Эдвард Фредерик Бенсон

Ужас в ночи

Эти истории написаны в стремлении приятно пощекотать нервы читателю. Тот, кому случится на досуге развлечь себя чтением перед сном, когда за окном темно и дом спит, должно быть, не раз бросит взгляд в дальний угол комнаты, желая удостовериться, что в тени ничто не таится. Ведь это главная тема мистических рассказов, повествующих о мрачных незримых силах, которые порой проявляют себя самым пугающим образом. А посему автор горячо желает читателям с испугом провести время.

Э. Ф. Бенсон

Школа перевода В. Баканова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Комната в башне

Должно быть, каждому, кто постоянно видит сны, случалось хотя бы раз замечать, как события или обстоятельства сновидения впоследствии отражаются в материальном мире. Я ничуть не нахожу это странным; куда удивительнее было бы, если бы сны никогда не сбывались – ведь они, как правило, касаются известных нам людей и мест, с которыми мы совершенно естественно имеем дело в часы бодрствования. Несомненно, в сновидениях зачастую случаются абсурдные и фантастические вещи, которые вряд ли могут произойти наяву. Тем не менее простой расчет вероятностей говорит нам, что в случайном исполнении сновидения человека, постоянно видящего сны, нет ничего необыкновенного. Например, не так давно сбылся один мой сон, в котором я не нахожу ничего примечательного и психологически значимого. Дело было так.

Один мой друг, живущий за границей, столь любезен, что примерно раз в две недели пишет мне письма. Поэтому, когда с получения последнего письма прошло около четырнадцати дней, я, должно быть, сознательно или безотчетно стал ждать вестей от друга. Как‐то раз на минувшей неделе мне приснилось, будто я поднимаюсь по лестнице переодеться к ужину, и тут раздается хорошо знакомый мне стук почтальона в дверь. Я спускаюсь и среди полученной корреспонденции обнаруживаю письмо от моего друга. Вслед за этим начинается фантастическое: вскрыв письмо, я нахожу туз бубен, на котором прекрасно известным мне почерком друга нацарапано: «Отправляю тебе этот предмет на хранение, поскольку, как тебе известно, держать тузы в Италии – неоправданный риск». Следующим вечером я собирался уже идти наверх, чтобы переодеться, когда услышал стук почтальона, совсем как в моем сновидении. Среди писем нашелся конверт от моего друга, только туза бубен в нем не было. Обнаружься он там, я придал бы куда больше значения событию, которое в нынешних обстоятельствах представляется мне самым обыкновенным совпадением. Несомненно, я осознанно или подсознательно ожидал письма, и из этого ожидания родился сюжет моего сна. А мой друг, сознательно или безотчетно отметив, что не писал мне уже две недели, поспешил сесть за письмо. Однако порой найти объяснение бывает не так просто, и для следующей истории у меня нет разгадки. Из тьмы она пришла и во тьму вернулась.

Всю жизнь я вижу сны. Редкая ночь проходит без грез, а порой в моем спящем уме разворачивается целая цепочка самых невероятных приключений. Почти всегда они приятны, хотя зачастую незначительны. Рассказ же мой пойдет об исключении.

Когда мне было около шестнадцати лет, я впервые увидел один сон. Начинался он с того, что я стою перед дверью большого дома из красного кирпича, где мне, как я понимаю, предстоит остановиться. Открывший дверь слуга сообщает, что чай подан в саду, и ведет меня через обшитый темным деревом холл с невысоким потолком и большим открытым камином на веселый зеленый газон, окруженный цветочными клумбами. Там за чайным столом сидит небольшая компания. Никто из присутствующих мне не знаком, кроме одноклассника, Джека Стоуна, который, судя по всему, живет в этом доме. Джек представляет меня отцу, матери и сестрам. Я несколько удивлен своему присутствию в этом обществе, так как едва знаком с Джеком Стоуном, никогда его не любил, да к тому же он покинул школу примерно за год до описываемых событий. День очень жаркий, и за столом царит уныние. На дальнем краю газона возвышается красная кирпичная стена с железной калиткой посередине, а за ней растет грецкий орех. Мы сидим в тени дома напротив высоких окон, за которыми виднеется накрытый стол, сверкающий стеклом бокалов и серебром приборов. С одной стороны заднего фасада возвышается трехэтажная башня, кажущаяся гораздо старше основного здания.

Вскоре миссис Стоун, до сих пор сидевшая, как и остальные, в полном молчании, говорит мне: «Джек покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне».

От этих слов у меня почему‐то падает сердце, словно я предчувствовал, что мне достанется комната в башне, и там ждет нечто ужасное. Джек сразу же встает. В молчании мы проходим через холл, поднимаемся по широкой дубовой лестнице со множеством поворотов и наконец оказываемся на небольшой площадке с двумя дверьми. Джек открывает одну из них, вталкивает меня внутрь и захлопывает дверь. В этот миг я понимаю, что предчувствие меня не обмануло: в этой комнате таится нечто жуткое. Ужас поглощает меня, и я просыпаюсь с лихорадочно бьющимся сердцем. Этот сон в разных вариантах то и дело снился мне на протяжении пятнадцати лет. Чаще всего он повторялся в точности как описано выше: чай на газоне, гробовая тишина, в которой звучит смертельный приговор, восхождение с Джеком Стоуном по лестнице в башню, где обитает ужас, и паническое пробуждение в тот миг, когда я оказываюсь в комнате. Чем она грозит мне, я ни разу не увидел. Временами мне снились вариации на ту же тему. Иногда, например, мы сидели за ужином в столовой, в окна которой я заглядывал, когда этот дом явился мне впервые. Но где бы мы ни находились, за столом неизменно царило молчание, уныние и зловещее предчувствие чего‐то ужасного. И всегда молчание нарушалось словами миссис Стоун: «Джек покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне». После чего я неизменно был вынужден следовать за Джеком по дубовой лестнице со множеством поворотов и входить в комнату, которая с каждым посещением внушала мне все больший ужас. А то я обнаруживал себя за молчаливой карточной игрой в гостиной с огромными люстрами, заливающими комнату ослепительным светом. Что это за игра, я не имею ни малейшего представления. Помню лишь, как ощущал себя несчастным в ожидании того момента, когда миссис Стоун встанет и скажет: «Джек покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне». Гостиная находилась рядом со столовой и, как я сказал, всегда сияла огнями, в то время как остальной дом неизменно находился во мраке. И все же как часто я тщетно пытался разглядеть масть на картах, едва различимых в лучах этого ослепительного света! Да и сами карты были странные: ни одной красной масти, только черные, а иные карты закрашены черным целиком. Их я ненавидел и боялся.

По мере повторения сна я знакомился и с другими частями дома. Из гостиной коридор вел в курительную комнату с дверью, обитой зеленым сукном. В коридоре всегда царила темнота, и часто я сталкивался там с выходящим из курительной человеком, чьего лица не мог разглядеть. Персонажи этого сновидения претерпевали любопытные метаморфозы, словно живые люди. Миссис Стоун, например, при нашей встрече была черноволоса, а со временем поседела и уже не поднималась стремительно со словами «Джек покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне», а вставала очень медленно, словно силы оставили ее. Джек вырос в довольно несимпатичного молодого человека с коричневыми усиками, а одна из сестер перестала появляться за столом, и я понял, что она вышла замуж.

Потом сновидение оставило меня на шесть месяцев или даже долее, и я уже начал надеяться, что больше его не увижу, – такой необъяснимый ужас оно мне внушало. Тем не менее настала ночь, когда меня вновь повели на газон к чайному столу, и все присутствующие оказались одеты в черное, а миссис Стоун отсутствовала. Я догадался о причине, и сердце мое забилось чаще от радостной надежды, что теперь мне не придется спать в башне. И хотя обычно все мы хранили молчание, на этот раз я говорил и смеялся от облегчения, чего раньше не случалось. Но даже тогда мне было неуютно, поскольку остальные молчали и украдкой переглядывались. Вскоре мое красноречие иссякло, и чем ближе подходил час сумерек, тем мрачные предчувствия охватывали меня сильнее прежнего.

Внезапно тишину разорвал хорошо знакомый голос миссис Стоун, который произнес: «Джек покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне». Казалось, этот голос доносится со стороны калитки в красной кирпичной стене, окружающей газон, и, взглянув туда, я увидел, что земля за стеной усеяна надгробиями. Они светились странным сероватым светом, и на ближайшем из них я прочел: «Недоброй памяти Джулии Стоун». Как всегда, Джек встал из-за стола, и я последовал за ним через зал и вверх по лестнице со множеством поворотов. На этот раз тьма сгустилась до предела, и знакомые очертания мебели в проклятой комнате были едва различимы, а к тому же там стоял чудовищный запах тления, и я с криком проснулся.

Этот сон с описанными вариациями и метаморфозами время от времени повторялся на протяжении пятнадцати лет. Порой я видел его две или три ночи подряд, однажды сновидение, как я упоминал, покинуло меня на полгода, однако в среднем, полагаю, приходило раз в месяц. Оно, очевидно, представляло собой подобие ночного кошмара и всякий раз завершалось чудовищным испугом, который не только не уменьшался, но и напротив, увеличивался раз от раза. К тому же сновидение было пугающе последовательным. Персонажи, как я уже упоминал, становились все старше, вступали в брак, даже смерть навестила это молчаливое семейство, и после кончины миссис Стоун больше не появлялась за столом, хотя именно ее голос всякий раз сообщал, что для меня приготовлена комната в башне, и, где бы мы ни находились – на газоне или в одной из комнат, выходящих окнами в ту сторону, – я всегда видел ее могилу сразу за железной калиткой. Замужняя сестра обычно не появлялась в доме и все же один или два раза присутствовала за столом вместе с мужчиной, которого я счел ее супругом. Тот, как и все остальные, хранил молчание. Однако из-за постоянного повторения я перестал задумываться об этом сне в часы бодрствования. С Джеком Стоуном я за все эти годы не встречался и ни разу не видел дома, похожего на мрачное здание из сна. А потом случилось одно событие.

В этом году до конца июля я был в Лондоне, а на первой неделе августа отправился погостить у друга в доме, который тот снял на лето в Суссексе, в Эшдаунском лесу. Я выехал из Лондона рано утром, чтобы встретиться с Джоном Клинтоном на станции Форест-Роу. Мы планировали весь день играть в гольф, а вечером отправиться к нему домой. Джон приехал на своем автомобиле, и, проведя чудесный день, мы в шестом часу двинулись в путь. Ехать предстояло около десяти миль. Поскольку было еще рано, мы не стали пить чай в клубе, а решили подождать до дома. Пока мы ехали, погода, до того бывшая восхитительно свежей, хотя и жаркой, переменилась, стало очень душно и мрачно. Меня охватили дурные предчувствия, как всегда бывает перед грозой. Джон, впрочем, не разделял моего впечатления и приписывал мнящуюся мне мрачность погоды тому факту, что я проиграл оба матча. Однако дальнейшие события показали, что я не ошибся, хотя не думаю, чтобы разразившаяся ночью гроза была единственной причиной моей подавленности.

Наш путь лежал между высокими холмами, и вскоре я заснул. Разбудила меня тишина, наставшая, когда умолк мотор, и с внезапным трепетом – отчасти от страха, а в большей степени от любопытства – я обнаружил себя на пороге дома из своих сновидений. Мы прошли через холл с низкими потолками, обшитый панелями темного дерева, и вышли на газон, где в тени дома стоял накрытый к чаю стол. Газон окружали цветочные клумбы, вдоль одной стороны тянулась стена красного кирпича с калиткой посередине, а за ней среди некошеной травы возвышался грецкий орех. Чрезвычайно длинный фасад дома оканчивался трехэтажной башней, которая была заметно старше основного здания.

На этом сходство с моим повторяющимся сновидением пока что заканчивалось. За столом восседала не молчаливая и страшная семья, а большая развеселая компания, в которой я всех знал. Несмотря на ужас, который неизменно внушал мне этот сон, такое его воплощение ничуть меня не напугало, и я с любопытством ждал, что будет дальше.

Время чая прошло за веселыми разговорами. Наконец миссис Клинтон поднялась, и я немедленно понял, что она сейчас скажет. Обращаясь ко мне, хозяйка проговорила:

– Джон покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне.

На мгновение меня охватил знакомый ужас, однако быстро отступил, сменившись наисильнейшим любопытством. И уже вскоре оно было с лихвой удовлетворено.

Джон повернулся ко мне.

– Это на самом верху, но, думаю, тебе будет удобно. Другие комнаты заняты. Хочешь взглянуть?.. Черт побери, ты не ошибся – собирается гроза! Как потемнело.

Я встал и последовал за ним. Мы прошли через холл и поднялись по прекрасно знакомой мне лестнице. Джон открыл дверь, и в тот же миг, как я вошел, меня вновь сковал безотчетный страх. Я не знал, чего боюсь, – просто боялся. А затем, словно внезапное воспоминание, когда в памяти всплывает давно забытое имя, ко мне пришло осознание. Я боялся миссис Стоун, чью могилу со зловещей надписью «Недоброй памяти» так часто видел в своих снах за газоном, прямо под моим окном. И вновь страх ушел, как не было, и я удивился, чего здесь бояться. Так, мысля спокойно, трезво и рационально, я оказался в той башне и той комнате, что столь давно преследовала меня во снах.

Я по-хозяйски огляделся и обнаружил, что хорошо знакомая мне обстановка из моих сновидений ничуть не изменилась. Слева от двери стояла кровать – вдоль стены, изголовьем в угол. На одной линии с изголовьем располагались камин и небольшой книжный шкаф. Стену напротив двери прорезали два окна с решетчатыми переплетами, между которыми стоял туалетный столик, а вдоль четвертой стены – умывальник и большой буфет. Мой багаж уже распаковали, все принадлежности для умывания и переодевания были аккуратно разложены на умывальнике и туалетном столике, а на кровати лежала расправленная одежда к ужину. Тут, к своему необъяснимому отчаянию, я обнаружил в комнате два весьма подозрительных предмета, которых не видел во снах: портрет миссис Стоун в полный рост и черно-белый набросок Джека Стоуна, каким он предстал передо мной всего неделю назад в последнем из повторяющихся сновидений, – довольно скрытный и недобрый мужчина лет тридцати. Его портрет висел между окнами, глядя прямиком на другой портрет над кроватью. Взглянув на этот другой, я вновь испытал чудовищный ужас.

Миссис Стоун была запечатлена такой, какой я видел ее во сне в последний раз, – старой, увядшей и седой. Однако, несмотря на очевидную слабость плоти, она излучала чудовищную энергию и жизненную силу – недобрую, кипящую невообразимым злом. Зло сквозило в прищуренных хитрых глазах, в демонической улыбке. Лицо горело тайным и притом отталкивающим весельем; стиснутые на коленях руки, казалось, трясутся от едва сдерживаемого возбуждения. Заметив подпись в нижнем левом углу картины, я присмотрелся, желая узнать художника, и прочел: «Джулия Стоун, писано Джулией Стоун».

Тут в дверь постучали, и вошел Джон Клинтон.

– Не нужно ли тебе чего? – поинтересовался он.

– Кое-что мне как раз не нужно, – откликнулся я, указывая на картину.

Он рассмеялся.

– Неприветливая пожилая леди! Насколько помню, автопортрет. Впрочем, она себе не польстила.

– Разве ты не видишь – это едва ли человеческое лицо! – воскликнул я. – Лицо ведьмы, дьявольское лицо!

Джон всмотрелся в портрет.

– Да, не особо приятное. Для спальни, пожалуй, не слишком подходит. Охотно представляю, какие кошмары снились бы мне, будь такое над моей постелью. Если хочешь, я прикажу убрать.

– Буду очень признателен, – ответил я.

Джон позвонил, и с помощью слуги мы сняли картину, вынесли ее на площадку и прислонили к стене.

– Черт побери, ну и тяжела же старая леди! – воскликнул Джон, утирая лоб. – Нет ли у нее какого греха на совести?

Меня тоже поразила необыкновенная тяжесть картины. Я собирался ответить, как вдруг увидел, что ладонь моя покрыта кровью.

– Я каким‐то образом порезался, – сказал я, и Джон с удивлением воскликнул:

– Ничего себе, я тоже!

Тут слуга вытер руки платком, и на платке тоже осталась кровь.

Мы с Джоном вернулись в комнату и вымыли руки. Порезов ни на его, ни на моей ладони не обнаружилось. Убедившись в этом, мы, словно по негласному уговору, не стали заострять на этом внимания. Мне отчего‐то не хотелось думать о произошедшем, и я предполагаю, хотя и не могу утверждать, что его охватило такое же нежелание.

После ужина жара и духота в преддверии надвигающейся грозы резко усилились, и часть вечера мы провели на дорожке, идущей вдоль газона, где пили чай. Стояла кромешная тьма – сквозь густые тучи, затянувшие небо, не пробивались ни звезды, ни лунный свет. Постепенно все разошлись – дамы по спальням, мужчины в курительную или бильярдную, – и к одиннадцати часам мы с хозяином остались наедине. Весь вечер его как будто что‐то тревожило, и теперь он сразу заговорил:

– У слуги, который помогал нам с картиной, тоже была кровь на ладони, ты заметил? Я спросил, не порезался ли он, а тот ответил, что, вероятно, да, хотя следов не осталось. Откуда же кровь?

Поскольку я запретил себе об этом думать, мне удалось выбросить произошедшее из головы и совершенно не хотелось к нему возвращаться, особенно перед сном.

– Не знаю, да и неважно – главное, что портрет миссис Стоун больше не висит над моей кроватью, – откликнулся я.

Джон встал.

– И все же странно… Ха! Сейчас ты увидишь еще кое-что странное.

Из дома вышел его пес, ирландский терьер. Свет из открытой двери падал на газон и калитку, за которой рос грецкий орех. Пес ощетинился, обнажил клыки и негромко зарычал от страха и гнева, словно готовый напасть. Не обратив ни малейшего внимания ни на своего хозяина, ни на меня, он напряженным шагом двинулся к калитке, постоял там, не переставая рычать, а потом внезапно утратил всю свою храбрость и с протяжным воем бросился на полусогнутых лапах обратно в дом.

– Он делает так по сотне раз на дню, – заметил Джон. – Словно видит нечто, вызывающее у него ненависть и страх.

Я подошел к калитке и огляделся. В траве что‐то шевелилось, и раздавался звук, в котором я с некоторым промедлением узнал кошачье мурлыканье. Чиркнув спичкой, я обнаружил его источник: большого иссиня-серого персидского кота. Тот в экстазе кружил у калитки, время от времени обнюхивая траву. Кошачьи глаза горели, хвост торчал трубой.

Я рассмеялся.

– Боюсь, тайна разгадана: здесь кот в одиночку празднует Вальпургиеву ночь.

– Да, это Дариус, – откликнулся Джон. – Он проводит там большую часть дня и всю ночь. Только загадку поведения пса это не объясняет, лишь добавляет еще одну, ведь Дариус и Тоби – лучшие друзья. Что делает там кот и почему это доставляет ему такое удовольствие, в то время как Тоби в ужасе?

Тут я припомнил жуткую подробность из своего сна: за калиткой, ровно там, где сейчас вился кот, стояло белое надгробие со зловещей надписью. Однако прежде, чем я заговорил, полил дождь – такой сильный и внезапный, будто кто‐то открыл в небесах кран. Большой кот немедленно протиснулся через прутья калитки и помчался в дом. Там он уселся на пороге, пристально вглядываясь в темноту, а когда Джон подвинул его, чтобы закрыть дверь, кот зашипел и ударил хозяина лапой.

Теперь, когда портрет Джулии Стоун остался за дверью на лестничной площадке, комната в башне меня почему‐то совершенно не пугала, и, отправляясь в постель, сонный и с тяжелой головой, я не испытывал ни малейшего интереса к происшествию с окровавленными ладонями и удивительному поведению пса и кота. Последним, что я увидел, прежде чем потушить свет, был пустой прямоугольник на стене над кроватью, где раньше висел портрет. Обои, в остальной комнате поблекшие, здесь сохранили свой первоначальный темно-красный цвет. Потом я задул свечу и немедленно уснул.

Столь же мгновенно я проснулся и рывком сел в кровати. Мне почудилась вспышка яркого света, хотя теперь кругом стояла кромешная тьма. Я прекрасно сознавал, где нахожусь: в комнате, которой так боялся в своих сновидениях. Однако страх, который я пережил во сне, не шел ни в какое сравнение с тем ужасом, что парализовал меня теперь. Над домом прогремел гром, и все же догадка о том, что меня разбудила всего лишь вспышка молнии, ничуть не унимала колотящееся сердце. Я чувствовал, будто не один в комнате, и инстинктивно вытянул правую руку в попытке защититься. Рука моя уткнулась в висящую на стене раму.

Я вскочил, перевернув прикроватный столик, и услышал, как на пол упали мои часы, свеча и спички. В это мгновение в свече не было нужды: тучи разорвала еще одна ослепительная вспышка, и я увидел, что над моей кроватью вновь висит портрет миссис Стоун. Комната снова погрузилась во тьму, и все же я успел рассмотреть еще кое-что: фигуру в изножье кровати, пристально глядящую на меня. Она была облачена в некое белое одеяние в пятнах плесени, а лицо как две капли воды походило на портрет.

Над крышей вновь прогремел гром. Когда он смолк, в гробовой тишине я услышал приближающийся шорох шагов и, страшнее всего, почуял запах тления и распада. А потом на шею мне легла рука и над ухом раздалось частое возбужденное дыхание. Хотя это существо можно было осязать, обонять, видеть и слышать, я знал, что оно не принадлежит к нашему миру и обладает не телом, но силой воплощаться. Знакомый голос произнес:

– Я знала, что однажды ты придешь в комнату в башне. Я давно ждала тебя, и вот наконец ты здесь. Сегодня меня ждет пир, и недалек тот час, когда мы будем пировать вместе.

Лихорадочное дыхание приблизилось, я ощутил его на своей шее, и в этот миг парализовавший меня ужас отступил перед животным инстинктом самосохранения. Я ударил существо обеими руками и ногой. Раздался тонкий визг, и что‐то мягкое тяжело упало на пол. Я шагнул вперед, едва не споткнувшись о нечто, и каким‐то чудом нащупал ручку двери. В следующую секунду я выскочил на лестничную площадку, и дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной. Тотчас где‐то внизу открылась другая дверь, и по лестнице спешно поднялся Джон Клинтон со свечой в руке.

– Что произошло? Моя комната прямо под твоей, и я услышал шум, будто… Господи! Да у тебя плечо в крови!

Как он потом рассказывал, я стоял, шатаясь, белый как полотно, а на плече у меня был кровавый след, словно от ладони.

– Оно там, – проговорил я, указывая пальцем на дверь. – Понимаешь, это она. И портрет там, висит на том же месте, откуда мы его сняли.

Джон рассмеялся:

– Дружище, тебе просто приснился кошмар!

Он протиснулся мимо меня и открыл дверь. Я стоял, окаменев от страха, не в силах ни пошевелиться, ни остановить его.

– Фу! Что за мерзкая вонь! – воскликнул Джон и шагнул в комнату, скрывшись из виду. Через мгновение он вышел, такой же белый, как я, и захлопнул за собой дверь. – Да, портрет там, – проговорил он, – а на полу нечто… существо, запятнанное могильной землей. Пойдем скорее, прочь отсюда!

Не помню, как я спустился. Меня охватили чудовищная дрожь и тошнота – духа, не тела, – и не раз Джон подталкивал меня со ступеньки на ступеньку, то и дело оглядываясь в страхе наверх. Наконец мы очутились в его туалетной комнате этажом ниже, и я рассказал все, что описано выше.

Продолжение истории будет кратким. Некоторые из моих читателей, верно, уже догадались о природе этого существа, если помнят необъяснимое происшествие на кладбище Вест-Фоули восемь лет назад, когда трижды хоронили одну самоубийцу и всякий раз гроб через несколько дней пробивался сквозь землю наружу. После третьей попытки, чтобы пресечь толки, тело похоронили в другом месте на неосвященной земле – а именно за железной калиткой сада у дома, в котором когда‐то жила эта женщина. Она покончила с собой в комнате на вершине башни. Звали ее Джулия Стоун.

Впоследствии тело вновь тайно откопали, и оказалось, что гроб полон крови.

Ужас в ночи

Передача эмоций – явление столь распространенное, столь часто наблюдаемое, что человечество давно перестало считать его заслуживающим внимания или удивления – не более, чем естественные и достоверно установленные законы, повелевающие передачей веществ или физической энергии. Никого, скажем, не удивляет, что, если открыть окно в жаркой комнате, туда поступает прохладный свежий воздух с улицы. Точно так же никто не удивляется, когда бодрый и веселый человек, вошедший в комнату, полную мрачных и унылых людей, моментально развеивает скуку, подобно тому как свежий воздух из открытого окна развеивает духоту. Каким способом передается настроение, неизвестно. Если существует вполне объяснимое физически чудо беспроводной связи (постепенно утрачивающее свою чудесность по мере того, как чтение свежих газет в Средней Атлантике входит в привычку), возможно, не слишком скоропалительно предположение о том, что таинственный механизм передачи эмоций тоже представляет собой физическое явление. Не подлежит сомнению, что при созерцании однозначно материальных вещей, таких как текст на бумаге, эмоции передаются прямо в сознание – например, когда книга доставляет нам удовольствие или внушает жалость к персонажам. Следовательно, не исключено, что сознание одного человека может влиять на сознание другого посредством материи.

Тем не менее время от времени мы сталкиваемся с явлениями, которые, хотя и вполне могут оказаться на поверку столь же материальными, распространены в куда меньшей степени и оттого поражают. Одни называют это призраками, другие – фокусами, третьи – чепухой. Представляется, что проще всего охарактеризовать эти явления как передачу эмоций, способных воздействовать на любой из органов чувств. Одни призраки видимы, другие слышимы, третьи ощутимы, и, хотя я еще не слыхал, чтобы призраков пробовали на вкус, из дальнейшего станет ясно, что эти оккультные феномены могут воздействовать на органы восприятия тепла и холода, а также на обоняние. Если продолжать аналогию с беспроводным телеграфом, все мы, вероятно, в той или иной степени являемся «приемниками» и время от времени улавливаем сообщения или их фрагменты, которые постоянно звучат на волнах эмоций для имеющих уши или материализуются для имеющих глаза. Мы, как правило, не имеем идеальной настройки на прием этих волн и потому улавливаем лишь обрывки подобных сообщений – несколько связных или вовсе бессвязных слов. Однако следующая история, на мой взгляд, представляет интерес, поскольку иллюстрирует, как разные части одного и того же сообщения были восприняты и записаны одновременно разными людьми. Это произошло десять лет назад, но записи были сделаны сразу же после происшествия.

Мы с Джеком Лоримером стали друзьями задолго до того, как он женился на моей двоюродной сестре, и его женитьба не разрушила, как это часто случается, нашей тесной дружбы. Через несколько месяцев после свадьбы у его жены вскрылась чахотка, и ее без промедления отправили в Давос в сопровождении родной сестры. Болезнь удалось выявить на очень ранней стадии, и это давало все основания надеяться, что при должном уходе и строгом режиме животворящие морозы этой чудесной долины приведут к исцелению.

Дамы уехали в ноябре, а мы с Джеком присоединились к ним на Рождество и в течение месяца наблюдали, как больная с каждой неделей крепнет и чувствует себя все лучше. Дела требовали нашего возвращения к концу января, а Ида осталась присмотреть за сестрой еще на неделю-две. Помню, как они пришли проводить нас на вокзал, и никогда не забуду последние прощальные слова. «Ах, Джек, не печалься так! – сказала его жена. – Мы скоро вновь с тобой увидимся». Нервный двигатель горного паровозика взвизгнул, словно щенок, которому наступили на лапу, и наш состав с пыхтением двинулся вверх к перевалу.

Когда мы вернулись, Лондон переживал обыденное бедствие февраля – туманы и безветренные морозы, жалившие, казалось, куда больнее, чем ледяной воздух покинутых нами солнечных высот. Нам обоим, думаю, было немного одиноко, и еще в дороге мы решили, что нелепо держать открытыми два дома, когда хватит одного, да и нам так будет веселее. Поскольку наши дома, находившиеся на одной улице в Челси, походили друг на друга как две капли воды, мы решили подбросить монетку (я ставил на орла, Джек на решку), разделить расходы, попытаться сдать свободный дом и, если его снимут, поделить прибыль пополам. Французская монетка в пять франков Второй империи выпала орлом.

Мы были в городе уже дней десять, ежедневно получая из Давоса самые благоприятные отчеты, когда вдруг сперва на Джека, а следом на меня набросился, словно тропический шторм, безотчетный страх. Вполне возможно, что тревога передалась мне от Джека, ибо нет на свете ничего более заразительного. Возможно и то, что мрачные предчувствия пришли к нам обоим из одного источника. Однако я стал испытывать их лишь после того, как об этом заговорил Джек, а значит, более вероятно, что я заразился от него. Помнится, он впервые упомянул о своем состоянии как‐то вечером, когда мы, отужинав в разных местах, сели поболтать перед сном.

– Весь день чувствую себя отвратительно, – признался Джек, наливая себе виски с содовой, – и это после такого отличного отчета о Дейзи. Не представляю, к чему бы.

– Наверное, печень шалит. На твоем месте я бы не пил. Отдай лучше мне, – предложил я.

– Я здоров как никогда, – возразил он.

За разговором я разбирал почту и, обнаружив письмо от агента по недвижимости, с нетерпением вскрыл конверт.

– Ура! За номер тридцать первый предлагают пять гн… Отчего не писать по-человечески?.. Пять гиней в неделю до Пасхи. Мы будем купаться в деньгах! – вскричал я.

– Ах, но я не могу остаться здесь до Пасхи, – возразил Джек.

– Не понимаю почему. Как, кстати, и Дейзи. Утром я получил от нее весточку. Она просит тебя переубедить. Если хочешь, конечно. Тебе тут будет веселее. Прости, я тебя перебил.

Прекрасная новость о еженедельном доходе ничуть не развеселила Джека.

– Спасибо, дружище. Останусь, конечно. – Он прошелся по комнате. – Нет, дело не во мне. Во всем виновато Нечто. Ужас в ночи.

– Которого велено не убояться [1], – заметил я.

– Легко сказать, но я боюсь. Что‐то грядет.

– Грядут пять гиней в неделю. Не желаю пропитываться твоими страхами, – отрезал я. – Главное, что дела в Давосе идут самым благоприятным образом. Что нам в последний раз сообщили? Что ей изумительно лучше. Подумай об этом перед сном.

Тогда зараза – если считать это заразой – мной не овладела. Я ушел спать в бодром расположении духа – а проснулся в мрачной тишине и обнаружил, что тот самый ужас в ночи явился, пока я спал. Страх и дурные предчувствия – слепые, нелогичные, парализующие – вцепились в мою душу. Что же это было? Как барометр может предсказать приближение грозы, так внезапное падение духа, какого мне не случалось прежде испытывать, недвусмысленно говорило: грядет большая беда.

Когда утром мы встретились за завтраком – в тусклом буром свете туманного дня, недостаточно пасмурного для свечей и все же безумно гнетущего, – Джек сразу все понял.

– Значит, и к тебе пришло.

А я даже не нашел сил возразить, что просто приболел, тем более что был здоров как никогда.

Назавтра и на следующий день страх черным покрывалом окутывал мое сознание. Я не знал, чего страшусь, – знал лишь, что оно совсем близко и с каждым мгновением становится все ближе, ширясь, словно завеса туч. Однако на третий день я обрел смелость и решил: довольно дрожать; либо это чистая фантазия, шутка расстроенных нервов, сущая ерунда, и «напрасно мы суетимся» [2], либо это результат воздействия не поддающихся измерению эмоциональных волн, которые бьются о берег сознания, и нас захлестнуло такими волнами. В любом случае куда разумнее противостоять страху, пусть даже это окажется тщетно. Два дня я не работал, не развлекался, только дрожал и унывал. На третий – составил плотный распорядок и позаботился о досуге для нас с Джеком.

