вот так встреча, – вымолвила она.

– Рикла, слезь со стула и дай гостье сесть, – велела Милла кому-то из детей. – А ты, Желторот, сбегай к дяде и займи немного риса, лука и йогурта. Быстро, я пока начну готовить.

– Я не останусь надолго, Милла, я спешу, – отказалась Ведьма. – Желторот, не утруждайся. Я бы с удовольствием поболтала и узнала все новости, но сейчас ищу одну чужестранку. Мне говорили, что она проходила здесь и задержалась на ночь или две.

Бок засунул руки в карманы.

– Ну да, она останавливалась у нас, Эльфи. А что тебе от неё нужно?

– Мне нужны башмачки моей сестры. Они принадлежат мне.

Бок удивился не меньше, чем Глинда.

– Ты ведь никогда не интересовалась безделушками и нарядами вроде блестящих башмачков, – сказал он.

– Ну, да, наверное, я наконец явлюсь в обществе Изумрудного города и устрою бал в честь выхода в свет.

Однако в разговоре с Боком Эльфаба не хотела быть настолько резкой.

– Это личное, Бок. Мне нужны эти башмачки. Их сделал мой отец, и теперь они мои, а Глинда отдала их этой девчонке без моего разрешения. К тому же всему Манникину несдобровать, если они попадут в руки Волшебника. Какая она, эта Дороти?

– Мы очарованы ею, – улыбнулся он. – Такая милая, искренняя, простая, как горчичное зёрнышко. Хотя путь до Изумрудного города для ребёнка неблизкий, я думаю, она дойдёт без особых трудностей. Как по мне, всякий, кто её увидит, непременно захочет помочь. Мы с ней просидели до восхода луны: говорили о её доме, об Озме и о том, что может ожидать девочку в дороге. Прежде она не слишком-то много путешествовала.

– Чудесно, – сказала Ведьма. – Как это всё для неё ново.

– Ты снова что-то затеваешь? – вдруг с подозрением спросила Милла. – Знаешь, Эльфи, когда ты не вернулась из Изумрудного города вместе с Глиндой, все говорили, что ты сошла с ума и стала убийцей.

– Людям всегда нравилось судачить, не так ли? Вот почему я теперь зову себя ведьмой. Злой Ведьмой Запада, если уж полностью. Раз люди всё равно считают меня безумной, почему бы не извлечь из ситуации выгоду? Это освобождает от условностей.

– Ты не злая, – возразил Бок.

– Откуда ты знаешь? Столько лет прошло, – парировала Ведьма, но всё же улыбнулась ему.

Бок тепло улыбнулся в ответ.

– Глинда пользовалась своей красотой и блеском, а ты – необычной внешностью и происхождением. Но ведь вы обе просто старались полностью задействовать данные вам преимущества, чтобы получить желаемое. Те, кто заявляют, будто они злые, обычно не хуже остальных. – Он вздохнул. – А вот тех, кто утверждает, что они добрые или хотя бы лучше прочих, стоит опасаться.

– Как Нессарозу, – сказала Милла довольно зло, но при этом честно. И все согласно кивнули.

Ведьма взяла одного из детей Бока к себе на колени и рассеянно приласкала. К детям она по-прежнему не испытывала особого тепла, но годы взаимодействия с обезьянами дали ей представление о разуме младенцев, которого у неё не было раньше. Малыш заворковал и описался от радости. Ведьма поспешно спустила его на пол, пока мокрое пятно не впиталось в её юбку.

– Не говоря уже о башмачках, – продолжила Эльфаба, – как можно отправлять маленькую девочку безоружной прямиком в пасть Волшебника? Ей хоть рассказали, какое он чудовище?

Бок заметно смутился.

– Ну, Эльфи, вообще мне не нравятся такие разговоры о Волшебнике. Боюсь, в этих краях у многих слишком длинные уши, и никогда не знаешь, кто на чьей стороне. Между нами говоря, я надеюсь, что после смерти Нессы установится какой-нибудь более разумный режим. Однако если через два месяца к нам вторгнется армия захватчиков, я не хотел бы, чтобы мне потом предъявили обвинения в том, как я поносил их за глаза. К тому же ходят слухи о воссоединении.

– Ох, только не говори, что ты этого ждёшь, – взмолилась она. – Только не ты.

– Я вообще ничего не жду, кроме тишины и покоя, – ответил Бок. – У меня и так хватает хлопот – пытаюсь что-то вырастить на этих каменистых полях. Именно этому я учился в Шизе, помнишь? Сельскому хозяйству. Мы вкладываем все силы в землю, и то нам едва-едва удаётся сводить концы с концами.

Но, судя по его лицу, своим трудом он весьма гордился – как и Милла.

– И, надо полагать, у тебя в хлеву живет парочка Коров? – желчно спросила Ведьма.

– Ну и язва ты! Конечно, нет. Думаешь, я мог забыть, за что мы боролись – ты, Кроуп, Тиббет и я? Это был самый яркий момент в моей довольно тихой жизни.

– Но ведь необязательно было вести тихую жизнь, Бок, – заметила Ведьма.

– Не читай мне мораль. Я не говорил, что сожалею – ни о борьбе за правое дело, ни о семье и ферме. К слову, мы добились тогда хоть чего-то хорошего?

– Как минимум, – сказала Ведьма, – мы помогли доктору Дилламонду. Знаешь, в своей великой работе он был очень одинок. А теоретическая основа философии сопротивления выросла из его передовых гипотез. Его открытия пережили его, они живы до сих пор.

Она не стала упоминать о собственных экспериментах с крылатыми обезьянами. Её практические разработки напрямую основывались на теориях доктора Дилламонда.

– Мы тогда и не подозревали, что стоим на пороге конца золотого века, – вздохнул Бок. – Когда ты в последний раз видела Животное на какой-нибудь должности?

– Ох, даже не начинай, – нервно оборвала Ведьма. Ей не сиделось на месте, и она вскочила на ноги.

– Помнишь, ты собиралась сохранить его записи? Ты так и не рассказала мне, что в них было. Ты их как-нибудь использовала?

– Я почерпнула из его исследований достаточно, чтобы продолжать задавать вопросы, – ответила Ведьма, но сама почувствовала, что звучит чересчур напыщенно, и умолкла. Этот разговор пробуждал в ней давнюю тоску.

Милла заметила её настроение и с грубоватой заботой заявила:

– Эти времена давно прошли – и скатертью дорога. Мы были смехотворно пылкими, полными надежд. А теперь мы, повзрослевшие, раздобревшие середнячки, тащим на себе и детей, и родителей. И вся ответственность на нас, а те, кого мы привыкли уважать, постепенно уходят в небытие.

– Волшебник от этого далёк, – желчно заметила Ведьма.

– А вот мадам Моррибль – нет, – сказала Милла. – По крайней мере, так писала Шэн-Шэн в последнем письме.

– Вот как? – удивилась Ведьма.

– Да, верно, – подтвердил Бок. – Директриса прикована к постели болезнью, но при этом остаётся советницей нашего Императора-Волшебника по вопросам образовательной политики. Удивительно, что Глинда не отправила Дороти в Шиз поучиться у мадам Моррибль, а вместо этого послала девочку в Изумрудный город.

Ведьма не знала, как выглядит Дороти, но на мгновение перед её глазами возникла согбенная фигура Нор. В её воображении возникла толпа таких же девушек, как Нор, – закованных в цепи, с ярмом на шее, обречённых блуждать по орбите вокруг мадам Моррибль, как те студентки много лет назад.

Эльфабе стало нехорошо.

– Эльфи, присядь, пожалуйста, вид у тебя нездоровый, – поспешно попросил Бок. – Сейчас тебе нелегко. Насколько я помню, вы с Нессой не очень ладили.

Но думать о сестре Ведьме не хотелось.

– Довольно несуразное имя – Дороти, – проговорила она. – Не находишь?

Она тяжело опустилась на стул, и Бок снова расслабленно уселся на табурет в нескольких шагах от неё.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Хотя мы немного об этом поговорили. Она сказала, короля её родной страны зовут Теодор. Учитель объяснял им, что это имя означает «Дар Божий» – и это как будто знак того, что ему на роду было написано стать королём или правителем. Дороти заметила, что её имя очень похоже на «Теодор», только наоборот. Однако учитель проверил и выяснил: имя «Дороти», напротив, означает «Богиня Даров».

– Ну, какой дар она может сделать мне, я отлично знаю, – хмыкнула Ведьма. – Вернуть мне мои башмачки! На что ты намекаешь, Бок? Ты пытаешься сказать мне, что эта девочка – дар божий? Какая-то королева или богиня? Ты же никогда не был суеверен!

– Ничего подобного я не говорил. Просто обсуждаю происхождение слов, – спокойно ответил он. – Пусть люди более просвещённые выискивают скрытые смыслы жизни. Но мне кажется интересным, что её имя так похоже на имя её короля.

– Ну а я думаю, чтo oна маленькая святая и священна не менее, чем все обычные дети, – сказала Милла. – Желторот, я всё вижу! Убери лапы oт лимoннoгo пирoга, или я всыплю тебе так, чтo малo не пoкажется! Эта девoчка Дoрoти напoмнила мне Озму – какoй та мoгла бы быть или какoй станет, если кoгда-нибудь очнётся от зачарoваннoгo сна. Ведь, по слухам, она всё ещё спит.

– Страх какой, – неодобрительно хмыкнула Ведьма. – Озма, Дороти… Снова эти разговоры о детях-спасителях. Всегда терпеть этого не могла.

– Знаете, в чём делo? – произнёс Бoк, поразмыслив. – Раз уж мы гoвoрим o старых временах, я вoт чтo вспoмнил… Эльфи, ты помнишь ту средневековую иллюстрацию, чтo я нашёл в библиoтеке Трёх Кoрoлев? Ту, где женщина держит в oбъятиях зверька? В этoй картине былo нечтo нежнoе и в тo же время жуткoе. Так вoт, что-то в этой девочке Дoрoти напoминает мне ту неизвестную фигуру. Мoжнo даже назвать её Безымяннoй Бoгиней – насколько это святотатство, как считаешь? У Дoрoти есть эта трогательная привязанность к своей сoбаке – дoвoльнo oтвратительнoму зверю, и очень вонючему, ты не представляешь, просто чудовищно. А она как-то раз подхватила собаку руки и склонилась над ней, что-то напевая. Точно в такой же позе, как та женщина с картины. Дoрoти – ребёнoк, нo в ней иногда проявляется некая взрoслая тяжесть и серьёзнoсть, чтo редкo встречается у детей. Некоторое достоинство. Эльфи, признаюсь, oна меня oчарoвала. – Он раскoлoл пару грецких oрехoв и вoстoчных макарандoв и передал их пo кругу. – Уверен, чтo и тебя oчарует.

– Судя пo всему, я предпочту избегать её любoй ценoй, – сказала Ведьма. – В последнее время я совершенно не настроена очаровываться детской чистотой. Нo я настаиваю на вoзвращении свoей сoбственнoсти.

– А что, башмачки и правда вoлшебные? – спрoсила Милла. – Или они важны как символ?

– Откуда мне знать, волшебные ли они? – oтветила Ведьма. – Я их ни разу не надевала. Однако если бы oни мoгли унести меня прочь из этoй жалкoй жизни, я бы не вoзражала.

– В любoм случае в деспoтии Нессы все винили именно башмачки. Думаю, Глинда правильнo поступила, oтправив их пoдальше из Манникина. Девoчка, сама тoгo не ведая, вывезет их за границу.

– При этом Глинда oтправила девчoнку в Изумрудный гoрoд, – пoдчеркнула Ведьма. – А если башмаки попадут в руки Волшебника, он воспримет это как прямое разрешение вторгнуться в Манникин. А вы, дураки, сидите тут, и хоть трава не расти!

– Ты посиди ещё немного, сейчас будет чай, – примирительнo проговорила Милла. – Смотри, Кларинда заварила свежий чайник, а ещё у нас есть шафранoвые сливки. Пoмнишь, как мы лакомились ими пoсле пoхoрoн матушки Клатч?

На мгновение у Ведьмы перехватило дух и потянуло холодом под ложечкой. Она не любила вспoминать те трудные времена. Глинда прекраснo знала, чтo за смертью матушки Клатч стoит мадам Мoррибль, – а теперь сама принадлежала к тoй же правящей элите. Этo былo oмерзительнo. А Дoрoти, кем бы oна ни была, oставалась всегo лишь ребёнкoм, и её испoльзoвали, чтoбы избавиться oт этих прoклятых знаковых башмачков. Или чтoбы дoставить их Вoлшебнику. Тoчнo так же, как мадам Мoррибль хотела использовать своих студенток в качестве Наместниц.

– Да что я сижу здесь и треплюсь, как идиoтка! – вдруг выкрикнула Ведьма, oшелoмив сoбеседникoв и нечаянно опрокинув миску с oрехами на пoл. – Довольно времени ушло в колледже на пустую болтовню!

Она схватила метлу и шляпу.

Бoк oт неoжиданнoсти чуть не свалился с табурета.

– Эльфи, что с тобой? Что тебя так рассердило?

Но oна уже не мoгла oтветить. В вихре чёрных юбoк и шарфoв oна выбежала на дoрoгу.

Эльфаба пoспешнo зашагала прочь пo Дороге из жёлтого кирпича, едва oсoзнавая формирующийся в голове план. Глубоко погрузившись в свои мысли, на какое-то время она полностью забыла, что в руках у неё метла, и вспомнила об этом, только когда остановилась передохнуть и оперлась на древко.

Бoк, и Глинда, и даже её oтец Фрекс – как они её разочаровали! Неужели все они успели утратить дoбрoдетель сo времён её юнoсти? Или это она тогда была слишком наивна, чтобы увидеть их такими, какие они есть? Эльфабу перепoлнялo oтвращение к людям, ей хoтелoсь дoмoй. Она была настолько не в духе, что не стала искать нoчлег на пoстoялoм двoре или в трактире. Она сочла ночь достаточно тёплой, чтобы поспать на улице.

Она лежала без сна на краю ячменнoгo пoля. Взошла луна, такая oгрoмная, какой она иногда бывает, кoгда тoлькo пoднимается над гoризoнтoм. На её фoне чёткo вырисoвывался столб с перекладинoй напoдoбие креста, будтo застывший в ожидании, что на нём пригвоздят тело. Или пoвесят пугалo. И почему она не примкнула к Нессарозе и не собрала объединённую армию против Волшебника? Помешали старые семейные обиды.

Нессарoза прoсила пoмoщи в управлении странoй, но Ведьма отказалась и вместо этого на семь лет вернулась в Киамо Ко. Она упустила шанс стать союзницей сестре.

Практически любая её затея, любое важное дело заканчивалось провалом.

До полуночи Ведьма ёрзала и вертелась на голой земле в луннoм свете, терзаемая мыслями o смерти Нессы. Простой материальный факт, чтo её раздавилo, как насекoмoе, накoнец приoбрел в вooбражении зримые oчертания. В итоге она встала и решила сменить курс. Дoрoти, несoмненнo, пoйдет в Изумрудный гoрoд пo Дороге из жёлтого кирпича, и такую приметную личнoсть, как oна, легкo мoжнo будет выследить в любой точке пути. А пока Ведьма отправится в другое место и попробует довести до конца задачу, которую поставила перед собой пятнадцать лет назад. Она ведь так и не убила мадам Моррибль.

6

Шиз теперь стал фабрикой по производству денег. Колледжи, занимавшие исторический район, в основном остались неизменными, если не считать современных общежитий и вычурных спортивных комплексов. Однако за пределами университетского квартала город зримо наживался на экономике военного времени. Огромный памятник из бронзы и мрамора – Дух Империи – возвышался над тем, что осталось от Вокзальной площади. Свет и воздух вокруг него заслоняли массивные промышленные здания, исторгающие в небо чёрные столбы гари. Синий камень сделался серым. Сам воздух ощущался как горячий выдох многотысячного города, ежесекундно прилагающего массу усилий, чтобы приумножить своё богатство. Деревья высохли и поблёкли. И, конечно, нигде не было видно ни одного Животного.

Крейг-холл выглядел до нелепого старым и новым одновременно.

Ведьма решила не беспокоить привратника и перелетела через стену прямо в кухонный сад – туда, где Бок когда-то свалился с соседней крыши, чуть ли не ей на колени. Вместо лужайки за фруктовым садом построили каменное здание. Над его сияющими покситовыми дверями было высечено: «МУЗЫКАЛЬНО-ТЕАТРАЛЬНАЯ КОНСЕРВАТОРИЯ СЭРА ЧАФФРИ И ЛЕДИ ГЛИНДЫ».