– Мы поужинаем пораньше и отправимся в театр на «Человека от Блэнкли» [3]. Я уже позвал Филипа и заказал билеты. Ужин в семь.

(Здесь нужно пояснить, что Филип – наш давний друг, очень уважаемый доктор, живущий на той же улице.)

Джек отложил газету.

– Да, пожалуй, ты прав. Что толку сидеть без дела? Легче от этого не становится. Ты хорошо спал?

– Прекрасно, – бросил я с некоторым раздражением. Нервы мои были на пределе, так как ночью я почти не сомкнул глаз.

– Не могу сказать того же о себе, – заметил Джек.

Все это никуда не годилось.

– Нужно собраться! – воскликнул я. – Двое сильных здоровых мужчин, имеющих все мыслимые основания наслаждаться жизнью, пресмыкаются, будто черви. Может быть, наш страх надуман, а может, нет, однако отвратителен сам факт того, что мы боимся. На свете нечего бояться, кроме самого страха, и ты это знаешь не хуже моего. Давай-ка с интересом читать газеты. На чьей ты стороне – мистера Дрюса, герцога Портлендского или книжного клуба «Таймс»?[4]

Итак, день у меня выдался весьма занятой. Множество впечатлений отодвинуло черную тучу на задний план, хотя я и не забывал о ней ни на минуту. Я задержался в конторе, так что домой в Челси пришлось ехать на автомобиле.

А дома нас наконец настигло сообщение, которое три дня нечетко улавливали наши ментальные приемники.

Я вернулся без двух минут семь и обнаружил Джека уже одетым в гостиной. Хотя день выдался теплым и душным, на меня внезапно дохнуло ледяным холодом – не сырой английской зимой, а чистым бодрящим морозом, каким мы совсем недавно дышали в Швейцарии. Дрова в камине не горели, и я опустился на колени, чтобы их разжечь, ворча:

– Ну и холодина! Вот бестолковые слуги – в холод не топят, в жару, наоборот, топят…

– Не вздумай разжигать камин! – воскликнул Джек. – Сегодня самый теплый и душный вечер за всю мою жизнь.

Я уставился на него в изумлении: у меня от холода тряслись руки. Джек это заметил.

– Да ты дрожишь! Простудился? Что до температуры воздуха, взглянем на термометр. – Он подошел к столу. – Восемнадцать градусов.

С термометром было не поспорить, да и не хотелось: мы оба внезапно почуяли, что Нечто уже на пороге. Я ощущал это как странный душевный трепет.

– Так или иначе, мне надо переодеться, – объявил я и отправился наверх, все еще дрожа от холода и беспричинного возбуждения, словно надышался разреженным горным воздухом.

Подготовленная одежда уже ждала меня, но горячей воды не было, и я позвонил своему слуге. Он явился почти сразу же и показался мне испуганным.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего, сэр, – ответил он, едва выговаривая слова от волнения. – Мне послышалось, вы звонили.

– Да. Принеси горячей воды. Но в чем все‐таки дело?

– Мне почудилось, что следом по лестнице поднимается дама, – ответил он, переминаясь с ноги на ногу. – А звонка в дверь я не слышал.

– Где ты ее увидел? – уточнил я.

– На лестнице, а потом на площадке перед гостиной. Она стояла, будто не решаясь войти.

– Наверное, кто‐то из прислуги, – предположил я, чувствуя, что Нечто уже близко.

– Нет, сэр, точно не из прислуги.

– Тогда кто же?

– Я не рассмотрел, сэр: все было как в тумане. Но мне показалось, что это миссис Лоример.

– Ах, ступай за водой! – с досадой ответил я.

Слуга медлил на пороге, явно боясь уходить.

Тут в парадную дверь позвонили: Филип с безжалостной пунктуальностью явился ровно в семь, а я не оделся еще и наполовину.

– Это доктор Эндерли. Сейчас он поднимется, и ты сможешь спокойно пройти мимо места, где ты видел даму.

Внезапно тишину дома разорвал крик, исполненный столь страшной боли и ужаса, что кровь застыла у меня в жилах. Неимоверным усилием, от которого, казалось, затрещали кости, я стряхнул с себя оцепенение и бросился вниз. Следом бежал мой слуга. На середине лестницы мы столкнулись с Филипом, который спешил наверх. Он тоже слышал крик.

– В чем дело? Что случилось? – спросил Филип.

Вместе мы вошли в гостиную. Джек лежал перед камином. Кресло, в котором он сидел всего несколько минут назад, было перевернуто. Филип склонился над Джеком и рванул ворот его рубашки.

– Откройте все окна, здесь невозможно дышать, – велел он.

Мы распахнули окна, и горячий уличный воздух ворвался в ледяную, как мне чудилось, комнату. Наконец Филип поднялся и объявил:

– Он мертв. Не закрывайте окна, здесь до сих пор воняет хлороформом.

Постепенно в комнате стало, по моим ощущениям, теплее, а по словам Филипа, легче дышать. При этом ни я, ни мой слуга так и не почуяли лекарственного запаха, о котором он говорил.

Несколько часов спустя из Давоса пришла адресованная мне телеграмма. Ида просила осторожно сообщить Джеку о смерти Дейзи и рассчитывала, что он сразу же отправится в путь. Увы, Джек отправился в куда более дальний путь еще два часа назад.

На следующий же день я выехал в Давос, где узнал следующее. На протяжении трех дней Дейзи страдала от небольшого нарыва. Его требовалось вскрыть, и, хотя операция была простейшая, она так боялась, что врач усыпил ее хлороформом. По ее настоянию Джеку ничего не говорили о предстоящей операции, поскольку это не имело отношения к ее общему состоянию, и Дейзи не хотела волновать его понапрасну. Она благополучно отошла от анестезии, однако час спустя внезапно потеряла сознание и тем же вечером умерла. Произошло это без нескольких минут восемь по центральноевропейскому времени, то есть в семь по английскому[5].

Вот и вся история. Мой слуга увидел женщину, нерешительно замершую на пороге гостиной, где сидел Джек, как раз в то мгновение, когда душа Дейзи колебалась меж двух миров.

Я почувствовал (думаю, это не слишком смелое допущение) бодрящий мороз Давоса, Филип – запах хлороформа. А Джеку, полагаю, явилась его жена, и он последовал за ней.

Канун Гавонова дня

Лишь на самой подробной артиллерийской карте обнаружится деревушка Гавон в графстве Сатерленд, да и то удивительно, что кому‐то понадобилось нанести на карту какого угодно масштаба эту крошечную группку хижин без печей на унылом безлесном клочке земли между болотом и морем, не имеющую, казалось бы, ни малейшего значения ни для кого, кроме ее обитателей. Куда больший географический интерес для публики представляет река Гавон, на правом берегу которой ютится эта горстка сирых домов, поскольку там в изобилии водится лосось, в устье реки не ставят сетей, и вплоть до Гавон-Лох, в шести милях [6]от моря, коричневая вода стоит в глубоких заводях, благодаря чему, при спокойном течении и определенной сноровке, рыбака ждет верный успех. Во всяком случае в первые две недели прошлого сентября я ни разу не оставался без улова на этих восхитительных водах, и вплоть до пятнадцатого числа того месяца не было дня, чтобы кто‐нибудь из обитателей Гавон-Лоджа, где я остановился, не выловил ни рыбешки из знаменитой Пиктской заводи. Однако после пятнадцатого числа в этой заводи больше никогда не удили. Почему – описано дальше.

В этом месте стремнина протяженностью около сотни ярдов[7] сменяется резким поворотом вокруг каменистого берега, и вода с безумной силой обрушивается в заводь. И без того чрезвычайно глубокая в самом начале, заводь становится еще глубже к востоку, где быстрое течение несет темную воду обратно к выходу из заводи. Рыбачить можно лишь на западном берегу, так как на восточном над этим местом вырастает прямо из реки на высоту порядка шестидесяти футов черная базальтовая скала, порожденная, несомненно, неким геологическим изъяном. Почти отвесные склоны ведут к иззубренной вершине, столь удивительно тонкой, что примерно посередине она расколота трещиной, и футах в двадцати от острия скалу пронизывает своего рода бойница, сквозь которую льется дневной свет. Расположиться с удочкой на этой бритвенно-острой возвышенности никто не рискует, поэтому ловля ведется только с западного берега. Впрочем, при хорошем замахе можно забросить крючок почти до другого края заводи.

Именно на западном берегу лежат руины пиктского[8] замка, давшего название заводи, – из грубых, едва отесанных и ничем не скрепленных камней впечатляющего размера. Учитывая чрезвычайную древность, руины сохранились весьма хорошо. Камни уложены по кругу, внутренний диаметр которого составляет около двух десятков шагов. К главным воротам ведет лестница из крупных блоков высотой не менее фута, а напротив расположен более скромный задний выход, откуда крутой и довольно опасный спуск, требующий осторожности и энергичности, ведет на берег к устью заводи. В сплошной стене находится привратницкая, над которой еще сохранилась крыша. Внутри видны фундаменты трех комнат, а в центре имеется чрезвычайно глубокая дыра – вероятно, колодец. Наконец сразу за задним выходом, ведущим к реке, располагается небольшая, искусственно выровненная платформа порядка двадцати футов в длину, на которой, вероятно, когда‐то возвышалось некое строение, оставившее по себе лишь разбросанные каменные плиты и блоки.

Примерно в шести милях к юго-западу от Гавона находится город Брора, откуда в деревушку доставляют почту, а от него тропа ведет через болота к стремнине прямо над Пиктской заводью. Когда река мелеет, через нее можно перебраться посуху, прыгая с валуна на валун, выйти на крутую тропу к северу от базальтовой скалы и добраться до деревни. Однако для того, чтобы пройти этим путем, нужна ясная голова и стойкость к головокружениям. Другая, долгая дорога из Броры ведет кружным путем по болотам и проходит мимо ворот Гавон-Лоджа, где я остановился. По непонятной причине и заводь, и замок пиктов пользуются в округе дурной славой, и не раз после рыбалки мой помощник, хотя и отягощенный дневным уловом, вел меня длинной дорогой в обход замка, лишь бы не проходить там в сумерках. Когда Сэнди, крепкий желтобородый викинг двадцати пяти лет, впервые повел меня в обход, он объяснил свое решение тем, что земля вокруг замка «топкая», хотя наверняка сознавал в своей богобоязненности, что лжет. В другой раз он был более откровенен и сказал, что в Пиктской заводи после заката «неладно». Теперь я склонен с ним согласиться и думаю, что солгал он, потому что страх перед дьяволом пересилил богобоязненность.

Четырнадцатого сентября вечером я возвращался в компании своего хозяина Хью Грэма с прогулки в лесу. День выдался необыкновенно жаркий для этого времени года, и на холмах лежали мягкие пушистые облака. Сэнди, помощник, о котором я упоминал, шел позади с нашими пони, и я между делом рассказал о его странной нелюбви к Пиктской заводи по вечерам. Хью выслушал меня, слегка нахмурясь.

– Любопытно, – заметил он. – Я знаю, что по поводу этой заводи в народе ходят смутные суеверия, но еще в прошлом году Сэнди над ними смеялся. Помню, как спросил его, чем плохо это место, а он заявил, что не верит в глупые россказни. И однако же теперь, как вы говорите, сам избегает там бывать.

– Он несколько раз водил меня в обход, – подтвердил я.

Некоторое время Хью молча курил, бесшумно шагая по темному душистому вереску.

– Бедняга, – наконец проговорил он. – Не представляю, что с ним делать. В последнее время от него мало проку.

– Пьет?

– Да, но это лишь следствие. Беда привела его к бутылке и, боюсь, заведет еще дальше.

– Хуже бутылки может быть разве только дьявол, – заметил я.

– Именно к этому все и идет. Он часто туда ходит.

– Что, собственно, вы имеете в виду? – озадаченно спросил я.

– О, это любопытная история. Я, как вы знаете, немного интересуюсь фольклором и местными суевериями и, полагаю, наткнулся на чрезвычайно странную историю. Погодите немного.

Мы стояли в сгущающихся сумерках, дожидаясь, пока пони поднимутся вслед за нами на холм. Сэнди, рослый, сильный и гибкий, легко шагал рядом с ними по крутому берегу, словно за целый день ходьбы не только не устал, но и, напротив, лишь наполовину разбудил мощь, дремлющую в его конечностях.

– Вечером снова пойдешь к госпоже Макферсон? – спросил Хью.

– К ней, бедняжке, – откликнулся Сэнди. – Старая она и одинокая.

– Очень любезно с твоей стороны, Сэнди, – заметил Хью, и мы двинулись дальше.

– Так что же? – спросил я, когда пони вновь отстали.

– А то, что о ней поговаривают, будто она ведьма, – объяснил Хью. – Признаюсь, меня весьма интересует эта история. Спросите меня под присягой, верю ли я в ведьм, и я отвечу «нет». Но спросите меня, вновь под присягой, допускаю ли я веру в них, и я, вероятно, отвечу «да». А пятнадцатого числа этого месяца, то есть завтра, – канун Гавонова дня.

– И что, скажите на милость, это значит? Кто такой Гавон и что с ним неладно? – спросил я.

– Гавон – некое лицо, можно сказать, герой этой местности, насколько мне известно – не святой. А неладно с Сэнди. Рассказ долгий, но, если вам интересно, дорога впереди длинная.

Вот что я услышал этой длинной дорогой. Год назад Сэнди обручился с девушкой из Гавона, работавшей служанкой в Инвернессе. В минувшем марте он без предупреждения отправился с ней повидаться и по дороге к дому ее хозяйки неожиданно столкнулся лицом к лицу со своей нареченной, гулявшей в компании мужчины с чисто английским выговором и манерами джентльмена. Тот снял перед Сэнди шляпу и заявил, что рад знакомству, а его прогулка с Кэтрин не нуждается в объяснениях, так как Инвернесс славится городскими, хотя и довольно невинными, нравами, и потому прогулка девушки в сопровождении мужчины является здесь делом совершенно обычным. А поскольку Кэтрин была искренне рада встрече, Сэнди на время удовлетворился этим объяснением. Однако после возвращения в Гавон подозрения, словно плесень, разрастались в его уме, и месяц назад он, с муками и помарками, написал Кэтрин письмо, призывая ее немедленно вернуться и выйти за него замуж. Известно, что после этого она покинула Инвернесс и приехала поездом в Брору, свой багаж оставила возчику, а сама (одетая, несмотря на жару, в длинный плащ) отправилась пешком через болота по тропе, которая проходит над замком пиктов и пересекает стремнину. В Гавоне Кэтрин так и не появилась.

Тут в виду показались огни дома, размытые густым туманом, угрюмо стекавшим с вершин холмов.

– А конец этой истории, столь же фантастический, сколь правдивы перечисленные факты, я расскажу вам позже, – заключил Хью.

Решительное намерение лечь в постель вызревает, по моим наблюдениям, с таким же трудом, с каким по утрам – решительное намерение встать, и, хотя позади был долгий день, я обрадовался, когда Хью, проводив зевающих гостей по спальням и раздав им свечи, вернулся в курительную комнату бодрым шагом, свидетельствовавшим о том, что в его случае досадное намерение улечься еще не вызрело.

– Так что же насчет Сэнди? – напомнил я.

– Ах да, я и сам хотел продолжить, – откликнулся Хью. – Итак, Кэтрин вышла из Броры, но досюда не добралась. Это факт. Теперь остальное. Случалось ли вам видеть женщину, в одиночестве бродящую по болоту у залива? Помнится, однажды я вам на нее указал.

– Да, помню. Но это, конечно же, не Кэтрин – страшная старуха, всклокоченная, с усами, и все время глядит в землю, бормоча себе под нос.

– Да, это она. Не Кэтрин, разумеется! Та была прекрасна, как майское утро. А это госпожа Макферсон, признанная ведьма. И Сэнди каждый вечер ходит за милю, а то и дальше, чтобы с ней повидаться. Вы его видели – настоящий северный Адонис! Какое же мыслимое объяснение может быть тому, что каждый вечер после многотрудного дня он ходит на холмы повидаться со старой каргой?

– Трудно вообразить, – признался я.

– Трудно! Не то слово. – Хью встал с кресла, подошел к книжному шкафу, набитому старинными томами, и достал с верхней полки книгу в сафьяновом переплете. – «Суеверия Сатерлендшира». Откройте страницу сто двадцать восьмую и прочтите.

– «Судя по всему, этот дьявольский праздник приходится на пятнадцатое сентября, – начал я. – В эту ночь довлеют силы тьмы, помогая всякому, кто прибегает к ним за содействием, преодолеть хранительную защиту Божественного провидения. Особенное могущество, как следствие, приобретают ведьмы. В эту ночь всякая ведьма может приворотить молодого человека, явившегося к ней за советом насчет приворотного зелья, и во все последующие годы, будь он даже по закону обручен и женат, на эту ночь мужчина принадлежит ей, если только по внезапной милости Святого Духа не воззовет в этот миг к Господу. А также в эту ночь все ведьмы имеют силу посредством неких ужасающих заклинаний и неописуемых богохульств воскрешать из мертвых тех, кто совершил самоубийство».

– Читайте дальше вверху следующей страницы, – велел Хью. – Следующий абзац пропустите, он не имеет отношения к делу.

– «Есть в этом краю деревушка под названием Гавон, в окрестностях которой стоит скала над рекой близ руин замка пиктов, и говорят, будто ночью луна светит сквозь разлом в скале таким образом, что лучи ее падают на большой плоский камень у ворот, каковой, по мнению некоторых, является древним языческим алтарем. По деревенскому суеверию, недобрые злокозненные духи, которые в канун Гавонова дня властвуют над округой и находятся в зените своего могущества, могут быть в этот миг и на этом месте призваны на помощь и исполнят любое приказание в обмен на бессмертную душу призвавшего их». – Дочитав абзац, я захлопнул книгу. – И что же?

– При благоприятных обстоятельствах нетрудно сложить два и два, – ответил Хью.

– И каков итог?

– А вот каков. Сэнди, несомненно, общается с женщиной, которую в округе считают ведьмой и с которой ни один местный обитатель не пожелает встретиться после наступления ночи. Сэнди, бедняга, любой ценой хочет узнать, что сталось с Кэтрин. А следовательно, я полагаю более чем вероятным, что завтра у Пиктской заводи будет людно. Есть и еще одно любопытное наблюдение. Вчера я удил рыбу и обнаружил, что перед воротами замка, выходящими к реке, кто‐то поместил огромный плоский камень, который явно волокли вверх по склону – трава была примята.

– Думаете, старая ведьма попытается воскресить Кэтрин из мертвых – если та действительно мертва?

– Да, и я намереваюсь наблюдать это лично. Присоединяйтесь.

На следующий день мы с Хью взяли на рыбалку не Сэнди, а другого помощника, и пообедали на берегу рядом с пиктским замком, выловив там несколько рыбин. Как и сказал Хью, на платформу перед воротами замка, выходящими к реке, кто‐то поместил большую каменную плиту, положив ее на грубые опоры, которые теперь смотрелись естественной частью образовавшейся конструкции. Плита располагалась точно напротив узкого оконца в базальтовой скале на другой стороне заводи, так что луна, выйди она ночью, действительно светила бы прямо на камень. Словом, перед нами почти наверняка был алтарь для заклинаний.

Ниже платформы берег, как я упоминал, почти отвесно спускался к воде, которая из-за дождя обрушивалась в заводь огромным ревущим потоком и бурлила серыми пузырями. Несмотря на это, у основания скалы на противоположном берегу черная заводь оставалась неподвижной и гладкой, как зеркало. Семь грубо обтесанных ступеней над алтарем поднимались к воротам, в обе стороны от которых расходились круглые стены замка высотой около четырех футов. Внутри, напомню, находились остатки межкомнатных переборок, и в той, что ближе к реке, мы решили укрыться ночью. Оттуда, встреться Сэнди с ведьмой у алтаря, мы бы увидели и услышали все, что могло произойти, оставаясь незамеченными в тени стены. Наконец, дом находился всего в десяти минутах ходьбы отсюда по прямой, так что, выйдя без четверти полночь, мы могли вовремя достичь замка и войти через дальние от реки ворота, не выдав своего присутствия тем, кто мог поджидать момента, когда лунный свет упадет на алтарь через оконце в скале.

Настала очень тихая и безветренная ночь. Когда незадолго до полуночи мы бесшумно вышли из дома, горизонт на востоке был чист, а с запада наступала, близясь к зениту, огромная черная туча. На дальних ее краях время от времени вспыхивали молнии, и издалека доносился едва слышный дремотный рокот грома. Мне, однако, чудилось, что над нами собирается буря куда более страшная, готовая разразиться в любой момент: стояла невероятная духота и тяжесть, которую трудно было приписать столь отдаленной грозе.

Тем не менее восточный горизонт оставался совершенно прозрачным, до странности четко очерченные края западной тучи были расшиты звездами, а сизый свет на востоке свидетельствовал о скором восходе луны. И хотя в глубине души я подозревал, что наша экспедиция не принесет ничего, кроме зевоты, нервы были натянуты до предела, что я списывал на предгрозовую атмосферу.

Чтобы двигаться бесшумно, мы обулись в туфли на каучуковом ходу и на всем пути от дома до заводи не слышали ничего, кроме дальнего рокота грома и приглушенного шелеста наших шагов. Очень тихо и осторожно мы поднялись по ступеням к дальним от реки воротам, под прикрытием стены прокрались бочком ближе к заводи и выглянули наружу. Поначалу я ничего не видел, так черна была тень скалы на другом берегу, но постепенно стал различать мерцающие островки пены. Уже утром вода стояла высоко, однако теперь прибывающий поток был еще напористее. Он бурлил, наводя страх громким ревом. Лишь у основания скалы глубокая заводь оставалась черной и гладкой без единого пузырька. В темноте что‐то зашевелилось, и на фоне серой пены появилась голова, затем плечи и наконец целиком фигура женщины, поднимающейся по склону берега. За ней следовал силуэт мужчины. Они подошли к свежевоздвигнутому алтарю и встали бок о бок, темными пятнами на фоне бурлящей пены. Хью тоже их увидел и коснулся моей руки, чтобы привлечь внимание. Итак, пока что его предположения оправдывались: в крепком силуэте мужчины безошибочно угадывался Сэнди.

Внезапно тьму пронзило крошечное копье света. Оно становилось все толще и длиннее, пока берег перед нами не озарил широкий луч света, падавший из оконца в скале. Он едва заметно полз влево и наконец лег между двумя темными фигурами, залив причудливым синеватым мерцанием плоский камень перед ними. Тут рев реки неожиданно заглушили чудовищные вопли женщины. Она воздела руки, словно взывая к некой силе. Поначалу я не мог разобрать слов, но они повторялись и вскоре сложились в связные фразы. Окаменев, точно в дурном сне, я слушал, как женщина выкрикивает самые ужасные и неописуемые богохульства. Привести их здесь я не в силах. Достаточно сказать, что к сатане были обращены самые возвышенные и благоговейные слова, а Того, кто превосходит всех святостью, осыпали самыми гнусными и непередаваемыми проклятиями. Вопли смолкли так же внезапно, как начались, и на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом воды.

Затем жуткий голос вновь вознесся к небесам. Он кричал:

– Кэтрин Гордон, приказываю тебе именем моего и твоего повелителя: восстань с того места, где лежишь! Восстань, приказываю! Восстань!

Вновь наступила тишина. Внезапно Хью с шумом втянул воздух и дрожащим пальцем указал на неподвижную черную воду под скалой. Взглянув туда, я увидел, как у основания скалы под водой колеблется бледный свет, волнуемый течением потока. Поначалу он был совсем слабым и крошечным, однако, пока мы смотрели, свет поднимался все выше из глубины и распространялся все шире, так что уже вскоре поверхность воды светилась почти на квадратный ярд [9]. Затем она дрогнула, и в волнах возникла голова мертвенно-бледной девушки с длинными распущенными волосами. Глаза ее были закрыты, уголки рта опущены, словно во сне, и пена стояла кружевом у шеи. Все выше и выше поднималась светящаяся фигура над водой, пока не показалось все тело до талии. Голова девушки была опущена на грудь, руки стиснуты. Вставая из волн, она приближалась, медленно и неостановимо двигаясь против течения бурлящей реки, так что постепенно выплыла на середине заводи.

– Кэтрин!.. Боже, боже! – вскричал Сэнди искаженным от боли голосом, двумя скачками преодолел расстояние до воды и бросился в безумное бурление волн. На мгновение его руки взметнулись к небу, а затем он скрылся под водой.

При звуках святого имени дьявольское видение растворилось, и нас ослепила такая яркая вспышка, за которой последовал такой оглушительный гром, что я закрыл лицо руками. В небесах будто отворились шлюзы, и на наши головы хлынул не дождь, но столб воды, вынуждая нас сжаться в комок. Нечего было и надеяться спасти Сэнди; погружение в водоворот обезумевшей реки сулило мгновенную смерть, а даже если бы нашелся пловец, способный выжить в этих обстоятельствах, не оставалось ни малейшего шанса найти что‐нибудь в кромешной тьме. Да и будь спасение возможным, я в тот момент не владел собой настолько, чтобы погрузиться в воды, из которых восстало жуткое видение.

Внезапно я содрогнулся от ужаса: ведь где‐то поблизости в темноте находилась женщина, от чьих надрывных воплей еще несколько мгновений назад кровь стыла в жилах и пот стекал по лбу. Повернувшись к Хью, я вскричал:

– Я не могу здесь оставаться! Надо бежать, бежать немедленно! Где она?

– Вы не видели? – спросил тот.

– Нет. Что произошло?

– Молния ударила в алтарь в нескольких дюймах[10] от того места, где она стояла. Мы… мы должны разыскать ее.

Я спустился вслед за Хью по склону, трясясь, как паралитик, и шаря руками по земле в смертельном страхе обнаружить чье‐то тело. Луна скрылась за тучами, и ни лучика не освещало наши поиски. Спотыкаясь и шаря на ощупь, мы обследовали весь берег от расколотого алтаря до кромки воды, но ничего не нашли и наконец оставили попытки. По всей видимости, после удара молнии ведьма скатилась по склону и сгинула в глубинах вод, из которых призвала покойницу.

На следующий день никто не рыбачил. Из Броры приехали мужчины с сетями и выловили из воды под скалой два тела, лежавшие рядом, – Сэнди и мертвой девушки. Старуха же пропала без следа.

Должно быть, Кэтрин Гордон, получив письмо Сэнди, покинула Инвернесс в большом волнении. Вероятно, она решила пойти в Гавон коротким путем и пересечь реку по валунам над Пиктской заводью. Поскользнулась ли она и не сумела вырваться из ненасытных волн или бросилась в них сама, не в силах вынести предстоящей встречи, остается лишь гадать. Так или иначе, теперь Сэнди и Кэтрин покоятся рядом на холодном, открытом всем ветрам кладбище в Броре. Пути Господни поистине неисповедимы.

На могиле Абдул-Али

Луксор[11], как согласится большинство из тех, кому довелось там побывать, обладает особым обаянием и предлагает путешественнику множество развлечений, среди которых тот в первую очередь отметит превосходный отель с бильярдной, божественным садом и возможностью принимать неограниченное количество гостей; танцы на борту туристического парохода по меньшей мере раз в неделю; перепелиную охоту; райский климат; а также множество невообразимо древних монументов для тех, кто питает склонность к археологии.

Однако немногочисленные фанатики, отстаивающие свою точку зрения с упорством ортодоксов, убеждены, что Луксор, словно Спящая красавица, приобретает свое истинное очарование лишь тогда, когда вся эта суматоха подходит к концу, отель пустеет, маркер[12] уезжает на длительный отдых в Каир, истребляемые перепела и истребляющие их туристы устремляются на север, и фиванская равнина, раскинувшаяся, словно Даная[13], под лучами тропического солнца, превращается в раскаленный рашпер[14], на который никто по доброй воле не ступит днем, хотя бы даже сама царица Хатшепсут[15] посулила смельчаку аудиенцию на террасе Дейр-эль-Бахри[16].

Подозревая, что фанатики могут оказаться правы, ибо во всех остальных отношениях являются заслуживающими уважения людьми, я поддался соблазну проверить их точку зрения лично. Так и вышло, что два года назад я, новообращенный, в начале июня оставался в Луксоре.

Большой запас табака и долгие летние дни побуждали к анализу очарования южного лета, и мы с Уэстоном – одним из первых избранных – долго дискутировали на эту тему. Хотя главным ингредиентом мы признали безымянное нечто, неизвестное химикам и доступное пониманию лишь через ощущение, нам без труда удалось назвать некоторые другие составляющие целого, дурманящие взор и слух. Кое‐какие из них приводятся ниже.

Пробуждение в теплой темноте перед рассветом и осознание того, что лежать в постели больше не хочется.

Молчаливый переход через Нил на лошадях, которые, как и мы, замирают, вдыхая разлитый в неподвижном воздухе неописуемо сладкий аромат близящегося утра, не теряющий своей чудесной привлекательности, несмотря на ежедневное повторение.

Исчезающе короткий и бесконечный в ощущениях миг перед самым восходом солнца, когда серая река внезапно сбрасывает покров темноты и оборачивается зелено-бронзовой лентой.

Розовый румянец, стремительно меняющий цвет, словно при химической реакции, растекаясь по небу с востока до запада, и сразу же следом – солнечный свет, озаряющий вершины западных холмов и стекающий с них, подобно светящейся жидкости.

Трепет и шелест, проносящиеся по миру: оживает ветерок, взвивается с песней в небеса жаворонок, лодочник кричит «Ялла[17]! Ялла!», трясут гривой лошади.

Последующая конная прогулка.

Завтрак по возвращении. Последующее безделье.

На закате – прогулка верхом по пустыне, где в воздухе разлит запах теплого песка, не похожий ни на что на свете, ибо не пахнет ничем.

Сияние тропической ночи. Верблюжье молоко.

Беседа с феллахами[18], которые есть самые милые и безответственные люди на свете до тех пор, пока на горизонте не появится турист, при виде которого все их мысли сразу занимает бакшиш[19].

И наконец, что больше всего нас интересует, возможность столкнуться с весьма странными явлениями.

События, о которых пойдет рассказ, начались четыре дня назад, когда внезапно скончался Абдул-Али, старейший обитатель деревни, богатый летами и деньгами. Количество и того и другого наверняка было несколько преувеличено, и тем не менее его родственники неизменно утверждали, что лет Абдул-Али столько же, сколько у него английских фунтов, а именно сто. Удачная законченность этой цифры не оставляла пространства для сомнений и стала неоспоримой истиной, когда не прошло еще и суток с кончины старца. Однако тяжелая утрата вскоре повергла его родню из благочестивого смирения в полное отчаяние, поскольку ни одного из этих английских фунтов, ни даже их менее удовлетворительного эквивалента в банкнотах – которые по истечении туристического сезона считаются в Луксоре не слишком надежной разновидностью философского камня, способной, впрочем, при благоприятных обстоятельствах превращаться в золото, – не обнаружилось. Абдул-Али, проживший сотню лет, умер, сотня соверенов – не исключено, что в виде ежегодной ренты, – умерла вместе с ним, и его сын Мухаммед (который в преддверии знакового события авансом пользовался определенным уважением соплеменников), по общему мнению, посыпал голову куда большим количеством пепла, чем приличествует горю даже самого искренне любящего сына.

Абдул, боюсь, не мог претендовать на стереотипное звание уважаемого человека, и, хотя был богат летами и деньгами, его благочестие оставляло желать лучшего. Он пил вино при любой возможности, ел когда душа пожелает в дни Рамадана, имел, по слухам, дурной глаз, а в последние часы жизни его навестил пользующийся дурной славой Ахмет, который, как всем здесь известно, практикует черную магию и, не исключено, промышляет куда более мерзким делом, а именно ограблением мертвецов. Ведь, хотя передовые ученые общества борются за привилегию разграблять захоронения древних египетских царей и жрецов, грабить трупы современников считается в Египте гнусностью. Мухаммед, вскоре перешедший с посыпания головы пеплом к более естественной форме выражения горя, а именно к грызению ногтей, по секрету признался нам, что подозревает, уж не выведал ли Ахмет, где хранятся отцовские деньги. Тем не менее тот выглядел ничуть не лучше других, когда его пациент, пытавшийся что‐то ему поведать, умолк навсегда, и подозрение в том, что Ахмету известно, где хранятся деньги, вскоре сменилось в умах тех, кто обладал достаточной компетенцией для оценки его характера, смутным сожалением о том, что ему не удалось выведать этот чрезвычайно важный факт.

Итак, Абдул скончался и был предан земле. Все мы присутствовали на его поминках и съели куда больше жареного мяса, чем полагается человеку в пять часов пополудни жарким июньским днем, а потому мы с Уэстоном, не нуждаясь в ужине, после верховой прогулки в пустыне остались дома, где беседовали с Мухаммедом, сыном Абдула, и Хуссейном, младшим внуком Абдула, юношей лет двадцати, который служил нам лакеем, поваром и горничной в одном лице. Мы угощали их кофе и сигаретами, поскольку Хуссейн, хотя и был нашим слугой, являлся также сыном человека, чьим гостеприимством мы пользовались на поминках. С горестью родственники Абдула поведали нам о судьбе пропавших денег и пересказали скандальные слухи о слабости Ахмета к кладбищам. Когда Мухаммед с Хуссейном ушли, явился Махмут – наш конюх, садовник и помощник на кухне.

Махмут точно не знает, сколько ему лет, но предполагает, что двенадцать, и у него до крайности развита некая оккультная способность сродни ясновидению. Уэстон (который состоит в Обществе исследователей сверхъестественного и трагедией всей жизни которого является разоблачение миссис Блант, ложного медиума) считает, что способность Махмута – чтение мыслей, и записывает ее проявления в надежде, что эти записи могут в дальнейшем представлять исследовательский интерес. Однако, на мой взгляд, чтение мыслей не вполне объясняет то, что произошло после похорон Абдула, поэтому я вынужден полагать одно из двух: либо Махмут владеет белой магией, что есть термин весьма широкий, либо все это чистое совпадение, что есть еще более широкий термин, охватывающий в одиночку все необъяснимые феномены на свете. Для совершения белой магии Махмут прибегает к простому методу – гаданию на чернилах, о котором многие наверняка слышали. Происходит это так.

На ладонь Махмуту наливают каплю черных чернил или – в связи с тем, что чернила нынче дороги, так как последний почтовый транспорт из Каира с нашими канцелярскими принадлежностями сел на мель, – кладут кусочек черной клеенки диаметром около дюйма, прекрасно выполняющий ту же задачу. Махмут созерцает черное пятно. Минут пять-десять спустя его обезьянье личико утрачивает привычное выражение живой сообразительности. Совершенно окаменев и не отводя широко раскрытых глаз от клеенки, Махмут рассказывает нам о своих необыкновенных видениях. Все это время его поза остается неизменной, и он не сдвинется ни на волосок, покуда с ладони не смоют чернила или не уберут клеенку. Тогда Махмут поднимает голову и говорит «халас», что означает «кончено».

Мы наняли Махмута вторым повелителем домашнего хозяйства всего две недели назад, и в первый же вечер, закончив работу, он поднялся к нам, заявив: «Я покажу вам белую магию. Дайте чернил», – и принялся описывать прихожую нашего лондонского дома, утверждая, что у крыльца стоят два коня, мужчина и женщина выходят наружу, кормят их хлебом и садятся верхом. Ситуация была настолько вероятна, что следующей же почтой я написал матери с просьбой описать, что именно она делала и где находилась в половине шестого вечера двенадцатого июня. В это время в Египте Махмут рассказывал нам, как «ситт» (дама) пьет чай в комнате, которую он описал в мельчайших подробностях, и я с нетерпением жду ответа. Уэстон объясняет этот феномен тем, что в моих мыслях или, точнее, в моем подсознании присутствуют определенные образы известных мне людей, и я тем самым делаю загипнотизированному Махмуту невербальное внушение. Я считаю, что это не объяснение: никакое подсознательное внушение с моей стороны не побудит моего брата отправиться на прогулку верхом ровно в тот момент, когда об этом рассказывает Махмут (если подтвердится, что его видения хронологически верны). Поэтому я предпочитаю смотреть на вещи непредвзято и готов поверить чему угодно. Впрочем, о последнем видении Махмута Уэстон рассуждает не так спокойно и научно; более того, с тех пор как это произошло, он почти перестал убеждать меня вступить в Общество исследователей сверхъестественного, чтобы избавиться от дремучих суеверий.

Махмут не практикует в присутствии своих соплеменников, объясняя это тем, что если рядом окажется человек, владеющий черной магией, и догадается, что Махмут владеет белой магией, то может заставить духа, повелевающего черной магией, убить духа белой магии, так как они заклятые враги и черная магия сильнее. Дух белой магии (подружившийся с Махмутом при обстоятельствах, которые я нахожу невероятными) порой оказывается могущественным союзником, и потому Махмут весьма заинтересован в том, чтобы он оставался рядом как можно дольше. Англичане, судя по всему, черной магией не владеют, так что с нами он в безопасности.

Махмут однажды видел дух черной магии, заговаривать с которым – верная смерть, «между небом и землей, между ночью и днем» (как он выражается) на дороге в Карнак[20]. Дух этот, как нам объяснили, можно узнать по более светлой, чем у его соплеменников, коже, двум длинным зубкам в уголках рта и совершенно белым глазам, большим, как у лошади.

Итак, тем вечером Махмут удобно устроился на корточках в уголке, и я дал ему кусочек черной клеенки, а поскольку в гипнотический транс с видениями он впадает лишь через несколько минут, я вышел на балкон в поисках прохлады. Выдалась самая жаркая за последнее время ночь, и, хотя солнце село три часа назад, столбик термометра еще не опускался ниже тридцати семи градусов. Темно-синий бархат неба был затянут серой вуалью, и порывы ветра с юга грозили тремя сутками невыносимого песчаного хамсина[21]. Влево по улице стояло небольшое кафе, перед которым в темноте мерцали, словно светлячки, огоньки арабских кальянов. Из двери доносилось щелканье кастаньет в руках танцовщицы, четкое и размеренное на фоне завываний струнных и духовых, которое так любят арабы и находят столь неблагозвучным европейцы. На востоке бледное небо занималось светом восходящей луны. Прямо на моих глазах красный край огромного диска разрезал линию пустынного горизонта, и уже через мгновение один из арабов на крылечке кафе завел красивую песню:

Лишаюсь сна, тоскуя о тебе,

О полная луна!

Далек над Меккою твой трон,

Спустись с небес, любимая, ко мне!

Тут я услышал монотонный голос Махмута и поспешил внутрь.

В ходе наших экспериментов мы обнаружили, что результат быстрее всего достигается в контакте – факт, укрепивший Уэстона в теории о некоем замысловатом механизме передачи мыслей, которого я, признаться, не понимаю. Когда я вошел, Уэстон поднял голову от письменного стола и сказал:

– Возьми его за руку. Пока он говорит довольно бессвязно.

– И какое объяснение этому ты предлагаешь? – поинтересовался я.

– Как считает Маерс, это сродни говорению во сне. Махмут твердит о какой‐то гробнице. Попробуй сделать внушение – посмотрим, правильно ли он воспримет. Ведь он крайне чувствителен и быстрее откликается на тебя, чем на меня. Гробница, вероятно, всплыла из-за похорон Абдула.

Меня внезапно поразила одна мысль, и я воскликнул:

– Тише! Я хочу послушать.

Махмут сидел, немного откинув голову и держа руку с кусочком клеенки выше лица. Как всегда, он говорил очень медленно, высоким отрывистым голосом, совершенно непохожим на его обычный.

– С одной стороны от могилы растет тамариск[22], вокруг которого танцуют зеленые жуки. С другой – глинобитная стена. Вокруг много других могил, но все они спят. Эта могила особенная – она не спит и сырая, а не песчаная.

– Так я и думал, – сказал Уэстон. – Это он о могиле Абдула.

– Красная луна сейчас сидит над пустыней, – продолжал Махмут. – Дыхание хамсина несет много пыли. Луна красная от пыли и от того, что сидит низко.

– Сохраняется чувствительность к окружающей среде, – заметил Уэстон. – Весьма любопытно. Ущипни-ка его.

Я повиновался, однако Махмут не обратил на мой щипок ни малейшего внимания.

– В последнем доме по улице в дверях стоит человек. Ах, ах!.. – внезапно вскричал мальчик. – Он знает черную магию! Не пускайте его! Он выходит из дома! – вскрикнул Махмут. – Он приближается!.. Нет, он идет в другую сторону, к луне и могиле. При нем черная магия, способная поднимать мертвых, и нож убийцы, и лопата. Я не вижу его лица, потому что оно скрыто черной магией.

Уэстон встал, заинтересованный, как и я, словами Махмута.

– Отправимся туда – это шанс проверить его видения. Послушай-ка.

– Он идет, идет, идет, – высоким голосом твердил Махмут, – все еще идет к луне и могиле. Луна уже не сидит над пустыней, она немного поднялась.

Я указал в окно.

– Это, во всяком случае, верно.

Уэстон забрал у Махмута клеенку, и тот умолк, а вскоре потянулся, потер глаза и объявил:

– Халас!

– Да, халас.

– Я рассказывал вам о ситт в Англии?

– О да, – ответил я. – Спасибо, малыш Махмут. Сегодня белая магия была особенно хороша. Ступай спать.

Махмут послушно вышел из комнаты, и Уэстон, закрыв за ним дверь, сказал:

– Поспешим! Стоит воспользоваться случаем и проверить его слова, хотя лучше бы он увидел нечто менее отвратительное. Странно, что он не был на похоронах и тем не менее точно описывает могилу. Что ты по этому поводу думаешь?

– Что белая магия показала Махмуту, как некто, владеющий черной магией, идет на могилу Абдула, возможно, чтобы ее разграбить, – уверенно ответил я.

– Что будем делать, когда окажемся на месте? – спросил Уэстон.

– Посмотрим на черную магию в деле. Я лично боюсь до ужаса, да и ты тоже.

– Черной магии не существует, – заявил Уэстон. – Хотя постой! Дай-ка мне апельсин.

Уэстон быстро очистил его и вырезал из корки два кружка размером с пять шиллингов и два длинных белых клыка. Кружки он вставил себе в глаза, клыки – в уголки рта.

– Дух черной магии? – уточнил я.

– Он самый, – ответил Уэстон и замотался в длинный черный бурнус[23]. Даже при ярком свете лампы дух черной магии выглядел достаточно устрашающим.

– Я в черную магию не верю, зато остальные верят, – объяснил Уэстон. – Если понадобится положить конец происходящему, каким бы оно ни было, мы подорвем подлеца его же петардой. Идем. Кого ты подозреваешь? Вернее, о ком ты думал, когда делал подсознательное внушение Махмуту?

– То, что сказал Махмут, внушило мне мысли об Ахмете, – ответил я. Уэстон хохотнул, выразив тем самым скептицизм ученого, и мы отправились в путь.

Луна, как и говорил мальчик, оторвалась от горизонта и поднималась все выше, меняя цвет с тревожного красного, напоминающего зарево отдаленного пожара, на бледный рыжевато-желтый. Горячий ветер, дувший с юга уже не порывами, а непрерывно и со все нарастающей яростью, нес тучи песка и обжигающий жар. Верхушки пальмовых деревьев в саду покинутого отеля справа от нашего дома мотались из стороны в сторону, громко шурша сухими листьями. Кладбище располагалось на окраине деревни. Мы шли узкой улочкой меж глинобитных стен, и ветер долетал до нас лишь отголоском жара из-за закрытой печной дверцы. Время от времени по дороге проносился со свистом, перерастающим в громкое хлопанье, пылевой смерч, разбивался, словно волна о берег, о глинобитные стены или глыбину дома и рассыпался песчаным дождем. Когда мы вышли из деревни, жар и ветер, от которого песок скрипел на зубах, набросились на нас в полную силу. Это был первый летний хамсин года, и на мгновение я пожалел, что не отправился на север с туристами, перепелами и маркером, ибо хамсин продувает до мозга костей, превращая тело в трепещущую на ветру промокашку. По дороге нам никто не встретился, и единственное, что мы слышали, помимо свиста ветра, – вой собак, встревоженных луной.

Кладбище окружала высокая глинобитная стена. Укрывшись за ней, мы обсудили дальнейшие действия. Аллея тамарисков, рядом с которой располагалась могила, шла по центру кладбища. Если вскарабкаться на стену там, где к ней приближаются деревья, вой ветра поможет нам пробраться к могиле незамеченными – при условии, что там и впрямь кто‐то есть. Мы утвердили этот план и собрались уже приступать к его осуществлению, как вдруг вой ветра ненадолго стих, и в тишине мы услышали звук вгрызающейся в землю лопаты и повергший меня в дрожь крик ястреба-падальщика в пыльном небе над головой.

Две минуты спустя мы уже крались под сенью тамарисков туда, где был похоронен Абдул. Большие зеленые жуки, обитающие на деревьях, слепо носились вокруг и несколько раз врезались мне в лицо, стрекоча чешуйчатыми крыльями. Шагах в тридцати от могилы мы остановились и, осторожно выглянув из своего убежища под тамарисками, увидели силуэт человека, уже до пояса погрузившегося в свежую могилу, которую он откапывал. Уэстон, стоявший позади меня, надел атрибуты духа черной магии, чтобы быть готовым к любой чрезвычайной ситуации, и я, обернувшись, не удержался бы от крика, не будь у меня стальные нервы. А этот бессердечный лишь затрясся от беззвучного хохота и, придерживая глаза из корки апельсина рукой, знаком приказал мне двигаться вперед в гущу деревьев. И вот мы очутились в дюжине шагов от могилы.

Минут десять мы наблюдали за тем, как человек, вблизи оказавшийся Ахметом, делает свое нечестивое дело. Он был полностью обнажен, и его коричневая кожа, покрытая испариной от усилий, блестела в лунном свете. Время от времени Ахмет разговаривал сам с собой холодным неестественным голосом и несколько раз прерывался, чтобы перевести дыхание. Потом он принялся выгребать землю руками, а немного погодя разыскал в куче своей одежды веревку, спустился с ней в могилу и вскоре вновь выбрался наружу, держа в руках оба конца. Расставив ноги по обе стороны могилы, он с усилием потянул, и над землей появился край гроба. Ахмет подковырнул крышку, чтобы убедиться, что это нужная сторона, поставил гроб вертикально, вскрыл его, и мы увидели усохший труп Абдула, спеленатый, как младенец, белым саваном.

Я уже хотел вытолкнуть на сцену дух черной магии, как вдруг в моей памяти всплыли слова Махмута: «При нем черная магия, способная поднимать мертвых», – и меня охватило сильное любопытство, полностью подавившее отвращение и страх.

– Стой, – прошептал я Уэстону, – он будет использовать черную магию.

Ветер вновь на мгновение стих, и я опять услышал над головой крик ястреба, на этот раз ближе и, возможно, не одного.

Тем временем Ахмет размотал лицо Абдула и снял повязку, которой сразу после смерти подвязывают нижнюю челюсть и которую, по арабской традиции, не снимают при похоронах. Со своего места я увидел, как челюсть покойника отвисла, словно еще не скованная трупным окоченением, хотя он был мертв уже шестьдесят часов и ветер, дувший в нашу сторону, нес жуткий запах смерти. Несмотря на это, жгучее любопытство к тому, что мерзкий кладбищенский вор будет делать дальше, по-прежнему заглушало во мне все остальные чувства Тот, не обращая внимания на разверстый рот покойника, занимался своим делом.

Из лежавшей неподалеку груды одежды он выудил два маленьких черных кубика, которые теперь надежно сокрыты на илистом дне Нила, и энергично потер их друг о друга. Постепенно они загорелись слабым бледно-желтым светом, и руки Ахмета окутало дрожащее фосфоресцирующее сияние. Один из кубиков он положил в открытый рот трупа, а другой – себе в рот. Обняв покойника, словно в танце, он прижался губами к его губам и стал вдувать воздух в его легкие. Внезапно Ахмет отшатнулся, резко вздохнув не то от изумления, не то от страха, и замер в нерешительности. Кубик, который он положил покойнику в рот, оказался крепко зажат у того между зубами. После минутного колебания Ахмет выудил из кучи своей одежды нож, которым вскрывал крышку гроба. Держа его за спиной, другой рукой он не без усилий вынул изо рта покойника кубик и проговорил:

– Абдул, я твой друг и клянусь передать твои деньги Мухаммеду, если ты скажешь мне, где они.

Готов поспорить, что губы покойника дрогнули и веки затрепетали, словно крылья раненой птицы, но меня охватил такой ужас, что я не удержался от крика, и Ахмет резко обернулся. В следующий миг дух черной магии в полном облачении выступил из тени деревьев и предстал перед Ахметом. Несчастный на мгновение окаменел, а потом на дрожащих ногах ринулся бежать и упал в раскопанную могилу.

Сбросив глаза и зубы африта[24], Уэстон в гневе повернулся ко мне.

– Ты все испортил! Дальше могло начаться самое интересное… – Резко оборвав себя, он уставился на покойного Абдула, который выглянул из гроба, покачнулся и, дрогнув, рухнул на землю лицом вниз. Мгновение труп лежал неподвижно, а затем безо всякой видимой причины перевернулся на спину, уставившись открытыми глазами в небеса. Лицо его было покрыто пылью и свежей кровью. При падении он зацепился за гвоздь, порвав саван и скрытую под ним одежду, в которой умер, ибо арабы не обмывают мертвых. Сквозь дыру виднелось обнаженное правое плечо.

Не с первого раза Уэстону удалось выговорить:

– Я отправлюсь в полицию, если ты останешься здесь присмотреть за Ахметом, чтобы тот не сбежал.

Я наотрез отказался, и мы, накрыв труп гробом, чтобы защитить от ястребов, связали Ахмета его же веревкой и повезли в Луксор.

На следующее утро к нам заглянул Мухаммед.

– Я так и знал, что Ахмету было известно, где деньги! – торжествуя, заявил он.

– И где же они были?

– В маленьком кошельке, привязанном к плечу. Подлец уже запустил туда лапу. Глядите, – и он вынул из кармана кошелек. – Все здесь: двадцать английских банкнот по пять фунтов.

Мы пришли к несколько иному выводу. Даже Уэстон готов был признать, что Ахмет надеялся выведать у покойника секрет сокровищ, чтобы потом снова убить его и закопать. Однако это лишь предположение.

Другой факт, представляющий интерес в этой истории, – два подобранных нами на могиле черных кубика, исчерченные загадочными письменами. Как‐то вечером я положил их на ладонь Махмуту, когда он развлекал нас своим занятным «чтением мыслей». Мальчик в ужасе закричал, что явился дух черной магии, и я, хотя не был в том полностью уверен, все же счел безопасным выбросить их в Нил. Уэстон немного поворчал, утверждая, что хотел сдать их в Британский музей, однако не сомневаюсь, что он придумал это задним числом.

Кондуктор автобуса

Мы с Хью Грейнджером, моим другом, недавно вернулись после двухдневной поездки за город, где останавливались в доме со зловещей репутацией: предполагается, что там обитают особенно страшные и агрессивные привидения. Обстановка в нем соответствующая: якобинская архитектура, дубовые панели, длинные коридоры и высокие сводчатые потолки. Дом стоит в очень уединенном месте и окружен мрачным сосновым лесом, бормочущим в темноте. Все время, пока мы там гостили, за окнами бушевала буря с сильными юго-западными ветрами и ливнями, трубы днем и ночью стонали на разные голоса, неупокоенные души вели долгие беседы среди деревьев, а в окна беспрестанно кто‐то стучал.

Однако, несмотря на столь впечатляющие декорации, в которых, казалось бы, неизбежны сверхъестественные явления, ничего подобного не произошло. При этом надо прибавить, что мое состояние тоже прекрасно подходило для лицезрения или даже выдумывания видений и шумов, в поисках которых мы приехали в этот дом. Все время, что мы там провели, я находился в тревожном ожидании и обе ночи в ужасе пролежал без сна, боясь темноты, но еще больше – того, что могло обнаружиться при свете свечи.

После возвращения в город Хью Грейнджер заглянул ко мне на ужин, и беседа, естественно, вскоре коснулась этой увлекательной темы.

– Ума не приложу, зачем ты охотишься на призраков, – заметил Хью. – Все время, пока мы там были, ты стучал зубами и трясся от страха. Или тебе нравится бояться?

Хью, хотя и умен, в некоторых вопросах на удивление несообразителен.

– Ну конечно, я люблю бояться! – воскликнул я. – Чем страшнее, тем лучше. Страх – одно из самых захватывающих и насыщенных чувств. Когда боишься, забываешь обо всем.

– Так или иначе, то, что ни один из нас ничего не увидел, подтверждает мое давнее убеждение, – заявил Хью.

– И что же это за убеждение?

– Что эти явления исключительно объективны, а не субъективны, и состояние ума никак не влияет на восприятие, равно как окружение или обстоятельства. Взять Осбертон – он годами слывет домом с привидениями и, несомненно, имеет все необходимые атрибуты. Взять также тебя – нервы на пределе, боишься оглянуться или зажечь свечу, лишь бы не увидеть чего‐нибудь. Вот, кажется, нужный человек в нужном месте, если призраки субъективны.

Хью встал и зажег сигарету. Глядя на него, я уже готовился возразить, поскольку прекрасно помнил, как однажды по никому не известной причине этот высокий и широкий человек сделался дрожащим клубком расстроенных нервов. Как ни странно, именно в этот момент Хью впервые заговорил о том случае сам.

– Ты можешь возразить, что мне тоже не стоило ехать, потому что я уж точно неподходящий человек в неподходящем месте. Однако это не так. Ты, несмотря на все свои страхи и ожидания, ни разу не видел привидений. А я видел, хотя трудно придумать более невероятного кандидата. И пусть теперь мои нервы уже в порядке, тогда я едва не сошел с ума. – Он уселся в кресло. – Ты, конечно, помнишь то время, когда я очутился на грани сумасшествия. Теперь я, думается, полностью оправился и хочу объяснить тебе причину. Раньше я никому об этом не рассказывал – не мог. Притом ничего страшного как будто не произошло – напротив, мне явился весьма дружелюбный и полезный призрак. Однако явился он с другой стороны, из той таинственной тьмы, которой окутана жизнь.

Сначала вкратце хочу изложить тебе свою теорию насчет встреч с призраками, – продолжал Хью, – и лучше всего сделать это на примере. Представь, что ты, я и вообще все на свете смотрим в маленькое отверстие, проделанное в листе картона, который все время движется и вращается. Прямо вплотную к этому листу картона находится еще один, который тоже непрерывно движется, подчиняясь своим законам. В нем тоже есть отверстие, и, когда эти отверстия – то, через которое смотрим мы, и другое, ведущее в мир духов, – по счастливой случайности совпадают, мы смотрим насквозь и только тогда видим или слышим явления потустороннего мира. Для большинства людей эти отверстия не совпадают никогда, кроме как в час смерти, когда останавливают свое движение. Думаю, так мы и переходим в мир иной. Для некоторых эти отверстия относительно велики и постоянно оказываются друг напротив друга. Таковы, например, ясновидцы и медиумы. Но я, насколько мне известно, ни то ни другое и уже давно смирился с тем, что мне не суждено увидеть призраков. Вероятность того, что мое крошечное отверстие окажется напротив другого, не подлежала исчислению. Тем не менее это произошло и потрясло меня до глубины души.

Мне уже доводилось слышать подобную теорию, и, хотя Хью изложил ее весьма художественно, она ни в малейшей степени не убедительна и не имеет практического смысла. Может, все так, а может, и нет.

– Надеюсь, твой призрак оригинальнее твоей теории, – сказал я, возвращая его к теме.

– Думаю, да. Тебе судить.

Я подбросил в камин угля и поворошил его кочергой. По моему стойкому убеждению, у Хью большой талант рассказчика и склонность к драматизму, которая так необходима, чтобы рассказывать истории. Еще раньше я предлагал ему сделать это своей профессией: в трудные, как всегда, времена сидеть у фонтана на площади Пиккадилли и рассказывать прохожим сказки в арабском духе за вознаграждение. Я сознаю, что большинству людей не нравятся длинные истории; тем не менее для немногочисленных любителей обстоятельных повестей о пережитом, включая меня, Хью – идеальный рассказчик. Его теории и примеры мне безразличны, но вот рассказ о действительном происшествии я желаю услышать во всех подробностях.

– Будь добр, продолжай и не спеши, – велел я. – Краткость – сестра таланта, однако враг увлекательных историй. Я желаю знать, когда, где и как все произошло, чем ты обедал, где ужинал и так далее.

И Хью начал свой рассказ.

– Это было всего полтора года назад, двадцать четвертого июня. Если помнишь, я тогда сдавал квартиру и приехал из-за города погостить недельку у тебя. Мы поужинали вдвоем здесь…

– Неужели ты увидел призрака здесь? – перебил я. – В тесной кирпичной коробке на улице современного города?

– Я был здесь, когда его увидел, – ответил Хью, и я молча обхватил себя за плечи. – Мы поужинали вдвоем здесь, на Грэм-стрит, и я отправился на какой‐то прием, а ты остался дома. За ужином не появлялся твой слуга; когда я спросил, где он, ты ответил, что он болен, и довольно резко, как мне подумалось, сменил тему. Когда я уходил, ты дал мне ключ, и, вернувшись, я обнаружил, что ты уже лег спать. Мне пришло несколько неотложных писем, и я сразу взялся за ответы, а потом вышел, чтобы бросить их в почтовый ящик на другой стороне улицы. Следовательно, к себе я поднялся, думаю, довольно поздно.

Ты разместил меня на третьем этаже в передней комнате, выходящей окнами на улицу, которую, как мне представлялось, обычно занимал сам. Ночь была очень жаркой. Когда я шел на прием, светила луна, а на обратном пути небо затянули тучи, и в воздухе чувствовалась гроза. Мне очень хотелось спать. Улегшись, я заметил по теням на жалюзи, что открыто лишь одно окно, но, несмотря на духоту, поленился вставать, чтобы открыть второе, и тотчас уснул.

Не знаю, во сколько я проснулся, только рассвет еще не наступил, и никогда мне не приходилось слышать такой необыкновенной тишины. С улицы не доносился ни звук шагов, ни грохот колес – музыка повседневной жизни молчала. Проспать удалось едва ли больше двух часов, тем не менее я испытывал необыкновенную бодрость и ясность ума. Встать и открыть второе окно теперь не составляло труда. Я поднял жалюзи, распахнул створку и облокотился на подоконник, жадно дыша: мне почему‐то не хватало воздуха. Впрочем, даже за окном было довольно душно, и, хотя я, как ты знаешь, не особенно чувствителен к погоде, меня пронзил жуткий страх. Тщетно я пытался найти ему причину: вчерашний день прошел приятно, завтрашний обещал быть ничуть не хуже, и все же меня переполняла безотчетная тревога, а еще мне было жутко одиноко в этом предрассветном безмолвии.

Потом где‐то неподалеку раздался шум колес и цокот копыт: две лошади шли шагом и везли за собой некую повозку. Звук этот не рассеял чудовищного одиночества, которое я испытывал, – более того, каким‐то неясным образом приближающаяся повозка была связана с моей подавленностью.

Когда она наконец появилась в виду, я не сразу понял, что это такое. Постепенно стали различимы черные кони с длинными хвостами, влекущие стеклянный кузов с черной рамой. Это был катафалк. Пустой.

Он двигался по нашей стороне улицы и вскоре остановился у нашей двери. Тогда мне в голову пришло очевидное объяснение. За ужином ты сказал, что твой слуга болен, и не пожелал, как мне почудилось, вдаваться в подробности. Должно быть, он умер, и ты распорядился, чтобы за телом приехали ночью, – видимо, не желая, чтобы я об этом узнал. Эти мысли промелькнули у меня в уме в мгновение ока, и я не успел задуматься о том, насколько маловероятно такое объяснение, как произошло следующее.

Я все еще стоял, облокотившись на подоконник, и столь же мгновенно промелькнуло у меня в уме удивление тем, насколько хорошо я вижу все, а точнее, то одно, на что смотрю. Конечно, за облаками светила луна, и все же поразительно, как четко различимы были мельчайшие детали катафалка и убранства коней. Катафалком правил один человек. Кроме него, на улице никого не было. Его одежда тоже была различима во всех подробностях, а вот лица я не видел, так как смотрел сверху. Человек был одет в серые брюки, коричневые ботинки, черный жакет, застегнутый на все пуговицы, и соломенную шляпу. Через плечо у него был перекинут ремень – вероятно, от небольшой сумки. Он выглядел совершенно как… Ну скажи, на кого похоже мое описание?

– На кондуктора автобуса, – не задумываясь ответил я.

– Вот и я так подумал. Тут он поднял голову и посмотрел на меня. У него оказалось длинное узкое лицо, а на левой щеке – родинка, поросшая темными волосками, и все это было различимо так, будто он стоял при свете дня не больше чем в нескольких шагах от меня. Я долго рассказываю, но все произошло мгновенно, и я не успел задуматься, до чего не похоронно одет человек, правящий катафалком. А он приветственно коснулся шляпы и проговорил, указывая большим пальцем себе за спину: «Внутри одно местечко, сэр». Это было так дико, грубо и бестактно, что я отшатнулся, опустил жалюзи и почему‐то включил электрический свет, чтобы посмотреть, который час. Мои часы показывали полдвенадцатого.

Именно в тот момент я, пожалуй, впервые усомнился в природе увиденного. Погасив свет, я улегся в постель и задумался. Мы поужинали, я отправился на прием, вернулся, написал письма, поспал… Как же сейчас может быть полдвенадцатого? Или что это за полдвенадцатого?

Немедленно в голову пришло еще одно простое объяснение: у меня встали часы. Но нет – я слышал, как они тикают.

На улице вновь воцарилась тишина. С минуты на минуту я ожидал услышать приглушенные шаги на лестнице, медленные и осторожные под весом тяжелой ноши, однако в доме не раздавалось ни звука. Такая же гробовая тишина стояла и снаружи, где у двери ждал катафалк. Часы тикали и тикали, освещение в комнате изменилось, и я понял, что светает. Но почему же за ночь никто так и не вынес тело, а катафалк все еще стоит у двери?..

Я встал с постели и, содрогаясь, подошел к окну. Занимался рассвет, заливая улицу серебристым светом утра. Катафалк исчез. Я вновь взглянул на часы: четверть пятого. При этом я готов был поклясться, что с тех пор, как они показывали полдвенадцатого, прошло едва ли полчаса.

Тут я ощутил странное раздвоение, будто нахожусь в настоящем и одновременно в каком‐то другом времени. Наступило утро двадцать пятого июня, и улица была еще по-рассветному пуста. Однако совсем недавно, в полдвенадцатого, со мной говорил кучер катафалка. Что это за человек, откуда он явился? И что за время показывали тогда мои часы?..

Я убеждал себя, что все это мне приснилось. Но поверил ли я собственным словам? Признаюсь, нет.

За завтраком твой слуга не появился, не видел я его и днем. Наверное, появись он, я все тебе рассказал бы, а так оставалась вероятность, что это был настоящий катафалк с живым кучером, несмотря на его неестественную веселость и легкомысленный жест. Может быть, после встречи с ним я все‐таки заснул и проспал вынос тела. Поэтому я не стал тебе ничего говорить.

Рассказ Хью был на диво бесхитростен и прозаичен – ни тебе якобинского дома с дубовыми панелями, ни плачущих сосен за окном, – и именно отсутствие соответствующих атрибутов делало его особенно жутким. Тем не менее я почувствовал укол сомнения.

– Только не говори, что все это сон!

– Я не знаю, – ответил Хью. – Могу лишь сказать, что ощущалось это как совершенная явь. Так или иначе, конец у истории весьма странный.