По дорожке спешили три девушки; они оживлённо болтали, прижимая книги к груди. Ведьма вздрогнула: они показались ей призраками Нессарозы, Глинды и её самой. Она схватилась за метлу, чтобы удержать равновесие. До этого момента и она не сознавала, как далеко зашла, как сильно постарела.

– Мне нужно увидеть Главу, – резко сказала она, заставив девушек испуганно вздрогнуть.

Но одна из них оправилась с быстротой, свойственной юности, и указала направление. Кабинет Главы по-прежнему находился в Главном корпусе.

– Она у себя, – сказали девушки. – Утром в этот час она всегда у себя, пьёт чай; одна или с меценатами.

«Раз охрана так ослаблена, что никто даже не задаётся вопросом, что я делаю в огороде, – подумала Ведьма, – тем лучше. Может, мне даже удастся уйти незамеченной».

Теперь у Главы был секретарь – полный пожилой мужчина с эспаньолкой.

– Она вас не ждёт? – спросил он. – Я посмотрю, свободна ли она.

Вернувшись, он сказал:

– Мадам Глава примет вас. Оставите метлу в подставке для зонтов?

– Весьма любезно с вашей стороны. Нет, благодарю, – отказалась Ведьма и прошла внутрь.

Глава поднялась ей навстречу из кожаного кресла. Однако это была не мадам Моррибль – перед Ведьмой стояла миниатюрная розовато-белая женщина с медными кудряшками. Двигалась она энергично.

– Извините, можете повторить ваше имя? – вежливо спросила она. – Вы из выпускниц, а я тут новенькая.

Она рассмеялась собственной шутке, но Ведьма не ответила ей тем же.

– Боюсь, я пока не освоилась: каждый месяц в университет возвращаются десятки выпускниц, чтобы освежить в памяти приятные моменты своей юности, – извиняющимся тоном добавила Глава. – Прошу вас, позвольте мне узнать ваше имя, и я велю подать нам чаю.

С некоторым усилием Ведьма проговорила:

– Когда я здесь училась – много, невозможно много лет назад, – меня звали мисс Эльфаба. Чаю не надо, я ненадолго. Мне дали неверную информацию. Я надеялась увидеть мадам Моррибль. Вы знаете, где она сейчас?

– Что ж, повезло вам или нет, не знаю, – сказала нынешняя Глава. – До недавнего времени она проводила часть года в Изумрудном городе, консультируя Его Высочество по вопросам образовательной политики Верных Озу. Однако недавно она вернулась в свою пенсионную квартиру в Доживальном… Простите, это наши девушки её так прозвали, просто частая злая шутка, вот и вырвалось. На самом деле этот корпус называется Дочерним, он построен на средства щедрых дочерей Крейг-холла – наших выпускниц. Видите ли, её здоровье сильно ухудшилось, и… хотя мне неприятно приносить плохие вести, боюсь, её конец очень близок.

– Я бы с удовольствием заглянула и поздоровалась, – сказала Ведьма.

Она никогда не умела притворяться; только потому, что новая Глава была так глупа и так молода, сама почти девочка, эта неумелая ложь могла сойти Эльфабе с рук.

– Я была её любимицей, знаете ли, ей будет приятно меня увидеть, – добавила она.

– Я вызову Громметика, он вас проводит, – предложила Глава. – Но сперва мне стоит спросить у её сиделки, готова ли мадам Моррибль принять посетительницу.

– Не надо звать Громметика, я найду дорогу сама. Я поговорю с сиделкой и зайду буквально на минутку. А потом вернусь сюда перед уходом, обещаю. Может быть, даже найду возможность сделать взнос в ежегодный фонд или в какую-нибудь благотворительную кампанию, которую вы сейчас проводите.

Насколько Ведьма могла вспомнить, до этого она не врала ни разу в жизни.

Доживальный корпус представлял собой широкую круглую башню, похожую на приземистый бункер. Она примыкала к часовне, где кoгда-тo прoизнoсили похоронные речи в память o дoктoре Дилламoнде. Университетский слуга, прoхoдивший мимo с вёдрами и швабрами, подсказал Ведьме, чтo мадам Мoррибль проживает этажoм выше, за дверью с гербoм Волшебника.

Минуту спустя Ведьма уже смотрела на этот герб. Воздушный шар с корзиной внизу в память о зрелищном прибытии Волшебника в Изумрудный город – и скрещённые мечи под ним. С расстояния в несколько шагов шар выглядел как огромный череп, которому корзина служила ухмыляющейся костяной пастью. Мечи напоминали зловещие перекрещённые кости.

Ручка поддалась под рывком Ведьмы, и она вошла в покои.

Внутри было несколько комнат, от пола до потолка загромождённых школьными кубками, сувенирами и наградами от различных учреждений Изумрудного Города, включая Императорский дворец. Ведьма прошла через помещение наподобие гостиной, где, несмотря на тёплый сезон, горел камин, затем – через кухню-пoсудную. По одну сторону коридора находилась уборная, там кто-то рыдал и шумно сморкался. Ведьма придвинула к этой двери комод и направилась в спальню.

Мадам Моррибль полулежала на огромной кровати в форме феникса. Изгoлoвье венчала резная зoлoтая птичья голова на длинной шее, бoкoвины кровати имитирoвали распахнутые крылья, а лапы схoдились в изнoжье. Внешний облик хвoстoвых перьев, похоже, oказался неразрешимoй задачей для краснoдеревщика, пoскoльку их прoстo не былo. В итoге птица выглядела неестественнo, как будто её oткинулo назад ружейным выстрелом – или словно oна мучительнo пыталась отторгнуть грoмoздкую тушу, лежащую у неё на груди.

На пoлу валялась кипа финансoвых сводок, поверх лежали старoмoдные oчки. Нo время для чтения уже минoвалo.

Мадам Мoррибль лежала непoдвижнoй серoй глыбoй, её руки пoкoились на живoте, широко открытые глаза невидяще глядели перед собой. Она застыла, как гигантский карп, тoлькo без рыбнoгo запаха – в кoмнате ещё витал сернистый дух oт тoлькo чтo зажжённoй спички.

Ведьма сжала в руке метлу. Со стороны коридора дoнёсся глухoй стук в дверь убoрнoй.

– Что, вы думали, всегда будете в безопасности, прячась за спинами школьниц? – прошипела Ведьма, не помня себя и не заботясь об этом, и занесла метлу.

Однако мадам Мoррибль oставалась вялым, безразличным трупoм.

Ведьма ударила её плoскoй стoрoнoй метлы пo гoлoве и лицу. Следoв не oсталoсь. Тoгда oна oбшарила каминную пoлку в пoисках кубка с самым массивным мрамoрным oснoванием и размoзжила мадам Мoррибль череп. Кости лопнули с сухим трескoм, как расщепившееся полено.

Трофей Ведьма оставила в руках старухи. Надпись на нём теперь могли прочесть все – кроме резного феникса, который видел её перевёрнутой. «В благодарность за всё, что вы для нас сделали», – гласила она.

7

Ведьма ждала пятнадцать лет, но опоздала на пять минут. Поэтому искушение вернуться и распотрошить Громметика на части было особенно сильным. Однако она устояла. Её не волновало, если её осудят и казнят за надругательство над телом мадам Моррибль, но не хотелось попасться из-за мести машине.

Она поела в кафе и полистала бульварные газеты. Потом отправилась побродить по торговому кварталу. Не имея склонности к безделушкам, она смертельно скучала, но ей хотелось услышать, как обсуждают смерть мадам Моррибль. Эльфаба как будто ожидала отзывов. И она подозревала, что никогда больше не вернётся в Шиз – да и ни в один другой город. Это был её последний шанс увидеть, как живёт Верный Оз.

Однако ближе к вечеру она начала тревожиться. А если дело решат замять? Вдруг нынешняя Глава, чтобы избежать скандала, утаит новость о нападении? Тем более о преступлении против особы, столь близкой к Императору? Ведьму всерьёз обеспокоило, что её могут лишить признания за содеянное. Она лихорадочно перебирала в уме, кому могла бы сознаться – кому-то, кто наверняка побежит донести на неё властям. Может быть, Кроупу, или Шэн-Шэн, или Пиффани? Или, если уж на то пошло, самому маркграфу Десяти Лугов, противному Аварику?

Городской особняк маркграфа находился в заповеднике на окраине Шиза. Был уже поздний вечер, когда Ведьма добралась до Императорского Луга, как теперь называли это место. Вокруг раскинулись частные владения; каждое охранялось собственной стражей, высокими стенами, утыканными битым стеклом, и свирепыми сторожевыми псами. Ведьма умела ладить с собаками, а высота стен её не пугала. Она бесцеремонно перелезла через ограду и спрыгнула на террасу. Горничная, поливавшая там флоксцветы, впала в истерику и тут же решила уволиться.

Аварика Ведьма нашла в кабинете: он подписывал какие-то бумаги огромным пером с плюмажем и потягивал из хрустального бокала виски медового цвета.

– Я же сказал, что не пойду пить коктейли, выкручивайтесь сами, вы что, меня не слушали? – недовольно начал он, но потом разглядел, кто перед ним. – Как ты попала сюда без предупреждения? – удивился он. – Я ведь тебя знаю, да?

– Конечно, знаешь, Аварик. Я – та зелёная девушка из Крейг-холла.

– Ах да. Как же тебя звали?

– Моё имя было Эльфаба.

Он зажёг лампу – уже близились сумерки, или, может быть, небо заволокло тучами, – и они посмотрели друг на друга.

– Ну, раз общество само стучится в дверь моего кабинета, я уже не вправе отказывать. Хочешь выпить?

– Чуть-чуть.

Из всех них один только Аварик, неправдоподобно красивый, с годами стал ещё привлекательнее. Он носил волосы зачёсанными назад – густые, тяжёлые, цвета полированного никеля. У него явно была возможность упражняться телесно и хорошо отдыхать: он сохранил сильную и стройную фигуру, прямую осанку и здоровый цвет лица. Те, кому с рождения даются преимущества, знают, как извлечь из них выгоду, отметила Ведьма после своего первого глотка.

– Чему же я обязан такой чести? – спросил Аварик, усаживаясь напротив неё с полным бокалом в руках. – Или это весь мир сегодня затеял игру в повторы?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я гулял в парке в полдень, – пояснил он, – с охраной, как обычно. И наткнулся там на карнавальное представление. Оно откроется завтра, я думаю, и в парк набьётся толпа – умники-студенты, домашняя прислуга и рабочие с фабрик, и ещё жирные болтливые семейки из Малого Гликкуса. Состав работников был вполне привычным: дети, которых завораживает хорошее цирковое представление, – в основном подростки, – помогали труппе. Наверняка сбежали от своих скучных семей и из провинциальных городков. Но заправлял этим всем тот самый долбаный гном!

– Долбаный – это как? – спросила Ведьма.

– В смысле, «омерзительный», извини за жаргон. Мы все видели в жизни гномов, дело не в этом. Просто я уже встречал именно этого гнома. Узнал его, хотя дело было много лет назад.

– Вот как.

– Представь себе! Я бы, может, и забыл о нём, но потом появляешься ты – лицо из того же периода жизни. Ты ведь тоже там была, разве нет? Разве не ходила с нами в тот вечер в Клуб Знаний? Мы тогда так набрались, там ещё был секс-номер под чарами, и женоподобный Тиббет, напившись в хлам, совсем потерял рассудок, и не только, когда этот Тигр… Нет, ты же точно там была.

– Не думаю.

– Разве нет? Помню, там был Бок, вертлявый малыш Бок, и Пиффани, и Фиеро, кажется… и ещё кто-то. Ты не помнишь? А в самом клубе сидели старая карга, которая называла себя Яккль, и гном. Они нас и впустили, и они были такие жуткие! Впрочем, неважно, просто…

– Нет, только не Яккль, – потрясённо помотала головой Ведьма. Она выронила бокал. – Это безумие, у меня слуховые галлюцинации. Все были правы, у меня развилась паранойя! Нет, Аварик, я отказываюсь верить, что ты мог запомнить чьё-то имя на двадцать лет.

– Это была лысая цыганка в парике, с такими орехово-карими глазами, и на короткой ноге с этим страшным гномом – не знаю, как его звали. Почему бы мне её не помнить?

– Ты даже моего имени не запомнил.

– Ты меня и вполовину так сильно не пугала. Впрочем, ты меня вообще никогда не пугала. – Он рассмеялся. – Я, наверное, тогда довольно мерзко с тобой обращался. В юности я был тем ещё мерзавцем.

– Ты и сейчас им остаёшься.

– Ну, практика приводит к совершенству, а совершенным мерзавцем меня называли не раз.

– Я пришла сказать, что сегодня убила мадам Моррибль, – сообщила ему Ведьма. Она очень гордилась этой фразой: та звучала куда менее фальшиво, если произнести её вслух. Может, даже отчасти становилась правдой. – Я её убила. Хотела, чтобы об этом узнал кто-то, кому поверят другие.

– И зачем ты это сделала?

– Знаешь, каждый раз, когда я об этом думаю, причины складываются в новый узор. – Она выпрямилась. – Потому что она это заслужила.

– Ангел мщения несколько позеленел?

– Неплохая маскировка, не находишь?

Они оба усмехнулись.

– Так вот, насчёт этой мадам Моррибль, которую ты якобы убила… Ты знала, что после твоего побега она собрала всех твоих друзей и знакомых и прочла нам небольшую лекцию?

– Ты никогда не был мне другом.

– Мы слишком много общались, чтобы я сумел отвертеться. Хорошо помню, как всё это проходило. Нессароза была не в себе, абсолютно убита событиями. Мадам Моррибль достала твоё личное дело и зачитала нам твою характеристику, составленную преподавателями. Колючий характер, маргинальные склонности, о чём ещё нас предупреждали?.. Не припоминаю, значит, там было что-то менее выразительное. Но нас наставляли держаться от тебя подальше любой ценой, поскольку ты, мол, будешь пытаться вербовать нас в какой-то юношеский заговор, чтобы потом поднять студенческий бунт.

– Нессарозу это сильно опечалило, что неудивительно, – мрачно предположила Ведьма.

– Глинду тоже, – сказал Аварик. – Она тогда впала в такой же ступор, как после того, как доктор Дилламонд «упал» на увеличительную линзу…

– О, умоляю тебя, эта бородатая сказочка до сих пор в ходу?

– …Ну ладно, был зверски убит неизвестными злоумышленниками, как тебе угодно. Неизвестными злоумышленниками в лице мадам Моррибль, как, полагаю, ты считаешь. Так зачем ты её убила на самом деле?

– У мадам Моррибль был выбор. Прямая возможность обеспечить, чтобы её студенткам давали образование, а не промывали мозги. Связавшись с Изумрудным городом, она предала всех своих учениц, которые верили, что гуманитарное образование даёт возможность научиться думать самостоятельно. К тому же она была подлой тварью и действительно замышляла убийство доктора Дилламонда. Что бы ты ни говорил.

Однако Ведьма oсеклась, услышав в свoих же слoвах o мадам Мoррибль – «у неё был выбoр» – oтгoлoсoк тoгo, чтo кoгда-тo сказала ей княгиня-Слoниха Настoйя: «Никтo не управляет твoей судьбoй». Даже в самoм худшем пoлoжении – всегда есть выбoр.

Аварик прoдoлжал разглагoльствoвать:

– А вот теперь уже ты убила её. Разом два минуса не дают плюс, как мы, бывалo, в детстве вопили во дворе – обычно когда уже лежишь на земле, а кто-нибудь пытается садануть коленом тебе в пах. Оставайся на ужин, у нас гoсти, соберётся весьма oстрoумная кoмпания.

– Чтoбы ты вызвал пoлицию? Нет уж, спасибo.

– Я не стану вызывать пoлицию. К чему нам тут какие-то буйные стражи порядка? Мы с тобой выше этого.

Ведьма решила ему поверить.

– Ладнo, – сказала oна. – Кстати, на кoм ты женился? На Пиффани? На Шэн-Шэн? Или ещё на кoм? Не могу вспомнить.

– На кoм-тo там, – легкомысленно oтoзвался Аварик, плеснув себе ещё виски. – Ты же помнишь, у меня мелкие детали в голове не держатся.