Тем днем я вновь вышел из дома, и ни на минуту меня не покидало тревожное видение минувшей ночи. Всю дорогу мне сопутствовало ощущение незавершенности – словно часы пробили четыре четверти и я жду, когда же они пробьют час. Ровно месяц спустя я вновь приехал в Лондон на один день. Около одиннадцати часов я сошел с поезда на вокзале Виктория и на метро поехал на Слоун-сквер, чтобы узнать, дома ли ты и не пригласишь ли меня на обед. Утро было адски жаркое, и я собирался доехать до Грэм-стрит на автобусе от Кингс-роуд. Когда я вышел из метро, автобус как раз стоял на углу, однако второй этаж был полон, да и внутри первого все тоже, казалось, занято. Тут на ступеньке возник кондуктор, видимо собиравший плату в салоне. Он был одет в серые брюки, коричневые ботинки, черный жакет, застегнутый на все пуговицы, и соломенную шляпу, а через плечо был перекинут ремень, на котором висел компостер для билетов. Взглянув кондуктору в лицо, я узнал кучера катафалка с родинкой на левой щеке. Указывая большим пальцем себе за плечо, он произнес: «Внутри одно местечко, сэр».

При этих словах меня охватил отчаянный страх. Я вскричал: «Нет, нет!» – и замахал руками. В этот момент я находился не в настоящем, а в том прошлом, когда месяц назад выглянул из окна твоей комнаты перед рассветом. И теперь я знал, что мое крошечное отверстие в листе картона совпало с отверстием, ведущим в мир призраков. То, что я увидел тогда, теперь исполнялось и было несоизмеримо важнее тривиальных событий повседневности. Прямо на моих глазах свершалась работа высших сил, о которых мы так мало знаем. Дрожа крупной дрожью, я стоял на тротуаре и, когда автобус отъехал, увидел часы в окне почтового отделения напротив. Думаю, ты догадываешься, который час они показывали.

Остальное, пожалуй, не нуждается в объяснениях – ты наверняка уже все понял, если помнишь, что произошло на углу Слоун-сквер в конце позапрошлого июля. Автобус выехал на дорогу, чтобы обогнуть стоявший перед ним фургон, а с Кингс-роуд в это мгновение выскочил большой автомобиль, несущийся с чудовищной скоростью. На полном ходу он врезался в автобус, словно гвоздь в доску.

Помолчав, Хью закончил:

– Вот и вся история.

Охота в Ахналейше

Оба окна: одно – выходящее на Оукли-стрит, другое – на маленький задний дворик с тремя почерневшими от сажи кустами, изображающими собой сад, – были распахнуты с целью допустить в столовую какой-никакой воздух. Несмотря на это, стояла удушающая жара, потому что июль внезапно вспомнил, как полагается вести себя приличному маленькому лету. Жар источали стены дома, раскаленные булыжники мостовой, гигантское палящее солнце, чье золотое лицо милостиво улыбалось с небес от рассвета до заката. Ужин закончился, однако четверо вкушавших его не расходились.

Мейбл Армитейдж, чьему остроумию принадлежала формулировка насчет обязанностей приличного маленького лета, заговорила первой.

– Ах, Джим, даже не верю нашему счастью! Становится прохладно от одной лишь мысли о том, что всего через две недели все мы вчетвером окажемся в собственном охотничьем домике…

– Сельском, – поправил Джим.

– Ну я же не рассчитываю, что это Балморал [25]! В собственном охотничьем домике, с собственной, кофейного цвета рекой, где водится лосось, несущей свои бурные воды в наше собственное озеро.

Джим зажег сигарету.

– Мейбл, забудь об охотничьих домиках, о лососевых реках и озерах. Это сельский дом – довольно большой, хотя я предвижу, что мы все равно с трудом в нем поместимся. Река, о которой ты говоришь, – всего лишь маленькая речушка. Лосося там действительно встречали, однако, судя по тому, что я видел, тому нужно еще ухитриться в нее попасть, как нам придется ухищряться, чтобы поместиться в нашем сельском домике. А озеро – простой пруд.

Мейбл с бесцеремонностью, непростительной даже для младшей сестры, выхватила у меня из рук «Путеводитель по охотничьим угодьям Северной Шотландии» и, разгневанно тыча пальцем в своего мужа, зачла:

– «Ахналейш находится в одной из самых обширных и удаленных областей Сатерлендшира. Охотничий домик с охотничьими и рыболовецкими угодьями сдается внаем с двенадцатого августа до конца октября. Собственник предоставляет двух егерей, помощника для рыбалки, лодку на озере и собак. Арендатор может рассчитывать добыть около пятисот шотландских куропаток и пятисот голов различной дичи, включая серых куропаток, тетеревов, вальдшнепов, бекасов, косуль, а также кроликов в изобилии, особенно при охоте с хорьками. Из озера можно выловить несколько больших корзин кумжи[26], а при большом приливе – форель и порой лосося. В охотничьем домике предусмотрено…» Все, не могу больше – слишком жарко, а вы и так знаете продолжение. Сдается всего за триста пятьдесят фунтов!

Джим, терпеливо выслушав, спросил:

– Так и что же?

– А то, – ответила Мейбл, с достоинством вставая, – что это действительно охотничий домик с рекой, где водится лосось, и озером, как я и сказала. Пойдем, Мэдж, прогуляемся. Слишком жарко сидеть дома.

– Еще немного, и ты назовешь Бакстона мажордомом, – заметил Джим ей в спину.

Я вновь взял «Путеводитель по охотничьим угодьям Северной Шотландии», который сестра столь неуважительно вырвала у меня из рук, и лениво пролистал, сравнивая цену и достоинства Ахналейша с другими охотничьими домиками, сдающимися внаем.

– Между прочим, довольно дешево. Вот, скажем, другой дом того же размера и с такими же угодьями, а просят за него пятьсот фунтов. А вот еще один за пятьсот пятьдесят.

– Да, действительно дешево, – согласился Джим, наливая себе кофе. – Но, конечно, добираться очень далеко. Я три часа ехал из Лэрга со скоростью, немногим уступающей предельно разрешенной. Зато дешево, как ты и говоришь.

Надо сказать, что у Мэдж, моей жены, есть свои предубеждения. Одно из них – чрезвычайно дорогостоящее – предполагает, что любая дешевизна непременно объясняется скрытым недостатком, который обнаружится, когда будет уже слишком поздно. А скрытые недостатки дешевых домов – канализация и помещения для прислуги, точнее, ощутимое, так сказать, присутствие первой и отсутствие вторых. Я выдвинул предположение, что дешевизна связана с одним из двух.

– Нет, с канализацией все в порядке, я получил сертификат от инспектора, – возразил Джим, – а что до прислуги, то нашим людям будет там, пожалуй, даже удобнее, чем нам самим. Не представляю, почему так дешево.

– Возможно, охотничьи угодья переоценены? – предположил я.

Джим вновь покачал головой.

– Нет, в том‐то и странность. Они, наоборот, недооценены. По крайней мере, я часа два бродил по болотам, и они просто кишат зайцами, которых только одних можно добыть пять сотен голов.

– Зайцев? – переспросил я.

– Странно, да? – рассмеялся Джим. – И мне так подумалось. Да и сами зайцы чудные – огромные и очень темные… Господи, ну и жарища! Давай-ка тоже выйдем.

Как и сказала Мейбл, две недели спустя мы, измученные жарой в Челси, мчались на север, овеваемые бодрящим прохладным ветром. Дорога была превосходная, и неудивительно, что большой «нейпир»[27] Джима вновь мчался почти с предельной разрешенной скоростью. Слуги выехали одновременно с нами и сразу отправились на место, а мы высадились в Перте, на автомобиле доехали до Инвернесса и вот теперь, на второй день, близились к цели нашего путешествия. Никогда прежде мне не доводилось видеть столь пустынной дороги. По меньшей мере на милю вокруг не было ни души.

Мы выехали из Лэрга в пять пополудни, рассчитывая прибыть в Ахналейш к восьми, однако нас преследовали неудачи: то двигатель забарахлил, то спустило колесо, пока наконец мы не остановились милях в восьми от места назначения, чтобы зажечь фары, так как вечером с запада принесло огромную тучу, лишившую нас ясных северных сумерек. Наконец мы двинулись дальше, пересекли, подпрыгивая, мост, и Джим объявил:

– Это мост через нашу лососевую реку, так что скоро будет поворот к дому – узкая дорожка справа. Можете гнать, Сефтон, – разрешил он водителю, – здесь мы не встретим ни души.

Я сидел спереди в восхитительном возбуждении от скорости и темноты. Наши фары отбрасывали на дорогу яркий круг света, впереди за которым все терялось во тьме, а по бокам свет отсекали корпуса фар, и нас окружала полнейшая чернота. Время от времени в освещенном круге мелькала какая‐нибудь живность. То птица, резко хлопая крыльями, спешила убраться с пути нашего сияющего монстра; то кролик, кормившийся у обочины, выскакивал на дорогу и тут же убегал обратно; а чаще заяц, выпрыгнув из темноты, мчался с нами наперегонки. Казалось, слепящий свет пугает зайцев и они, растерявшись, не могут свернуть с дороги. Не раз я ожидал, что мы вот-вот задавим одного из них, но в последний миг животное отчаянным прыжком успевало спастись. Очередной заяц выскочил едва ли не из-под колес, и я с изумлением отметил его огромный размер и черную шубку. Несколько сотен ярдов он мчался впереди нас, пытаясь оторваться от яркого пятна света, наконец, как и остальные, скакнул вбок, намереваясь скрыться в темноте, однако не успел, и автомобиль, резко подбросив нас, переехал беднягу. Сефтон сразу же затормозил – Джим принципиально требует всегда останавливаться и проверять, насмерть ли задавлено несчастное животное. Шофер спрыгнул со своего места и скрылся в темноте.

– Что это было? – спросил Джим, пока мы ждали.

– Заяц.

Бегом вернулся Сефтон.

– Да, сэр, насмерть. Я подобрал его.

– Зачем?!

– Подумал, вам будет интересно посмотреть. В жизни не видел таких больших зайцев, да к тому же черных.

Сразу после этого мы свернули на дорожку к дому и через несколько минут уже вошли внутрь. Дом этот нельзя было назвать ни охотничьим, ни сельским – настолько просторным, безупречно пропорциональным и хорошо обставленным он оказался, а сияющее довольством лицо Бакстона говорило о прекрасном состоянии помещений для прислуги. В холле с большим открытым камином стояли два темных книжных шкафа, полные серьезных книг, словно забытых каким‐нибудь ученым министром. Переодевшись к ужину раньше остальных, я спустился осмотреть библиотеку. Должно быть, некая смутная идея уже зрела в моем уме: едва заметив книгу Элвеса «Фольклор Северо-Западной Шотландии», я немедленно снял ее с полки и нашел в указателе статью о зайцах. Вот что в ней говорилось:

«Не только ведьмы, по поверьям, способны превращаться в животных… Предполагается, что мужчины и женщины, ничуть не подозреваемые в ведьмовстве, тоже могут обращаться некоторыми животными, в особенности зайцами… Таких, по местным поверьям, легко отличить по размеру и цвету, близкому к совершенно черному».

Следующим утром я вышел рано, охваченный острым желанием осмотреть новые края и горизонты, которое хорошо знакомо многим путешественникам. Местность преподнесла мне немалый сюрприз. Я воображал, что мы живем в безлюдном краю, а между тем едва ли в полумиле от нас, у основания крутого склона, на котором стоял наш комфортабельный сельский дом, бежала улица типичной шотландской деревушки, называвшейся, надо полагать, Ахналейш. Склон был так крут, что дорога до этой деревушки заняла бы немало времени. Если птица могла бы преодолеть полмили по прямой, то пешком расстояние составляло несколько сотен ярдов. Само существование деревушки стало для меня неожиданностью. Она насчитывала по меньшей мере четыре дюжины домов, а мы не видели поселений и вполовину таких людных с тех пор, как покинули Лэрг. Примерно в миле к западу лежал сияющий щит моря, а с другой стороны холма я без труда разглядел реку и озеро. Наш дом стоял словно на спине борова – со всех сторон к нему требовалось взбираться по склону. По шотландскому обыкновению, даже самый захудалый домишко непременно обсажен яркими цветами. Вот и по стенам нашего дома вились фиолетовый клематис и оранжевая настурция. Кругом царили спокойствие и домашний уют.

Я продолжил свою исследовательскую прогулку и изрядно опоздал к завтраку. В планах на день произошла небольшая заминка: главный егерь, Макларен, не явился, так как накануне вечером скоропостижно скончалась его мать, как объяснил нам второй егерь, Сэнди Росс. Неизвестно, чтобы она болела, однако вечером, собираясь уже ложиться в постель, она внезапно вскинула руки, вскрикнула, словно в испуге, и умерла. Сэнди, сообщивший мне эту новость после завтрака, был типичным шотландцем – медлительным, вежливым, застенчивым и неловким. Не успел он договорить (а мы стояли у черного хода), как из конюшен появился наш шофер – типичный проворный англичанин, – неся в руке черного зайца.

Увидев меня, Сефтон приветственно коснулся шляпы и пояснил:

– Несу показать зайчиху мистеру Армитейджу, сэр. Черная, как сажа! – И он повернулся, чтобы идти, но тут Сэнди Росс, при виде его ноши преобразившийся из медлительного вежливого шотландца в испуганного человека с бегающими глазами, спросил:

– Где же, позвольте узнать, вы нашли эту зайчиху, сэр?

Уже заинтригованный суевериями насчет черных зайцев, я поинтересовался:

– А почему вы хотите знать?

Сэнди усилием воли вновь придал себе вид медлительного шотландца.

– Да так, просто спросил. В Ахналейше на удивление много черных зайцев. – Потом любопытство все же взяло верх, и он спросил:

– Она встретилась вам у поворота на Ахналейш?

– Зайчиха? Да, мы нашли ее на дороге.

Сэнди отвернулся и проговорил:

– Вечно она там сидела…

По крутому склону, ведущему от Ахналейша к болотам, взбираются несколько засаженных вручную рощиц, и мы приятно провели утро за охотой, неторопливо переходя из одной в другую в сопровождении местных загонщиков, среди которых был и наш серьезный Бакстон. Мы добыли немало дичи, однако зайцев, которых Джим видел в таком изобилии, не встретили ни одного, пока наконец незадолго до обеда в одной из рощиц, шагах в сорока от того места, где он стоял, не показался очень крупный и темный заяц. Мгновение Джим колебался (он придерживается разумных взглядов насчет стрельбы по зайцам с большого расстояния или при сомнительных шансах) и все же вскинул ружье. Сэнди, который как раз возвращался, раздав указания загонщикам, стремительно подбежал и палкой ударил по стволам ружья снизу вверх, не дав Джиму выстрелить.

– Черный заяц! – вскричал Сэнди. – Вы подстрелите черного зайца?! Запомните: в Ахналейше зайцев не стреляют!

Никогда еще мне не приходилось видеть в человеке столь разительной и внезапной перемены. Сэнди выглядел так, будто только что спас от рук убийцы свою жену.

– А тут еще и болезнь, – с возмущением добавил он. – Бедняжкам хоть на час-другой вырваться из горящих от жара, задыхающихся тел! – Потом он взял себя в руки. – Прошу прощения, сэр. Я был огорчен – то одна беда, то другая, да еще черная зайчиха, которую вы вчера подобрали… опять я не о том. Так или иначе, зайцев в Ахналейше не стреляют.

Потрясенный, Джим не нашелся с ответом. Меня между тем весьма интересовала не только охота, но и фольклор, поэтому я возразил:

– Но, Сэнди, мы ведь взяли внаем охотничьи угодья Ахналейша, и нас никто не предупреждал, что нельзя стрелять зайцев.

Сэнди снова вскипел:

– А что нельзя стрелять детей и женщин, тоже не предупреждали?

Оглянувшись, я увидел, что загонщики, кроме Бакстона и слуги Джима, окружили нас кольцом и внимательно прислушиваются к разговору, пытаясь, судя по всему, в меру своего плохого знания английского уяснить, о чем спор. Время от времени они переговаривались по-гэльски, и это меня почему‐то особенно встревожило.

– Но как связаны зайцы Ахналейша с детьми и женщинами? – спросил я.

– Как бы там ни было, зайцев в Ахналейше не стреляют, – твердо повторил Сэнди и повернулся к Джиму. – На этом охотничий лес заканчивается, сэр, мы обошли все.

Охота выдалась весьма удачной: Джим добыл косулю (другая должна была пасть от моей руки, однако выстояла и убежала), мы настреляли дюжину тетеревов, четырех голубей, шесть пар шотландских куропаток (и это лишь для затравки – ведь мы даже не выбирались на болота), около тридцати кроликов и четыре пары вальдшнепов. Притом все было добыто в рощах вокруг дома. Дальше мы идти не планировали, так как наши дамы потребовали днем обучить их рыбной ловле, чтобы они тоже не скучали. Сэнди отлично управился с охотой – обойдя кругом, мы закончили в паре сотен ярдов от дома без нескольких минут два.

Мы с Джимом обменялись взглядами, и он, не возвращаясь к вопросу о зайцах, ответил Сэнди:

– Что ж, это была отличная охота, и на сегодня мы закончим. Пожалуйста, расплачивайтесь с загонщиками каждый вечер и сообщайте мне сумму. Доброго утра, господа!

Едва мы повернули к дому, как Сэнди и загонщики зашептались, встав в кружок. Джим проговорил:

– Все это больше в твоем духе, чем в моем. Я предпочитаю охотиться на зайцев, а не слушать небылицы о том, почему это запрещено. Что вообще произошло?

Я пересказал то, что вычитал вчера в книге Элвеса.

– Что же, они воображают, будто вчера мы насмерть сбили старушку, а сегодня я собирался убить еще кого‐то? – возмутился Джим. – Где гарантия, что завтра они не объявят кроликов своими тетушками, вальдшнепов – дядюшками, а куропаток – детьми? В жизни не слышал большей чепухи. Завтра же отправляемся за зайцами! К черту куропаток! Закроем заячий вопрос раз и навсегда.

К этому моменту Джим впал в состояние типичного англичанина, почуявшего угрозу своим правам. Он взял внаем охотничьи угодья Ахналейша, на которых водятся зайцы – да, сэр, зайцы! – и, если он желает стрелять зайцев, его не остановят ни папская булла, ни королевский указ.

– Тогда будет скандал, – заметил я. Джим презрительно фыркнул.

За обедом разъяснились непонятные слова Сэнди о болезни, которые я успел позабыть.

– Только вообразите, эта ужасная инфлюэнция добралась и досюда! – воскликнула Мэдж. – Мы с Мейбл сегодня утром ходили в деревню – ах, Тед, там есть совершенно чудесная лавка, где продается что угодно, от макинтошей до мятных пастилок!.. Так вот, в лавке мы видели больного ребенка, у которого явно был сильный жар. Мы спросили, и нам ответили, что это «болезнь», а больше они ничего не знают. Но, судя по тому, что описала женщина, это, несомненно, инфлюэнция: внезапный жар и все прочее.

– Тяжелая? – спросил я.

– Да. Уже несколько стариков умерли от последовавшей пневмонии.

Надо сказать, что я, как англичанин, тоже имею представление о своих правах и, как правило, стараюсь на них настоять, если их преднамеренно ограничивают. Однако, если дикий бык пожелает воспрепятствовать моей прогулке по полю, я не буду стоять на своем, а обойду его стороной, поскольку не имею никакой здравой надежды убедить быка в том, что конституция моей страны дает мне право беспрепятственно гулять по этому полю. Днем, пока мы с Мэдж плавали по озеру, в те моменты, когда я не выпутывал заброшенную ею блесну из ее прически или своего пальто, я обдумывал наше положение в связи с зайцами и обитателями Ахналейша. Сравнение с быком и полем отражало его вполне точно. Джим имел право на охоту в Ахналейше и в том числе, несомненно, на отстрел зайцев – точно так же, как он имел право совершить прогулку по полю, на котором пасется дикий бык. А спорить с быком, на мой взгляд, было бы не более безнадежно, чем пытаться убедить местных жителей, что зайцы – всего лишь зайцы (как оно, несомненно, и есть), а не воплощение их друзей и родных. Между тем обитатели Ахналейша, со всей очевидностью, были убеждены в обратном, и потребовался бы не получасовой разговор, а основательное образование на протяжении нескольких поколений, чтобы они сочли это суеверием, не говоря уже о том, чтобы вовсе позабыть. В настоящее же время это было отнюдь не суеверие. Ужас и изумление, выразившиеся на лице Сэнди, когда Джим вскинул ружье, явно свидетельствовали о том, что для местных перевоплощение людей в зайцев настолько же очевидно и неоспоримо, как для нас – понимание того, что в зайцах не воплощается ничей дух. При этом в деревне бушевала опасная инфлюэнция, а Джим собирался устроить завтра охоту на зайцев. Что‐то будет…

Вечером в курительной Джим кипел возмущением.

– Но что, скажи на милость, они могут сделать? Что толку какому‐нибудь старому дурню из Ахналейша утверждать, будто я подстрелил его внучку, когда он даже не сможет предъявить присяжным труп? Что он – скажет, будто мы съели тело, но у него осталась кожа в доказательство? А какая кожа? Заячья! Фольклор – это, конечно, замечательно, прекрасная тема для разговора в отсутствие других, но только не говори мне, что он может иметь хоть какое‐то значение в практической жизни. Что они могут сделать?

– Они могут нас пристрелить, – заметил я.

– Осторожные, богобоязненные шотландцы пристрелят нас за охоту на зайцев?

– Во всяком случае, это не исключено. Впрочем, я не думаю, что тебе удастся поохотиться на зайцев.

– Это еще почему?

– Потому что ты не сможешь привлечь ни егеря, ни загонщиков из местных. Придется вам идти с Бакстоном и твоим слугой.

– Тогда я уволю Сэнди! – отрезал Джим. – А жаль: дело свое он знает. И завтра его делом будет гнать для нас зайцев, – добавил он, вставая. – Или ты струсил?

– Струсил, – подтвердил я.

Разговор следующим утром вышел коротким. Перед завтраком мы с Джимом вышли прогуляться и обнаружили у черного хода молчаливого почтительного Сэнди, а за его спиной – дюжину местных ребят, которые накануне были нашими загонщиками.

– Доброе утро, Сэнди! Сегодня мы охотимся на зайцев, – объявил Джим. – Полагаю, их полно в ущельях выше по склону. Сможете собрать еще дюжину загонщиков?

– Охоты на зайцев здесь не будет, – тихо ответил Сэнди.

– Я дал вам распоряжение, – сказал Джим.

Сэнди повернулся к загонщикам и что‐то проговорил по-гэльски. В следующее мгновение двор опустел – все они прыснули вниз по склону в Ахналейш, лишь один ненадолго задержался, размахивая руками, – должно быть, подавал некий сигнал людям в деревне. Сэнди повернулся к нам и спросил:

– Где же теперь ваши загонщики, сэр?

На миг я испугался, что Джим его ударит. Тем не менее тот удержался и проговорил:

– Вы уволены.

Итак, об охоте на зайцев не могло быть и речи: у нас не осталось ни загонщиков, ни егеря, учитывая, что главный егерь Макларен взял отгул ради похорон матери. Джим, одновременно и разгневанный, и пораженный столь внезапным и дисциплинированным неповиновением, заявил, что готов поспорить: к завтрашнему утру они все вернутся. Тем временем почта, которая должна была прибыть к завтраку, до сих пор отсутствовала, хотя четверть часа назад Мейбл видела на дороге почтовую телегу. Потрясенный неожиданной мыслью, я бросился к краю склона, на котором стоял дом, и убедился, что моя догадка верна: почтовая телега возвращалась в деревню, не доставив нам писем.

Я вернулся в столовую. Дальше все пошло наперекосяк: хлеб подали черствый, молоко несвежее. Призванный к ответу Бакстон объяснил, что ни молочник, ни булочник не явились.

С точки зрения фольклора все это было восхитительно.

– К вашему сведению, в числе небылиц есть такая штука, как табу. Это значит, что никто не будет нас ничем снабжать, – объяснил я.

– Друг мой, полузнание хуже незнания, – заметил Джим, зачерпывая варенье.

Я рассмеялся.

– Ты злишься, потому что опасаешься поверить.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Джим. – Но кто бы мог подумать, что в этом есть хоть доля истины… А, черт! Да не может такого быть! Заяц есть заяц.

– Если только он не твой кузен.

– Тогда я отправлюсь стрелять кузенов в одиночку, – заявил Джим.

В свете последовавших событий рад сказать, что мы его отговорили и вместо этого он отправился с Мэдж на реку рыбачить. А я, признаюсь, засел на все утро в густых кустах на краю крутого склона над Ахналейшем, вооружившись полевым биноклем, чтобы наблюдать за происходящим в деревне. Вид был почти как с аэростата: улица и выстроившиеся вдоль нее дома простирались передо мной, как карта.

Сначала были похороны – надо думать, матери Макларена, – на которых присутствовала, по-моему, вся деревня. После похорон люди не вернулись к работе, а продолжали гулять по улице, словно в день субботний. Сбившись в группки, они о чем‐то разговаривали. Время от времени группки распадались и перетекали одна в другую, но ни на поле, ни домой никто не уходил. Незадолго до обеда мне в голову пришла еще одна мысль, и я спустился, чтобы ее проверить. Все, кого я встречал, включая Сэнди, поворачивались ко мне спиной, а разговоры умолкали, едва я подходил ближе. Тем не менее наблюдалось некое движение, и скоро я понял его причину: люди не желали оставаться на улице, пока там нахожусь я, и прятались по домам.

В конце улицы стояла, судя по всему, та «чудесная лавка», о которой нам поведали вчера. Из открытой двери выглядывал ребенок. Я планировал что‐нибудь купить и завязать разговор, однако не успел дойти до лавки, как внутри показался мужчина, втащил ребенка внутрь, захлопнул дверь и запер ее на замок. Тщетно я стучал и звонил – изнутри доносился лишь детский плач.

Улица, еще недавно столь многолюдная, совершенно опустела. Не вейся над трубами дымок, можно было бы вообразить себя в давно заброшенной деревне. Стояла гробовая тишина, и все же я не сомневался, что из каждого дома за мной наблюдают недоверчивые, ненавидящие глаза, хотя в окнах не показывалось ни души. Мне стало жутковато. Знать, что за тобой наблюдают невидимые глаза, и без того не слишком приятно, а понимать, что эти глаза смотрят на тебя с ненавистью, и вовсе не внушает спокойствия. Поэтому я вернулся к себе на холм и снова засел в кустах. Улица вновь заполнилась людьми.

Мне сделалось не по себе. Табу явно вступило в силу и работало весьма эффективно, если учесть, что с тех пор, как Сэнди отдал приказ, к нам не приблизилась ни единая душа. Тогда какова же цель этих собраний и переговоров? Что еще нам грозит? День принес ответ.

Около двух часов совещания наконец завершились, и все разошлись, будто бы по своим делам, причем странным образом в деревне не осталось вовсе никого: женщины и дети тоже покинули ее группками по двое-трое. Придя к поспешному выводу, что они возвращаются к своей обычной работе, я наблюдал за ними без особого интереса. Какая‐то женщина с девочкой принялись собирать сухой вереск, что само по себе было вполне здравым занятием. Переводя бинокль с одной группки на другую, я вскоре обнаружил, что все они заняты одним делом: собирают сушняк на растопку. На растопку…

Тут мне в голову пришла невероятная догадка – поначалу смутная, затем все более очевидная. Спешно покинув свой наблюдательный пост, я отправился на реку, разыскал Джима и объяснил ему, что это все, по моему мнению, значит. Думаю, в результате он стремительно продвинулся по пути к вере в то, что фольклор очень даже может влиять на практическую жизнь. Так или иначе, уже четверть часа спустя мы с шофером на полной скорости мчались в Лэрг под предлогом покупки новой блесны местного производства.

Рассказывать о моих подозрениях дамам мы не стали – паника нам была ни к чему. Мы договорились, что вечером Джим подаст мне тайный знак. Если мои предположения оправдаются, он зажжет свечу на моем окне, и я увижу этот сигнал, возвращаясь в темноте из Лэрга.

Пока мы летели – иначе и не назовешь ход такого большого автомобиля – в Лэрг, я еще раз все обдумал. Несомненно, хворост и растопка предназначены для того, чтобы обложить наш дом и устроить пожар. Сделано это будет, конечно, под покровом темноты, когда мы все уляжемся спать. Джим согласился с моей интерпретацией; оставалось выяснить, согласится ли с ней полиция Лэрга, и именно ради этого я теперь мчался туда.

Едва оказавшись на месте, я немедленно изложил мою версию начальнику полиции, ничего не упустив и, думаю, не преувеличив. С каждым моим словом его лицо приобретало все более серьезное выражение.

– Да, сэр, вы правильно поступили, что приехали. Народ в Ахналейше самый суровый и дикий во всей Шотландии. Но от заячьей охоты вам в любом случае следует отказаться, – добавил он, берясь за телефонную трубку. – Я возьму пятерых людей, и мы отправимся с вами через десять минут.

План нашей кампании был очень прост: мы оставим автомобиль на удалении от Ахналейша и, если в окне моей комнаты будет знак, подкрадемся с разных сторон, чтобы окружить дом. Нетрудно будет пробраться незамеченными через растущие вокруг рощи и затаиться среди деревьев, чтобы наблюдать за укладкой хвороста и растопки. Мы дождемся того, кто попытается их поджечь. Если таковой появится, его сразу окликнут и возьмут на прицел.

Итак, около десяти часов вечера мы высадились и прокрались к дому. В окне моей комнаты горел свет. Кругом было тихо. Оружия у меня не было, и моя миссия исчерпывалась тем, чтобы разместить людей на выгодных позициях вокруг дома. После этого я вернулся к начальнику полиции, сержанту Дункану, занявшему пост на углу садовой изгороди, и мы принялись ждать.

Сколько времени продолжалось наше ожидание, сказать трудно, но чудилось, целую вечность. Время от времени ухала сова, порой кролик выскакивал из укрытия полакомиться вкусной травкой на газоне. Небо затянуло тучами, и на их фоне дом смотрелся черным пятном с полосками освещенных окон. Одна за другой эти полоски исчезли, на смену им зажглись окна наверху, а через некоторое время погасли и они. Дом затих и не подавал признаков жизни. Все произошло внезапно. Я услышал хруст гравия на тропинке, увидел свет фонаря, и Дункан прокричал:

– Не двигаться! Одно движение – и я стреляю! Ты у меня на прицеле.

Я засвистел в свисток, прибежали остальные полицейские, и менее чем через минуту все было кончено. Задержанный оказался Маклареном.

– Своей адской повозкой они убили мою мать, которая сидела, бедная душа, на дороге и никого не трогала! – заявил он, считая это достаточным основанием для того, чтобы сжечь нас заживо.

Попасть в дом удалось не сразу: заговорщики серьезно подошли к делу и замотали все окна и двери проволокой.

Хотя мы арендовали Ахналейш на два месяца, у нас не было желания сгореть дотла или расстаться с жизнью другим путем. Мы жаждали не расправы над главным егерем, а мира, бесперебойных поставок и загонщиков. Поэтому мы были готовы отказаться от охоты на зайцев и отпустить Макларена. Состоявшийся на следующее утро совет урегулировал эти вопросы, и на протяжении последующих двух месяцев отношения между нами оставались самыми что ни на есть дружескими, а обстановка – исключительно приятной.

Но если кто‐нибудь еще сомневается, как Джим, что небылицы могут влиять на практическую жизнь, предлагаю этому человеку отправиться в Ахналейш поохотиться на зайцев.

Как страх покинул длинную галерею

Особняк Черч-Певерил столь густонаселен и часто посещаем призраками, как зримыми, так и слышимыми, что никто из членов семейства, обитающего на полутора акрах площади под его зелено-медными крышами, не воспринимает сверхъестественное всерьез. Для Певерилов явление призрака – событие не более знаменательное, чем визит почтальона для обитателей простых домов. И тот и другой приходят практически каждый день, появляются на дорожке, ведущей к дому (или в других местах), стучат (или производят иной шум). Я, когда гостил в этом доме, был свидетелем того, как нынешняя миссис Певерил, дама довольно близорукая, за вечерним кофе после ужина сказала дочери, вглядываясь в сумерки:

– Боже, не Голубая ли это Дама сейчас скрылась в кустах? Надеюсь, она не напугает Фло. Свистни Фло, милая.