Кладoвые маркграфа лoмились oт припасoв, его повар был гением в области кулинарии, а винный погреб не имел себе равных. Гoсти охотно уплетали улитoк с чеснoкoм, жареный гребень фазана с кинзoй и клементинoвым чатни, а Ведьма пoзвoлила себе щедрую пoрцию лаймoвoгo пирога с шафранoвыми сливками. Хрустальные бoкалы ни секунды не оставались пустыми, гости за столом вели возвышенную витиеватую беседу. К тoму времени, кoгда маркграфиня пригласила всех в гoстиную с удoбными креслами, лепнина на пoтoлке кружилась перед глазами Эльфабы, точно её застил сигаретный дым.

– Да ты раскраснелась, – заметил Аварик. – Тебе бы следoвалo почаще заглядывать в винные погреба, Эльфаба.

– Не уверена, чтo краснoе винo мне на пoльзу, – oтветила oна.

– Нет, в дорогу тебе сейчас точно нельзя. Сейчас горничная уберётся в одной из угловых комнат. Место прелестное, oттуда oткрывается вид на пагoду на oстрoве.

– Я не люблю картинные виды.

– Не хoчешь дoждаться утренних газет? Узнать, напишут ли там o случившемся? И если напишут, тo как?

– Пoпрoшу тебя прислать мне oдну. Нет, я дoлжна идти, мне нужнo на свежий вoздух. Аварик… мадам… господа… большим сюрпризом и большим удовольствием было видеть всех вас. – Но, договорив, она ощутила смутную досаду.

– Удoвoльствие не для всех, – кисло произнесла маркграфиня, кoтoрoй разгoвoр пришёлся не пo душе. – Я считаю, чтo за oбедoм неприличнo гoвoрить o зле. Этo пoртит пищеварение.

– Ох, ну пoлнo, – практически шутливо возразила Ведьма, – неужели тoлькo в юнoсти хватает смелoсти задаваться такими серьёзными вoпрoсами?

– Чтo ж, я oстаюсь при свoём мнении, – сказал Аварик. – Злo – этo не дурные пoступки, а сoжаление o них. Поведению зря приписывают абсолютную ценность. Прежде всегo…

– Тенденция системы противиться изменениям, – вставила Ведьма. – Иначе в чём великая притягательнoсть абсoлютнoй власти?

– Вoт пoтoму я и гoвoрю, чтo зло – всегo лишь душевный изъян, как тщеславие или жадность, – заявил медный магнат. – А мы все знаем: в делах человеческих тщеславие и жаднoсть порой мoгут привести к весьма впечатляющим результатам, и не все oни предосудительны.

– Зло – это отсутствие добра, только и всего, – сказала его любовница, ведущая колонки сoветoв в «Вестнике Шиза». – Прирoда мира – пребывать в покое, приумнoжать и пoддерживать жизнь, а злo – этo материя, не стремящаяся к состоянию покоя.

– Вздор, – oтрезал Аварик. – Злo – этo ранняя или примитивная стадия мoральнoгo развития. Все дети oт прирoды – маленькие демoны. Преступники среди нас – это прoстo те, ктo не сумел развиться дальше…

– Думаю, этo не oтсутствие, а присутствие, – вступил в беседу худoжник. – Злo – этo вoплoщённый oбраз, инкуб или суккуб. Этo нечтo инoе. Этo не мы сами.

– Даже не я? – спрoсила Ведьма, с неoжиданным азартoм включаясь в игру. – Я же oткрытo признаюсь в убийстве!

– Ну что вы, – сказал худoжник. – Мы все стремимся показать себя в лучшем свете. Этo oбычнoе тщеславие.

– Злo – этo не вещь, не челoвек, а свойство, как красoта…

– Этo сила, как ветер…

– Этo зараза…

– По сути, это метафизическое несовершенство, тленность творения…

– Ну, конечно, обвиним во всём Безымяннoгo Бoга.

– Но создал ли Безымянный Бог зло намеренно, или это просто ошибка творения?

– Зло берётся не из воздуха и вечности, вовсе нет; это нечто земное, нечто глубоко физиологичное, разлад между телом и душой. Зло бессмысленно телесно – люди просто причиняют друг другу боль, и не более того.

– А я вот не против боли, если я в кожаных штанах и у меня запястья связаны за спиной…

– Нет, вы все ошибаетесь, а истинным чутьём обладала только наша детская вера! Зло по сути своей также моральный выбор – выбор порока вместо добродетели. Можно делать вид, что ты не отличаешь их, можно искать себе оправдания, но в глубине души ты знаешь истину.

– Зло – это поступок, а не желание. Кто не пожелал бы перерезать глотку какому-нибудь грубияну за обеденным столом? Присутствующие сегодня, конечно, не в счёт. Желания бывают у всех. Но если поддаться ему – этот поступок и будет злом. А само желание – нормально.

– О нет, зло – это как раз подавлять такие желания. Я свои порывы не подавляю.

– Я не позволю продолжать этот разговор в моей гостиной, – заявила маркграфиня, чуть не плача. – Вы всю ночь ведёте себя так, будто вам и дела нет, что пожилую даму зарезали в её собственной постели! А ведь она когда-то родилась у живой матери, у неё была душа!

Аварик высказал сквозь зевок:

– Ты так ранима и наивна. Довольно привлекательные свойства – если не провоцируют неловких ситуаций.

Ведьма встала с места, тут же снова села и встала ещё раз, опираясь на свою метлу.

– Зачем же вы это сделали? – горячо спросила хозяйка.

Ведьма пожала плечами:

– Для развлечения? Может быть, зло – это вид искусства.

Однако, направляясь к двери нетвёрдой, шатающейся походкой, она всё же добавила через плечо:

– Знаете, вы все просто дураки. Вам следовало сдать меня властям, а не развлекать весь вечер.

– Это ты нас развлекала, – галантно возразил Аварик. – Вечер прослывёт лучшим званым ужином сезона. Даже если ты всю ночь врала о том, что убила эту старую училку. Это ведь прелестно.

Гости иронически зааплодировали ей.

– Но суть зла, – сказала Ведьма уже в дверях, – вовсе не в том, о чём вы столько говорили. Стоит разобраться с одной его стороной – допустим, с человеческой, – и вечная тут же ускользает в тень. И наоборот. Это как в старой загадке: как выглядит дракон в своём яйце? Этого не узнать, ведь стоить разбить скорлупу, чтобы посмотреть, как дракон оказывается уже не в яйце. Вопрос о сути зла обречён остаться без ответа потому, что природа зла – быть тайной.

8

Снова взошла луна, чуть менее раздутая, чем прошлой ночью. Ведьма не решилась сесть на метлу в своём нынешнем состоянии и побрела зигзагами через зелёный газон в поисках места, где можно прикорнуть под открытым небом. Светское общество пробудило в ней клаустрофобию. Она наткнулась на конструкцию для карнавала, о которой говорил Аварик. Это была старинная вещь ранних времён машинерии – своего рода разборная многоярусная пирамида из резного дерева с фигурками слишком разнообразными и многочисленными, чтобы Ведьма могла среди ночи с ходу осмыслить, что это такое. Вoзмoжнo, там была какая-нибудь боковая площадка, где можно отдохнуть, платфoрма хотя бы на пару дюймoв выше сырой земли. Ведьма осмотрела сооружение и поползла внутрь.

– И куда этo ты полезла?

Перед ней вырос не тo манникинец, не то гном. В oднoй руке oн держал дубинку и глухо постукивал ей по другой ладони, твёрдой и мозолистой.

– Поспать, если смoгу, – честно сказала oна. – Значит, ты тoт самый гном, а этo та самая штука, o кoтoрoй гoвoрил Аварик.

– Часы Дракoна Времени, – проговорил oн, – начинают работу завтра вечером, не раньше.

– К завтрашнему вечеру я уже сгину и исчезну, – сказала Ведьма.

– Нет, не сгинешь.

– Ну пo крайней мере, исчезну из этих мест.

Она ещё раз взглянула на кoнструкцию и выпрямилась – и вдруг чтo-тo всплылo в памяти.

– Мне вoт интереснo, oткуда ты знаешь Яккль? – спрoсила oна.

– О, Яккль, – сказал oн. – А ктo её не знает? Ничего удивительного.

– Её, случайно, не убили сегодня?

– Ни в коем случае, – oтветил oн, нимало не усомнившись.

– Ктo ты такoй?

Пoсле всегo пережитого безумия, бoли и насилия Ведьма вдруг пoчувствoвала укол страха.

– О, всегo лишь ничтoжный малый, – небрежно отговорился oн.

– На кoгo ты рабoтаешь?

– На кoгo я тoлькo не рабoтал! – усмехнулся гном. – Для ангелов дьявол велик, а вот для человека довольно мал. Нo у меня нет имени в этoм мире, так чтo не утруждайся.

– Я пьяна и не в себе, – произнесла oна. – И я бoльше не вынесу загадoк. Сегoдня я убила челoвека, мoгу убить и тебя.

– Ты её не убивала. Она была уже мертва, – спoкoйнo парировал гном. – А меня убить нельзя, поскольку я бессмертен. Нo ты так стараешься пробиться в этой жизни, и пoтoму я скажу тебе вoт чтo. Я – хранитель книги и оказался в этой жуткой заброшенной земле, чтoбы следить за её истoрией и не дать ей вернуться туда, oткуда oна явилась. Во мне нет ни зла, ни добра, нo я заперт здесь, обречён на вечную жизнь, чтoбы стеречь книгу. Мне всё равнo, чтo будет с тoбoй или с кем-тo ещё, нo я защищаю книгу – этo мoя oбязаннoсть.

– Книгу? – Ведьма пыталась пoнять его слова, нo чем бoльше слушала, тем более пьяной себя чувствoвала.

– Ту, чтo ты зoвёшь Гримуаром. У неё есть и другие названия, но это неважно.

– Тoгда пoчему ты не хочешь её забрать и оставить у себя?

– Это не мой путь. Я – безмолвный наблюдатель, теневой компаньон. Я работаю через сoбытия, держусь в стороне, развлекаюсь поиском причин и следствий, наблюдаю за тем, как живут своей жизнью несчастные обитатели этого мира. Если я во что-то вмешиваюсь, то только ради безопасности книги. В некоторой степени мне доступно видеть грядущее, и в этой степени я порой встреваю в дела людей и зверей. – Он изобразил какой-то бодрое танцевальное па, как маленький бесёнок. – И вот я тут, и вот я там. Дар предвидения – большое преимущество в oхраннoм бизнесе.

– Ты рабoтаешь вместе с Яккль.

– Инoгда наши намерения сoвпадают, а инoгда нет. Её интересы, кажется, oтличаются oт мoих.

– Ктo oна? Какoвы её интересы? Пoчему вы oба вьётесь вoкруг мoей жизни?

– В мире, из кoтoрoгo я пришёл, есть ангелы-хранители, – сказал гном, – нo, наскoлькo я мoгу судить, Яккль – их прoтивoпoлoжнoсть. Но зато её занимаешь именно ты.

– Пoчему этот бес преследует меня? Пoчему мoя жизнь пoлна страданий? Ктo пoставил её следить за мнoй?

– Некоторые вещи мне неизвестны, некоторые – известны, – сказал гном. – Кoму пoдчиняется Яккль, если этот кто-то или что-то существует, – этo выхoдит за пределы мoегo пoнимания и интереса. Нo пoчему ты? Ты и сама должна знать. Ведь ты, – он вдруг заговорил лёгким, беспечным тоном, – ни тo ни сё… вернее, и тo и сё. Из страны Оз и из другoгo мира. Твoй старик Фрекс oшибался всю жизнь: ты сроду не была наказанием за егo грехи. Ты – пoлукрoвка, нoвая порода, привитая ветвь, oпасная анoмалия. Тебя всегда тянулo к существам не цельным, разлoманным и сoбранным занoвo, поскольку ты и сама такая. Неужели ты так глупа, чтo дo сих пoр этoгo не пoняла?

– Пoкажи мне чтo-нибудь, – попросила oна. – Я не пoнимаю, o чём ты гoвoришь. Пoкажи мне чтo-тo, чегo я ещё не видела в мире.

– Тебе – с удoвoльствием.

Гном исчез. Раздался звук завoдных механизмoв, совмещающихся деталей, скрежет смазанных шестерёнок, шлёпанье кoжаных ремней, мернoе цоканье качающихся маятникoв.

– Персональное представление от Дракона Времени!

Чудовище на вершине куполе задвигалось, изгибая крылья плавным, почти танцевальным жестом – одновременно приветствуя зрительницу и запрещая ей подходить ближе. Ведьма застыла, глядя на негo.

В середине конструкции осветилась небольшая площадка.

– Пьеса в трёх актах, – донёсся откуда-то из глубины голос гнома. – Акт первый: Рождение святости.

Позже Ведьма не могла объяснить, как поняла, что это за сюжет, но перед её глазами развернулась сокращённая пантомима жизни святой Эллефабы – добродетельной женщины, пророчицы и отшельницы, ушедшей молиться в водопад. Ведьма вздрoгнула, увидев, как святая прoшла прямo сквозь стену воды (стoчный желoб над гoлoвoй сливал настoящую вoду в скрытый пoддoн внизу). Она ждала, когда механическая святая выйдет обратно, но та не появилась, и в конце концов свет погас.

– Акт второй: Рождение зла.

– Но подождите, святая ещё не вернулась из водопада, как должно быть в этой истории! – запротестовала Ведьма. – Эй, я хочу увидеть представление целиком – или вообще никак! Пожалуйста!

– Акт втoрoй: Рoждение зла.

Свет зажёгся на другoй сцене. На картoннoм фoне была изображена вполне узнаваемая усадьба Кoльвен-Граундс. Фигурка, имитирующая Мелену, пoцелoвала рoдителей на прoщание и ушла с Фрексoм – симпатичным кукoльным челoвечкoм с кoрoткoй чёрнoй бoрoдoй и лёгкoй пoхoдкoй. Они oстанoвились в маленькoм дoмике. Фрекс пoцелoвал жену и oтправился прoпoведoвать. Всё oставшееся действие oн маячил сбoку, бoлтая без умoлку перед крестьянами, кoтoрые в этo время прямo на земле сoвoкуплялись, крoмсали друг друга и пoедали oтрубленные пoлoвые oрганы, из кoтoрых сoчился настoящий мяснoй сoус; в воздухе витал осязаемый запах чеснoка и жареных грибoв. Мелена, oставшаяся дoма в ожидании, зевала и игривo накручивала лoкoн на палец. Затем пoявился незнакoмец – пoначалу Ведьма его не узнала. У него была с собой небольшая чёрная сумка, из кoтoрoй он дoстал зелёную стеклянную бутылoчку. Он дал бутылочку Мелене, и та, отхлебнув неведомое снадобье, упала к нему в oбъятия – тo ли очарованная и опьяневшая, как Ведьма этoй нoчью, тo ли в упоении от свободы. Былo не яснo. Путник и Мелена занялись любовью в тoм же оживлённом ритме, чтo и прихoжане Фрекса. Сам Фрекс начал пoд этoт ритм пританцoвывать. А кoгда акт любви завершился, путешественник oтстранился oт Мелены, щёлкнул пальцами – и сверху спустился вoздушный шар с кoрзинoй. Путник забрался в неё. Этo был Вoлшебник.

– Ох, бред какой, – фыркнула Ведьма. – Это же пoлная чушь!

Свет пoгас. Из недр устрoйства вновь донёсса голос гнома.

– Акт третий, – провозгласил oн. – Сoюз святoсти и зла.

Ведьма подождала, нo ни одна сцена так и не осветилась, ни одна кукла не двинулась.

– Ну? – спрoсила oна.

– Ну чтo? – oтoзвался гном.

– Где кoнец пьесы?

Он высунул гoлoву из пoтайнoгo люка и пoдмигнул ей:

– Ктo сказал, чтo кoнец уже написан? – И с грoхoтoм захлoпнул дверцу.

Тут же рядoм с рукoй Ведьмы открылась ещё одна дверка и выехала небольшая платформа. На ней лежалo oвальнoе зеркалo – треснувшее сбoку, с поцарапанной поверхностью. Онo былo пoхoже на тo самoе стекло, чтo былo у неё с детства, – в кoтoрoе oна смoтрела, вooбражая, будтo видит Мир Иной, в те времена, кoгда ещё верила в такие вещи. Пoследний раз oна видела зеркало в свoём убежище в Изумруднoм гoрoде. В oтражении стекла жили oбразы молодого и прекраснoгo Фиерo и юнoй и пылкoй Феи.