(Следует пояснить, что Фло – младшая и самая любимая из целой своры такс.)

Бланш Певерил небрежно свистнула и захрустела сахаром, скопившимся на дне кофейной чашечки.

– Родная, Фло не такая дурочка, чтобы испугаться, – заметила она, покончив с сахаром. – А что до бедной тетушки Барбары – она невероятно скучная! Всякий раз выглядит так, будто хочет что‐то сказать, но когда я спрашиваю: «Что такое, тетя Барбара?» – не говорит ни слова, лишь указывает куда‐то в направлении дома. Полагаю, несколько сотен лет назад она хотела в чем‐то признаться, да только уже сама забыла в чем.

Тут Фло с радостным лаем выбежала из кустов и принялась, виляя хвостом, скакать вокруг места, на котором лично я не видел ровным счетом ничего.

– Глядите-ка, Фло с ней подружилась! – воскликнула миссис Певерил. – И зачем только она носит этот дурацкий голубой…

Как можно заметить, пословица «чем ближе знаешь, тем меньше уважаешь» верна даже в отношении сверхъестественных явлений. Впрочем, Певерилы отнюдь не презирают своих привидений, поскольку это восхитительное семейство не презирает вообще никого, кроме тех, кто открыто заявляет о своем равнодушии к охоте, гольфу или катанию на коньках. А раз привидения когда‐то были членами семьи, надо полагать, все они, даже несчастная Голубая Дама, в свое время отдавали предпочтение спорту на свежем воздухе. Как следствие, нынешние Певерилы не испытывают к ним презрения и прочих недобрых чувств – лишь жалость.

Более того, одного из призрачных предков, который сломал шею, пытаясь покорить лестницу верхом на чистокровном жеребце, после того как совершил некое чудовищно жестокое деяние в саду, они особенно любят, и Бланш сияет, когда поутру у нее есть повод сообщить, что господин Энтони ночью «очень шумел». Он (помимо того, что был отвратительным головорезом) пользовался огромной популярностью в округе, и Певерилов радует, что по сей день господин Энтони демонстрирует столь исключительную жизненную силу.

Разместить гостя в спальне, которую часто навещают покойные члены семьи, считается у Певерилов комплиментом: это означает, что его сочли достойным лицезреть благородных злодеев прошлого. И вот вас провожают в комнату, увешанную гобеленами или снабженную сводчатым потолком, но не оснащенную электрическим освещением, и сообщают, что время от времени у прапрапрабабушки Бриджет бывают некие дела вблизи камина, однако лучше с ней не заговаривать, или что господина Энтони здесь будет слышно «до жути хорошо», если среди ночи ему вздумается покорять парадную лестницу. С тем вы и остаетесь готовиться ко сну, дрожащими руками раздеваясь и до последнего не задувая свечей. В величественных спальнях гуляют сквозняки, колышутся, вздымаясь и опадая, мрачные гобелены, и свет свечей играет на очертаниях охотников или воинов, преследующих добычу. Потом вы ложитесь в постель, бескрайнюю, как пустыня Сахара, и молитесь, ожидая дня, словно моряки, плывшие со святым Павлом [28]. При этом вы сознаете, что Фредди, Гарри, Бланш, а возможно, даже миссис Певерил вполне способны переодеться призраками и производить пугающие звуки под дверью, чтобы вы, открыв ее, узрели нечто невообразимо ужасное.

Лично я утверждаю, что у меня некий порок сердечного клапана, а потому бестревожно сплю в новом крыле, куда тетушка Барбара, прапрапрабабушка Бриджет и господин Энтони не захаживают. Что касается прапрапрабабушки Бриджет, я запамятовал подробности, однако несомненно то, что она перерезала глотку какому‐то дальнему родственнику, а затем вспорола себе живот секирой, побывавшей в битве при Азенкуре. До этого прапрапрабабушка Бриджет вела весьма распутную жизнь, полную изумительных происшествий.

Но есть в Черч-Певериле призрак, над которым члены семьи никогда не смеются, к которому не питают дружеского интереса и о котором упоминают лишь ради безопасности своих гостей. Строго говоря, это не один призрак, а два – двое очень маленьких близнецов. К ним в семействе Певерил относятся крайне серьезно, и не без причины. История их, как поведала мне миссис Певерил, такова.

В 1602 году – последнем году правления королевы Елизаветы – некто Дик Певерил был в большом фаворе при дворе. У него имелся брат – Джозеф Певерил, тогдашний владелец родового дома и земель, который двумя годами ранее, в почтенном возрасте семидесяти четырех лет, стал отцом мальчиков-близнецов, первых его наследников. Известно, что пожилая королева-девственница сказала красавцу Дику, бывшему почти на сорок лет младше брата: «Жаль, что не вы хозяин Черч-Певерила», – и эти слова, вероятно, заронили в его душу страшное намерение. Как бы то ни было, красавец Дик, на более чем должном уровне поддерживавший злодейскую репутацию рода, отправился в Йоркшир, где обнаружил, что его брат Джозеф очень удачно получил апоплексический удар из-за длительной жары, вызвавшей необходимость утолять жажду большим количеством вина, и скончался, пока Дик, одержимый бог весть какими мыслями, ехал на север. Так и вышло, что в Черч-Певерил он прибыл как раз к похоронам брата, на которых держался со всем приличествующим случаю почтением, а после остался на день-другой, чтобы выразить надлежащее сочувствие овдовевшей невестке – робкой даме, совсем не созданной общаться с такими хищниками.

На вторую ночь своего визита красавец Дик совершил то, о чем Певерилы сожалеют по сей день. Он вошел в комнату, где спали близнецы с кормилицей, и тихо задушил во сне эту последнюю, а потом взял детей и бросил их в камин, отапливающий длинную галерею. Жара, стоявшая вплоть до смерти Джозефа, внезапно сменилась суровыми холодами, и в камине вовсю пылала огромная поленница. Дик устроил в ее центре своего рода камеру для кремации и затолкал туда близнецов обутыми в сапоги ногами. Малыши едва научились ходить и не сумели выбраться из пылающей топки. Говорят, красавец Дик смеялся, подбрасывая дровишек в камин.

Так он стал хозяином Черч-Певерила, избежав кары за свое преступление. Впрочем, кровавым наследством Дик наслаждался не дольше года. На смертном одре он исповедовался, но дух его расстался с плотью раньше, чем священник успел отпустить ему грехи.

С той самой ночи в Черч-Певериле появились два призрака, которые навещают дом и по сей день. В семье о них говорят редко, вполголоса и с серьезным лицом. Всего час или два спустя после смерти Дика один из слуг, проходя мимо двери, ведущей в длинную галерею, услышал взрыв веселого и одновременно зловещего смеха, который, как он надеялся, больше никогда не прозвучит в доме. С холодным мужеством, которое так сродни смертельному ужасу, он открыл дверь и вошел, рассчитывая увидеть некое воплощение того, чье мертвое тело лежало внизу. Вместо этого он увидел две маленькие фигурки в белых платьицах, неуверенно шагающие к нему по залитому лунным светом полу и держащиеся за руки.

Сиделки, бдевшие при покойнике этажом ниже, прибежали наверх, напуганные громким ударом, и обнаружили храбреца лежащим на полу в корчах ужаса. Лишь перед рассветом он очнулся, рассказал, что произошло, а потом вскрикнул, указывая побелевшим пальцем на дверь, и умер.

В последующие пятьдесят лет странная и жуткая легенда о близнецах укрепилась и обросла подробностями. Их появления, к счастью для обитателей дома, были чрезвычайно редки: на протяжении этого срока близнецов видели всего четыре или пять раз. Всегда они являлись ночью, между закатом и рассветом, все в той же длинной галерее, неизменно в образе малышей, едва научившихся ходить. И всякий раз тот, кому не посчастливилось их увидеть, умирал скоропостижной или ужасной смертью, а иногда и то и другое сразу. Иногда бедняге случалось прожить несколько месяцев, однако счастлив был тот, кто умирал за считаные часы, как слуга, увидевший близнецов впервые.

Куда страшнее оказалась судьба некой миссис Кэннинг, которая имела несчастье увидеть их в середине следующего века, а точнее в 1760 году. К тому времени часы и место их появления были хорошо известны, и гостям наказывали не приближаться к длинной галерее с заката до рассвета. Однако миссис Кэннинг, исключительно умная и красивая женщина, поклонница и друг знаменитого скептика, мсье Вольтера, намеренно ночь за ночью отправлялась в длинную галерею, несмотря на все протесты. Четыре ночи прошли без событий, но на пятую ее желание исполнилось: дверь в середине галереи отворилась, и оттуда вышли, неуверенно ступая, невинные проклятые малыши. Увидев их, несчастная не только не испугалась, а даже посмеялась над ними, заявив, что деткам пора возвращаться в камин. Ничего не ответив, те с плачем отвернулись от нее и сразу же исчезли. Миссис Кэннинг поспешила вниз, где ждали хозяева и гости дома, и, торжествуя, объявила, что видела обоих и должна немедленно написать мсье Вольтеру о том, как разговаривала с привидениями, – то‐то он посмеется! Однако, когда несколько месяцев спустя до него дошла полная история, он отнюдь не смеялся.

Миссис Кэннинг считалась одной из величайших красавиц своего времени и в 1760 году находилась в самом расцвете своей прелести. Главным предметом ее красоты, если возможно выделить что‐то одно в столь совершенном целом, был поразительный цвет и сияние кожи. Миссис Кэннинг недавно минуло тридцать, но, несмотря на все излишества жизни, ее кожа оставалась столь же белоснежной и румяной, как в юности, и она, в отличие от остальных женщин, не чуралась яркого дневного света, который лишь подчеркивал великолепие ее лица. Неудивительно поэтому, что миссис Кэннинг пришла в отчаяние, когда однажды утром, около двух недель спустя после странной встречи в длинной галерее, обнаружила у себя на левой щеке, в одном-двух дюймах под бирюзово-голубым глазом, маленькое серое пятнышко на коже размером с трехпенсовую монетку. Тщетно она применяла свои обычные умывания и притирания, тщетны были усилия ее врача и мастерицы косметических ухищрений.

Целую неделю миссис Кэннинг провела в уединении, мучимая одиночеством и непривычными снадобьями, однако по истечении этого срока не получила никакого утешения: напротив, проклятое серое пятнышко стало вдвое больше. Затем безымянная болезнь получила новое, чудовищное развитие. Из середины серого пятна распространились зеленовато-серые чешуйки, похожие на лишайник, а на нижней губе появилось еще одно пятно. Оно вскоре тоже покрылось чешуйками, а однажды утром, открыв глаза навстречу новому дню страданий, миссис Кэннинг обнаружила, что видит весьма нечетко. Подбежав к зеркалу, она закричала от ужаса: из-под верхнего века за ночь пробился грибообразный отросток, нити которого спускались вниз до самого зрачка. Вскоре после этого болезнь перекинулась на язык и горло, растительность перекрыла дыхательные каналы, и смерть от удушья стала благословенным освобождением от страданий.

Нечто еще более ужасное произошло с неким полковником Блэнтайром, который выстрелил в близнецов из револьвера. О подробностях его страданий я умолчу.

Как следствие, этих призраков Певерилы воспринимают весьма серьезно и каждого гостя по прибытии в дом предупреждают, что входить в длинную галерею после наступления темноты запрещено под каким бы то ни было предлогом. Однако днем это очаровательное помещение, которое заслуживает описания не только потому, что дальнейшая история требует понимания его географии. Длина галереи составляет полные восемьдесят футов, освещают ее шесть высоких окон, выходящих в сад за домом. Одна дверь открывается на площадку главной лестницы, а другая, примерно посередине галереи, напротив окон, ведет на заднюю лестницу и в комнаты слуг, которые регулярно ходят через галерею, чтобы попасть в комнаты на первом этаже. Именно из этой двери вышли навстречу миссис Кэннинг близнецы, и в других случаях они появлялись там же, поскольку комната, из которой забрал их красавец Дик, располагается наверху задней лестницы. Дальше в глубине галереи находится камин, в который Дик бросил близнецов, а заканчивается она большим эркером, выходящим на главную аллею. Над камином мрачным символом висит приписываемый кисти Гольбейна портрет Дика в расцвете бесстыжей красоты молодости, а стена напротив окон увешана другими портретами большой ценности. Днем это самая часто используемая гостиная в доме – в такое время те, другие, посетители в ней не появляются и не звучит грубый веселый смех красавца Дика, который иногда слышат после наступления темноты проходящие по лестнице. При звуках этого жестокого веселья Бланш не радуется, а затыкает уши и спешит прочь.

Тем не менее днем в длинной гостиной всегда людно, и совсем не зловещий смех звучит в ее стенах. Жарким летом гости сидят в глубоких оконных нишах, а когда зима протягивает к окнам холодные пальцы и дует морозным ветром на свои оледеневшие ладони, все собираются вокруг камина и весело болтают, сидя группками на диванах, креслах, спинках кресел и даже на полу. Не раз мне доводилось проводить время в длинной галерее долгими августовскими вечерами вплоть до ужина, однако если кому‐нибудь хотелось задержаться подольше, непременно звучало предупреждение: «Близится закат, не пора ли идти?» Короткими осенними днями здесь часто подавали чай, и порой, даже в разгар шумного веселья, миссис Певерил, взглянув в окно, объявляла: «Мои дорогие, уже очень поздно. Продолжим дурачиться внизу, в зале». После этого и хозяева, и гости, до сих пор так весело болтавшие, неизменно умолкали и тихо покидали галерею, будто услышав дурные вести. Однако духу Певерилов (живых) несвойственно уныние, и мрачные мысли о красавце Дике и его деяниях развеиваются с удивительной быстротой.

В прошлом году после Рождества в Черч-Певериле, как всегда, гостила большая, молодая и чрезвычайно веселая компания в ожидании бала, который миссис Певерил неизменно устраивала 31 декабря, в канун Нового года. Был полон не только дом, но и большая часть номеров в гостинице «Певерил-Армз». Охота в последние несколько дней не шла из-за сильного безветренного мороза, однако и дурное безветрие приносит хорошие вести (да простится мне эта сомнительная метафора): озеро неподалеку от дома покрылось прочным, восхитительно гладким льдом. Целое утро мы носились с опасной для жизни скоростью по драгоценной глади, и после обеда все вновь поспешили на лед, за одним исключением: Мэдж Далримпл утром имела несчастье довольно неудачно упасть и повредить колено, однако надеялась, что при должном отдыхе сможет принять участие в вечернем бале. Надежда, по правде сказать, весьма оптимистичная, учитывая, что она едва дохромала до дома. Тем не менее Мэдж, с неунывающей легкостью, свойственной всем Певерилам (а она кузина Бланш), заявила, что в нынешнем состоянии пребывание на катке доставит ей мало удовольствия, а потому она пожертвует малым, чтобы приобрести большее.

Итак, быстренько выпив кофе, который подали в длинной галерее, мы оставили Мэдж отдыхать на большом диване справа от камина с увлекательной книгой, которая скрасила бы скуку до чая. Как член семьи, она прекрасно знала о Дике и близнецах, равно как и о судьбе, постигшей миссис Кэннинг и полковника Блэнтайра. Уходя, Бланш напомнила ей: «Не рискуй, милая», – и та ответила: «Не волнуйся, я уйду задолго до заката».

Оставшись одна, Мэдж некоторое время читала свою увлекательную книгу, но так и не увлеклась. Отложив чтение, она прохромала к окну. Хотя было лишь начало третьего, снаружи лился слабый, неуверенный свет; утренняя кристальная чистота неба скрылась за вуалью густых облаков, лениво наплывавших с северо-востока. Время от времени мимо высоких окон, кружась, пролетали одинокие снежинки. Помня о мрачном и морозном утре, Мэдж догадывалась, что скоро начнется сильный снегопад, и его первые признаки отзывались в ней сонливостью, по которой люди, чувствительные к переменам погоды, предчувствуют бурю. Мэдж была особенно подвержена влиянию погоды: ясное утро приносило ей невероятную бодрость духа, а сгущающиеся тучи, напротив, клонили в сон и вызывали уныние.

Именно в таком состоянии она прохромала обратно к дивану у камина. В доме был установлен трубопровод водяного отопления, и, хотя дрова и торф в камине (восхитительная смесь!) горели несильно, в галерее было очень тепло. Мэдж лениво наблюдала за угасающим огнем, обещая себе через некоторое время пойти в свою комнату и провести скучные часы до возвращения веселых конькобежцев за написанием писем, до которых уже который день не доходили руки. Все так же лениво она принялась обдумывать письмо к матери, которая чрезвычайно интересовалась сверхъестественными делами семьи. Мэдж собиралась рассказать ей, что несколько ночей назад господин Энтони был невероятно активен на парадной лестнице, а миссис Певерил видела утром Голубую Даму гуляющей в саду, несмотря на мороз. Та прошла лавровой аллеей и зашла в конюшню, где Фредди Певерил как раз осматривал замерзших охотничьих лошадей. Лошади внезапно заржали, забились от страха, покрылись потом и стали брыкаться. Зловещих близнецов не видели уже много лет, но, как матери Мэдж прекрасно известно, Певерилы никогда не пользуются длинной галереей после наступления темноты.

Тут Мэдж села на диване, вспомнив, что находится как раз в длинной галерее. Однако на часах было еще лишь полтретьего, а значит, вернувшись к себе через полчаса, она вполне успеет написать и это, и еще одно письмо. Мэдж собралась еще немного почитать и обнаружила, что книга осталась на подоконнике. Вставать не хотелось – так сильно ее клонило в сон.

Диван, на котором лежала Мэдж, недавно переобтянули серовато-зеленым бархатом, напоминающим лишайник. Вытянув руки вдоль тела, она с наслаждением погрузила пальцы в густой мягкий ворс. А ведь чешуя на лице миссис Кэннинг была как раз цвета лишайника. Какая жуткая история!.. Не успев об этом подумать, Мэдж провалилась в сон.

Ей снилось, что она проснулась ровно там же, где заснула, и в том же положении. Огонь в камине вновь разгорелся, и пятна света своенравно плясали на стенах, освещая портрет красавца Дика. Во сне Мэдж прекрасно помнила, что делала утром и почему лежит теперь здесь, вместо того чтобы кататься с остальными. Помнила она и то, что собиралась вернуться к себе и провести время до чая за написанием писем. Приподнявшись, она бросила взгляд вниз и обнаружила, что не понимает, где кончаются ее руки и начинается серый бархат диванной обивки: пальцы словно растворились в нем, хотя запястья, голубые вены на тыльной стороне ладоней и костяшки были вполне различимы. Потом Мэдж вспомнила во сне, о чем думала, прежде чем заснуть: о лишайнике, покрывшем щеки, глаза и горло миссис Кэннинг. При этой мысли ее охватил удушающий ужас ночного кошмара: она поняла, что превращается в зеленовато-серый бархат и не может пошевелиться. Скоро он распространится по рукам и ногам, а когда все вернутся с катка, то обнаружат вместо нее гигантскую бесформенную подушку цвета лишайника. Ужас достиг высшей точки, Мэдж огромным усилием воли вырвалась из цепких объятий злого сна и проснулась.

Несколько мгновений она лежала неподвижно, охваченная неимоверным облегчением. Она вновь ощутила приятное прикосновение бархата к коже и несколько раз провела рукой по поверхности, чтобы убедиться, что не растворилась в мягкой серости. Несмотря на резкое пробуждение, Мэдж по-прежнему сильно хотела спать и лежала до тех пор, пока не поняла, что уже не видит своих рук, потому что за окном почти стемнело.

В этот момент угасающий огонь в камине внезапно выпустил язык пламени, и разгоревшийся торфяник осветил галерею. Мэдж снова увидела свои руки, а с портрета над камином на нее злорадно смотрел красавец Дик. Тут ее пронзил ужас еще больший, чем во сне. Дневной свет погас, и она осталась в жуткой галерее одна в темноте. Мэдж окаменела от страха, совсем как во сне, только положение ее было еще хуже, потому что теперь она не спала. Наконец она со всей ясностью осознала причину леденящего ужаса: на нее снизошла абсолютная уверенность в том, что вот-вот появятся близнецы.

На лбу выступила испарина, во рту пересохло, зубы застучали. Не в силах шевельнуться, Мэдж уставилась широко раскрытыми глазами в черноту. Вспыхнувшее пламя погасло, и галерея вновь погрузилась во тьму. Потом стена напротив окон слабо осветилась бледно-алым светом, и сначала Мэдж подумала, что это первый признак грядущего жуткого видения, однако затем воспряла духом, догадавшись, что это луч закатного солнца пробился через густые облака.

Почувствовав прилив сил, она вскочила с дивана и увидела, как за окном догорает закат на горизонте. Но не успела Мэдж сделать и шага, как солнце вновь скрылось за облаками. Густой снег мягко стучал по стеклу, нутро камина освещали тлеющие уголья, а больше в галерее не было ни света, ни звука.

Тем не менее прилив храбрости еще не вполне покинул Мэдж, и она на ощупь двинулась к выходу. Вскоре стало понятно, что она заблудилась. Споткнувшись об одно кресло, она тут же запнулась о другое, потом путь ей преградил стол, а свернув в сторону, она уперлась в спинку дивана. Развернувшись, Мэдж увидела тусклое свечение камина совсем не там, где ожидала. Видимо, двигаясь вслепую, она нечаянно пошла в противоположном направлении и теперь уже не понимала, куда идти дальше. Со всех сторон ее окружала мебель, а миг появления чудовищных в своей невинности малышей стремительно приближался.

Тогда Мэдж стала молиться: «Господь, освети тьму нашу…» – но, сколько ни старалась, не могла вспомнить продолжения – кажется, что‐то об опасностях ночи. Одновременно с этим она не переставала двигаться, ощупывая предметы дрожащими руками. Слабое мерцание камина, который должен был находиться слева, оказалось справа, а значит, она опять развернулась в противоположную сторону.

– Освети тьму нашу… – прошептала Мэдж и повторила в полный голос: – Освети тьму нашу!

Она наткнулась на ширму и не сумела вспомнить, где та могла бы стоять. Слепо шаря руками, Мэдж нащупала нечто мягкое и бархатистое. Был ли это диван, на котором она спала? Если так, то где его изголовье? У этого дивана есть голова, спина и ноги – совсем как у человека, покрытого серым лишайником… Тут Мэдж окончательно утратила самообладание. Она заблудилась, пропала в чудовищной галерее, куда после наступления темноты не заходит никто, кроме плачущих близнецов. Оставалось лишь молиться, и голос Мэдж перешел с шепота на крик. Она выкрикивала, визжала слова молитвы, будто проклятия, слепо тыкаясь в столы, кресла и прочие приятные атрибуты повседневности, сделавшиеся такими страшными.

А потом на ее крики пришел внезапный и жуткий ответ. Торф в камине вновь разгорелся от тлеющих угольев, и в яркой вспышке света Мэдж увидела злые глаза красавца Дика, призрачные снежинки, танцующие за стеклом, и дверь, через которую, как известно, входят проклятые близнецы. Свет вновь погас, и Мэдж опять очутилась в темноте. Однако теперь она знала, где находится. Посередине галереи мебели не было, а значит, она могла добежать до двери, выходящей на площадку над парадной лестницей, и очутиться в безопасности. Латунная ручка двери в последней вспышке света блеснула, как звезда, и Мэдж знала, что сможет достичь ее за считаные секунды.

Она глубоко вздохнула, частью – от облегчения, частью – чтобы унять лихорадочный стук сердца, но не успела выдохнуть, как вновь окаменела от ужаса. С едва слышным шелестом дверь в центре галереи отворилась, и слабый свет, падавший с задней лестницы, осветил две белые фигурки в дверном проеме. Медленными, неуверенными шагами они двинулись к Мэдж. Та не видела их лиц, однако понимала, что перед ней – ужасающие призраки, не подозревающие в своей невинности о чудовищной судьбе, которую несут столь же невинной свидетельнице их появления.

С невообразимой быстротой Мэдж приняла решение: она не будет смеяться над ними и обижать их – ведь они были всего лишь малышами, когда стали жертвами жестокого злодеяния. Неужели их детские души останутся глухи к мольбе той, которая с ними одной крови и не совершила ничего, что заслуживало бы такой чудовищной кары? Если умолять их, они могут смилостивиться и не обрушить на ее голову своего проклятия – могут отпустить ее, избавив от смертного приговора или судьбы более мучительной, чем смерть.

Мгновение поколебавшись, Мэдж упала на колени и протянула к близнецам руки.

– О милые мои! Я всего лишь заснула и не совершила ничего дурного… – Внезапно она умолкла, забыв о своей беде, и всем своим нежным сердцем потянулась к ним – маленьким невинным душам, которые постигла такая жуткая судьба, что теперь они приносят лишь смерть, в то время как дети рождены нести радость и смех. Все, кто видел их, питали к ним лишь страх и насмехались над ними.

Жалость охватила Мэдж, и ужас спал с нее, словно сморщенная кожура с расцветающего весеннего бутона.

– Милые мои, мне вас так жаль! – воскликнула она. – Не ваша вина, что вы несете мне то, что должны принести. Но я больше не боюсь, я только жалею о вас. Благослови вас Господь, несчастные малыши!

Мэдж подняла голову и посмотрела на близнецов. Хотя в галерее было совершенно темно, теперь она видела их личики – бледные и нечеткие, словно слабое пламя, колышемое сквозняком. Тем не менее на личиках этих не было ни горя, ни гнева – они улыбались Мэдж застенчивой детской улыбкой. На ее глазах силуэты близнецов побледнели и растворились, словно облачка пара в морозном воздухе.

Она не сразу поднялась с колен – не от страха, а потому что была охвачена чудесным, блаженным умиротворением и не желала его нарушать. Наконец Мэдж встала и ощупью двинулась к выходу, не испытывая ни оцепенения ночного кошмара, ни подстегивающего ужаса. Очутившись на площадке, она увидела Бланш, которая поднималась по лестнице, насвистывая и помахивая коньками.

– Как нога, родная? – спросила Бланш. – Вижу, ты уже не хромаешь.

– Наверное, прошла – я и думать о ней забыла. Бланш, милая, ты только не пугайся, но я видела близнецов.

На мгновение Бланш побелела от ужаса.

– Что?.. – выговорила она сдавленным шепотом.

– Да, я только что их видела. Но они были добры, улыбались, и мне было так их жалко. Почему‐то я уверена, что мне нечего бояться.

Похоже, Мэдж оказалась права, поскольку ничего ужасного с ней так и не произошло. Должно быть, ее отношение к близнецам, жалость и сочувствие тронули их и развеяли проклятие. По правде сказать, буквально на прошлой неделе я приехал в Черч-Певерил после наступления темноты и, проходя мимо длинной галереи, столкнулся с выходящей оттуда Бланш.

– Вот и вы! – воскликнула она. – А я сейчас навещала близнецов. Они были очень милы и задержались почти на десять минут. Скорее идемте пить чай!

Гусеницы

Месяца два назад я прочел в итальянской газете, что виллу Каскана, где я однажды гостил, снесли и строят на ее месте некий завод. Следовательно, больше нет смысла молчать о том, что я видел (или воображал, что видел) своими глазами в одной комнате и на одной лестничной площадке этой виллы, а также скрывать последовавшие за этим события, которые могут пролить свет на этот случай (а могут и нет – судить читателю).

Вилла Каскана была восхитительна во всем, кроме одного обстоятельства, и все же, существуй она поныне, ничто на свете – без малейшего преувеличения – не заставило бы меня вновь переступить ее порог, так как я убежден, что на вилле этой обитали весьма жуткие и опасные сущности. Большинство призраков в конечном счете практически безобидно. Они могут напугать, однако тот, кому они являются, обычно остается невредим. И даже напротив – порой призраки бывают настроены к людям дружески и творят добрые дела. Тем не менее потусторонние существа на вилле Каскана ни в коей мере не были дружелюбны, и, если бы их явление развивалось по немного иному сценарию, не думаю, что меня ждала бы лучшая участь, чем Артура Инглиса.

Вилла стояла на поросшем падубом холме неподалеку от коммуны Сестри-Леванте на Итальянской Ривьере. Из окон открывался вид на радужные переливы сказочного итальянского моря, а за домом каштановые леса взбирались по склонам, увенчанным соснами, которые по контрасту со светлой зеленью каштанов смотрелись черными. Виллу окружал пышный сад в самом разгаре весеннего цветения. Ароматы роз и магнолий, смешиваясь с соленым морским ветерком, текли рекой по прохладным комнатам со сводчатыми потолками.

На первом этаже дом с трех сторон окружала лоджия с колоннами, крыша которой служила балконом для комнат второго этажа. Парадная лестница с широкими ступенями серого мрамора вела из холла на площадку перед этими комнатами, которых насчитывалось три: две большие гостиные и спальня с удобствами. Последняя простаивала, а гостиные использовались. Отсюда парадная лестница раздваивалась. Одна половина вела на третий этаж, где располагалось несколько спален, в том числе и моя, а другая, всего полдюжины ступенек, – к другой группе комнат, где в описываемый период художник Артур Инглис занимал спальню и студию. Таким образом, с лестничной площадки перед моей спальней видны были и площадка второго этажа, и лестница, ведущая к комнатам Инглиса. Джим Стэнли и его жена, у которых я гостил, занимали комнаты в другом крыле дома, где также находились помещения для слуг.

Я прибыл солнечным майским днем как раз к обеду. Сад дурманил ароматами цветов, и не меньшее наслаждение, казалось, должна была доставить мне мраморная прохлада виллы после прогулки под палящим солнцем от пристани. Однако едва я переступил порог, как почувствовал (читателю придется поверить мне на слово): в доме что‐то неладно. Ощущение было довольно неопределенным, но очень сильным, и я помню, как, увидев на столе в холле письма, подумал, что меня ждут дурные вести. Тем не менее письма предчувствий не оправдали – все мои корреспонденты прямо‐таки сочились благополучием. И все же такое доказательство очевидного промаха интуиции не развеяло моей тревоги. В прохладном благоухающем доме было что‐то не так.

Я специально упоминаю об этом – ведь дурным предчувствием можно объяснить тот факт, что в первую ночь на вилле Каскана мне спалось очень плохо, хотя обычно я сплю как убитый и время от тушения света до утренней побудки проходит незаметно. Этим можно также объяснить и то, что, заснув, я увидел весьма яркий и оригинальный сон (если увиденное действительно было сном). Оригинальность его заключалась в том, что моим сознанием завладел образ, до того момента не приходивший мне в голову. Но прежде стоит описать кое‐какие разговоры и события дня, которые, вкупе с дурным предчувствием, могли породить ночные видения.

Итак, после обеда миссис Стэнли показала мне дом, особо упомянув о незанятой спальне на втором этаже, примыкавшей к комнате, где мы обедали.

– Мы оставили ее свободной: у нас с Джимом, как вы видели, очаровательная спальня с гардеробной, а поселись мы здесь, пришлось бы превращать столовую в гардеробную и обедать внизу, – пояснила миссис Стэнли. – Так что мы устроили себе маленькую квартирку там, Артур Инглис занимает комнаты в другом коридоре, а поскольку вы как‐то упоминали, что чем выше ваша комната, тем вам приятнее (правда же, у меня поразительная память?), то я разместила вас не здесь, а наверху.

Должен признаться, при этом объяснении я испытал сомнение, столь же смутное, как и дурное предчувствие. Зачем миссис Стэнли пустилась в объяснения, если дело только в этом?.. Допускаю, что в голове у меня промелькнуло некое подозрение.

Другое событие, которое могло повлиять на мой сон, – краткое упоминание о призраках за ужином. Инглис с непоколебимой уверенностью заявил, что всякий, кто хоть на йоту верит в существование сверхъестественных явлений, не заслуживает называться даже ослом. После этого разговор перешел на другое. Насколько я помню, больше ничего из произошедшего или сказанного не могло привести к описанному далее.