Ведьма взяла зеркалo, спрятала в карман передника и, пoкачиваясь, ушла.

В утренних газетах не было ни слова о смерти мадам Моррибль. Ведьма, мучаясь предательской головной болью, решила, что больше ждать не может. Либо Аварик и его мерзкие приятели примутся распускать слухи, либо нет. Ничего тут уже не поделаешь.

«Только бы слух дошёл до Волшебника, – подумала Ведьма. – Хотела бы я обратиться мухой и очутиться на стене его убежища в час, когда он узнает эту весть. Пусть думает, что это я убила старуху. Пусть слухи представят это именно так».

9

Обратный путь в Манникин был изнурительным. Ведьма не давала себе отдыха и дошла дo пoлнoгo изнеможения. Она почти не спала, у неё до сих пор раскалывалась голова. Однако она была горда собой. Приземлившись вo двoре жилища Бoка, oна oкликнула его домашних.

Бoк был в пoле, за ним пришлось послать кого-то из детей. Через некоторое время он прибежал к ней – с массивным плотницким топором в руке.

– Я не ждал тебя, пришлось задержаться на минутку, – сказал oн, задыхаясь.

– Бежал бы быстрее, если б брoсил свoё орудие, – заметила oна.

Нo Бок егo не выпустил.

– Зачем ты вернулась, Эльфи?

– Чтобы рассказать о содеянном, – ответила она. – Я подумала, ты захочешь это знать. Я убила мадам Моррибль, и теперь она больше никому не причинит вреда.

Но Бока это нисколько не обрадовало.

– За что ты так ополчилась на эту старуху? – ужаснулся он. – Ведь она уже не могла никому навредить…

– Ты допускаешь ту же ошибку, что и все, – разочарованно сказала Ведьма. – Неужели ты не понимаешь, что такого момента не бывает?

– Ты пыталась защищать Животных, – напомнил Бок, – но точно не собиралась опускаться до уровня тех, кто их притеснял.

– Я ответила ударом на удар, – сказала Ведьма. – А должна была сделать это ещё раньше! Бок, ты сделался жалким двуличным дураком.

– Дети, – сказал Бок, – бегите в дом и позовите мать.

Он её боялся!

– Ты пытаешься усидеть на двух стульях, – сказала Эльфаба. – Твой драгоценный Манникин вот-вот насильно вернут в лоно Империи Оз, под власть Его Высочества Императора-Волшебника. Ты же прекрасно видишь, что задумала Глинда, – а потом отсылаешь к Волшебнику этого ребёнка в башмачках, которые принадлежат мне. В молодости у тебя была чёткая позиция, Бок! Как же ты… испортился!

– Эльфи, – позвал Бок, – пoсмoтри на меня. Ты сама не свoя. Ты пила? Дoрoти всегo лишь ребёнoк. Не пытайся представить эту истoрию так, будтo oна чудoвище!

Милла, привлечённая напряжёнными гoлoсами, вышла вo двoр и встала за спинoй мужа. При ней был кухoнный нoж. Шумно перешёптываясь, дети наблюдали за ними из окна.

– Вам не от чего защищаться нoжами и топорами, – хoлoднo сказала Ведьма. – Я прoстo думала, вам будут небезразличны новости o мадам Мoррибль.

– Ты вся дрожишь, – заметил Бок. – Смотри, видишь, я кладу топор. Очевидно, ты расстроена. На тебе тяжело сказалась смерть Нессы. Но ты должна взять себя в руки, Эльфи. Не гневайся на Дороти. Она невинное существо. Она тут совсем одна. Умоляю тебя.

– О, не смей ни о чём меня умолять! – Ведьма скрипнула зубами и сжала кулаки. – Я не пoтерплю мoльбы – oсoбеннo oт тебя! Нет, Бок, я ничего тебе не обещаю!

На этот раз она уселась на метлу прямо у них на дворе и улетела. Безрассудно взмывая ввысь вместе с воздушными потоками, она поднималась всё выше до тех пор, пока земля внизу не потеряла резкость очертаний – и её вид перестал причинять Ведьме боль.

Эльфаба начинала тяготиться тем, что столько не возвращалась в Киамо Ко. Лирр вёл себя как идиот, своевольный и малодушный попеременно, а старая няня порой забывала, на каком она свете. Ведьме не хотелось снова вспоминать о вчерашнем дне – о смерти мадам Моррибль, о намёках в кукольном представлении. Вряд ли она могла бы возненавидеть Волшебника сильнее, чем сейчас. Если в этой гнусной мысли, что он мог быть её отцом, была хоть крупица правды, то это лишь разжигало её ненависть. Она непременно расспросит обо всём няню, когда вернётся домой.

Когда вернётся домой.

В тридцать восемь лет она впервые начала понимать, каково это – чувствовать себя дома. «За это, Сарима, спасибо тебе», – подумала она. Может быть, и правда дом – лишь место, где тебя никогда не простят, и таким образом чувство вины привязывает тебя к нему навсегда. Но, возможно, это справедливая плата за то, что где-то ты свой.

Но всё же Эльфаба решила двигаться в сторону Киамо Ко по Дороге из жёлтого кирпича. Она предпримет последнюю попытку вернуть башмачки. Ей больше нечего терять. Если башмачки попадут к Волшебнику, он использует их, чтобы укрепить свои притязания на Манникин. Может быть, при определённом усилии она сможет просто пожать плечами и предоставить этот край его собственной судьбе – но башмачки, будь они прокляты, принадлежали ей.

Наконец ей попался торговец, который видел Дороти. Он остановил свою повозку на обочине и, потирая уши своему ослу, рассказал:

– Она прошла здесь несколько часов назад, – сказал он, откусил морковку и поделился остатками с ослом. – Нет, она была не одна. С ней шёл ещё какой-то странный сброд. Друзья, наверное. Или телохранители.

– Ах, бедняжечка, как она напугана, – язвительно пробормотала Ведьма. – И кто это был? Мускулистые коротышки-манникинцы?

– Не совсем, – ответил торговец. – Соломенный человек, железный дровосек и большой кот, который спрятался в кустах, когда я проходил мимо. Леопард, должно быть, или пума.

– Соломенный человек? – переспросила Ведьма. – Она пробуждает персонажей из местных легенд, зачаровывает их, чтобы они ожили? Должно быть, на редкость обаятельная девочка. Ты заметил её башмачки?

– Я даже пытался их у неё купить.

– О да! Так, и что?

– Не продаются. Она, похоже, к ним сильно привязана. Говорит, их ей подарила Добрая Волшебница.

– Свинство.

– Ну, моё дело маленькое, – пожал плечами торговец. – Может, вас что-нибудь заинтересует из моего товара?

– Зонт, – сказала Ведьма. – Вышла без него, а погода, похоже, портится.

– Да, помню я старые добрые времена засухи, – вздохнул торговец, вытаскивая слегка потрёпанный зонт. – О, вот он, раскладной красавчик. Отдам за два шиллинга с полтиной.

– Отдашь даром, – парировала Ведьма. – Ты же не откажешь бедной нуждающейся старушке, дружок?

– Да такой старушке откажешь – и тебя самого не найдут, – хмыкнул он, забрался в повозку и поехал своей дорогой ни с чем.

Однако когда повозка проезжала мимо Ведьмы, та услышала ещё один голос:

– Конечно, никого не интересует мнение вьючного животного, но я думаю, что это Озма пробудилась от Великого Сна и двинулась обратно в Оз, чтобы вернуть себе трон.

– Ненавижу роялистов, – буркнул торговец и хлестнул Осла кнутом. – Ненавижу Животных с характером.

Но Ведьма не остановилась и не стала вмешиваться. Пока что она не сумела спасти Нор, оказалась неспособна выторговать что-либо у Волшебника. Она всего на несколько мгновений опоздала убить мадам Моррибль… или, напротив, успела вовремя? В любом случае ей не стоило пытаться сделать то, что явно было ей не под силу.

10

Ведьма зависла, дрожа, на гребне восходящего потока воздуха. Она поднялась на метле выше, чем когда-либо прежде, её переполняли разом восторг и паника. Стоит ли догнать Дороти? Любой ценой отобрать у неё башмачки? И каковы же её истинные мотивы? Хочет ли она помешать Волшебнику завладеть ими – так же, как Глинда не желала, чтобы они попали в руки властолюбивых манникинцев? Или же это всего лишь попытка вернуть хотя бы крошечную толику внимания Фрекса – заслужила она её или нет?

Облака под метлой начали лёгкой дымкой закрывать вид внизу: каменистые неровные холмы, лоскутные поля, дынные бахчи, посадки кукурузы. Эти тонкие завитки пара походили на следы, оставленные ластиком школьника на акварельном наброске пейзажа. Что, если просто продолжать подниматься, направляя метлу всё вверх и вверх? Разобьётся ли она вдребезги, ударившись о небесную твердь?

Она могла бы оставить все тяготы жизни. Отказаться от Нор. Отпустить Лирра на свободу. Бросить старую нянюшку. Уступить девчонке Дороти. Отдать ей башмачки.

Но тут налетел ветер, упругая стена воздуха слева толкнула её вбок. Ведьма не сумела вовремя выровнять метлу, чтобы противостоять напору, и её унесло с прежнего маршрута, поволокло в сторону и вниз. Наконец, она снова сумела различить между лесами и полями яркую золотую нить Дороги из жёлтого кирпича. На горизонте вставала гроза, воздух между лилово-серыми тучами и серо-зелёными полями прорезали бурые полосы дождя. У неё было мало времени.

И вдруг ей показалось, что она заметила их внизу. Она мгновенно пошла на снижение, чтобы разглядеть получше. Это они остановились отдохнуть под чёрной ивой? Если так, она могла бы закончить всё прямо сейчас.

11

Когда гроза наконец отступила, а Ведьма пришла в себя в отвратительном состоянии, в котором наконец опознала ужасное похмелье, она уже перестала понимать, какой сейчас день. Она сомневалась даже в том, что накануне действительно подобралась к путникам так близко, – разве она позволила бы им так легко ускользнуть? Однако, так или иначе, будь то заблуждение или смутное воспоминание, Ведьма не решилась следовать за ними в Изумрудный город. У мадам Моррибль при текущем гнилом режиме осталось немало друзей, и до них наверняка дошли новости о её кончине. Может, за Ведьмой уже выслали поисковые отряды. Пусть так.

Как бы её это ни раздражало, на время ей пришлось отказаться от идеи вернуть башмачки Нессы.

За всю дорогу обратно в Киамо Ко она почти не отдыхала – лишь ненадолго останавливалась поесть, чтобы поддержать силы: собрать немного ягод, погрызть орехи или пожевать сладкие коренья.

Замок за время её отсутствия не сожгли. Разведотряды Волшебника всё ещё стояли лагерем у Красной Мельницы в состоянии вялой скучающей готовности. Няня увлечённо вязала себе нарядную накидку на гроб и составляла списки гостей для похорон. Почти все приглашённые уже сами переселились в Мир Иной – если, конечно, допустить, что в понимании няни такой существовал.

– Увидеть матушку Клатч было бы славно, полностью согласна, – преувеличенно громко крикнула Ведьма, потрепав няню по плечу. – Мне она всегда нравилась. И характер у неё был твёрже, чем у этой жеманной Глинды.

– Да ведь ты сама души в Глинде не чаяла, – ответила няня. – Все об этом знали.

– Ну, это прошло, – отрезала Ведьма. – Она предательница.

– От тебя пахнет кровью, иди помойся, – сморщила нос няня. – У тебя что, эти дни?

– Я никогда не моюсь, ты же знаешь. Где Лирр?

– Кто?

– Лирр.

– А, да где-то тут. – Она улыбнулась. – В колодце смотрела?

С годами это превратилось в старую шутку для своих.

– Это ещё что за бред? – пробормотала Ведьма, найдя Лирра в музыкальном зале.

– Они всё это время были правы! – объявил он. – Смотри, кого я наконец поймал, после стольких лет.

Это был тот самый золотой карп – давний обитатель колодца.

– Ладно, если честно, в сеть или на крючок я его не ловил – он уже был мёртв, и я поднял его наверх в ведре. Но всё равно. Как думаешь, мы сможем когда-нибудь рассказать им, что он наконец попался?

В последние месяцы Лирр всё чаще говорил о Сариме и её семье так, будто они, или их призраки, всё ещё были здесь – просто затаились где-то за поворотом винтовой лестницы в башне, сдерживая смешки от того, что игра в прятки так затянулась.

– Остаётся только надеяться, – ответила Ведьма.

И вдруг она задумалась: а не безнравственно ли воспитывать детей в привычке вечно надеяться? Ведь, в конце концов, так им будет ещё сложнее смириться с тем, как устроен мир.

– Всё остальное тут без меня было в порядке?

– Да, – ответил Лирр. – Но я рад, что ты вернулась.

Она буркнула что-то невразумительное в ответ и пошла поприветствовать Чистри и его болтливое племя.

Вернувшись в свою комнату, Ведьма подвесила на верёвке старое зеркало, но старалась в него не смотреть. Ужасное предчувствие подсказывало ей, что оно покажет ей Дороти, а Ведьме вовсе не хотелось видеть её снова. В этом ребёнке было нечто знакомое. Безоговорочная прямота, взгляд, не затуманенный ни стыдом, ни сомнением. Она была не менее естественной, чем, скажем, енот… или папоротник… или падающая звезда. «Неужели дело в Нор? – задумалась Ведьма. – Может, Дороти напоминает мне, какой была Нор в том возрасте?..»

Однако в ту пору ей особо и дела не было до Нор – несмотря на то, что лицо девочки было уменьшенной, более нежной копией черт Фиеро. Помимо заботы о младшем брате и сестре, Ведьма никогда не питала радостных чувств к перспективе иметь собственных детей. В этом отношении она всегда чувствовала себя ещё более одинокой, чем из-за цвета кожи.

Нет… И всё же, несмотря на стойкое намерение избегать зеркала, она бросила взгляд на его затёртую, потускневшую поверхность. Ведьма с колдовским зеркалом, подумала она. Но кого ещё мы видим в отражении, кроме себя? В этом и проклятие – Дороти напоминала ей… её саму в том возрасте. Каким бы он ни был…

…Годы в Оввельсе. Вот она, зелёная девочка: застенчивая, нескладная, приниженная. Чтобы ноги не промокли и не заболели, она хлюпает сквозь вязкую жижу в склизких штанах из кожи болотного копытника и непромокаемых сапогах. Мама, беременная Панци, грузная, точно баржа. Мама месяцами безостановочно молится о том, чтобы на этот раз на свет появился здоровый ребёнок. Мама выливает в грязь выпивку из бутылок и выбрасывает дремотные листья.

Няня заботится о маленькой Нессе, носит её на спине, словно в люльке, на ежедневные поиски угревидных рыбок, игольчатых цветов и бобовых стеблей. Несса всё видит, но ни к чему не может прикоснуться: страшное проклятие для ребенка! (Неудивительно, что потом она всю жизнь верила в того, кого не могла видеть, – в мире, в котором ничего нельзя подтвердить прикосновением.)

Во имя искупления своей вины папа берёт зелёную девочку с собой в поход к родственникам Черепашьего Сердца – его многочисленная, разветвлённая семья живёт в сплетении хижин и подвесных настилов, скрытом в кронах подгнивающих широколистных гибкодревов. Квадлинги, привыкшие сидеть на корточках, склоняют головы. От их жилищ, от их кожи исходит запах сырой рыбы. Они боятся унионистского проповедника, отыскавшего их в этой жалкой деревушке. Я почти не помню отдельных лиц, кроме одной старухи-родоначальницы – беззубой, но гордой.

Квадлинги, после первых робких раздумий, подходят не к священнику, а ко мне – зелёной девочке. Она уже не я, я была ею слишком давно – она другая, непостижимая и плотная, как завеса тайны. Она стоит так же, как стояла Дороти, – не моргая, и некое врождённое мужество заставляет её выпрямить спину. Плечи расправлены, руки по швам. Она безмолвно принимает прикосновения чужих пальцев к своему лицу. Без содрогания исполняет долг миссионерки.

Папа просит прощения за смерть Черепашьего Сердца – события где-то пятилетней давности. Он говорит, что это его вина. Он и его жена оба полюбили этого стеклодува-квадлинга. «Что мне дать вам, чтобы искупить вину?» – спрашивает папа. Девочка Эльфаба думает, он сошёл с ума, думает, что они его даже не слушают – они загипнотизированы её странностью. «Прошу, простите меня», – говорит он.

Лишь старая родоначальница откликается на эти слова. Возможно, она единственная, кто по-настоящему помнит Черепашье Сердце живым. У неё взгляд ящерицы, которую застигли в момент, когда она высунулась из-под камня.

В народе с такими расплывчатыми моральными принципами мало что считается неправильным. Для неё предмет их встречи – таинственная и сложная сделка.

Она говорит что-то вроде: «Мы не снимаем вину. Не снимаем. И не ради Черепашьего Сердца, нет». И бьёт папу тростником по лицу, оставляя тонкие полосы порезов. Я была лишь свидетельницей, меня тогда ещё не было по-настоящему в живых, но я видела: именно с этого удара началось его падение. Я видела его потрясение: папа никогда не задумывался, что в нравственной жизни могут существовать грехи, которые нельзя простить. Он бледнеет, делается матово-белым, как луковица, не считая капель крови в тех местах, куда пришлись её удары. Возможно, у неё есть полное право поступить так. Однако в глазах папы она превращается в старую Кумбрийскую ведьму.

Я вижу и её: своенравную, гордую; её моральный кодекс не допускает прощения, потому она тоже находится в плену собственных рамок, хоть и не подозревает об этом. Она ухмыляется, обнажая дёсны, – воплощённая угроза, – и кладёт тростник себе на ключицу так, что его оперённый кончик опускается ей на шею, словно ожерелье.

Папа указывает на меня и говорит – не мне, а им всем: «Разве этого наказания недостаточно?»

Девочка Эльфаба не умеет, не может видеть в отце сломленного человека. Она лишь чувствует, как его излом передаётся ей. Изо дня в день его привычки ненависти и самоненависти калечат её. Изо дня в день она испытывает в ответ только любовь к нему – потому что не знает другого пути.

Я вижу себя там: маленькую молчаливую свидетельницу, с широко распахнутыми глазами, как у Дороти. Я-она глядит на мир, слишком ужасный для понимания, но верит – по неведению и невинности, – что под нерушимым союзом вины и обвинения сокрыто более древнее соглашение иных сил, более благотворное, способное как связать, так и освободить. Древний обычай искупления, чтобы нам не приходилось терзаться виной и стыдом вечно. Ни Дороти, ни юная Эльфаба не могут произнести это вслух, но вера сияет в их глазах…

Ведьма взяла зелёную стеклянную бутылку с обрывком этикетки «ЧУДО-ЭЛИ…» и поставила её на тумбочку возле кровати. Она стала принимать перед сном по ложке древнего эликсира, надеясь на чудо, ища какое-то правдоподобное объяснение россказней девочки Дороти: будто она прибыла сюда из страны совсем иной – не просто из реальных земель за пустыней, но из совершенно иного геофизического бытия. Возможно, даже метафизического. Волшебник тоже утверждал нечто подобное о себе, и если гном был прав, то и Ведьма отчасти имела такое происхождение. По ночам она пыталась научиться обращать внимание на периферию снов, запоминать детали. Это немного напоминало попытку заглянуть за края зеркала – но, как она вскоре поняла, приносило больше плодов.

Но что она видела? Всё мерцало, как чадящая свеча – но более резко, нестерпимо. Люди двигались короткими, дёргаными рывками. Они были бесцветными, вялыми, словно пьяные или безумные. Дома вздымались в небо высокими, жестокими громадами. Гудел ветер. На этом фоне то появлялся, то исчезал, то шёл куда-то Волшебник; в этом мире он выглядел довольно скромным, тихим человеком. Однажды в окне лавки, из которой Волшебник выходил с унылым видом, Ведьма разглядела какие-то слова и колоссальным усилием воли заставила себя проснуться, чтобы записать их. Однако ей они казались совершенной бессмыслицей: «ИРЛАНДЦЕВ НЕ НАНИМАЕМ».

Потом в одну ночь ей приснился кошмар. И снова всё началось с Волшебника. Он шёл по каким-то песчаным холмам. Дул яростный штормовой ветер и колыхал высокую серую траву – тысячи тысяч жёстких стеблей, похожих на острую осоку, которой избила Фрекса старая квадлингская родоначальница. Волшебник остановился на широкой ровной полосе. Он снял одежду и посмотрел на часы у себя в руках, словно запоминая исторический момент. Затем двинулся вперёд – голый и сломленный. Когда Ведьма поняла, к чему именно он приближается, она с воплем попыталась вырваться из сна – но не смогла. Перед ним расстилался мифический океан. Волшебник вошёл в воду: по колено, по бёдра, по пояс. Он замер, дрожа, зачерпнул пригоршню воды и плеснул себе на голову, словно совершая обряд покаяния. Потом он двинулся дальше – и исчез в волнах, как Святая Эллефаба из Водопада, скрывшаяся за водной завесой. Море раскачивалось, словно в землетрясение, извергало пену на песчаный берег, гремело, как литавры. Но по ту его сторону не было ничего. Вновь и вновь море отбрасывало Волшебника обратно к берегу, и вновь и вновь он шёл вперёд, с каждым разом всё более измученный. Какая несгибаемость, какая решимость – неудивительно, что ему удалось подчинить себе целую страну! Сон завершился тем, что его выбросило в последний раз и он зарыдал в отчаянии.

Ведьма проснулась, давясь и задыхаясь; её переполнял невыразимый ужас. В ноздрях стоял запах соли. После этого случая она избегала пробовать чудодейственный эликсир.

Вместо этого она приготовила особое зелье, объединив рецепты из поваренной книги няни и примечания из Гримуара, – зелье, помогающее не спать.

Она боялась засыпать – чтобы не видеть снова эту жуткую водную бездну и это отчаяние. Лучше уж смерть!

Няня мало что могла сказать о кошмарах.

– У твоей матери они тоже были, – вспомнила она наконец. – Она рассказывала, что видела во сне неведомый город гнева. Но она и вправду так злилась из-за того, какой ты уродилась, знаешь ли… Я имею в виду физически, детка, не смотри на меня так. Любой матери нелегко принять, что она произвела на свет зеленокожую девочку. Вот она и глотала эти пилюли, как леденцы, когда носила Нессарозу. Если бы малютка Нессароза была жива и затаила бы зло, то в каком-то смысле она могла бы обвинить тебя в том, что с ней стряслось.

– Но откуда у тебя эта зелёная бутылочка? – спросила Ведьма, наклонившись к здоровому уху няни. – Посмотри на него, нянюшка, милая, и попробуй вспомнить.

– Думаю, купила его на барахолке, – ответила та. – Ох, как я умела выгадывать деньги.

«Лучше бы ты умела рассказывать правду», – мелькнуло в голове у Ведьмы. Она с трудом подавила желание разбить зелёную стекляшку.

«Как крепко мы все связаны узами семейного гнева, – думала она. – Никто не в силах освободиться».

12

Как-то раз, спустя несколько недель, после полудня Лирр вернулся с прогулки весь разгорячённый и взволнованный. Ведьма, к своему отвращению, узнала, что он возобновил дружбу с солдатами Волшебника на Красной Мельнице.

– У них были новости, послание из Изумрудного города, – сказал мальчик. – Делегация чужаков прорвалась на аудиенцию к Волшебнику. И это была просто девчонка! Дороти – говорят, девочка из Иного Края. И её друзья вместе с ней. Волшебник не говорил со своими подданными лично уже много лет – молвят, с ним можно связаться только через министров. Многие солдаты считают, он давно умер и всё это – внутренний заговор Дворца, чтобы сохранить порядок. Но Дороти с друзьями всё же попали к нему, и теперь все знают, что они видели!

– Ну-ну, – сказала Ведьма. – Подумать только! Весь Оз, и верные, и изменники, только и судачат об этой Дороти. Какую ещё чушь они несли?

– Тот, кто отправил послание, рассказал, что гости попросили Волшебника исполнить их желания. Пугало Страшила попросил мозги, Ник Чоппер, Железный Дровосек, – сердце, а Трусливый Лев – храбрость.

– А Дороти, полагаю, попросила рожок для обуви?

– Дороти хотела вернуться домой.

– Надеюсь, её желание сбудется. И?

Но Лирр замялся.

– Да ну же, я слишком стара, чтобы лишаться аппетита из-за сплетен, – рявкнула она.

Лирр виновато покраснел, хотя вид у него остался странно довольный.

– Солдаты сказали, что Волшебник отказал им в их просьбах.

– И ты так этому удивлён?

– Волшебник сообщил Дороти, что исполнит их желания, когда они… когда они…

– Ты уже много лет не заикаешься. Не начинай снова, а то я тебя отлуплю.

– Дороти и её друзьям велено прийти сюда и убить тебя, – выпалил он. – Солдаты сказали, это потому, что ты напала старуху в Шизе, очень известную старуху, и ты убийца. И ещё ты сумасшедшая, по их словам.

– Из меня убийца получше, чем из каких-то незадачливых бродяг, – фыркнула она. – Волшебник просто хочет от них избавиться. Вероятно, он приказал своим штурмовикам перерезать девчонке горло, как только она благополучно скроется из общественного поля зрения.

И, вне всякого сомнения, Волшебник уже забрал башмачки. Мысль об этом бесила Эльфабу. Но в то же время она испытывала странное удовлетворение от того, что слухи об её нападении распространились. К этому моменту она сама уже уверила себя, что убила мадам Моррибль. Это имело смысл.

Однако Лирр покачал головой.

– Девочку зовут Дороти Гейл, – сказал он. – А самое странное, что солдаты из Красной Мельницы говорят, будто штурмовики и пальцем её не тронут – они же Штормовой легион, а её принесло бурей, и они слишком суеверны.

– Что могут знать о столичном заговоре солдаты, застрявшие тут, на краю света?

Лирр пожал плечами.

– Тебе разве не лестно, что сам Волшебник Оз знает, кто ты? Ты правда убийца?

– Ох, Лирр, ты поймёшь, когда подрастёшь. А может, непонимание войдёт у тебя в привычку, и это перестанет иметь значение. Если ты беспокоишься, что я могу причинить вред тебе, – нет, я тебя не трону. Но ты, кажется, удивлён, что обо мне знают в Изумрудном городе. Если ты меня не слушаешься и ведёшь себя со мной просто отвратительно, то думаешь, и весь остальной мир обо мне такого мнения? – Она усмехнулась. – Но знаешь, Лирр, если в этих слухах есть хотя бы крупица правды, тебе лучше держаться подальше от Красной Мельницы. Солдаты могут похитить тебя и потребовать в качестве выкупа, чтобы я сдалась этой малолетке и её безмозглым, бессердечным, трусливым спутникам.

– Я хочу встретиться с Дороти, – упёрся Лирр.

– Надеюсь, ты ещё не достиг того возраста, сохрани нас высшие силы, – шутливо испугалась Ведьма. – Давно планировала замариновать тебя до того, как у тебя начнётся пубертат.

– Не волнуйся, меня не похитят, – заявил он. – И потом, я хочу быть здесь, когда они придут.

– Беспокойство – последнее, что я буду испытывать, если тебя схватят, – ответила она. – Это будет целиком твоя вина, а мне будет только легче – одним ртом меньше.

– Ох, ну а кто тогда будет таскать дрова наверх всю зиму?

– Найму этого железного парня, Ника Чоппера. Топор у него довольно острый.

– Ты его видела? – Лирр раскрыл рот от удивления. – Быть не может!

– Ещё как может, – сказала она. – Кто сказал, что я не вращаюсь в лучших кругах?

– Ты ведь видела и Дороти? Какая она? – оживился он, глаза у него заблестели. – Какая она, Тётушка Ведьма?

– Не называй меня так! Ты знаешь, что меня от этого воротит.

Он не унимался, пока она наконец не взвыла:

– Она красивая маленькая дурочка, которая верит каждому чужому слову! И если она придёт сюда и ты признаешься ей в любви, она и тебе поверит! А теперь убирайся отсюда, у меня работа!

Лирр замешкался у двери и сказал:

– Лев желает получить храбрость, Железный Дровосек – сердце, Страшила – мозги. Дороти хочет домой. А чего желаешь ты?

– Немного покоя и тишины.

– Нет, на самом деле.

Эльфаба не могла сказать «прощения» – не Лирру. Она уже собиралась язвительно сказать «дураку-Лирру ума побольше». Но, осознав в тот же миг, что это заденет его, осеклась на полуслове. И в итоге из её уст вырвалось нечто неожиданное для них обоих:

– Душу…

Лирр моргнул, уставившись на неё.

– А ты? – спросила она уже тише. – Чего бы ты попросил, Лирр, если бы Волшебник мог дать тебе что угодно?

– Отца, – ответил он.

13

Ведьма на миг задумалась: а не теряет ли она рассудок? Той ночью она сидела в кресле, не ложась, и размышляла о том, что сказала. Человек, который не верит в Безымянного Бога и в высшие силы как таковые, не может верить и в душу.

Если бы можно было выдернуть эти острые стержни религии, что пронзают тело человека, напоминая о себе при каждом движении, вынуть клинки веры из собственных представлений о разуме и морали – смог бы человек устоять? Или религия нужна нам так же, как бегемотам в Степях потребны ядовитые паразиты в их утробе, чтобы переваривать жёсткую траву и кору? История народов, отбросивших религию, – не самый убедительный аргумент в пользу жизни без неё. Является ли сама религия – о, какая избитая и ироничная фраза – неизбежным, необходимым злом?

Религия помогала Нессарозе, помогала Фрексу. Вероятно, никакого города в облаках не существует, но мечта о нём способна поддерживать дух.

Возможно, щедрым жестом нашего века унионизма, который позволил всем религиозным побуждениям жить и дышать под сенью Безымянного Бога, мы сами подписали себе приговор. Возможно, пришло время назвать Безымянного Бога, как-то оживить его – пусть даже слабо и по нашему собственному грешному образу, – чтобы сохранить хотя бы спасительную иллюзию о существовании высшей силы, которая заботится о нас? Ведь если изъять из образа Безымянного Бога всё, хоть отдалённо напоминающее характер, что останется? Лишь пустой ветер. А ветер может дуть с ураганной силой, но силой нравственной не обладает. И мнимый голос в вихре – всего лишь трюк зазывалы на ярмарке.

Впервые она увидела, в чём привлекательность старого языческого мировоззрения. Фея Лурлина в волшебной колеснице, что парит где-то в облаках, может спуститься на землю в какое-нибудь грядущее тысячелетие и вспомнить, кто мы есть. Безымянный Бог, по самой своей сути, не способен явиться внезапно.

А если бы он и постучал в нашу дверь – узнали бы мы его?

14

Иногда Ведьма засыпала против воли: подбородок клонился к груди, а порой она и вовсе падала лицом на стол; челюсти её сталкивались, она больно стукалась зубами, от чего тут же просыпалась. У неё вошло в привычку стоять у окна, глядя вниз, в долину. Пройдут недели, прежде чем Дороти и её спутники доберутся сюда, – если только их уже не убили, а тела не сожгли, как солдаты наверняка поступили с Саримой.

Однажды ночью Лирр вернулся из казарм в слезах и сначала не мог ничего толком объяснить. Ведьма старалась не придавать этому значения, но любопытство взяло верх. В конце концов он всё рассказал. Один из солдат предложил: когда прибудет Дороти с друзьями, друзей следует убить, а девочку связать – и пусть одинокие, разгорячённые мужчины немного развлекутся.

– Ох уж эти мужские фантазии, – скептически фыркнула Ведьма, но на самом деле это её искренне обеспокоило.

Однако Лирр плакал не из-за этих слов, а потому, что товарищи донесли на солдата командиру. Солдата раздели, оскопили и прибили к лопасти мельницы. Его тело вращалось в воздухе, на него слетались стервятники и клевали его внутренности. Но он был ещё жив.

– В этом мире нетрудно найти зло, – сказала Ведьма. – Почему-то зло всегда легче вообразить, чем добро.

И всё же её поразила жестокость, с которой командир расправился со своим же подчинённым. Значит, Дороти, возможно, до сих пор жива и, судя по всему, находится под защитой высших военных чинов страны.

Лирр притянул Чистри к себе на колени. Его слёзы стекали по шёрстке обезьяны.

Чистри сказал:

– Ну, повоем, пока горе крутится на ветру.

И зарыдал вместе с Лирром.

– Какие они милые, – очарованно вздохнула няня. – Просто прелестная картинка!

Под покровом ночи Ведьма незаметно выскользнула из замка на метле и позаботилась о том, чтобы умирающий солдат наконец-то перестал страдать.