Мы разошлись довольно рано, и я, невероятно сонный, зевал всю дорогу до своей спальни. В комнате было довольно жарко, и я отворил все окна нараспашку, впустив белый свет луны и любовные песни соловьев. Быстро раздевшись, я улегся в постель, и сонливость сняло как рукой. Впрочем, я не стал досадовать, а с удовольствием лежал, смотрел на лунный свет и слушал соловьиное пение.

Затем я, возможно, уснул, и все последовавшее было лишь сном. Так или иначе, через некоторое время соловьи умолкли, а луна зашла. Решив почитать, раз уж по неизвестной причине мне не спалось, я вспомнил, что книга осталась в столовой на втором этаже, зажег свечу и спустился. Войдя, я увидел, что книга лежит на столике для закусок, а дверь в незанятую спальню открыта и оттуда льется причудливый серый свет, не похожий ни на лунное сияние, ни на рассветные сумерки. Я заглянул внутрь.

Прямо напротив двери стояла большая кровать с балдахином, в изголовье которой висел гобелен, и на ней кишели огромные гусеницы длиной с фут, а то и больше. Их тела испускали слабое свечение, которое я и заметил из столовой. Вместо присосок, как у обычных гусениц, эти имели несколько рядов клешней наподобие рачьих, которыми цеплялись за поверхность и подтягивались, чтобы переместиться. Жуткие желтовато-серые тела были покрыты шишками и буграми разной величины. Должно быть, гусениц насчитывалось несколько сотен – они образовывали на кровати шевелящуюся извивающуюся пирамиду. Одна из них с мягким шлепком упала на пол, и, хотя тот был из твердого камня, клешни образовали в нем вмятину, словно в мягкой замазке. Упавшая гусеница заползла обратно на кровать и присоединилась к своим страшным товаркам. У них не было лиц, если так можно выразиться, но на одном конце имелся рот, открывавшийся вбок при каждом вдохе.

Внезапно твари, словно почуяв что‐то, развернулись ко мне ртами и устремились в мою сторону, падая с кровати с противными мягкими шлепками. На миг я окаменел, как в дурном сне, а затем кинулся вверх по лестнице, чувствуя голыми ступнями холод мрамора. Вбежав в свою комнату, я захлопнул дверь.

В следующее мгновение я обнаружил себя стоящим у кровати, и липкий пот струился по моему телу, а в ушах звенел стук захлопнутой двери. Я совершенно точно проснулся, однако, в отличие от обычного ночного кошмара, ужас, охвативший меня при виде отвратительных тварей, не исчез. Даже если то был сон, мне он казался действительностью, и я не мог оправиться от страха. До самого рассвета я не решался прилечь и в каждом шорохе подозревал приближение гусениц. Клешням, дробившим каменный пол, не составило бы труда расколоть деревянную дверь – даже сталь их не удержала бы.

Едва вернулся славный добрый день, ласковый шепот ветра рассеял мой страх, и безымянные существа, чем бы они ни были, больше меня не пугали. Рассветное небо, поначалу бесцветное, стало розовато-серым, и вскоре сияющее шествие света растянулось по всему горизонту.

По очаровательному обычаю дома каждый был волен завтракать где и когда угодно, так что я провел завтрак на балконе и до самого обеда оставался у себя – писал письма и прочее. Когда я спустился к обеду, все уже приступили к еде. Между моими ножом и вилкой лежал маленький картонный коробок. Инглис проговорил:

– Взгляните, вы ведь интересуетесь естествознанием. Нашел ночью у себя на покрывале. Не представляю, что это такое.

Думаю, еще прежде, чем открыть коробок, я предвидел, что там обнаружу: маленькую серовато-желтую гусеницу с причудливыми бугорками и шишками на кольчатом теле. Она очень активно ползала, и ножки ее походили на рачьи клешни. Я закрыл коробок.

– Не знаю, что это за гусеница, но выглядит она весьма неприятно. Что вы собираетесь с ней делать?

– Оставлю себе, – ответил Инглис. – Она начинает окукливаться – интересно, какой из нее выйдет мотылек.

Вновь заглянув внутрь, я убедился, что лихорадочное ползание гусеницы действительно вызвано плетением кокона. Инглис заметил:

– У нее странные ноги, будто рачьи клешни. Как по-латыни «рак»? Cancer? Если это уникальный вид, назовем его Cancer Inglisensis.

Тут у меня в мозгу мелькнула вспышка, в свете которой все увиденное во сне и наяву сложилось в некую картину, и ужас, пережитый ночью, связался со словами Инглиса, поэтому я, недолго думая, вышвырнул коробок в окно. Неподалеку от дома журчал фонтан, и коробок упал прямо в воду.

Инглис рассмеялся.

– Вот так любители оккультного обращаются с твердыми фактами! Бедная моя гусеница!

Потом беседа перешла на другие темы, и я привел это подробное описание тривиального разговора лишь с целью записать все, что имеет хоть малейшее отношение к теме оккультного или к гусеницам. Я, конечно, был не в себе, когда швырнул коробок в фонтан. Объяснить это можно лишь тем, что его содержимое представляло собой точную миниатюрную копию тех, кого я видел на кровати в пустой комнате. И хотя превращение ночных видений в существо из плоти и крови (или из чего бы ни состояли гусеницы) могло бы избавить меня от страха, на деле ничего подобного не произошло – шевелящаяся пирамида на незанятой кровати лишь сделалась отвратительно настоящей.

После обеда мы час-другой лениво прогуливались в саду и отдыхали на лоджии, а около четырех мы со Стэнли отправились купаться. Наш путь лежал мимо фонтана, в который я бросил коробок. На неглубоком дне бассейна колыхались в прозрачной воде белые останки размокшего картона, а по ноге мраморного итальянского купидона с винными мехами, из которых лилась вода, ползла гусеница. Каким‐то невероятным образом она пережила падение, выбралась из размокшей тюрьмы и теперь, недосягаемая, ползла, не переставая плести свой кокон.

Заметив меня, словно твари из сна, гусеница вырвалась из опутывавших ее нитей, сползла по ноге купидона и, извиваясь, как змея, поплыла ко мне с удивительной скоростью (не говоря о том, что удивителен сам факт существования водоплавающих гусениц). Уже вскоре она выползала из мраморного бассейна. В этот момент к нам присоединился Инглис.

– Ба! Да это наша старая знакомая Cancer Inglisensis! – воскликнул он, заметив гусеницу. – До чего же она спешит!

Мы стояли рядом на дорожке, и, оказавшись в шаге от нас, гусеница принялась водить ртом из стороны в сторону, словно не могла выбрать. Наконец, решившись, она заползла на ботинок Инглиса.

– Я нравлюсь ей больше всех, однако не могу ответить взаимностью. И раз уж она не тонет, то… – Он стряхнул тварь с ботинка на гравий и наступил на нее.

После полудня воздух сделался тяжелее и жарче из-за южного сирокко, и ночью я вновь отправился в постель очень сонный. Однако за моей сонливостью скрывалось недремлющее и даже усилившееся осознание того, что в доме неладно и где‐то поблизости таится опасность. Тем не менее я сразу уснул, а через неопределенное время проснулся (или мне приснилось, будто проснулся), чувствуя, что надо немедленно вставать или будет слишком поздно. Я лежал в постели (во сне или наяву) и пытался побороть этот страх, уверяя себя, что всего лишь стал жертвой собственных нервов, растревоженных сирокко или мало ли еще чем. Одновременно с этим другой частью сознания, если можно так выразиться, я ясно понимал, что опасность возрастает с каждой минутой промедления. Наконец это ощущение настолько усилилось, что я встал, оделся и вышел из комнаты. Увы, я медлил слишком долго: вся площадка первого этажа уже кишела гусеницами. Двустворчатые двери гостиной, к которой примыкала незанятая спальня, были закрыты, но гусеницы протискивались в щели, просачивались через замочную скважину, вытягиваясь стрункой, и вновь превращались в жирные бугорчатые туши. Одни, словно принюхиваясь, ползали по ступенькам, ведущим в коридор к комнате Инглиса, другие ползли по лестнице, на верхней площадке которой стоял я. Путь к спасению был отрезан, и ужас, охвативший меня, когда я это осознал, не поддается описанию.

Постепенно большая часть гусениц двинулась в направлении комнаты Инглиса. Омерзительной приливной волной катились они по коридору, и бледно-серое свечение уже плескалось у его двери. Тщетно я пытался кричать, стремясь предупредить Инглиса и в то же время смертельно боясь привлечь их внимание, – изо рта не доносилось ни звука. Гусеницы просачивались в комнату через щели вокруг двери, а я все делал жалкие попытки докричаться до Инглиса, чтобы он бежал, пока еще не поздно.

Наконец коридор опустел, все гусеницы уползли, и я впервые осознал холод мрамора под своими ступнями. На востоке занимался рассвет.

Полгода спустя я встретил миссис Стэнли в одном загородном доме в Англии. Когда мы обсудили все, что только можно, она сказала:

– По-моему, я вижу вас впервые с тех пор, как месяц назад получила кошмарные новости об Артуре Инглисе.

– Я ничего не слышал.

– Вы не знаете? У него рак, и врачи даже не рекомендуют делать операцию, поскольку на исцеление надежды нет – болезнь распространилась по всему телу.

На протяжении этих шести месяцев ни дня не прошло без мыслей о моих сновидениях (или как вам будет угодно их называть) на вилле Каскана.

– Ужасно, правда? – продолжала миссис Стэнли. – И я не могу не думать, что он, возможно…

– Заразился на вилле? – подсказал я.

Она взглянула на меня с изумлением.

– Почему вы так говорите? Откуда вы знаете?

После этого миссис Стэнли призналась, что за год до того на вилле умер от рака один человек. Она, естественно, советовалась с лучшими специалистами, и ей объяснили, что наибольшей предосторожностью будет оставить комнату незанятой. Конечно, там провели тщательную дезинфекцию, заново побелили потолок и покрасили стены, но…

Кошка

Без сомнения, многие помнят выставку в Королевской академии художеств несколько сезонов тому назад – в год, который прозвали годом Элингема, потому что тогда Дик Элингем одним прыжком вознесся над толпой ремесленников и незыблемо утвердился на вершине славы. Он представил три портрета – шедевры, перед которыми померкли все картины, висевшие рядом. Впрочем, не в лучшем положении оказались и те, что висели поодаль, поскольку всех интересовали лишь эти три.

Звезда Дика Элингема вспыхнула внезапно, словно метеор из ниоткуда, сияющей лентой прочертивший далекое звездное небо, и столь же необъяснимо, как расцвет весны на пыльном каменистом холме. Можно подумать, фея-крестная вспомнила о забытом питомце и одним мановением своей волшебной палочки одарила его исключительным талантом. Впрочем, как говорят ирландцы, палочку она держала в левой руке, ибо дар ее имел и оборотную сторону. А может быть, прав Джим Мервик, и теория, изложенная в его монографии «О некоторых скрытых повреждениях нервных центров», ставит точку в этой истории.

Сам Дик Элингем, естественно, был в восторге от своей феи-крестной или скрытого повреждения (чем бы из двух ни объяснялся успех) и откровенно признавался другу Мервику, тогда еще не выбившемуся из толпы подающих надежды молодых врачей (его монография была написана уже после смерти Дика), что для него самого произошедшее столь же необъяснимо, как и для окружающих.

– Знаю лишь, что минувшей осенью провел два месяца в чудовищной депрессии, ожидая, когда сойду с ума, – признавался Дик. – Часами я сидел и ждал, что вот-вот в голове щелкнет и для меня все кончится. Причину этому ты знаешь. – Он остановился, чтобы налить себе щедрую порцию виски, разбавил наполовину водой и зажег сигарету. Пояснять причину действительно не требовалось.

Мервик отлично помнил, как невеста Дика бросила его с внезапностью, почти заслуживающей восхищения, когда появился более подходящий ухажер. Тот обладал прекрасной внешностью, титулом и миллионами, поэтому леди Мэдингли – когда‐то будущая миссис Элингем – ничуть не жалела о содеянном. Она была из тех белокурых, стройных, нежнокожих девушек, которые, к счастью для мужского рассудка, встречаются довольно редко и напоминают дикую потустороннюю кошку в человеческом обличье.

– Нет нужды объяснять причину, – продолжал Дик, – но, говорю тебе, на протяжении тех двух месяцев я всерьез думал, что безумие – единственный возможный исход. Однажды вечером я сидел здесь один, как всегда, и вдруг в голове действительно что‐то щелкнуло. Помню, как равнодушно спросил себя: неужели это и есть безумие, которого я ждал, или то признак некоей смертельной поломки, что предпочтительнее? Думая об этом, я осознал, что больше не чувствую себя несчастным и подавленным.

Дик надолго замолк, улыбаясь своим воспоминаниям.

– Так что же? – напомнил о себе Мервик.

– А то, что с тех пор я больше не страдаю, а, наоборот, чувствую себя безмерно счастливым. Некий божественный доктор словно стер с моего мозга пятно, доставлявшее такую боль. Господи, как было больно!.. Не хочешь ли выпить?

– Нет, спасибо, – ответил Мервик. – Но какое отношение все это имеет к твоим картинам?

– Самое непосредственное! Едва я вновь ощутил себя счастливым, как понял, что все вокруг выглядит иначе. Цвета стали вдвое ярче, формы и очертания – четче. Раньше весь мир был размыт, покрыт пылью и плохо освещен, а теперь включили свет, и увидел я новое небо и новую землю. С этим пришло осознание, что я могу писать вещи такими, какими их вижу. Так я и поступил.

Прозвучало это с долей самодовольства, и Мервик рассмеялся.

– Хотел бы я, чтобы у меня в голове щелкнуло, если это дает такое восприятие! Однако нельзя исключать, что щелканье в голове не всегда приводит к подобным результатам.

– Возможно. К тому же, насколько я понимаю, в голове не щелкнет, если перед этим не пережить такую чудовищную боль, какую перенес я. И честно говоря, я не желал бы ее повторения, даже если бы оно сулило мне глаза как у Тициана.

– На что был похож щелчок? – спросил Мервик. Дик на мгновение задумался.

– Бывает, получаешь посылку, обвязанную шпагатом, а ножа под рукой нет, и тогда ты натягиваешь шпагат и прожигаешь его. Так это и ощущалось: никакой боли, просто чувства слабели, слабели и ушли – легко и без усилия. Боюсь, не слишком понятное объяснение, но так все и было. Шпагат, видишь ли, тлел два месяца.

Дик порылся в горе писем и бумаг на письменном столе. Выудив конверт с изображением короны, он тихонько рассмеялся.

– Похвалите меня перед леди Мэдингли за исключительную дерзость, в сравнении с которой и лев кроток, как ягненок. Вчера она написала мне с просьбой закончить ее портрет, который я начал в прошлом году, и назначить за него цену.

– Думаю, тебе повезло от нее отделаться. Ты, наверное, даже не ответил?

– Еще как ответил. Почему бы нет? Написал, что портрет будет стоить две тысячи фунтов и я готов приступить немедленно. Она согласилась и сегодня вечером прислала мне чек на тысячу.

Мервик уставился на него в изумлении.

– Ты с ума сошел?

– Надеюсь, нет, хотя трудно сказать наверняка. Даже твои коллеги-врачи не знают в точности, из чего складывается безумие.

Мервик встал.

– Неужели ты не видишь, какому огромному риску подвергаешься? Вновь увидеться с ней, быть рядом, смотреть на нее – а я, между прочим, видел ее сегодня днем: нечеловечески прекрасна! – разве это не воскресит прежние чувства и страдания? Слишком, чересчур опасно!

Дик покачал головой.

– Нет никакого риска. Всем сердцем и душой я испытываю к ней абсолютное, безграничное равнодушие. Я даже не чувствую ненависти. Если бы я ее ненавидел, то мог бы влюбиться вновь. А сейчас мысли о ней не возбуждают во мне никаких чувств. И такое потрясающее спокойствие заслуживает вознаграждения. Я уважаю грандиозные явления. – С этими словами он допил виски и тут же налил еще.

– Это четвертый, – заметил Мервик.

– Правда? Я не считаю – это мелочное внимание к неинтересным деталям. И как ни странно, алкоголь на меня теперь совсем не действует.

– Зачем же пить?

– Без него завораживающая яркость цвета и четкость очертаний немного ослабевают.

– Это вредно для здоровья, – заметил Мервик тоном врача.

– Дорогой мой, посмотри на меня внимательно, – рассмеялся Дик. – Если найдешь хоть малейшие признаки злоупотребления возбуждающими веществами, я откажусь от них совсем.

И действительно, в Дике можно было обнаружить лишь признаки исключительного здоровья. Он стоял с бокалом в одной руке и бутылкой виски – черной на фоне белой сорочки – в другой, и руки эти совсем не дрожали. Загорелое лицо не было ни отечным, ни исхудавшим, чистая упругая кожа светилась здоровьем. Взгляд ясен, веки не набухли, под глазами нет мешков. Статный и крепкий, словно атлет, Дик выглядел ходячим воплощением идеального здоровья. Его движения были точны и легки. Даже натренированный глаз врача не улавливал примет, неизбежно выдающих пьяницу. И внешность Дика, и поведение исключали такую возможность. Он смотрел в глаза собеседнику, не отводя взгляда, и не проявлял никаких симптомов душевного расстройства.

Несмотря на это, он был однозначно ненормален, как и его история – долгие недели депрессии, исчезнувшей по щелчку, который стер из памяти воспоминания о любви и горе. Ненормален был и внезапный взлет на вершины художественного мастерства после стольких весьма заурядных работ. Почему бы в таком случае и здесь не обнаружиться какой‐либо аномалии?

– Согласен, нет никаких признаков того, что ты злоупотребляешь возбуждающими веществами, – сказал Мервик, – но будь ты моим пациентом (не навязываюсь!), я заставил бы тебя от них отказаться и прописал бы постельный режим на месяц.

– Зачем, скажи на милость?

– Теоретически это лучшее, что ты сейчас можешь сделать. У тебя был сильный шок, о чем свидетельствуют несколько недель жестокой депрессии. Здравый смысл говорит: восстановись, побереги себя! А ты вместо этого стремительно покоряешь вершины. Признаю, тебе это как будто на пользу, к тому же ты обрел способности, которых… Ах, все это чистейшая бессмыслица!

– Что?

– Ты. Как врачу ты мне отвратителен, ибо представляешь собой исключение из теории, в которой я уверен. Я должен объяснить тебя, но пока не могу.

– В чем же теория? – поинтересовался Дик.

– Прежде всего, в принципах лечения шока. А еще в том, что для хорошей работы нужно есть и пить очень мало, а спать много. Сколько ты спишь, между прочим?

Дик задумался.

– Ну, ложусь я обычно около трех, а значит, сплю примерно четыре часа.

– И хлещешь виски, и объедаешься, как страсбургский гусь[29], и притом хоть завтра можешь бежать марафон. Пойди прочь, или уж лучше я уйду. Впрочем, ты можешь еще сломаться – тогда я буду удовлетворен. Но даже если нет, все это довольно любопытно.

Все это было Мервику не просто любопытно, а крайне интересно. Вернувшись домой, он разыскал на книжных полках темный том и открыл в нем главу под названием «Шок». То был трактат о малоизученных заболеваниях и об аномальных состояниях нервной системы, который Мервик часто перечитывал, так как питал профессиональную склонность к редким и любопытным явлениям. Следующий абзац, увлекавший его и ранее, тем вечером вызвал особенный интерес.

«Нервная система может функционировать совершенно неожиданным даже для самых опытных исследователей образом. Доподлинно известны случаи, когда паралитики вскакивали с постели при крике “Пожар!”. Известны также случаи, когда сильный шок, вызывающий глубокую депрессию сродни летаргии, сменяется аномальной активностью и вызывает к жизни способности, ранее не существовавшие или развитые весьма скромно. Такое напряжение чувств, особенно в связи с тем, что потребность во сне и в отдыхе зачастую невысока, приводит к употреблению большого количества возбуждающих средств в виде пищи и алкоголя. Наблюдения также свидетельствуют, что пациентов, испытывающих столь нетипичные последствия шока, рано или поздно настигает сильнейшее расстройство здоровья. Невозможно, однако, предугадать, какую форму оно примет. Может произойти неожиданная атрофия пищеварительной системы, белая горячка или полная утрата рассудка…»

Недели шли, Лондон плавился от июльской жары, а Элингем по-прежнему был деятелен, необыкновенно талантлив и во всех отношениях исключителен. Незаметно наблюдая за ним, Мервик оставался до крайности озадачен. Он намеревался поймать Дика на слове, если увидит хоть малейшие признаки злоупотребления возбуждающими веществами, однако ничего подобного не наблюдалось. Леди Мэдингли несколько раз позировала Дику, и предсказания Мервика по поводу опасности их встреч совершенно не сбылись. Как ни странно, эти двое стали прекрасными друзьями. Тем не менее все чувства к ней в Дике действительно умерли, и он писал ее, словно натюрморт, а не женщину, перед которой когда‐то преклонялся.

Как‐то июльским утром леди Мэдингли позировала в его студии. Дик, против обыкновения, был молчалив, грыз кончик кисти, хмурился, глядя то на холст, то на нее, а потом с досадой воскликнул:

– Потрет так похож на вас, и все же это не вы! Разница огромная. Как я ни старался, вы будто слушаете гимн в диезной тональности, сочиненный объевшимся органистом. А это совсем на вас не похоже.

Леди Мэдингли рассмеялась.

– Да вы настоящий мастер, если вам удалось отразить все это в портрете!

– Так и есть.

– И где же вы это во мне увидели?

Дик вздохнул.

– В ваших глазах, естественно. Все ваши чувства отражаются у вас в глазах. Помните, мы когда‐то говорили об этом: вы словно животное, которое тоже выражет чувства взглядом.

– Хм. Разве собаки не рычат? Кошки не царапаются?

– Это практические меры, а в остальном животные, как и вы, говорят лишь взглядом там, где люди задействуют рот, лоб и прочее. Довольная собака, ждущая собака, голодная собака, ревнивая собака, разочарованная собака – все это читается по глазам. Пасть пса ничего не выражает, а тем более пасть кошки.

– Вы часто говорили, что я из кошачьих, – невозмутимо заметила леди Мэдингли.

– О да! Возможно, взглянув в глаза кошке, я пойму, в чем изъян моего портрета. Благодарю за подсказку! – Дик отложил палитру и подошел к столику, где стояли бутылки, лед и кувшины с водой. – Желаете чего‐нибудь выпить этим знойным утром?

– Нет, спасибо. Итак, когда же последний сеанс? Вы сказали, что остался всего один.

Дик выпил.

– Я отправляюсь с портретом за город, чтобы написать фон, о котором вам говорил. Если повезет, на это уйдет три дня напряженной работы, если нет – неделя или больше. Ах, какой это будет фон! Слюнки текут!.. Словом, как насчет следующей недели?

Леди Мэдингли записала дату в крошечном блокнотике с золотой обложкой, инкрустированной драгоценными камнями.

– Следует ли ожидать, что на портрете появятся кошачьи глаза вместо моих? – поинтересовалась она, проходя мимо длинного холста, натянутого на подрамник.

Дик рассмеялся.

– Вы вряд ли заметите разницу. Странно, что вы всегда напоминали мне кошку, хотя я питаю к ним полуобморочное отвращение.

– Обсудите эту метафизическую загадку со своим другом, господином Мервиком.

К тому моменту фон портрета представлял собой несколько неопределенных пятен пурпурного и бриллиантового зеленого. Слюнки предвкушения потекли бы у любого художника: ведь за спиной леди Мэдингли предполагался резной зеленый трельяж, по которому, почти скрывая узор, будет густо виться пурпурный ломонос[30] во всей красе блестящих листьев и звездчатых цветков. Лишь узкая полоска бледного летнего неба вверху и дорожка серо-зеленой травы у ног, а все остальное пространство займет это зелено-пурпурное буйство цвета – очень смелый художественный ход.

Писать фон Дик собирался в своем летнем домике неподалеку от Годалминга, где обустроил в саду нечто вроде уличной студии – полукомнату под навесом, открытую с северной стороны и огороженную тем самым зеленым трельяжем, который в это время года весь был усеян пурпурными звездами. Дик уже представлял, как расцветет на этом фоне странная бледная красота его модели в атласном сером платье и огромной серой шляпе, с белокурыми локонами, кожей цвета слоновой кости и светлыми глазами, отливающими то голубым, то серым, то зеленым. Такое стоило предвкушать, ибо нет для человека другого столь неподдельного наслаждения, чем то, которое дарует творчество.

Неудивительно, что Дик ехал в Годалминг, полный веселого возбуждения. Он намеревался сделать свою картину почти живой: каждая пурпурная звездочка ломоноса, каждый зеленый листочек, каждая дощечка трельяжа будет наполнять потрет настоящим сиянием, как вечерние сумерки превращают звезды в искрящиеся бриллианты. План был выверен, главное созвездие – фигура леди Мэдингли – уже взошло, оставалось окружить его зелено-пурпурной ночью, чтобы оно засияло.

Сад Дика занимал маленький клочок земли, окруженный кирпичной стеной. Пространство он обустроил весьма оригинально: большую часть и без того крошечной лужайки занимала студия площадью двадцать пять на тридцать футов. С одной стороны ее ограничивала сплошная деревянная стена, а с юга и востока – два трельяжа, по которым вились растения. Напротив висели восточные драпировки из Сирии.

Летом Дик проводил здесь почти весь день – работал или просто отдыхал на свежем воздухе. Трава на земле под навесом пожухла, и теперь ее укрывали персидские ковры. Обстановку составляли письменный стол, обеденный стол, шкаф с любимыми книгами Дика и полдюжины плетеных кресел. В углу громоздилась садовая утварь – шланг для полива, садовые ножницы, лопата и газонокосилка. Дик, как и многие возбудимые личности, находил садоводство – нескончаемое обустройство пространства в соответствии с предпочтениями растений, чтобы те пышно росли и цвели, – восхитительным отдохновением для ума, мятущегося по эмоциональным волнам. Растения живо откликаются на доброту, и усилия, потраченные на них, никогда не проходят даром. Вот и теперь, проведя месяц в Лондоне, Дик предвкушал, как с наслаждением будет осматривать клумбы в поисках новых зеленых сюрпризов, а пурпурный ломонос каждым своим цветком с лихвой отплатит за неустанную заботу, послужив моделью для фона.

Стоял теплый вечер, по-предгрозовому душный, но ясный и светлый. Дик поужинал в одиночестве при догорающем пламени заката, которое постепенно сменилось бархатной синевой, а потом долго сидел с чашкой кофе, любуясь акациями, с северо-запада закрывавшими его сад от соседского дома, – самыми изящными и женственными деревьями на свете, уже в цвету, но все еще девически свежими. Возвышенность под ними покрывал дерн, ближе к студии уступая место драгоценным клумбам Дика. Источал неподражаемый аромат душистый горошек, нежно розовели Баронесса Ротшильд и Ла Франс в соседстве с медной Боте Анконстант и розами Ричардсон, а прямо рядом зеленел трельяж, вспениваясь пурпурными цветами.

Дик сидел, ни на что в особенности не глядя, но подсознательно наслаждаясь этим праздником цветения, как вдруг его внимание привлек темный крадущийся силуэт среди роз, и в глаза ему уставились два сияющих шара. Он вскочил, ничуть не смутив животное, которое, мурлыча, двигалось к нему с высоко поднятым хвостом и выгнутой для ласки спиной. Дик ощутил обморочную дурноту, которую часто испытывал при виде кошек, затопал, захлопал в ладоши, и черная тень метнулась в сторону, замерла на мгновение на стене сада, а потом исчезла. Происшествие разрушило очарование вечера, и Дик вернулся в дом.

Следующее утро приветствовало его слабым северным ветром, прозрачным небом и ясным солнцем, достойным освещать берега Греции. Довольно долгий для Дика сон без сновидений стер из памяти воспоминания о тревожной встрече с кошкой, и, устанавливая мольберт напротив увитого пурпурным ломоносом трельяжа, он был на грани экстаза. Сад, который накануне он видел лишь в волшебном закатном свете, теперь вознаградил его сиянием красок, и, хотя судьба в лице леди Мэдингли была к Дику не слишком благосклонна (о чем он подумал впервые за много месяцев), он убеждал себя, что лишь неудачник может быть несчастен при такой страсти к растениям и живописи.

Завтрак миновал, модель раскинулась перед Диком, играя красками, и он, наскоро набросав очертания цветков и листьев, принялся писать.

Пурпур и зелень, зелень и пурпур – настоящее пиршество для глаз! С жадностью гурмана он впитывал эту красоту, позабыв обо всем. С первыми же мазками Дик понял, что расчет оправдался: на фоне божественно прекрасных, дерзких цветов фигура на портрете оживет и шагнет навстречу зрителю, бледная полоска неба удержит ее, а дорожка серо-зеленой травы под ногами не даст покинуть холст. Дик с головой ушел в работу, без спешки накладывая на холст один уверенный мазок за другим.

Наконец он остановился, задыхаясь, словно внезапно призванный обратно из далекого далека. Слуга уже накрывал стол к обеду, а значит, прошло три часа, но для Дика они промелькнули как один миг. Работа продвинулась невероятно, и он долго созерцал свое творение. Переведя взгляд с цветущего холста на цветущие клумбы, Дик обнаружил всего в паре-тройке шагов от себя, в зарослях душистого горошка, очень крупную серую кошку, которая пристально за ним наблюдала.

Обычно при виде кошек он испытывал сильную дурноту, однако на этот раз ничего подобного не почувствовал. Возможно, дело было в том, что встреча произошла на свежем воздухе, а не в замкнутом помещении, хотя накануне ночью при виде кошки ему все‐таки стало дурно. Впрочем, Дику было не до размышлений, ибо в довольно дружелюбном и заинтересованном взгляде животного он поймал именно то выражение, которого не хватало портрету леди Мэдингли. Медленно, без резких движений, могущих спугнуть кошку, он взял палитру, кисть и несколькими быстрыми интуитивными мазками зарисовал на чистом уголке холста то, что хотел. Даже при ясном свете дня глаза кошки светились так, будто внутри тлело пламя, – совсем как у леди Мэдингли. Потребуется накладывать цвет на белый фон очень тонким слоем…

Минут пять он энергично писал, затем окинул свой набросок долгим взглядом, чтобы убедиться, что добился желаемого. Когда Дик перевел глаза на кошку, которая столь любезно ему позировала, то обнаружил, что ее и след простыл. Роль ее была исполнена, кошек он терпеть не мог, поэтому не расстроился, а лишь подивился неожиданности ее исчезновения. В любом случае, ее взгляд, запечатленный на холсте, никуда не денется – это исключительная собственность Дика, его личное достижение. Портрет неминуемо превзойдет все, что он написал до сих пор. На холсте будет стоять настоящая живая женщина, в ее глазах – сияние души, а вокруг – буйство летних красок.

Весь день Дик испытывал невероятную ясность зрения и к вечеру прикончил целую бутылку виски. Однако после заката его впервые посетили два совершенно забытых ощущения: сознание того, что он выпил на сегодня свою норму, и отголосок мучительной боли, пережитой осенью, когда девушка, которой он отдал душу, бросила его, словно испачканную перчатку. Ощущения были не острыми, но все же отчетливыми.

Сияние дня сменилось пасмурными сумерками, небо затянули тучи, и в раскаленном воздухе сгустилась предгрозовая духота. Когда упали первые горячие капли дождя, Дик перенес мольберт под навес и распорядился подать ужин в доме. Как всегда за работой, он избегал отвлекающего общества и потому поужинал один, а после отправился в гостиную, намереваясь приятно провести вечер в одиночестве. Слуга принес ему поднос, и Дик распорядился не беспокоить себя до ночи. Надвигалась гроза, гром рокотал все ближе. Вот-вот над головой могла разверзнуться пламенеющая грохочущая бездна.

Дик немного посидел с книгой, однако мысли блуждали. Горе, постигшее его осенью и, думалось, забытое навсегда, внезапно вернулось с новой силой, а голова гудела – не то от грозы, не то, вероятнее, от выпитого. Решив успокоить растревоженные чувства сном, Дик захлопнул книгу, шагнул к окну, чтобы его закрыть, и замер. На диване у окна сидела большая серая кошка с горящими желтыми глазами. Во рту она держала еще живого птенца дрозда.

От ужаса сон слетел с Дика. То, с каким удовольствием кошка пытала жертву, откладывая свой ужин ради желания продлить ее муки, вызывало у него физическое отвращение, и сходство кошачьих глаз с глазами той, что на портрете, внезапно представилось ему дьявольским. На мгновение он остолбенел, а потом, не в силах сдержать отвращение, швырнул в кошку стаканом, но промахнулся. Животное замерло, глядя на Дика с чудовищной злобой, а затем одним прыжком выскочило в открытое окно. С грохотом, испугавшим его самого, он захлопнул створку и принялся шарить по дивану и под ним в поисках птенца, которого кошка, казалось, обронила. Раз или два ему слышалось слабое трепетание крыльев, однако то, видимо, был обман слуха. Птица так и не нашлась.

Все это взбудоражило Дика, и перед сном он для успокоения выпил еще одну порцию виски. Гроза прошла, в траве громко шелестел дождь, и вскоре с ним смешалось кошачье мяуканье – не требовательные вопли, а жалобный плач зверя, который просится домой. Наконец Дик не удержался и выглянул наружу сквозь опущенные жалюзи. На подоконнике сидела большая серая кошка. Несмотря на проливной дождь, она будто ничуть не промокла – шерсть ее стояла дыбом. Увидев Дика, кошка злобно заскребла по стеклу и исчезла.

Леди Мэдингли… Боже, как он ее любил!.. И, несмотря на дьявольскую жестокость, как сейчас хотел ее!.. Неужели прежняя боль возвращается, неужели он опять провалится в этот кошмар?.. Во всем виновата кошка – ее взгляд разбередил рану. Однако желание Дика притуплял туман в голове, столь же невероятный, как и пробуждение прежних чувств. Многие месяцы он пил куда больше, чем сегодня, и, несмотря на это, сохранял к вечеру самообладание, ясность ума и остроту восприятия, наслаждаясь обретенной свободой и чистой радостью творения, а теперь едва шел, спотыкаясь и хватаясь за стены.

Утром его разбудил бесцветный рассвет, и он тут же встал, еще сонный, повинуясь некоему молчаливому зову. Гроза совсем прошла, и в бледных небесах сиял бриллиант утренней звезды. Комната казалась Дику до странности незнакомой. Непривычными были и ощущения, словно окружающий мир подернулся пеленой. Единственное желание владело им – закончить портрет, а прочим пусть распорядится судьба или иной закон, который определяет, какой дрозд станет жертвой кошки, и выбирает одного козла отпущения из тысячи.

Два часа спустя слуга пришел будить Дика, обнаружил, что того нет в комнате, и решил накрыть завтрак под навесом, так как утро выдалось ясным. Портрет стоял на мольберте напротив зарослей ломоноса, покрытый странными царапинами, словно от когтей разъяренного зверя – или ногтей обезумевшего человека.

Дик Элингем неподвижно лежал перед изуродованной картиной, и горло его было растерзано тем же существом, а руки покрывала краска, и краска была под ногтями.

Человек, который зашел слишком далеко

Деревушка Сент-Фейт приютилась в лощине на лесистом холме над северным берегом реки Фаун в Гемпшире. Домики теснятся вокруг норманнской церкви из серого камня, словно ищут защиты от духов и фей, троллей и маленького народца, который, по местным поверьям, до сих пор обитает на обширных пустошах Нью-Фореста и после заката творит свои сомнительные дела.

Выбравшись из лощины, можно шагать хоть весь день до поздних летних сумерек и не встретить ни души, ни малейших признаков человеческого обитания в любом направлении, кроме большой дороги, ведущей в Брокенхерст. Лохматые пони поднимут головы от вкусного вереска, скроются в норках белые кроличьи хвостики, проскользнет поперек тропы коричневая гадюка, а в кустах захихикают невидимые птицы, однако ничего напоминающего о человеке за целый день запросто может так и не встретиться. Несмотря на это, будет совсем не одиноко – во всяком случае летом, когда светит веселое солнце, порхают бабочки, и воздух полнится симфонией леса, славящей великий ежегодный праздник июля. Шепчутся в березах и вздыхают среди сосен ветерки, пчелы деловито жужжат в благоуханном вереске, щебечут под зелеными сводами мириады птиц, река, журча, перескакивает с камня на камень, булькает в заводях и захлебывается на поворотах – словом, множество спутников сопровождает гуляющего.

Казалось бы, свежий воздух и лесной простор должны влиять на человека весьма благотворно – в тех пределах, в каких Природа вообще способна повлиять на этот удивительный вид, научившийся на протяжении веков отражать натиск ее суровых бурь в своих крепких домах, пленять бурные потоки и освещать их энергией улицы, вгрызаться тоннелями в горы и бороздить моря. Тем не менее обитатели Сент-Фейта по доброй воле ни за что не отправятся в лес после наступления темноты, поскольку в ночной тишине и одиночестве там можно обнаружить весьма неожиданное общество. И хотя от жителей деревни трудно добиться сколько‐нибудь внятных сведений о сверхъестественных явлениях в лесу, опасения на этот счет распространены среди них весьма широко.

Мне довелось услышать лишь одну более или менее связную историю: о громадном козле, который с дьявольским весельем скачет по лесу и прочим темным местам. Возможно, она связана с той, которую я попытался изложить ниже. Та история здесь хорошо известна: все помнят художника, погибшего недавно в этих краях, – молодого (или, во всяком случае, молодо выглядевшего) человека большой красоты, при виде которого лица невольно светлели и расплывались в улыбке. Говорят, его призрак непрестанно бродит у реки и в лесу, который так любил, а особенно в окрестностях дома на окраине деревни, где жил, и сада, где встретил свою смерть. Я склонен полагать, что именно с тех пор и зародился в Сент-Фейте страх перед лесом. Итак, вот история, которую мне удалось собрать из обрывков. Частично она основана на рассказах жителей деревни, но главным образом на сведениях, полученных от моего друга Дарси, дружившего и с человеком, о котором пойдет речь.

Лето было в самом разгаре, безупречный солнечный день клонился к закату, и кристальное вечернее сияние становилось с каждой минутой все чудеснее. Березовый лес к западу от Сент-Фейта, тянувшийся на много миль к поросшему вереском нагорью, уже покрыл красные крыши домов прозрачной вуалью теней. Лишь высокий шпиль серой церкви еще указывал пламенеющим оранжевым перстом в небеса. Внизу река Фаун неторопливо несла свои небесно-синие воды по извилистому руслу вдоль опушки леса, где через нее был перекинут грубо сколоченный мост из двух досок. Одним концом он выходил в сад дома на окраине деревни, а другим – в лес, и с того конца его запирала маленькая калитка из прутьев. Вырвавшись из лесной тени, река струилась потоками расплавленного закатного багрянца, постепенно растворяясь в туманной дымке на горизонте.

Упомянутый дом стоял на незатененном участке, и в саду на склоне берега еще лежали пятна солнечного света. Вдоль посыпанных гравием дорожек тянулись клумбы ослепительно прекрасных цветов, а в середине садика стояла кирпичная беседка, наполовину скрытая побегами вьющейся розы и пурпурными звездочками клематиса. Между двумя кирпичными колоннами был подвешен гамак, в котором лежал небрежно одетый человек.

Дом находился на небольшом удалении от остальной деревни и сообщался с главной дорогой лишь небольшой тропинкой, пересекавшей два поля, в ту пору покрытые густым душистым сеном. Стены приземистого двухэтажного здания были почти неразличимы за густым цветением вьющихся роз. Со стороны сада имелась узкая каменная веранда под навесом, где молодой слуга, бесшумно ступая, проворно накрывал стол к ужину. Покончив с сервировкой, он зашел в дом и вскоре прошел к беседке, неся в руках большое банное полотенце.

– Почти восемь, сэр.

– Господин Дарси еще не прибыл? – спросил лежавший в гамаке человек.

– Нет, сэр.

– Если я не вернусь до его появления, скажи, что я пошел искупаться перед ужином.

Слуга вернулся в дом, а Фрэнк Холтон скользнул из гамака на траву. Он был среднего роста и довольно худощав, однако гибкость членов и легкость движений производили впечатление большой физической силы. Даже из гамака он выбрался легко. Кожа его имела весьма темный оттенок – не то от загара, не то от южных кровей, на которые намекали его темные глаза и коротко стриженные непослушные черные кудри. У него была маленькая голова, красивые тонкие черты лица и гладкая кожа, словно у безбородого юнца. Возраст выдавали глаза, глядевшие так, как могут глядеть лишь много повидавшие. Впрочем, наблюдатель скоро забывал об этом удивительном несоответствии, полностью захваченный восхитительным зрелищем молодой мужской красоты.

Одет Фрэнк был сообразно сезону и жаре – рубашка с открытым воротом, фланелевые брюки, непокрытая голова. Он неторопливо спустился к реке, где тишину вскоре разорвал шумный всплеск и экстатический крик удовольствия. Минут пять Фрэнк энергично плыл против течения, а потом перевернулся на спину, широко раскинув руки, и поплыл вниз по реке, покачиваясь в водной зыби. Закрыв глаза, он бормотал себе под нос:

– Я един с рекой, мы одно целое. Я ее прохлада и плеск, я водоросли, качающиеся на волнах. Моя сила и мышцы – сила и мышцы реки. Мы едины, едины, дорогой Фаун…

Четверть часа спустя Фрэнк вновь появился на лужайке – уже одетый, с влажными, быстро сохнущими кудрями. Обернувшись, он бросил на реку взгляд, с каким смотрят на дорогого человека, и двинулся к дому. Тут на террасу вышел его слуга в сопровождении мужчины лет тридцати пяти. Завидев друг друга, Фрэнк и гость ускорили шаг и встретились на повороте садовой дорожки в благоухании чубушника.

– Дорогой мой Дарси, как я рад тебя видеть! – воскликнул Фрэнк. Друг смотрел на него в изумлении.

– Фрэнк!

– Да, это я, – со смехом откликнулся тот. – В чем дело?

– Что ты с собой сотворил? – пораженно спросил Дарси, беря его за руку. – Ты снова мальчишка!

– Ах, мне многое нужно тебе рассказать. Трудно будет в это поверить, но я докажу… – Неожиданно он умолк и предупреждающе вскинул руку. – Тише! Мой соловей запел.

Теплая улыбка узнавания, которой Фрэнк встретил своего друга, сменилась на его лице восхищением, с каким мужчина слушает голос своей возлюбленной. Рот приоткрылся, показав ряд белоснежных зубов, а взгляд устремился так далеко, будто созерцал нечто недоступное обычному зрению. Потом что‐то спугнуло птицу, и пение смолкло.

– Да, многое нужно рассказать, – повторил Фрэнк. – Как же я счастлив тебя видеть! Однако ты выглядишь бледным и утомленным. Еще бы, после такой‐то лихорадки! Никаких возражений: ты остаешься у меня до тех пор, пока не восстановишь силы. Сейчас июнь – значит, по меньшей мере на два месяца.

– Ах, я не могу настолько злоупотребить твоим гостеприимством!

Фрэнк взял Дарси под руку и повел его по лужайке.

– Злоупотребить? Кто говорит о злоупотреблении? Я прямо скажу тебе, когда устану от твоего общества. Только, помнится, мы совсем друг другу не надоедали, когда снимали вдвоем студию. Впрочем, дурно говорить об отъезде, когда ты едва приехал. Пройдемся до реки, а там и ужин подоспеет.

Дарси вынул портсигар и предложил Фрэнку. Тот со смехом покачал головой:

– Нет, спасибо! Боже, а ведь я когда‐то и правда курил. Как странно!

– Бросил?

– Не знаю, наверное. Во всяком случае теперь я не курю, равно как не ем мяса.

– Очередная жертва на дымящемся алтаре вегетарианства?

– Жертва? – переспросил Фрэнк. – А похож я на жертву?

Он остановился у воды и негромко свистнул. В следующее мгновение раздался плеск крыльев, и камышовая курочка, перелетев реку, взбежала по склону берега. Фрэнк с нежной осторожностью взял ее на руки и стал гладить по голове, а курочка прижималась к его груди.

– В порядке ли наш домик среди камышей? – мурлыкал он. – Здоровы ли мы? Благополучны ли наши соседи? Давай, милая, домой! – И он подбросил курочку в воздух.

– Какая ручная птица! – с удивлением заметил Дарси.

– Весьма ручная, – согласился Фрэнк, провожая ее взглядом.

За ужином Фрэнк расспрашивал Дарси о его делах и достижениях за те шесть лет, что друзья не виделись. Для Дарси эти годы были полны событий и успехов. Он прославился как портретист, и популярность обещала продержаться долгие годы, так что свободного времени у него было немного. Около четырех месяцев назад он перенес тяжелый тиф и теперь приехал к другу отдохнуть и восстановиться в уединении.

– Итак, ты добился успеха, – резюмировал Фрэнк. – Я в этом не сомневался. Член-корреспондент Королевской академии художеств с перспективой повышения, купаешься в деньгах… Ах, Дарси, а много ли счастья ты видел за эти годы? Ведь оно – единственное непреходящее имущество. И много ли ты узнал? Не говорю об искусстве – в этом даже я мог бы преуспеть.

Дарси рассмеялся.

– Даже ты? Дорогой мой, да все, что я узнал за эти шесть лет, тебе было известно еще в колыбели. Твои старые картины стоят огромных денег. Ты больше не пишешь?

Фрэнк покачал головой.

– Нет, я слишком занят.

– Что же ты делаешь? Прошу, расскажи. Меня все о тебе спрашивают.

– Делаю?.. Пожалуй, я занят ничегонеделанием.

Дарси бросил взгляд на молодое сияющее лицо друга.

– Что ж, это занятие, похоже, тебе на пользу. Теперь твоя очередь рассказывать. Ты читаешь? Учишься? Помнится, ты говорил, что художнику весьма полезно было бы целый год посвятить изучению чьего‐нибудь лица, не делая ни единого наброска. Ты этим занимаешься?

Фрэнк снова покачал головой.

– Совершенно серьезно говорю: я ничего не делаю и все же никогда еще не был так занят. Взгляни на меня – разве я не изменился?

– Ты на два года меня младше – по крайней мере, был. Значит, тебе тридцать пять. Но не знай я тебя раньше, не дал бы больше двадцати. Однако стоило ли посвятить шесть лет напряженных занятий тому, чтобы выглядеть на двадцать? Это больше пристало моднице, – заметил Дарси.

Фрэнк расхохотался.

– Впервые меня сравнивают с этой хищной птицей!.. Не тому я посвящал время, да и вообще довольно редко обращаю внимание на этот побочный эффект своих занятий. Впрочем, если задуматься, он неизбежен. Так или иначе, это не очень важно. Действительно, мое тело стало моложе. Но куда существеннее то, что помолодел я сам.

Дарси отодвинулся от стола и внимательно поглядел на друга.

– Так ты этим занимался?

– Да, во всяком случае отчасти. Подумай, что значит молодость! Это способность к росту. Разум, тело, дух растут, крепчают, с каждым днем живут все более полной жизнью. Такое дорогого стоит, учитывая, что обычный человек после расцвета с каждым днем теряет жизненную силу. Достигнув пика развития, он проводит так лет десять, может, двадцать, а затем медленно, незаметно слабеет. В тебе уже видны признаки возраста – в твоем теле, разуме, возможно, в творчестве. Ты стал менее энергичен. А я, когда достигну расцвета – который уже близок, – о, ты увидишь!..

На синем бархате неба загорались звезды, а на востоке, над темным силуэтом деревни, сизый горизонт предвещал скорый восход луны. Белые мотыльки призрачно реяли над клумбами, и ночь кралась на цыпочках среди кустов. Внезапно Фрэнк встал.

– Ах, самый блаженный миг! – негромко проговорил он. – Сейчас вечная бессмертная река жизни течет близко как никогда, и я почти окунаюсь в нее. Помолчим немного.

Встав на краю веранды, Фрэнк раскинул руки, глубоко вдохнул и надолго задержал дыхание. Проделав так раз шесть или семь, он вернулся к Дарси.

– Все это покажется тебе безумием, но, если ты готов выслушать самое откровенное признание в моей жизни, я расскажу о себе, – предложил Фрэнк. – Только пойдем в сад, если для тебя не слишком сыро. Я никому еще не рассказывал, а вот тебе хотел бы. Это долгая история, и я даже пытался записать все, что узнал.

Друзья устроились в благоуханном полумраке беседки, и Фрэнк начал свой рассказ.

– Помнишь, как много лет назад мы рассуждали о том, что из мира ушла радость? Тому способствовали многие причины, одни, по сути, хорошие, другие – совершенно дурные. К хорошим я отношу определенные христианские добродетели: самоотречение, смирение, сострадание, стремление облегчить участь страждущего. Однако из них проистекают дурные явления: напрасное самоотречение, аскетизм ради аскетизма, бесцельное, не несущее никакой пользы умерщвление плоти и чудовищная, кошмарная болезнь, которая несколько веков назад разорила Англию и до сих пор мучит нас, как ее наследников, – пуританство. Это была страшная чума. Неотесанные мужланы учили, что смех, радость и веселье – зло. Трудно найти более греховное и богохульное учение. Ведь какой грех распространен более всего? Уныние. Такова истина. Я всегда считал, что мы созданы быть счастливыми и радость – самый божественный из всех даров. И когда покинул Лондон, бросил карьеру – сделал это ради того, чтобы посвятить жизнь культивации радости и неустанным заботам о собственном счастье. Среди людей и в постоянном соприкосновении с ними это оказалось невозможным. В городах и рабочих студиях слишком много помех и слишком много страдания. Поэтому я сделал шаг назад – или, если угодно, вперед – и обратился к Природе: деревьям, птицам, животным, всем тем существам, которые ищут лишь одного, слепо следуя великому природному инстинкту быть счастливыми, без заботы о морали, человеческом или божьем законе. Понимаешь, я стремился к неподдельной радости без преград, а среди людей ее, по-моему, почти не бывает – она устарела.

Дарси повернулся к другу.

– Но что делает счастливыми птиц и животных? Пища да совокупление.

Фрэнк негромко рассмеялся.

– Не думай, что я сделался сластолюбцем, – я избежал этой ошибки. Сластолюбец несет свои несчастья с собой и опутан сетью, которая неизбежно его погубит. Может быть, я безумен, но не настолько глуп, чтобы попасться на эту удочку. Нет. Что заставляет щенка играть с собственным хвостом, кошку в экстазе бродить по ночам? – Он перевел дыхание. – Я обратился к Природе. Осел здесь, в Нью-Форесте, и стал наблюдать. Здесь появилась первая трудность – сидеть спокойно и не скучать, ждать без нетерпения, наблюдать со вниманием, когда долгое время ничего не происходит. На первых порах перемены шли медленно.

– «Когда ничего не происходит»? – с некоторым раздражением переспросил Дарси, который, как и полагается англичанину, всякую новую идею считал чепухой. – А что, собственно, должно произойти?

Прежний Фрэнк был добрейшим, однако вспыльчивейшим из смертных. Его гнев разгорался всепоглощающим пламенем почти без повода и стихал лишь в приступе столь же импульсивной доброты. Едва произнеся свой необдуманный вопрос, Дарси уже готов был извиниться, когда Фрэнк искренне и добродушно рассмеялся.

– О, как я возмутился бы несколько лет назад!.. Слава богу, что от возмущения я тоже избавился. Мне, конечно, хочется, чтобы ты поверил – и обязательно поверишь! – однако твое недоверие меня ничуть не задевает.

– Ах, в одиночестве ты совсем утратил человеческие черты! – посетовал Дарси, все еще верный духу нации.

– Напротив, приобрел их, – возразил Фрэнк. – Во всяком случае, я стал меньше напоминать обезьяну и больше – человека.

Итак, – помолчав, продолжил он, – моей первой задачей стал намеренный и целенаправленный поиск радости, а методом – внимательное созерцание Природы. Признаюсь, я руководствовался исключительно эгоистическими мотивами, однако, мне кажется, это лучшее, что человек может сделать для своих собратьев: ведь счастье заразно, как оспа. И вот я сидел и ждал, наблюдал за счастливыми существами и всеми силами избегал несчастливых зрелищ. Постепенно счастье этого блаженного мира стало тонкой струйкой проникать в мою душу. Струйка ширилась, а теперь, милый мой, если бы я только мог на мгновение направить на тебя хоть половину бурного потока радости, омывающего меня с утра до ночи, ты бросил бы свет, искусство и все остальное ради того, чтобы просто существовать. Когда человеческое тело умирает, оно превращается в цветы и деревья. То же самое я пытаюсь проделать с моей душой при жизни.

Слуга принес в беседку столик со спиртным и содовой водой и зажег лампу. Говоря, Фрэнк наклонился ближе к Дарси, и тот мог бы поклясться, несмотря на все свое практическое здравомыслие, что лицо друга светится изнутри. Темно-карие глаза сияли, светлая, по-детски непринужденная улыбка преображала лицо. Внезапно Дарси ощутил радостное возбуждение.

– Продолжай, продолжай! – воскликнул он. – Я чувствую, что ты говоришь совершенную правду. Думаю, ты безумен, да какая разница.

Фрэнк снова рассмеялся.

– Безумен? Конечно, можно и так сказать, только я предпочитаю говорить, что обрел здравомыслие. Впрочем, не имеет ни малейшего значения, как мы называем то или иное явление: Господь не навешивает ярлыков на свои дары, а просто вручает их нам – точно так же, как поместил в райский сад животных, чтобы Адам, если пожелает, мог дать им имена.

Итак, постоянно наблюдая и изучая счастливое, я научился испытывать радость и счастье. Однако, обратившись за этим к Природе, я совершенно случайно обрел то, чего и не думал искать. Объяснить трудно, но я постараюсь.

Года три назад я сидел в месте, которое покажу тебе завтра. Оно находится ниже по течению, полно зелени, света и тени, а река течет там сквозь группки камышей. Я сидел, ничего не делая, лишь наблюдая и слушая, когда до меня отчетливо донесся звук похожего на флейту инструмента, играющего нескончаемую причудливую мелодию. Сперва я подумал, что кто‐нибудь из деревенских дудит на дороге, и не вслушивался, однако вскоре до моего сознания дошла прихотливость и неописуемая красота мелодии. Не повторяясь и не заканчиваясь, она фраза за фразой двигалась к неизбежной кульминации, достигнув которой продолжала движение к следующей и следующей. Когда я понял, откуда она звучит, то ахнул от неожиданности. Мелодию производили камыши, небеса, деревья – она текла отовсюду и была звуком жизни. Греки сказали бы, что это Пан играет на своей флейте. Словом, дорогой мой Дарси, я услышал голос Природы, мелодию жизни, мелодию мира.

Дарси был слишком заинтригован, чтобы перебивать друга, хотя на языке у него вертелся вопрос. Тем не менее он промолчал, и Фрэнк продолжил:

– На мгновение меня охватил ужас бессилия, как бывает в ночном кошмаре. Заткнув уши, я бросился прочь оттуда и заперся дома, задыхаясь и дрожа от страха. Стремясь исключительно к радости, я, сам того не подозревая, соприкоснулся с Природой, из которой эту радость черпал. Природа, сила, Господь – называй как хочешь – развернули у меня перед глазами тончайшую паутину сущего. Когда страх отпустил, я понял это и смиренно вернулся туда, где слышал флейту Пана. Однако услышать ее вновь мне довелось лишь через полгода.

– Почему? – спросил Дарси.

– Конечно, потому, что я воспротивился, взбунтовался, а хуже того, испугался. Ничто, по моему убеждению, не причиняет больше вреда телу и душе, чем страх. Понимаешь, я боялся того единственного в мире, что существовало по-настоящему. Неудивительно, что оно скрылось от меня.

– А через полгода?

– Через полгода, одним благословенным утром, я услышал пение флейты вновь и больше не боялся. С тех пор оно звучит все громче, я слышу его чаще и могу войти в такую связь с Природой, что флейта зазвучит почти наверняка. Мелодия никогда не повторяется – всегда новая, богаче и совершеннее прежней.

– Что значит «войти в связь с Природой»? – спросил Дарси.

– Не могу объяснить. Если перевести это на язык тела, выглядит так. – Фрэнк на мгновение выпрямился, а затем медленно осел, раскинув руки и свесив голову на грудь. – Никакого напряжения, спокойная открытость и восприимчивость – вот в каком состоянии должна быть душа. – Он снова выпрямился. – Еще одно, и больше не буду тебя утомлять. Я не стану возвращаться к этой теме, если ты сам не спросишь. Мой образ жизни ты найдешь вполне обыкновенным. Птицы и животные идут ко мне в руки, как та болотная курочка, но на этом все. Я буду с тобой гулять, кататься верхом, играть в гольф и разговаривать на любые темы. Однако мне хотелось, чтобы ты с самого начала понимал, что со мной произошло. Произойдет и еще кое-что. – Он запнулся, и в глазах его мелькнула тень страха. – Меня ждет последнее откровение, завершающий ослепительный удар, который раз и навсегда откроет мне полное понимание и осознание того, что я, как и ты, един с жизнью. В действительности нет никакого меня, тебя, его – все часть единого целого, которое есть жизнь. Хотя я понимаю это, полное осознание еще не пришло. Однако придет, и в тот день, полагаю, я увижу Пана. Возможно, это будет означать телесную смерть, но мне все равно. Возможно, это будет означать бессмертие, вечную жизнь здесь и сейчас. Обретя ее, о дорогой мой Дарси, я стану проповедником священной радости, живым доказательством истины, и пуританство, несчастная религия кислых физиономий, развеется, как туман в солнечном свете! Однако прежде я должен овладеть полным знанием.

Дарси вгляделся другу в лицо.

– Ты боишься этого дня.

Фрэнк улыбнулся.

– Верно. Ты наблюдателен. Но когда этот миг настанет, надеюсь, я не устрашусь.

Некоторое время оба молчали. Наконец Дарси встал.

– Ты околдовал меня, чудный юноша, своей сказкой, и мне хочется просить: поклянись, что все это правда.

– Клянусь, – ответил Фрэнк.

– И уж конечно, теперь я не засну, – добавил Дарси.

Фрэнк озадаченно взглянул на него, словно не понимая.

– Какое это имеет значение?

– Большое, уверяю тебя. Не выспавшись, я чувствую себя отвратительно.

– Разумеется, я могу тебя усыпить, если захочу, – поскучнев, проговорил Фрэнк.

– Так усыпи.

– Что ж, хорошо. Ступай в постель, я приду через десять минут.

Когда Дарси ушел, Фрэнк унес столик обратно на веранду и потушил лампу, а потом бесшумно поднялся к другу в комнату. Дарси лежал с открытыми глазами, не испытывая ни малейшего желания спать. Фрэнк со снисходительной улыбкой взрослого, потакающего детскому капризу, сел на краешек кровати и сказал:

– Посмотри на меня.

Дарси повиновался.

– Птицы уснули в чаще, дремлют ветра, – негромко заговорил Фрэнк, – море спит, и от его дыхания расходятся волны. Звезды медленно покачиваются в гигантской колыбели небес, и… – Он оборвал себя на полуслове, задул свечу и тихо вышел, чтобы не разбудить заснувшего друга.

Утром здравомыслие вернулось к Дарси, яркое и свежее, как солнечный свет, наполнивший спальню. Постепенно пробуждаясь, он медленно собрал воедино нити воспоминаний о минувшем вечере, завершившемся, как Дарси сам себе объяснил, обычным гипнотическим трюком. Конечно, в этом весь секрет! На протяжении вчерашнего странного разговора он находился под внушением этого необыкновенно живого юноши, прежде мужчины, и возбужденная готовность верить в невероятное – лишь результат подчинения чужой сильной воле. Насколько она сильна, можно судить по тому, как моментально он заснул после внушения Фрэнка.

Закованный в несокрушимую броню здравого смысла, Дарси спустился к завтраку. Фрэнк уже приступил к большой тарелке овсянки с молоком, которую уплетал с весьма прозаическим здоровым аппетитом.

– Выспался? – поинтересовался он.

– Да, конечно. Где ты научился гипнозу?

– На берегу реки.

– Ты вчера наговорил невероятное количество чепухи, – заметил Дарси критическим тоном здравомыслящего человека.

– Согласен. Я перевозбудился. Смотри, я даже не забыл заказать тебе жуткую ежедневную газету. Можешь почитать о биржевых рынках, политике или крикетных матчах.

Дарси вгляделся ему в лицо. В утреннем свете Фрэнк выглядел еще свежее, моложе и живее, чем накануне, и это зрелище каким‐то образом пробило броню здравого смысла.

– Ты самый необыкновенный человек из всех, кого я знаю, – признался Дарси. – Хочу задать тебе еще несколько вопросов.

– Спрашивай, – откликнулся Фрэнк.

На протяжении следующих двух дней Дарси засыпал своего друга вопросами, возражениями и критикой его теории жизни. Постепенно он добился полного и связного рассказа о том, что испытывает Фрэнк. Говоря коротко, тот верил, что, «лежа нагим», как он выразился, перед лицом силы, повелевающей движением звезд, приливами и отливами, цветением деревьев, любовью между юношей и девушкой, он сумел невиданным до сих пор образом постичь основной принцип жизни. Фрэнк считал, что день за днем становится все ближе к силе, порождающей любую жизнь, – к природе или божественному духу. Он исповедовал то, что другие назвали бы язычеством: Фрэнку довольно было знать, что главный принцип жизни существует, и не требовалось поклоняться ему, молиться и прославлять его. Частичка этой силы, по мнению Фрэнка, присутствовала в каждом человеке, точно так же как во всех деревьях и животных. Главной и исключительной его целью было сознать и прочувствовать, что все на свете едино.

На это Дарси возражал:

– Не забывай, считается, что увидеть Пана – значит умереть. Будь осторожен.

– Что с того? – удивленно поднимал брови Фрэнк. – Действительно, греки так считали, и они всегда правы, однако есть и другая вероятность. Ведь чем ближе я подхожу к истине, тем живее и моложе становлюсь.

– Чего же ты в таком случае ждешь от последнего откровения?

– Я говорил: оно сделает меня бессмертным.

Постичь теорию друга Дарси больше всего помогли не разговоры и споры, а наблюдение за его повседневной жизнью. Например, однажды утром они шли по деревне, когда из дома вышла старуха, дряхлая, хромая и сгорбленная, но необыкновенно веселая. Завидев ее, Фрэнк остановился и спросил:

– Как ваши дела, моя дорогая?

Старуха не ответила. Не отрывая полуслепого взгляда от его лица, она с жадностью впивала сияние его красоты, а потом неожиданно положила ему на плечи свои дряхлые костлявые руки и проговорила:

– Ты само солнышко!

Фрэнк поцеловал ее, и друзья двинулись дальше. Буквально через несколько шагов разыгралась сцена, странным образом противоположная этому проявлению нежности. Ребенок, бежавший им навстречу, упал и громко разрыдался от боли и страха. Фрэнк в ужасе заткнул уши и кинулся прочь. Убедившись, что ребенок не сильно поранился, Дарси нагнал друга и спросил:

– В тебе что, нет жалости?

Фрэнк нетерпеливо тряхнул головой.

– Разве ты не видишь? Разве не понимаешь, что такие вещи – боль, гнев, все некрасивое – отбрасывают меня назад, отодвигают великий миг!.. Может быть, когда он настанет, я сумею увязать эту сторону жизни с другой, с истинной религией радости. А пока не могу.

– Но старуха – разве она не уродлива?

Лицо Фрэнка посветлело.

– О нет! Милая старуха, как и я, жаждала радости и сразу ее узнала.

После этого у Дарси неизбежно возник другой вопрос:

– Что же тогда насчет христианства?

– Я его не приемлю. Невозможно верить в учение, основанное на том, что Господь – воплощение радости – должен страдать. Может, так все и было. Я допускаю, что это непостижимым образом возможно, но не понимаю как. Поэтому оставим – меня интересует исключительно радость.