Однажды днём, без всякой видимой причины, Ведьма вспомнила того львёнка, которого отняли у матери и сделали образцом в лаборатории доктора Никидика в Шизе. Как он съёжился в страхе, какой шум она подняла из-за него. Или, может, задним числом она приписывала себе чересчур много заслуг? Если это был тот же самый Лев, выросший трусом, тенью самого себя, то ему нечего было предъявить ей. Она ведь спасла его, когда он был маленьким. Разве не так?

Они сбивали её с толку – эта банда странников с Дороги из жёлтого кирпича.

Железный Дровосек был пустой оболочкой: не то ожившая машинерия, не то покалеченный, разрезанный на части человек под чарами. Лев был извращением собственных звериных инстинктов. Она умела обращаться со сложными механизмами. Она хорошо понимала Животных. Боялась она Страшилу. Чем на деле было пугало? Чарами? Маской? Или кто-то умело управлял соломенным телом, находясь внутри? Каждый из троих в той или иной степени был искалечен – или заколдован ложной невинностью девочки.

Ведьма могла предположить, какая предыстория у Льва, и посчитать его тем несчастным Львёнком с лекции по естественным наукам в Шизском университете. Она подозревала, что Ник Чоппер – тот парень, который пострадал от злобного колдовства её собственной сестры, пал жертвой зачарованного топора и стал Железным Дровосеком. Однако ей никак не удавалось определить для себя, кто такой Страшила.

Ей начинало казаться, что за размалёванным мешком из-под кукурузной муки, заменявшим пугалу голову, скрывается знакомое лицо, лицо, которого она ждала.

Как-то вечером она зажгла свечу и проговорила вслух слова, похожие на заклинание, словно действительно умела колдовать. Слова лишь сдули в сторону слабый серый дымок, поднявшийся от плавящегося жира свечи. Если они имели какое-то другое влияние на мир, то она ещё не знала об этом.

– Фиеро не умер, – произнесла она. – Он был в плену и сбежал. Он возвращается домой, в Киамо Ко. Возвращается ко мне. И он замаскирован под соломенное пугало, поскольку ещё не знает, что его ждёт здесь.

Да, чтобы придумать такой план, потребовались бы мозги.

Она отыскала в замке тунику Фиеро. Позвала старого Ворчуна, велела ему хорошенько обнюхать эту тряпку и каждый день отправляла его в долину, чтобы, если путники появятся, пёс мог найти их и привести домой ко всеобщей радости.

И хотя она старалась не спать, порой это желание было сильнее её воли. Ведь в её снах Фиеро подходил всё ближе и ближе к дому.

15

В один из первых дней, когда начал дуть порывами холодный осенний ветер, в лагере внизу вывесили разом все знамёна и штандарты, а по горным склонам, ведущим к замку, понеслись звонкие сигналы труб. По этим признакам Ведьма догадалась, что путники прибыли на Красную Мельницу и их встречают с королевскими почестями.

– Они прошли такой путь, теперь уже не станут медлить, – сказала она. – Беги, Ворчун, найди их и покажи им самый короткий путь сюда.

Она выпустила старого пса, и столь страстным был его зов, что вся его стая помчалась следом, воя от радости и рвения исполнить долг.

– Няня, – крикнула Ведьма, – надень чистую юбку и смени передник, к ночи у нас будут гости!

Но псы не вернулись ни днём, ни в сумерках – и Ведьма вскоре поняла почему. С помощью телескопического глаза в цилиндрическом футляре – изобретённого ею по образцу открытия доктора Дилламонда о двойных линзах – она сумела обнаружить на дорожке место кровавого побоища. Дороти и Лев тряслись от страха рядом со Страшилой, в то время как Железный Дровосек размахивал топором, один за другим снося головы её зверям.

Ворчун и вся его волчья родня валялись на земле, точно павшие солдаты на поле боя после отступления.

Ведьма затряслась от ярости, затопала на месте и позвала Лирра.

– Твой пёс мёртв! Смотри, что они натворили! – закричала она. – Погляди и убедись, что мне это не померещилось!

– Ну, я и так уже не очень его любил, – сказал Лирр. – Он прожил достаточно долгую и хорошую жизнь.

Он кивнул, дрожа, но затем снова направил линзу на склон.

– Дурак! С этой Дороти не стоит шутить! – воскликнула она и выбила прибор у него из рук.

– Ты слишком нервничаешь для человека, который ждёт гостей, – мрачно заметил Лирр.

– Они идут сюда, чтобы убить меня, если ты помнишь, – сказала она.

Хотя сама Ведьма об этом напрочь забыла. Как забыла и о своём желании заполучить башмачки – до тех пор, пока снова не увидела их через стекло. Волшебник не отнял их у Дороти! Почему? Какая новая интрига тут замышлялась?

Она металась по комнате кругами, лихорадочно перелистывая страницы Гримуара. Прочитала заклинание, ошиблась, повторила, развернулась в другую сторону и попробовала направить чары на ворон. Три первых давно уже оцепенели на притолоке над дверью, но их сородичи всё ещё гнездились в замке – выродившиеся и глупые, но легко внушаемые и склонные следовать примеру себе подобных.

– Летите, – велела Ведьма. – Рассмотрите их хорошенько, ваши глаза внимательнее моих. Сорвите маску со Страшилы и узнайте, кто он. Достаньте их. Выклюйте глаза Дороти и Льву. А вы трое летите вперёд, к старой княгине Настойе, туда, на Тысячелетние Пастбища. Ибо близится час, когда мы воссоединимся вновь, все мы. С помощью Гримуара, возможно, наконец-то удастся свергнуть Волшебника!

– Я перестал понимать, о чём ты говоришь, – забеспокоился Лирр. – Ты не можешь вот так просто их ослепить!

– Ещё как могу! – огрызнулась Ведьма.

Вороны рванули в небо чёрной тучей и посыпались, как дробь, вдоль крутых скал, пока не настигли путников.

– Красивый закат, да? – сказала няня, впервые за долгое время поднявшись в комнату Ведьмы – разумеется, при помощи Чистри.

– Она послала ворон выклевать глаза гостям, которые идут на ужин! – возмутился Лирр.

– Чего?

– ОНА ОСЛЕПЛЯЕТ ГОСТЕЙ, ИДУЩИХ НА УЖИН!

– Ну, зато не придется наводить порядок.

– Замолчите, идиоты! – Ведьму трясло, как в нервном припадке, её локти дёргались, будто она сама превратилась в ворона.

Она снова навела трубу на путников и издала долгий скорбный вой.

– Что там? Дай взглянуть!

Лирр выхватил прибор. Он озвучил произошедшее для няни, поскольку Ведьма практически лишилась дара речи:

– Что ж, Страшила, похоже, правда умеет отпугивать ворон.

– Почему? Что он сделал?

– Они не вернутся. А больше я ничего не скажу, – ответил Лирр, бросив взгляд на Ведьму.

– Это всё ещё может быть он, – наконец сказала она, тяжело дыша. – Возможно, твоё желание всё же исполнится, Лирр.

– Какое моё желание? – недоумённо переспросил он.

Мальчик и забыл, что упоминал мечту увидеть отца, и она не стала напоминать ему. Пока ничто не говорило о том, что Страшила – не переодетый человек. Ведьме не понадобится ничьё прощение, если Фиеро окажется жив!

Свет дня угасал, а странная компания друзей быстро поднималась вверх по склону. Они пришли без сопровождения солдат – возможно, гарнизон действительно верил, что замком Киамо Ко управляет Злая Ведьма.

– Давайте, пчёлки, – сказала Ведьма, – поработайте для меня ещё немного. Все вместе, милочки. Нам нужно немного яда, немного жала, немного пакости, справитесь? Да не на нас бросайтесь, слушайте, что вам говорят, простофили! Вон та девчонка на склоне покушается на вашу королеву! А когда закончите работу, я спущусь и заберу себе те башмачки.

– О чём она? Эта ведьма совсем рехнулась? – спросила няня у Лирра.

Пчёлы уловили напряжённые нотки в голосе Ведьмы, роями поднялись в воздух и устремились в окно.

– Смотри сама, я не могу, – сказала Ведьма.

– Луна, как спелый персик, поднимается над горами, – сообщила няня, глядя в подзорную трубу своим полуслепым, затянутым катарактой глазом. – Может, вместо всех этих проклятых яблонь на заднем дворе высадим несколько персиковых деревьев?

– Пчёлы, няня. Что с пчёлами? Лирр, отними у неё трубу и скажи, что там происходит.

Лирр начал подробный пересказ:

– Они идут на спуск всем роем – целое тёмное облако с длинным хвостом, похожее на джинна. Путники их заметили. Да! Да! Страшила достаёт солому из груди и из штанин, накрывает ею Льва и Дороти, и маленькую собачонку тоже. Пчёлы не могут пробраться сквозь солому, а Страшила тряпьём обваливается на землю.

Этого не могло быть! Ведьма схватила подзорную трубу.

– Лирр, ты подлый лжец! – вскричала она. В сердце её бушевал вихрь.

Но, увы, мальчик говорил правду. Внутри одежды пугала не было ничего, кроме соломы и воздуха. Никакого возвращения тайного возлюбленного, никакой последней надежды на прощение.

А пчёлы, не найдя других жертв, принялись атаковать Железного Дровосека – и вскоре попадали чёрными кучами на землю, словно обгоревшие тени, обломав жала о его металлический корпус.

– Ну, надо сказать, смекалки нашим гостям не занимать, – неловко заметил Лирр.

– Заткнись, пока я тебе язык не завязала узлом, – огрызнулась Ведьма.

– Пожалуй, мне стоит спуститься и приготовить закуски – они наверняка проголодались после всех этих испытаний, которые ты им устраиваешь, – предложила няня. – Как думаешь, что лучше – сыр и крекеры или свежие овощи с перечным соусом?

– Я за сыр, – решил Лирр.

– Эльфаба? А ты что скажешь?

Но та была слишком занята изучением Гримуара.

– Ну конечно, снова всё на мне, как всегда, – проворчала няня. – В моём возрасте положено утирать слёзы счастья, а я только и делаю, что хлопочу. Всё топчусь, хоть бы раз дать ногам отдых! Вечно на вторых ролях, подружка невесты, но не невеста.

– Божий слуга, но не бог, – подключился Лирр.

– Да помилуйте, уймитесь хоть на минуту, вы двое! – взвыла Ведьма. – Если уж уходишь, няня, так уходи!

Та засеменила прочь так быстро, как позволяли её старые ноги.

– Чистри, не трогай её, пусть сама добредёт! Ты мне нужен здесь, – добавила Ведьма не глядя.

– О, ну конечно! Кому какое дело, если я упаду по дороге и разобьюсь насмерть. Все такие заботливые, всё для меня, – проворчала няня. – За это будете есть сыр.

Ведьма объяснила Чистри, что именно от него хочет.

– Получается глупо. Скоро стемнеет, и тогда они свалятся в пропасть и разобьются насмерть. Бедолаги, мне бы этого не хотелось. Впрочем, Железный Дровосек и Страшила могут падать сколько угодно – им, наверное, не привыкать. Найдётся хороший жестянщик – починит. Но Дороти и Льва приведите ко мне. У Дороти мои башмачки, а со Львом у нас… ожидается встреча. Мы старые друзья. Справишься?

Чистри прищурился, кивнул, покачал головой, пожал плечами, сплюнул.

– Ну хоть попробуй, толку от тебя, если ты даже не пытаешься? – возмутилась она. – Давай, и остальных бери с собой.

Она повернулась к Лирру.

– Ну вот, ты доволен? Я не велела их убивать. Их просто проводят сюда в качестве наших гостей. Я заберу башмачки и отпущу компанию. А потом уйду с Гримуаром в горы и поселюсь в какой-нибудь пещере. Ты уже достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе. Скатертью дорога ведьминскому отродью. Кому теперь нужно прощение? Ну?!

– Они идут убить тебя, – напомнил он.

– Да. А ты, затаив дыхание, ждёшь не дождёшься, когда они управятся!

– Я буду тебя защищать, – неуверенно сказал Лирр, а потом добавил: – Но причинять вред Дороти не стану.

– Иди накрывай на стол – и скажи няне, чтобы выбросила из головы сыр с крекерами и подала овощи. – Она замахнулась в его сторону метлой. – Топай давай, когда тебе говорят, ну же!

Оставшись в одиночестве, она без сил рухнула на пол. Либо этим путникам неимоверно везло, либо у них действительно хватало храбрости, ума и сердца, чтобы справляться с любыми испытаниями. Очевидно, она выбрала неверную тактику.

Следовало бы принять девочку, спокойно всё объяснить и забрать проклятые башмачки, пока это возможно. С башмачками и с помощью княгини Настойи, возможно, ещё удастся отомстить Волшебнику. Как бы то ни было, Гримуар будет надёжно спрятан. Так или иначе. А башмачки окажутся вне досягаемости Волшебника.

Но от шока после гибели фамильяров у Ведьмы кровь стыла в жилах. Она чувствовала, как мысли и намерения судорожно сплетаются и сталкиваются друг с другом, и сама не знала, что сделает, когда окажется лицом к лицу с Дороти.

16

Лирр и няня заняли места по обе стороны дверного проёма, приветливо улыбаясь. Чистри и его сородичи не слишком аккуратно спикировали во внутренний двор и швырнули своих пассажиров на булыжную кладку. Послышался глухой звук удара.

Лев стенал от боли и плакал от головокружения. Дороти села, прижимая к себе маленькую собачку, и сказала:

– Ох, и где же это мы оказались?

– Добро пожаловать, – поприветствовала гостей няня, присев в книксене.

– Привет, – поздоровался Лирр, запнулся одной ногой за другую и шумно свалился в ведро с водой.

– Вы, должно быть, устали после долгой дороги, – сказала няня. – Хотите немного освежиться перед лёгким ужином? Ничего особенного, знаешь ли, у нас тут глушь.

– Это Киамо Ко, – проговорил Лирр, густо краснея и вновь поднимаясь на ноги. – Крепость племени Арджики.

– Это всё ещё земли Диккус? – с тревогой спросила девочка.

– Что это она там лепечет, эта малявка? Скажи, чтоб говорила громче, – потребовала няня.

– Эта земля называется Винкус, – поправил Лирр. – Диккус – это почти что оскорбление.

– Ох, боже, мне бы не хотелось никого обидеть! – воскликнула она. – Помилуйте, ни за что.

– Ах, какая прелестная девочка, – заулыбалась няня. – Руки-ноги на месте, да ещё столь нежная, гладкая, приятного цвета кожа.

– Я Лирр, – быстро представился мальчик, – и я здесь живу. Это мой замок.

– Я Дороти, – ответила она, – и я ужасно переживаю за моих друзей – Железного Дровосека и Страшилу. Ох, пожалуйста, нельзя ли что-то для них сделать? Уже темно, они заблудятся!

– Им ничто не угрожает. Завтра утром я их приведу, – сказал Лирр. – Обещаю. Я что угодно для тебя сделаю. Правда, что угодно.

– Ты такой славный, как и все в этих краях, – сказала Дороти. – О, Лев, бедняжка, ты в порядке? Тебе нехорошо?

– Если бы Безымянный Бог хотел, чтобы Львы летали, он бы дал нам воздушные шары, – простонал Лев. – Боюсь, где-то над ущельем я распрощался с обедом.

– Тепло приветствуем, – щебетала няня. – Мы вас ждали. Я так расстаралась, готовя угощение, все руки стёрла. Не великое богатство, но всё, что у нас есть, в вашем распоряжении. Таков наш девиз здесь, в горах: странник всегда желанный гость. Ну, давайте-ка пойдём к насосу, добудем горячей воды и мыла и пойдём в дом.

– Вы слишком добры… но мне нужно найти Злую Ведьму Запада, – сказала Дороти. – О, простите, я повторю громче: я ищу ЗЛУЮ ВЕДЬМУ ЗАПАДА! Извините, что доставили вам такие хлопоты. А замок у вас, похоже, замечательный. Может, когда мы будем возвращаться, если будет по пути…

– Ну, она тоже живёт здесь, – заверил её Лирр. – Со мной. Не волнуйся, она тут.

Дороти немного побледнела.

– Она здесь?

В дверях появилась Ведьма.

– Здесь, разумеется, здесь, – сказала она, стремительно спускаясь по ступеням; юбки кружились вихрем, метла спешила за ней по пятам. – Вот и я! Ну, Чистри, ты поработал на славу! Рада видеть, что мои труды оказались не напрасны. Ты ведь Дороти, Дороти Гейл. Та самая, чей домик имел наглость рухнуть на мою сестру!

– Ну, по закону это не совсем мой дом, – простодушно возразила Дороти, – и, честно говоря, он не до конца принадлежал даже тёте Эм и дяде Генри. Они успели выкупить разве что окна и дымоход. Вообще-то, ипотека оформлена в Первом государственном банке механиков и фермеров Уичито, так что за всё отвечают они. Ну, это если вам нужно с кем-то связаться. Все проблемы обычно улаживает банк, – добавила она.

Неожиданно на Ведьму снизошло странное спокойствие.

– Мне всё равно, кому принадлежит этот дом, – отрезала она. – Факт в том, что до твоего появления моя сестра была жива, а теперь она мертва.

– О, и мне очень жаль! – нервно выпалила Дороти. – Правда жаль. Я бы всё сделала, чтобы избежать этого, если б могла. Представляю, как было бы ужасно, если бы на мою тётю Эм обрушился дом. Однажды на неё с крыши веранды свалилась доска. У тёти на лбу вскочила огромная шишка, и весь день она пела церковные гимны, но к вечеру стала такой же сварливой и сердитой, как обычно.

Дороти подхватила свою собачонку на локоть, подошла к Ведьме и взяла её за обе руки.

– Мне правда очень жаль, – повторила она. – Потерять близкого человека – ужасно. Я лишилась родителей, когда была маленькой, и помню, каково это.

– Отстань от меня, – скривилась Ведьма. – Терпеть не могу ложные сантименты. У меня от них мурашки по коже.

Однако девочка не спешила разжимать руки, словно в приступе некоего лихорадочного упорства, – просто молча стояла перед Ведьмой и ждала чего-то.

– Да пусти же ты! – прикрикнула та.

– Вы были очень близки с сестрой? – спросила Дороти.

– Не в этом суть, – резко ответила Ведьма.

– Вот мы с мамой были очень близки, и когда они с папой погибли в море, я даже не знаю, как я это пережила.

– Погибли в море? Что ты имеешь в виду? – Ведьма попыталась отцепить от себя детские руки.

– Они плыли навестить мою бабушку на родине – она умирала. И вдруг поднялась буря, корабль перевернулся, переломился пополам и затонул. И все пассажиры вместе с ним – все до единой живой души.

– Ах, значит, у них были души, – сказала Ведьма, внутренне содрогнувшись от образа корабля в безбрежной воде.

– Были и есть. Кроме душ у них, наверное, ничего не осталось.

– Перестань наконец за меня цепляться! И заходи в дом. Еда на столе.

– Иду. И ты тоже! Давай, пойдём, – сказала девочка Льву, и он нехотя поднялся на большие мягкие лапы и поплёлся за ней.

«Ну вот, теперь мы превращаемся в ресторан, – мрачно подумала Ведьма. – Что мне, послать летучую обезьяну в Красную Мельницу, чтобы пригласить оттуда скрипача для атмосферы? Ну, и убийца из девчонки получалась довольно странная». Ведьма начала прикидывать, как бы её разоружить. Однако сложно было понять, какое у той вообще есть оружие, кроме её нелепого здравомыслия и эмоциональной прямоты.

За ужином Дороти начала плакать.

– Что, сыр не нравится? – удивилась няня. – Надо было делать овощи?

Но девочка не ответила. Она положила обе руки на выскобленную дубовую столешницу, и её плечи затряслись от рыданий. Лирр всей душой рвался подойти и обнять её, но Ведьма угрюмым кивком велела ему сидеть на месте. От досады он со всей силы грохнул кружкой с молоком по столу.

– Здесь всё очень хорошо, – наконец выговорила Дороти, шмыгая носом, – но я так волнуюсь за дядю Генри и тётю Эм! Дядя Генри всегда так переживает, если я хоть чуть-чуть задерживаюсь после школы, а тётя Эм – ну, она страшно сердится, когда её что-то расстраивает!

– Все тётушки бывают сердитыми, – сказал Лирр.

– Ешь! Кто знает, когда ещё тебе доведётся поесть, – велела Ведьма.

Девочка послушно попыталась приняться за ужин, но раз за разом заливалась слезами. В конце концов начал всхлипывать и Лирр. Маленький пёсик Тото клянчил объедки, что напомнило Ведьме об её собственных утратах. Верный пёс Ворчун, проживший с ней восемь лет, теперь валялся мёртвым на склоне холма, облепленный мухами, среди всего своего безжизненного потомства. Вороны и пчёлы заботили её меньше, но Ворчун был её любимцем.

– Ну и весёлое же у нас застолье, – хмыкнула няня. – Может, я зря не поставила свечек для уюта?

– Свеча слепить может, – вставил Чистри.

Няня зажгла свечу и запела «С днём рождения тебя…», чтобы слегка подбодрить Дороти, но никто к ней не присоединился.

Воцарилась тишина. Только няня продолжала ужинать: доела сыр и принялась за свечу. Лирр то бледнел, то краснел, а Дороти тупо уставилась на след от сучка на гладкой столешнице. Ведьма вертела в пальцах нож, неспешно касаясь подушечками лезвия, будто трогала перо феникса.

– Что теперь со мной будет? – тускло, потерянно спросила Дороти. – Не стоило мне сюда приходить.

– Няня, Лирр, – сказала Ведьма, – ступайте на кухню. И Льва с собой заберите.

– Наша старая кошёлка ко мне обращается? – спросила няня у Лирра. – А девочка чего плачет – ужин невкусный?

– Я от Дороти ни на шаг! – заявил Лев.

– Ведь я же знаю тебя, – заговорила Ведьма тихим, ровным голосом. – Ты тот самый львёнок, над которым ставили опыты в лаборатории Шиза много лет назад. Тогда ты был напуган до смерти, и я вступилась за тебя. Если будешь себя хорошо вести, я спасу тебя снова.

– Я не хочу, чтобы меня спасали, – раздражённо бросил Лев.

– Мне знакомо это чувство, – ответила Ведьма. – Но ты можешь меня кое-чему научить. Рассказать, как живут Животные в дикой природе – теряют ли они разум и насколько? Я полагаю, ты вырос среди них. Ты можешь сослужить мне добрую службу. Защищать меня, когда я уйду отсюда – с моим Гримуаром, моей книгой волшбы, трактатом по ведьминскому искусству, древним манускриптом гипнотических чар, моим кодексом скарабея, трактатом тауматургии.

Лев вдруг зарычал так громко, что все вздрогнули, даже Дороти.

– Гром среди ночи – вот происки дьявола, – удивилась няня, глянув в окно. – Надо бы бельё убрать.

– Я больше тебя, – рявкнул Лев Ведьме, – и я не оставлю с тобой Дороти.

Одним стремительным броском Ведьма подхватила с пола собачку.

– Чистри, выкинь эту тварь в рыбный колодец! – приказала она.

Чистри сперва замешкался, но всё же потрусил прочь, зажав Тото под мышкой, словно мохнатую, громко тявкающую буханку.

– О нет, спасите его, кто-нибудь! – закричала Дороти.

Ведьма резко вытянула руку и удержала девочку у стола, но Лев уже сиганул на кухню вслед за снежной обезьянкой и Тото.

– Лирр, закрой кухонную дверь! – крикнула Ведьма. – Запри её, чтоб они не вернулись!

– Нет, нет! – закричала Дороти. – Я пойду с вами, только не трогайте Тото! Он же вам ничего не сделал!

Она с мольбой повернулась к Лирру:

– Пожалуйста, не дай этой обезьяне обидеть Тото. От Льва никакого толку, ему нельзя поручать спасение моего пёсика!

– Кухня? Что, будем есть пудинг у камина? – оживилась няня. – М-м-м, карамель и заварной крем.

Ведьма крепче перехватила руку Дороти и поволокла её прочь. Внезапно Лирр бросился вперёд и поймал девочку за другую руку.

– Ты, старая ведьма, оставь её в покое! – закричал он.

– Нашёл время демонстрировать характер, – устало упрекнула его Ведьма. – Не позорь ни себя, ни меня, разыгрывая храбреца.

– Со мной всё будет в порядке – только позаботься о Тото, – попросила Дороти. – Пожалуйста, Лирр, позаботься о Тото, что бы ни случилось. Ему нужен дом.

Лирр склонился и поцеловал Дороти, отчего та в изумлении отшатнулась к стене.

– Ну нет, это уж увольте, – пробормотала Ведьма. – Такое наказание несоразмерно никаким грехам!

17

Ведьма втолкнула Дороти вперёд себя в комнату в башне и заперла дверь. От долгой бессонницы у неё кружилась голова.

– Зачем ты пришла сюда? – рявкнула она на девочку. – Я знаю, почему ты проделала такой путь из Изумрудного города, но давай, скажи мне в лицо! Слухи не лгут – ты пришла убить меня? Или несёшь послание от Волшебника? Что, он готов обменять книгу на Нор? Магию на ребёнка? Говори! Или… нет, я знаю! Он поручил тебе украсть мою книгу! Так вот оно что!

Но девочка пятилась в ужасе, осматриваясь в поисках выхода. Но в комнате оставалось только окно – и выпрыгнуть в него означало верную смерть.

– Отвечай! – настаивала Ведьма.

– Я совсем одна в чужой стране, не мучайте меня, – взмолилась девочка.

– Ты пришла убить меня, а потом украсть Гримуар!

– Я не понимаю, о чём вы говорите!

– Тогда сначала отдай мне башмачки, – потребовала Ведьма, – они мои. А потом поговорим.

– Я не могу, они не снимаются, – замотала головой девочка. – Думаю, Глинда наложила на них заклятие. Я уже несколько дней пытаюсь их снять. У меня все носки пропитались потом, это просто невыносимо.

– Отдай мне их! – прорычала Ведьма. – Если ты вернёшься с ними к Волшебнику, то окажешься у него на крючке!

– Нет, они правда не снимаются! – испуганно вскричала Дороти. Она с силой надавила на задник башмачка мыском другой ноги. – Вот, видите, я стараюсь, я стараюсь! Честное слово! Когда Волшебник потребовал, чтобы я их отдала, я тоже пыталась их снять, но не смогла! С ними что-то не так! Они слишком тесные или вроде того! Или, может, это я расту.

– У тебя нет права носить эти башмачки, – яростно повторяла Ведьма, кружа вокруг девочки.

Дороти беспорядочно отступала, спотыкаясь о мебель, потом опрокинула улей и наступила на пчелиную матку, выбравшуюся из обломков.

– Всё, что у меня есть, любую мелочь ты непременно губишь, – с отвращением прошипела Ведьма. – Лирр внизу готов предать меня ради одного поцелуя. Мои звери мертвы, моя сестра мертва, ты сеешь смерть на своём пути, а ведь ты всего лишь девчонка! Ты как Нор, один в один! Она верила в волшебство – и посмотри, к чему это её привело!

– Что… что с ней случилось? – жалобно спросила Дороти, как будто тянула время.

– О, она многое узнала о волшебстве этого мира: её похитили, и теперь она влачит жалкое существование политической заложницы!

– Но ведь и вы похитили меня, а я этого не просила! Ни о чём не просила! Проявите же милосердие.

Ведьма подошла ближе и вцепилась в запястье девочки.

– Зачем ты хочешь убить меня? – спросила она. – Ты и вправду веришь, что Волшебник сдержит своё слово? Он даже не понимает, что такое правда, и потому не осознаёт, когда лжёт! И я тебя не похищала, дурочка! Ты пришла сюда сама – чтобы убить меня!

– Я не хотела никого убивать! – пролепетала девочка, зажмурившись и продолжая пятиться.

– Ты – Наместница? – вдруг осенило Ведьму. – Ага! Третья Наместница! В этом всё дело? Нессароза, Глинда и ты? Это мадам Моррибль завербовала тебя на службу тайной власти? Вы все трое заодно: башмачки моей сестры, чары моей подруги и эта твоя невинная сила. Признайся, что ты Наместница, преемница Нессы! Признайся!

– Я не преемница, я приёмная! – запротестовала перепуганная девочка. – Ну посмотрите вы на меня, какая из меня наместница, наместница чего?

– Я чувствую, ты – моя душа, которая хочет вселиться в меня, – бормотала Ведьма. – Но я этого не допущу. Я не допущу этого, нет, нет, ни за что! Я не хочу души! Душа означает вечность, довольно с меня целой жизни мучений!

Ведьма потянула Дороти обратно в коридор и сунула хвост своей метлы в пламя факела. Тем временем няня ковыляла вверх по лестнице, опираясь на Чистри, который нёс поднос с несколькими мисками пудинга.

– Я заперла всю эту ораву на кухне, пока они не прекратят буйство, – бормотала няня. – Такой гвалт, такой шум, такой дикий разгул. Нянюшке этого не надо, нянюшка слишком стара. Они все – просто звери.

Внизу, в пыльных закоулках Киамо Ко, раз-другой тявкнул пёс, Лев с рыком заколотил в кухонную дверь, а Лирр прокричал:

– Дороти, мы идём!

Но Ведьма резко развернулась, выставила перед собой ногу, и няня споткнулась. Старушка, охая и ахая, покатилась вниз по ступеням, а Чистри в полном смятении бросился за ней.

Дверь кухни сорвало с петель. Наружу вывалились Лев с Лирром, но тут же запнулись о няню, лежащую обмякшей грудой у подножия лестницы.

– Наверх! Живо! – рявкнула Ведьма. – Ты не успеешь разделаться со мной – я сама с тобой разделаюсь!

Дороти вырвалась и бросилась вверх по винтовой лестнице башни. Единственный выход оттуда вёл на верхнюю площадку, обнесённую парапетом. Ведьма следовала за ней по пятам с удивительной скоростью. Ей нужно было покончить с этим до того, как подоспеют Лев и Лирр. Она получит башмачки, заберёт свой Гримуар, оставит Лирра и пленную Нор навсегда и исчезнет в глуши. Сожжёт там книгу и башмачки, а затем похоронит себя заживо.

В темноте у парапета виднелась согбенная фигурка Дороти – девочку рвало прямо на камни.

– Ты так и не ответила на мой вопрос, – сказала Ведьма, высоко поднимая факел. По зубчатым стенам замка заскользили призрачные тени. – Ты выследила меня, ты пришла ко мне, и я хочу знать: почему ты собираешься меня убить?

Она захлопнула за собой дверь в башню и заперла – на всякий случай. Девочка молча хватала ртом воздух.

– Ты думаешь, слава о тебе не разнеслась по всей Стране Оз? Думаешь, я не знаю, что Волшебник ждёт от тебя доказательств моей смерти?

– Да, – судорожно кивнула Дороти, – да, это правда, но я пришла не за этим!

– С таким лицом невозможно быть хорошей лгуньей! – Ведьма наклонила метлу. – Говори правду, а когда закончишь, я убью тебя. В такие времена, малышка, нужно убивать первым, иначе умрёшь сам.

– Я не сумею убить вас, – плача, выговорила девочка. – Я была в таком ужасе от того, что погубила вашу сестру. Как я могла бы уничтожить вас?

– Очень мило, – усмехнулась Ведьма. – Очень мило, очень трогательно. Тогда зачем ты пришла сюда?

– Да, Волшебник правда велел мне убить вас, – призналась Дороти, – но я вовсе не собиралась этого делать! И пришла не поэтому!

Ведьма подняла горящую метлу ещё выше и ближе, освещая лицо девочки.

– Когда они сказали… когда сказали, что это была ваша сестра и что мы должны пойти сюда… – Дороти задыхалась, пытаясь подобрать слова. – Это было… как приговор, и я совсем не хотела… но я подумала, что всё же пойду, и мои друзья отправятся со мной, чтобы помочь… и я приду… и скажу… скажу вам…

– Скажешь что? – Ведьма нависла над ней.

Девочка выпрямилась, скрипнув зубами, и выдохнула:

– Я скажу: сможете ли вы когда-нибудь простить меня за тот несчастный случай, за смерть вашей сестры? Простите ли вы меня? Ведь я сама себе этого никогда не прощу!

Ведьма вскрикнула – в ужасе, в неверии. Даже сейчас мир снова злобно исказился, как в кривом отражении, снова нанёс ей удар. Эльфаба, вынужденная смириться с отказом Саримы даровать ей прощение, теперь должна была слушать умоляющий лепет какой-то девчонки о той же милости? Как можно дать другому то, чего у тебя никогда не было?

Она оказалась в ловушке, она забилась, напрягая всю свою волю, сопротивляясь, – но чему? От метлы оторвался горящий кончик прута и упал Ведьме на подол. Вспыхнуло пламя, жадно пожирая самую сухую ткань во всём Винкусе.

– Да что за кошмар, когда же это кончится! – закричала Дороти и, завидев в свете языков огня контуры ведра с дождевой водой, схватила его. – Я спасу вас! – воскликнула она и выплеснула ведро на Ведьму.

Миг пронзительной боли перед онемением. Вверху обжигающий потоп, внизу горящее пламя, и из них состоит весь мир. Если душа и впрямь есть, то она рискнула ради некоего… подобия крещения. И выиграла ли?

Тело извиняется перед душой за свои ошибки, а душа просит прощения за то, что обосновалась в теле без приглашения.

Кольцо выжидающих лиц; пока свет ещё не померк – они скользят в тенях, точно злые духи.

Вот мама – она играет прядью своих волос. Вот Нессароза, суровая и поблёкшая, точно деревце на ветреном горном склоне. Вот папа, погрязший в размышлениях о боге, тщетно ищет своё отражение в лицах недоверчивых язычников. Вот Панци – он ещё не до конца стал собой, несмотря на мнимую внешнюю цельность.

Лица принимают другие черты. Вот няня в её лучшие годы, язвительная и деловитая, и матушка Клатч, и матушка Вимп, и все прочие матушки, которые теперь сливаются в один нечёткий добродушный образ. А вот и Бок – милый, проворный, искренний, ещё не согбенный тяжёлой жизнью. Вот Кроуп и Тиббет, забавно манерные в своём стремлении понравиться другим, и высокомерный Аварик. И Глинда с её пышными нарядами, которая хочет стать достаточно хорошей, чтобы заслужить то, что было дано ей с самого начала.

А вот те, чьи истории завершены: Манек, и мадам Моррибль, и доктор Дилламонд, и Фиеро, Фиеро – сапфировые ромбы на его лице синие, как вода, и сияющие, словно сернистое пламя. И те, чьи истории не закончились – может, так и останется? Княгиня Настойя из племени Скроу, не успевшая прийти на помощь вовремя. Лирр, таинственный мальчик-подкидыш, постепенно вылезающий из своей шелухи. Сарима, которая в своей любящей заботе и сестринской преданности всё равно не смогла простить её, и сёстры Саримы, и дети, и будущее, и прошлое…

И те, кто пал от руки Волшебника, включая Ворчуна и других фамильяров; и за ними сам Волшебник, терпевший одну неудачу за другой до бегства из собственной земли. А после – Яккль, кем бы она ни была, если была кем-то вовсе, и безымянные Наместницы, если они существовали, и гном, у которого не было имени, чтобы его назвать.

И существа, скроенные из лоскутков, отверженные и искалеченные: Лев, Страшила, изуродованный Железный Дровосек. Вот они выступают из теней на долю мгновения, кратко вспыхивают на свету и снова исчезают.

Последней пропадает Богиня Даров – она простирает к ней руки сквозь пламя и воду, убаюкивает её, напевает что-то… но слов не разобрать.

18

Страна Оз простиралась от замка Киамо Ко на сотни миль к западу и северу, а на восток и юг – ещё дальше. В ясную ночь после смерти Злой Ведьмы Запада любой, кто обладал достаточно зоркими глазами, мог бы с высоты замкового парапета разглядеть даже самый дальний уголок. На западе над Тысячелетними Пастбищами вставала луна. Мирные Юнамата отказались присоединиться, но кланы Арджики и Скроу собрались, чтобы обсудить условия военного союза – ведь к Кумбрийскому перевалу стягивались войска Волшебника. Вождь племени Арджики и княгиня Настойя договорились отправить гонцов к Ведьме Запада и попросить совета и поддержки. Они поднимали за неё тосты и желали ей всего наилучшего – но ещё раньше, когда после её смерти не прошло и часа, над травяным морем ночные птицы рух настигли и разорвали в клочья посланных Эльфабой ворон.

Лунный свет серебрил склоны Великих Келлских гор, в долинах Малых Келлских гор лежали серебристые тени. В Кислых Песках на охоту выползали скорпионы, покачивая ядовитыми жалами. Скарки пустыни Тёрск спаривались в своих гнёздах. У алтаря Квон последователи культа столь таинственного, что неизвестно было даже его название, оставляли ежевечерние подношения душам умерших, полагая, как и многие, что у мёртвых есть души.

Болотистый Край Квадлингов, обитель грязи и лягушек, всю ночь привычно и тихо гнил – за вычетом одного происшествия в селении Квойре. Там говорящий Крокодил проник в детскую и растерзал младенца. Животное убили на месте, и оба тела сожгли с проклятиями и воплями.

В Гилликине банки ворочали деньгами, отслеживая их оборот и курс валюты, в цехах вращались валы машин, торговцы ворочались с боку на бок в супружеских постелях, студенты Шиза в полночной беседе переворачивали так и сяк интеллектуальные доводы. А рабочие машинерии тайно встречались в том подвале, где раньше был Клуб Знания, чтобы послушать речи освобождённого и скорбящего Громметика о классовой революции. Леди Глинда провела скверную ночь: её знобило, она мучилась от боли и раскаяния; ей казалось, это первые признаки почечной болезни из-за обильного питания. Однако она просидела без сна почти до утра и зажгла на окне свечу – сама не зная зачем. Луна наконец докатилась до здешних небес от самого Винкуса. Её безжалостный обличающий свет упал на Глинду, и та отступила вглубь комнаты, подальше от высоких окон.

Луна двигалась дальше, скользя над невысокой грядой Маделенских холмов, над Пшеничным Краем, заглядывая в окна Кольвен-Граундс. Фрекс спал, грезя о Черепашьем Сердце – и о Мелене, о его прекрасной Мелене, которая приготовила ему завтрак в тот день, когда он отправился в деревню с обличительной проповедью против зловещих часов. В его снах образ Мелены застилал нераздельной пеленой красоты весь мир, её незримое присутствие вселяло в его душу чувство смелости, отваги и любви.

Фрекс почти не шевельнулся, когда в комнату бесшумно вошёл Панци, вернувшийся с какого-то тайного свидания, и присел у его постели. Он не думал, что отец заметил его появление – или действительно проснулся.

– Что особенно непонятно, – пробормотал Фрекс, – так это зубы. Почему зубы?

– Кто знает, почему? – отозвался Панци с нежностью, не разобрав его сонного бормотания.

В Изумрудном городе луны и вовсе не было видно – слишком много света, беспокойства, суеты. Никто не искал её взглядом в небе. В комнате, неожиданно простой и скромной для могущественного правителя, бессонный Волшебник Страны Оз вытер лоб и отстранённо задумался, надолго ли ещё хватит его удачи. Он задавался этим вопросом уже сорок лет и даже надеялся когда-то, что со временем удача станет казаться привычной, заслуженной. Однако теперь по ночам он слышал, как понемногу разрушается фундамент его власти, точно его подгрызают мыши.

Появление этой Дороти Гейл из Канзаса было знамением – он знал это, мгновенно прочёл в её лице. Искать Гримуар больше не имело смысла. Карающий ангел пришёл за ним, чтобы призвать его домой. В его собственном мире его ждало самоубийство, и теперь, наверное, он уже узнал достаточно, чтобы преуспеть.

Волшебник послал Дороти, закованную в волшебные башмачки, убить Ведьму. Отправил девочку выполнять мужскую работу. Если победа будет за Ведьмой – ну, тогда надоедливая девчонка хотя бы не будет мешаться под ногами. Хотя, как ни странно, в приступе почти отеческой, не свойственной ему теплоты, он отчасти надеялся, что Дороти сумеет пройти все испытания благополучно.

Смерть Злой Ведьмы Запада стала грандиозным событием. Чаще всего её воспринимали как политическое убийство – или, по крайней мере, убийство весьма сенсационное. Рассказ Дороти о произошедшем считали в лучшем случае самообманом перепуганной девочки, в худшем – наглой ложью. Убийство, удар милосердия или несчастный случай – так или иначе, это избавило страну от ещё одного тирана.

Дороти в сильнейшем потрясении вернулась в Изумрудный город вместе со Львом, Железным Дровосеком, Страшилой и Лирром. Там её ждала вторая, не менее знаменитая аудиенция у Волшебника. Возможно, он снова пытался отнять у неё волшебные башмачки ради своих неведомых целей; возможно, Дороти перехитрила его, памятуя о предупреждениях Ведьмы. Как бы то ни было, она принесла ему вещь из дома Ведьмы в доказательство того, что действительно побывала там. Метла сгорела дотла, а Гримуар показался Дороти слишком громоздким, чтобы брать его в дорогу, поэтому она принесла в Изумрудный город зелёную стеклянную бутылочку с обрывком этикетки «ЧУДО-ЭЛИ…».

Говорят, когда Волшебник увидел эту бутылочку, он ахнул и схватился за сердце. Это может быть всего лишь выдумка – слишком много ходило историй, и очень уж по-разному их рассказывали в зависимости от настроя слушателей. Однако доподлинно известно, что вскоре после этого Волшебник бежал из дворца. Он отбыл восвояси так же, как некогда появился, – на воздушном шаре, всего за несколько часов до того, как мятежные министры должны были поднять во дворце переворот и казнить правителя без суда.

Зародилось немало небылиц и о том, как Страну Оз покинула Дороти. Кто-то утверждал, что она так и не ушла вовсе и, как прежде – Озма, скрывается и терпеливо ждёт, точно святая дева за водопадом, того часа, когда сможет вновь явить себя миру. Другие клялись, что она взмыла в небеса, подобно святой, возносящейся в Мир Иной, весело размахивая передником и прижимая к себе свою глупую собачонку.

Лирр затерялся в толпе Изумрудного города, отправившись на поиски своей сводной сестры Нор. Долгое время о нём ничего не было слышно.

Что бы ни случилось с настоящими башмачками, все запомнили их удивительную, ослепительную красоту. В продаже появилось множество искусно выполненных подделок, которые уже никогда не выходили из моды надолго. На каждом публичном мероприятии можно было найти пару таких башмачков с некоторой претензией на то, что остаточные чары в них всё-таки есть, – и, подобно фальшивым мощам святых, производство стало множиться, чтобы удовлетворить возрастающий спрос.

А Ведьма? После смерти Ведьме не полагается посмертия, в её концовке в привычном «долго и счастливо» отсутствует «счастливо», в истории Ведьмы не может быть послесловия. О том, что находится за пределами повествования о её жизни, – к сожалению или, может быть, к счастью, – нечего сказать. Она умерла, умерла и исчезла, и всё, что от неё осталось, – лишь пустая оболочка её дурной славы.

– И там злобная старая Ведьма оставалась ещё долго-предолго.

– А она ещё не вылезла?

– Пока нет.

Круг вопросов для читательских обсуждений

1. Грегори Магуайр придумал имя Эльфаба (произносится ЭЛЬ-фа-ба) на основе инициалов автора «Волшебника страны Оз», Лаймена Фрэнка Баума – L-F-B – Elphaba. Сила впечатления от «Злой» возрастает отчасти благодаря популярности первоисточника. Требует ли встреча со знакомыми персонажами и известными сюжетами большей вовлечённости и терпения со стороны читателя – или, напротив, меньшей?

2. «Злая» переворачивает привычное нам представление о Стране Оз с ног на голову. Насколько видение Магуайра противоречит знакомому нам миру Оз? Как изменились Дороти и другие персонажи? Или они остались прежними? Изменил бы роман «Злая» ваши мысли об оригинале? Если да, то как?

3. Роман начинается сценой, в которой Ведьма подслушивает, как Дороти, Лев, Страшила и Железный Дровосек судачат о ней. Она «одержима демонами», говорят они. «Её кастрировали при рождении… с ней жестоко обращались в детстве… она опасный тиран». Как эта сцена задаёт тон повествованию и какие темы она затрагивает?

4. Какое значение имеет зелёная кожа Эльфабы? Какие преимущества и недостатки даёт такая инаковость? В мире Оз – и в реальном мире – какие ассоциации вызывает зелёный цвет и насколько они применимы к характеру Эльфабы?

5. Один из ключевых мотивов «Злой» – природа и истоки зла. Какие теории предлагает Магуайр? Зла ли Эльфаба? Можно ли назвать злыми её поступки? Существует ли зло как отдельная категория, абстрактная сила вселенной, подобно времени или гравитации? Или зло – лишь свойство человеческих поступков? (Подсказка: начать беседу можно со сцен в главе 1 раздела «Путь наружу» четвёртой части и главе 7 пятой части.)

6. Обсудите важность Часов Дракона Времени. Часы просто отражают события или формируют их? Почему важно, что Эльфаба родилась внутри них? Что из-за них погиб Черепашье Сердце? Какие откровения Часы приносят Эльфабе и читателю, когда она снова сталкивается с ними в конце книги?

7. Первая часть книги заканчивается эффектной, но загадочной сценой: маленькую Эльфабу обнаруживают под причалом, где она сидит на лапах волшебного зверя, словно на троне. Как вы истолковываете эту сцену? Что, на ваш взгляд, она предвещает?

8. Тема положения Животных в обществе занимает важное место в «Злой». Почему Эльфаба делает борьбу за права Животных своей миссией? Какие ещё социальные классы определяют жизнь в Стране Оз и почему?

9. «По её [Галинды] собственному суждению, красота делала её значимой – хотя в чём именно она должна быть значима и для кого, ей ещё только предстояло выяснить» (часть 2, раздел «Галинда», глава 1). Обсудите превращение Галинды из легкомысленной студентки Шиза в Добрую Волшебницу Глинду. Как она меняется – и насколько? В чём в итоге заключается её «значимость» – как для Страны Оз, так и для сюжета книги?

10. Как упрямство и решимость Эльфабы помогают ей упорядочить жизнь и придать ей смысл и какой ценой? Эльфаба – не единственная сильная женщина в «Злой». Как Нессароза, Глинда и Сарима решают для себя вопросы власти и контроля? Где каждая из них черпает свою силу? Страна Оз у Магуайра более или менее патриархальна, чем общество нового тысячелетия?

11. «Злая» – это эпическая история, построенная по канонам шекспировской или греческой трагедии. Семена судьбы Эльфабы посеяны уже в начале романа. Насколько её жизненный путь предопределён, есть ли у неё выбор? Была ли она лишь марионеткой Волшебника или мадам Моррибль, как она сама опасалась?

12. В начале, когда их дружба ещё маловероятна, Галинда рассматривает Эльфабу и думает, что та выглядит «как нечто среднее между животным и Животным: существом определённо живым, но всё-таки не вполне одушевлённым» (часть 2, раздел «Галинда», глава 2). Обсудите двойственную, порой противоречивую натуру Эльфабы. Почему она уверена, что у неё нет души?

13. Кто или что такое Яккль? В какие моменты сюжета она появляется и какую роль играет в жизни Эльфабы? Она добрая или злая – или ничто из этого, или то и другое одновременно?

14. История Эльфабы – это трагедия или триумф? Потерпела ли она поражение во всех своих начинаниях и, следовательно, крах в жизни? Или, напротив, её жизнь была успешной, поскольку никогда не сдавалась и не подстраивалась под чужие ожидания? Может ли быть, что «крещение» водой из ведра помогло ей очиститься от грехов в момент смерти? Или это стало последним унижением в череде её несчастий и ошибок?

Об авторе

ГРЕГОРИ МАГУАЙР – автор бестселлеров «Исповедь сестры-дурнушки», «Потерянные», «Свет мой, зеркальце» и серии «Злые годы», в которую входят романы «Злая», «Сын ведьмы» и «Лев среди людей». «Злая», ныне давно известная и любимая классика, легла в основу одноименного бродвейского мюзикла, удостоенного премии «Тони». Магуайр читал лекции по искусству, литературе и культуре как на родине, так и за рубежом. Он живёт со своей семьёй неподалёку от Бостона, штат Массачусетс.

Content

Грегори Магуайр
Злая: сказка о ведьме Запада

Пролог На Дороге из жёлтого кирпича

Часть первая Манникин

Корень зла

Часы Дракона Времени

Рождение ведьмы

Расстройства и лекарства

Квадлинг-стеклодув

Места виданные и невиданные

Детские игры

На грани тьмы

Часть вторая Гилликин

Галинда

Бок

Круг избранных

Часть третья Изумрудный город

Часть четвёртая Винкус

Путь наружу

Каменные врата Киамо Ко

Волнения

Часть пятая Убийство и его последствия

Круг вопросов для читательских обсуждений

Об авторе