Друзья вышли на плотину над деревней, где воздух полнился ревом мятежного холодного потока. Деревья окунали в полупрозрачную воду стройные длинные ветви, а луг под ногами покрывало пышное цветение середины лета. Жаворонки взлетали с песнями под кристально-синий купол неба, и тысячи июньских голосов звучали вокруг. Фрэнк, по своему обыкновению босой, в рубашке с закатанными до локтя рукавами, стоял, полузакрыв глаза и впитывая приоткрытым ртом теплый благоуханный воздух, а потом внезапно бросился на траву у самой кромки воды и зарылся лицом в маргаритки и первоцветы. Так он лежал, широко раскинув в экстазе руки, и ласкал длинными пальцами росистые травы.

Никогда еще Дарси не видел Фрэнка столь поглощенным идеей. Ласкающие пальцы, лицо, утопающее в цветах, даже прикрытые одеждой очертания его тела полнились жизненной силой, какой не было ни в одном другом человеке. Слабый отсвет этой силы, возбуждение, трепет его заряженного тела достигли Дарси, и на мгновение он почувствовал, как не чувствовал до сих пор, несмотря на свои настойчивые расспросы и искренние ответы друга, насколько подлинна идея Фрэнка и до какой степени тот ее воплотил.

Внезапно мускулы на шее Фрэнка напряглись, он приподнял голову и зашептал:

– Флейта Пана, флейта Пана! О, как близко!..

Очень медленно, словно боясь спугнуть мелодию движением, он поднялся, опершись на локоть, и широко раскрыл глаза, вглядываясь в далекую даль. Его улыбка трепетала, как солнечный свет на воде, и становилась все шире, пока выражение крайнего счастья, разлившееся по его лицу, не утратило человеческие черты. Несколько минут Фрэнк не шевелился, полностью поглощенный восторгом, потом удовлетворенно опустил голову.

– Ах, до чего хорошо!.. Неужели ты не слышал, бедняга? Ни звука?

Неделя оживленного досуга на свежем воздухе чудесным образом вернула Дарси здоровье и бодрость, утраченные за несколько недель лихорадки, и теперь, восстановив былые силы и энергию, он все больше подпадал под очарование чудесной молодости Фрэнка. По двадцать раз на дню он говорил себе после очередного раунда молчаливой борьбы с абсурдной идеей друга: «Нет, это невозможно, решительно невозможно!» – и то, насколько часто ему приходилось себя разуверять, лишь подтверждало, что в глубине души он уже утвердился в прямо противоположном выводе. Ведь перед ним находилось живое чудо – юноша, замерший на грани превращения в мужчину. Решительно невозможно было поверить, что ему тридцать пять, и тем не менее это было так.

Наступление июля ознаменовалось двумя днями непредсказуемых ливней, и Дарси, опасаясь подхватить простуду, оставался дома. Однако для Фрэнка эта плаксивая перемена погоды, казалось, не имела ни малейшего значения, и он проводил время точно так же, как под июньским солнцем, – лежа в гамаке, раскинувшись на мокрой траве или бродя по лесу в сопровождении птиц, перепрыгивавших за ним с ветки на ветку. Вечерами он возвращался насквозь промокший, но все так же горящий неугасимым пламенем радости.

– Простудиться? Думаю, я забыл, как это, – говорил Фрэнк. – Должно быть, сон на свежем воздухе закаляет. Те, кто живет в четырех стенах, напоминают мне фрукты без кожицы.

– Хочешь сказать, ты спал снаружи прошлой ночью, в такой потоп? – поразился Дарси. – И где же, позволь узнать?

Фрэнк на мгновение задумался.

– Я проспал в гамаке почти до рассвета – помню, как посветлело небо на востоке, когда проснулся. А потом пошел… куда же?.. Ах да, на луг, где на прошлой неделе так отчетливо слышал флейту Пана. Мы были там вместе, помнишь? Но я всегда ношу с собой коврик на случай, если будет сыро. – И он, насвистывая, отправился наверх.

Этот маленький штрих – то, как Фрэнк не без труда вспомнил, где спал, – странным образом внушил Дарси восхищение романтическим образом жизни друга, который он все еще наблюдал с некоторым недоверием. Спать до рассвета в гамаке, потом шагать – или даже бежать – под плачущим небом навстречу всем ветрам на дальний одинокий луг у плотины!.. Дарси представилось, как Фрэнк проводит ночи у реки, там, где обычно купается, под рассеянным светом звезд или в ярком сиянии луны, просыпается задолго до рассвета и какое‐то время лежит с открытыми глазами, погрузившись в размышления, а потом неторопливо идет через притихший лес на какое‐нибудь другое место отдыха, наедине со своим счастьем, переполненный жизненной силой, охваченный единственным желанием и стремлением – ежечасно и непрестанно вкушать радость природы.

За ужином Дарси внезапно оборвал себя на полуслове посреди разговора на малозначащую тему и произнес:

– Я понял. Наконец‐то я понял.

– Поздравляю! – откликнулся Фрэнк. – А что именно?

– В чем заключается категорическая несостоятельность твоей идеи. Вся природа, от высших уровней иерархии до низших, полна страдания; один живой организм питается другим. Между тем ты в своем стремлении слиться с природой полностью исключаешь страдание, бежишь от него, отказываешься его признавать и притом ждешь последнего откровения.

– Так что же? – спросил Фрэнк, немного помрачнев.

– Разве ты не догадываешься, каким будет это откровение? В искусстве радости ты достиг небывалых высот – я не знаю другого такого примера. Должно быть, ты овладел почти всем, чему может научить природа. И если для тебя действительно уготовано последнее откровение, то это будет откровение ужаса, страдания, смерти и боли во всех ее чудовищных формах. Страдание существует, а ты ненавидишь его и боишься.

Фрэнк вскинул руку:

– Остановись, дай мне подумать.

Надолго повисло молчание. Наконец он проговорил:

– Это не приходило мне в голову. Возможно, твоя догадка верна. Ты думаешь, встреча с Паном сулит мне именно это? Знание того, что Природа в своей целостности невыносимо страдает, страдает в чудовищной, невообразимой степени? И страдание будет мне явлено? – Он обогнул стол и подошел к Дарси. – Что ж, так тому и быть. Видишь ли, дорогой друг, я уже близок, так неимоверно близок к последнему откровению! Сегодня флейта звучала почти не умолкая. Я даже слышал шуршание в кустах – должно быть, там проходил Пан. Я видел сегодня – да, видел, как ветви раздвинулись, словно отведенные рукой, и среди них мелькнуло нечеловеческое лицо. Однако я не испугался, во всяком случае, не убежал. – Фрэнк бросил взгляд в окно. – Да, страдание повсюду, а я полностью исключил его из своих исканий. Возможно, откровение будет именно таким, как ты говоришь. Тогда придется проститься. Все это время я шел одной дорогой, даже не взглянув на другую, и поворачивать назад уже поздно. Даже если бы мог, я не сделал бы ни шагу назад! Каким бы ни оказалось откровение, в нем будет Бог – это я знаю точно.

Вскоре дожди сменились солнечной погодой, и Дарси вновь стал сопровождать Фрэнка в долгих прогулках. Сделалось необыкновенно жарко, природа расцвела после дождя, и жизненная сила Фрэнка с каждым днем будто возрастала. Однажды вечером на западе внезапно, по обыкновению английской погоды, сгустились грозовые тучи, солнце, пламенея медью, зашло под их гнетом, и вся земля замерла в тягостной духоте, ожидая бури. После заката на горизонте стали подмигивать зарницы, и все же, когда пришло время ложиться, гроза еще не приблизилась, хотя гром непрерывно рокотал вдалеке. Утомленный и подавленный напряженным днем, Дарси моментально провалился в тяжелый сон.

Проснулся он от оглушительного взрыва грома. С бешено стучащим сердцем подскочил в постели и некоторое время не мог прийти в себя, охваченный испугом, какой обычно сопровождает резкое пробуждение.

За громом последовала тишина, нарушаемая лишь монотонным шелестом листвы под дождем. Внезапно эту тишину разорвал крик, доносившийся откуда‐то из сада, – вопль абсолютного, безысходного ужаса. Вновь и вновь он взлетал к небесам, перемешиваясь с неразборчивыми ругательствами. Дрожащий от рыданий голос, который Дарси так хорошо знал, пролепетал: «Боже, Боже, Господи Иисусе!..» – за этим последовал дразнящий блеющий смешок, и вновь наступила тишина – лишь дождь шелестел в листве.

Все это произошло в одно мгновение, а в следующее Дарси, не трудясь одеться или зажечь свечу, уже бросился к двери. На пороге он столкнулся со слугой; тот, с перекошенным от страха, побелевшим лицом, держал в руках свечу.

– Вы слышали? – спросил Дарси.

– Да, сэр. Это был голос господина.

Вместе они поспешили вниз, миновали столовую, где уже был сервирован стол к завтраку, и выбежали на террасу. Дождь полностью прекратился, словно в небесах повернули вентиль, и в неясном свете луны, скрытой за тяжелыми черными тучами, Дарси спустился в сад. Слуга со свечой следовал за ним, и гигантская тень Дарси скакала по газону впереди них. В воздухе разливались ароматы роз и лилий, смешанные с запахом сырой земли, однако их перебивал острый едкий запах, неожиданно напомнивший Дарси об одном шале, где он однажды пережидал ночь в Альпах. В бледном свечении небес и мечущемся свете свечи он увидел, что в гамаке, где так часто проводил время Фрэнк, кто‐то есть. По силуэту мерцающей в темноте белой рубашки можно было предположить, что человек сидит, а на груди у него раскинулась неясная черная тень, источающая тот самый едкий запах.

Дарси оставалось несколько шагов, когда тень прянула в воздух, приземлилась с цокотом копыт на мощеную дорожку и, шаловливо подскакивая, умчалась прочь. Теперь стала отчетливо различима фигура в белом, сидящая в гамаке. На мгновение окаменев от страха перед тем, что еще только предстояло увидеть, Дарси замер, и слуга нагнал его. Вместе они подошли к гамаку.

Там был Фрэнк – в одной рубашке и брюках. Он сидел прямо, скрестив руки на груди, и, когда Дарси со слугой подошли, неузнавающе взглянул на них с искаженным от ужаса лицом. Верхняя губа задралась, обнажив зубы и десны, ноздри расширились, словно ему не хватало воздуха. Он смотрел не на приближающихся к нему людей, а на что‐то находящееся совсем рядом, и красивое лицо представляло собой маску смертельного страха, отвращения и боли. Внезапно Фрэнк осел, и веревки гамака заскрипели под его весом.

Дарси перенес друга в дом. Тот лежал на руках мертвым грузом, и, хотя на мгновение Дарси почудилось слабое конвульсивное подергивание конечностей, когда он положил тело Фрэнка на пол, стало очевидно, что жизнь покинула его. Выражение крайнего ужаса ушло, сменившись улыбкой ребенка, заснувшего посреди игры. Глаза были закрыты, красивый рот изогнут, совсем как несколько утр назад, на лугу у плотины, когда Фрэнк с наслаждением внимал неслышной мелодии флейты.

Дарси со слугой осмотрели тело. Накануне вечером Фрэнк вернулся после купания, одетый, как всегда, в одну только рубашку и брюки. Он не переодевался к ужину, а потом и вовсе закатал рукава до локтя и расстегнул несколько верхних пуговиц, чтобы хоть немного освежиться в предгрозовой духоте. Теперь рукава рубашки были по-прежнему закатаны, верхние пуговицы расстегнуты, и на загорелой коже виднелись странные пятна. Они становились все четче, и наконец Дарси понял, что это следы гигантских козлиных копыт.

В темной тени

Весь день шел снег – от восхода до постепенного угасания бледного света, свидетельствовавшего, что солнце зашло. Однако в чудесном гостеприимном доме Эверарда Чендлера, где я, как и не раз прежде, проводил Рождество, никогда не было недостатка в развлечениях, и время пролетало на удивление незаметно. С завтрака до обеда нас занимал экспресс-турнир по бильярду, а также бадминтон и утренние газеты для тех, кто не участвовал. После обеда и до чая большинство гостей играли в прятки по всему дому, кроме бильярдной – заповедной зоны для любителей покоя. Впрочем, таких нашлось немного. Очарование Рождества вернуло нас в детство, и мы с неподдельным трепетом крались на цыпочках по темным коридорам, где в любой момент кто‐нибудь мог с воплем выскочить из-за угла. Наконец, устав от беготни и возбуждения чувств, мы собрались за чаем в холле, где в большом открытом камине, то угасая, то вспыхивая вновь, горела дивная смесь дров с торфом и тени плясали по стенным панелям.

Затем, как полагается, настало время страшных историй, ради чего электрический свет погасили, чтобы слушатели могли в свое удовольствие бояться ужасов, рыщущих в темноте, и мы принялись состязаться друг с другом в сочинении жутких рассказов о крови, костях, скелетах, доспехах и потусторонних завываниях. Поведав свою историю, я с некоторым удовлетворением размышлял о том, что самое страшное, пожалуй, уже позади, когда заговорил Эверард, еще не попотчевавший гостей домашней порцией ужасного. В ярком свете камина он выглядел поразительно бледным и хрупким после перенесенной осенью болезни, хотя днем проявил себя одним из самых ловких и дерзких исследователей темных закоулков.

– Ничуть не возражаю против таких историй, – заметил он. – Извечные обстоятельства сюжетов с привидениями сделались в некоторой степени банальностью, и когда я слышу о завываниях и скелетах, то чувствую себя в своей тарелке и могу, по крайней мере, спрятаться под одеялом.

– Но ведь мой скелет как раз сдернул одеяло! – возразил я.

– Да, но даже это меня не пугает. По правде говоря, в этой комнате сейчас собралось семь… восемь скелетов, покрытых кровью, кожей и прочими ужасами. Нет, куда страшнее были неопределенные кошмары детства. Они внушали подлинный страх, ибо мы сами не понимали, чего боимся. Вот если бы кто‐то сумел воссоздать те ощущения…

Миссис Чендлер воскликнула:

– Ах, Эверард, неужели ты действительно хочешь их воссоздать? Думается, одного раза вполне достаточно!

Мы были заинтригованы и принялись на разные лады уговаривать Эверарда, до того манила нас возможность услышать настоящую историю о привидениях от первого лица, на которую намекали слова миссис Чендлер.

Эверард рассмеялся.

– Нет, дорогая, я вовсе не хочу их воссоздавать. Тот… скажем, ночной кошмар, который я подразумеваю, имеет весьма смутную и неудовлетворительную природу. Он не обладает привычными свойствами страшной истории, и вы наверняка скажете, что все это чепуха и нечего было пугаться. Тем не менее я испугался до смерти, хотя всего лишь видел сам не знаю что и слышал некий звук, который на поверку мог оказаться звуком падающего камня.

– В любом случае, поведай нам о падающем камне, – попросил я.

Кружок у камина пришел в движение, и не только физически. Детское веселье, с каким прошел день, внезапно отступило. Хотя мы дурачились и играли в прятки со всей возможной искренностью, теперь настало время настоящих пряток: в темных углах нас будет поджидать ужас истинный или, по крайней мере, достаточно убедительный, чтобы казаться действительностью. И когда миссис Чендлер вздохнула: «Ах, Эверард, не слишком ли это тебя взбудоражит?» – мы, во всяком случае, взбудоражились достаточно.

В комнате по-прежнему царил полумрак, лишь время от времени освещаемый случайными вспышками пламени в камине, и у нас были все возможности бояться того, что рыщет в темноте. К тому же полено, ярко освещавшее кресло Эверарда, догорело, и теперь с нами говорил из темноты бесплотный голос, роняя слова медленно, но отчетливо.

– В прошлом году двадцать четвертого декабря, – начал он, – мы с Эми, как всегда, встречали здесь Рождество. С нами были некоторые из присутствующих – по меньшей мере трое или четверо.

В это число входил и я, но, как остальные, промолчал, раз Эверард не предложил нам назваться. Он продолжал:

– Те, кто гостил тогда здесь, помнят, каким теплым выдался тот день год назад. Мы даже играли в крокет на лужайке – исключительно ради того, чтобы потом с полным основанием об этом заявлять, хотя вообще‐то для игры было прохладно. Мы сыграли несколько укороченных матчей вничью, как сегодня играли в бильярд, и на лужайке тогда было ничуть не холоднее, чем сегодня после завтрака в бильярдной, когда за окном навалило фута три [31] снега, а то и больше.

Внезапно в каминной трубе завыл ветер, и пламя вспыхнуло, подхваченное воздушным потоком.

– Слушайте! – воскликнул Эверард, и мы услышали, как мягко стучатся в окна подгоняемые вихрем снежинки, словно спешат куда‐то сотни маленьких ножек и только стекло отделяет их от нас. Четверо или пятеро из присутствующих восьмерых скелетов развернулись к окну. На перекладинах мелкого свинцового переплета скопился снег, но в остальном ничего примечательного не наблюдалось.

– Да, канун Рождества в прошлом году выдался очень теплый и солнечный, – продолжал Эверард. – Осенью обошлось без заморозков, и отчаянный георгин цвел в припадке безумия. – Немного помолчав, он добавил: – Возможно, обезумел и я.

Его не перебивали – рассказ приковывал к себе внимание, перекликаясь с будоражащим азартом пряток и одиночеством снегопада за окном. Миссис Чендлер беспокойно поерзала в кресле. Поразительно, как стремительно рассеялось наше веселье всего за пять минут. Мы больше не посмеивались над своими детскими играми, а всерьез погрузились во взрослую игру.

– Пока вы с моей женой играли укороченный матч, – продолжал, обращаясь ко мне, Эверард, – я отдыхал, когда вдруг внезапно дохнуло холодом. Задрожав, я поднял голову и увидел не вас, а нечто, не имеющее к вам, надеюсь, никакого отношения.

Рыбак выуживает рыбу из воды, охотник убивает оленя, а говорящий овладевает вниманием слушателей. Как пронзают острогой рыбу, как стреляют в оленя, так Эверард пригвоздил нас, не оставив шанса освободиться до окончания рассказа.

– Все вы помните лужайку для крокета, – продолжал он. – По периметру она обсажена цветами и огорожена кирпичной стеной с единственной калиткой. Подняв голову, я увидел, как лужайка стремительно уменьшается, а стены растут и сжимаются вокруг нее. Одновременно с этим стало стремительно темнеть, словно кто‐то высасывал с неба свет, и вскоре сделалось совсем темно, лишь слабо светилась калитка.

Как я говорил, в тот день цвели георгины, и, когда вокруг сгустился пугающий мрак, я принялся искать их глазами, в отчаянии стремясь уцепиться за что‐нибудь знакомое. Однако георгинов больше не было, и там, где краснели их лепестки, теперь колебались слабые отсветы пламени, довершившие мою галлюцинацию. Я сидел уже не на лужайке для крокета, а в помещении, похожем на загон для скота, только круглом. Потолок был такой низкий, что я едва не упирался головой в стропила. Стояла почти полная темнота, лишь из двери напротив сочился слабый свет. За дверью был коридор, ведущий, вероятно, наружу. Впрочем, свежего воздуха оттуда не поступало в это жуткое смрадное логово, куда не заглядывали ни метла, ни вольный ветер.

Казалось, годами здесь обитал человеческий зверинец. Впрочем, спертый воздух – ничто по сравнению с чудовищным угнетением духа, какое вызывало это место, пропитанное духом извращения и злодеяния. Кто бы ни обитал здесь, он явно имел больше общего с дикими зверьми, чем с человеческим родом. К тому же я испытывал тяжесть веков, словно меня отбросило далеко в темную древность.

Эверард ненадолго умолк. В камине на мгновение вспыхнуло пламя, осветившее обращенные к рассказчику лица. На всех читалось выражение испуганного ожидания. Испытывал его и я, с трепетом предвкушая жуткое продолжение.

– Как я упоминал, на месте безумных георгинов теперь горело тусклое пламя, и мой взгляд обратился туда, – продолжал Эверард. – Вокруг огня маячили силуэты, природу которых я понял не сразу. Постепенно мои глаза привыкли к полумраку, а может быть, пламя разгорелось ярче, и я увидел, что у костра сидят карлики: когда один из них, издавая жуткие звуки и бурно жестикулируя, вскочил, то все равно не достал головой до низкого потолка. Одет он был в рубище до колен, а обнаженные руки покрывала шерсть. Говор и жестикуляция усиливались. Карлики тыкали в мою сторону пальцами, и я догадался, что речь идет обо мне. С нарастающим ужасом я осознал, что не могу шевельнуть ни ногой, ни рукой – меня парализовало бессилие ночного кошмара. Я не мог даже пошевелить пальцем, повернуть голову или хотя бы закричать.

Все это пронеслось перед глазами мгновенно, как во сне, и так же внезапно исчезло: я вновь обнаружил себя на лужайке, и моя жена еще даже не ударила по мячу, над которым занесла молоток, когда началось видение. Меня била крупная дрожь, и пот стекал по лицу.

Вы можете сказать, что я заснул и мне приснился кошмар. Возможно. Однако меня не клонило в сон ни до, ни после того, как это произошло, – будто передо мной на мгновение открыли книгу и вновь захлопнули.

Кто‐то из нас внезапно встал с кресла, отчего я вздрогнул, и включил электрический свет. Честно признаюсь, я был этому рад. Эверард рассмеялся:

– Чувствую себя Гамлетом, разыгрывающим пьесу для виновного дядюшки. Мне продолжать? – Никто не ответил, и он продолжил. – Допустим, что это был не сон, а галлюцинация. Так или иначе, видение преследовало меня. Много месяцев оно обитало на границе подсознания – дремало, временами ворочаясь во сне. Тщетно я убеждал себя, что тревожусь понапрасну: семена ужаса, запавшие в мою душу, проросли и стали давать плоды, и больше невозможно было считать это минутным помутнением рассудка.

Не скажу, что видение подорвало мое здоровье. Я достаточно спал и ел, но каждое утро меня ждала не приятная полудрема, а резкое пробуждение, окунавшее в бездну отчаяния. За едой или питьем я порой задумывался, стоит ли есть и пить. В конце концов я открылся двум людям, ожидая, что от этого, может быть, станет легче, и робко надеясь, хотя и без особенной веры, что доктор сможет найти происходящему простое объяснение в нарушении пищеварения или скрытом расстройстве нервной системы.

Словом, я рассказал о своем видении жене, которая надо мной посмеялась, и доктору, который посмеялся тоже, заверил, что я до неприличия здоров, и посоветовал сменить обстановку – ведь свежие впечатления творят чудеса в том, что касается галлюцинаций. Когда я прямо спросил, не схожу ли с ума, доктор уверил, что нет и он готов поклясться в этом своей репутацией.

К началу сезона мы, как обычно, переехали в Лондон, и, хотя ничто вокруг не напоминало о произошедшем в канун Рождества, видение жило своей жизнью. В отличие от сна или галлюцинации оно не только не поблекло со временем, а, напротив, становилось ярче день ото дня, разъедая мой ум, словно кислота, и проникая все глубже. Из Лондона мы отправились в Шотландию.

В прошлом году я впервые взял в аренду небольшой лес в Сатерленде – Глен-Каллан, дикое и очень уединенное место, идеально подходящее для охоты. Лес расположен неподалеку от моря, и загонщики постоянно напоминали мне брать с собой компас, поскольку морской туман сгущается стремительно и всегда есть риск надолго застрять на холме, не зная, в каком направлении идти. Поначалу я следовал их совету, но, как известно, если риск раз за разом не оправдывается, предосторожности начинают казаться излишними, и спустя несколько недель ясной погоды я стал все чаще забывать компас дома.

Однажды охота привела меня в место, где я прежде бывал редко, – на высокое плато у границы леса, которое с одной стороны заканчивалось резким обрывом над озером у подножия возвышенности, а с другой плавно спускалось к вытекающей из озера реке в шести милях от моего дома. Ловчий настаивал, что из-за ветра следует взбираться наверх не легким путем, а по скалистому обрыву. Я возражал, что олень никак не учует наш запах, если мы пойдем более простой дорогой. Тем не менее ловчий стоял на своем, и я сдался, рассудив, что это его работа. С большим трудом мы карабкались по огромным валунам, между которыми притаились глубокие расщелины, прикрытые вереском. Каждый шаг приходилось вымерять и проверять палкой, чтобы не переломать костей. К тому же вереск кишмя кишел гадюками: по пути наверх нам встретилось не меньше дюжины, а я не терплю гадюк.

Через несколько часов мы наконец добрались до вершины, где выяснилось, что ловчий был совершенно неправ: ветер нес запах со стороны обрыва как раз туда, где паслись замеченные нами олени, и, судя по следам на земле, они умчались прочь. Ловчий заявил, что ветер переменился, – оправдание очевидно глупое, и я задумался, по какой же причине он на самом деле не пожелал идти более простым путем. Впрочем, эта неудача не испортила нам охоты: уже через час мы напали на след других оленей, и около двух пополудни я подстрелил крупного самца. Потом я пообедал, сидя прямо на покрытой вереском земле, и с удовольствием закурил, греясь в лучах солнца. Оленя тем временем погрузили на пони, и тот потрусил домой.

Утро выдалось необыкновенно теплым. С моря, простиравшегося мерцающей голубоватой дымкой в нескольких милях отсюда, дул теплый ветерок, и, несмотря на чудовищный подъем, я испытывал исключительное умиротворение – столь непривычное, что несколько раз намеренно воскрешал в памяти свое жуткое видение. Однако теперь оно меня почти не трогало. С самого Рождества я еще ни разу не был настолько свободен. С невероятным облегчением, как душевным, так и телесным, я лежал и глядел в голубое небо, где медленно растворялись завитки дыма от моей сигареты. Впрочем, насладиться отдыхом сполна не удалось: подошел Сэнди, ловчий, и стал уговаривать меня идти. По его словам, погода переменилась, ветер задул с другой стороны, и следовало как можно скорее спускаться, потому что вот-вот мог налететь туман с моря. «А в тумане там не спустишься», – добавил он, кивая на скалы.

Я уставился на него в изумлении: ведь справа от нас имелся пологий спуск к реке и не было никаких причин вновь карабкаться по страшным камням, которые мы покоряли утром. Не осталось сомнений, что у Сэнди есть тайная причина избегать легкой дороги. Так или иначе, в одном он не ошибся: туман с моря действительно подступал. Сунув руку в карман, я обнаружил, что компас остался дома.

Разгорелся спор, стоивший нам драгоценных минут: я настаивал, что здравый смысл велит идти простым путем, Сэнди умолял меня поверить на слово, что лучше спуститься по скалам. В конце концов я двинулся вниз по склону, велев ловчему не упрямиться и следовать за мной. Особую досаду вызывало то, что он объяснял необходимость спускаться по скалам сущими глупостями. По его словам, на склоне встречались заболоченные участки (сущая ерунда – ведь лето выдалось погожим); простой путь был длиннее (тоже очевидная неправда); и наконец, там кишели гадюки. Поняв, что его доводы не действуют, Сэнди сдался и молча последовал за мной.

Мы не одолели еще и половины спуска, как нас настиг туман, наплывавший из долины, будто приливная волна. Всего три минуты спустя мы очутились в таком облаке, что едва разбирали дорогу за несколько шагов впереди. Тем более радовало, что в этот момент мы не карабкаемся по опасным скалам, которые с таким трудом преодолели утром. Гордый своим умелым руководством, я шагал вперед, уверенный, что скоро мы выйдем на тропинку у реки. Меня окрыляло ощущение свободы, совсем позабытой с Рождества. Я чувствовал себя школьником, вернувшимся домой на каникулы. Однако туман становился все гуще, и не то к нему прибавился дождь, не то сам он был необыкновенно густой и влажный, только в следующий час я промок так, как не промокал ни прежде, ни потом. Сырость и холод пронизывали до костей, а тропинки, на которую я рассчитывал выйти, все не было. Ловчий шел за мной, негромко ругаясь себе под нос и стараясь держаться поближе, словно в страхе.

На свете бывает множество неприятных спутников – например, не хотелось бы оказаться на том холме с пьяницей или бродягой. Однако напуганный человек хуже их обоих. Страх заразителен, и я стал бояться, что тоже испугаюсь, а от мысли до чувства – рукой подать. К тому же происходило нечто странное. Земля вдруг вновь пошла под уклон, в то время как нам полагалось, напротив, спускаться, если только мы не заблудились окончательно. Темнеет в октябре рано, так что уже вскоре сгустились сумерки. С некоторым облегчением я вспомнил, что сегодня полнолуние, а значит, после заката взойдет яркая луна. Становилось все холоднее, и скоро мы шли уже не под дождем, а под снегом.

Дела наши были из рук вон плохи, однако внезапно слева послышался шум далекой реки, и я воспрял духом. Правда, реке полагалось быть прямо впереди, а значит, мы на милю отклонились от нужного направления, и все же блужданиям настал конец – у нас появился ориентир. Я повернул налево, но не успел пройти и нескольких шагов, как позади раздался сдавленный крик.

Оглянувшись, я увидел, как Сэнди отчаянно убегает, словно от погони. В следующее мгновение он скрылся в тумане, и тщетно я звал – ответом мне был лишь топот ног по камням.

Не знаю, что напугало Сэнди, тем не менее с его исчезновением прошел и заразительный страх, поэтому я продолжил путь почти с радостью. Внезапно впереди показалось темное пятно, и, не успев опомниться, я уже взбирался, спотыкаясь, по крутому травянистому склону.

Ветер усилился, снег больно жалил лицо, однако меня утешала мысль, что ветер рассеет туман и я спокойно дойду до дома при свете луны. Остановившись на склоне, я заметил, что до темного пятна рукой подать и оно закрывает меня от снега, а потому поспешил забраться под его кров, показавшийся мне гостеприимным. Вершину холма венчала стена высотой около двенадцати футов, и я очутился прямо у проделанного в ней отверстия, сквозь которое виднелся слабый свет. Заинтригованный, я шагнул внутрь, пригнувшись под очень низким потолком, и вскоре вышел на другой стороне. В это мгновение небо посветлело, и, хотя луна еще скрывалась за быстро бегущими облаками, света стало достаточно, чтобы осмотреться.

Я находился внутри круга. Над головой у меня, футах в четырех от земли, из стены торчали сломанные каменные балки, когда‐то, должно быть, поддерживавшие потолок. И тут весь ужас последних девяти месяцев вернулся ко мне: я узнал свое видение, и взгляд мой выхватил из полумрака крадущуюся фигуру ростом не больше трех футов и шести дюймов. Человек споткнулся о камень, в нос ударил невыносимый запах скверны, и я почувствовал, что сейчас умру от тошноты. Тщетно я пытался закричать или пошевелиться. Человек подкрадывался все ближе.

Наконец ужас, парализовавший меня, достиг такой силы, что, напротив, придал мне ускорение. С криком я, спотыкаясь, бросился через проход, одним прыжком спрыгнул с холма и помчался так, как, надеюсь, никогда больше не придется. Я бежал, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого места, но удача сопутствовала мне, и уже вскоре я очутился на тропинке рядом с рекой, а через час добрался до дома.

На следующий день у меня поднялся жар, и я, как вы знаете, на шесть недель слег с пневмонией.

Вот и вся история. Ей может быть много объяснений. Возможно, я заснул на лужайке и вспомнил тот кошмар, когда в тяжелых обстоятельствах очутился в старом замке пиктов, где меня напугала прячущаяся от грозы овца или коза. Словом, можно придумать сотню объяснений. Однако совпадение странное, и те, кто верит в ясновидение, найдут в моей истории интересный его образчик.

– И все? – спросил я.

– Да. Я и это‐то едва пережил!.. По-моему, звонили к ужину.

За дверью

Почти вся небольшая компания, гостившая у моего друга Джеффри Олдвича в очаровательном старинном доме, который тот недавно приобрел в деревушке к северу от Шерингема на побережье Норфолка, вскоре после ужина разошлась – кто в бильярдную, кто за карточные столы. В гостиной остались лишь мы с миссис Олдвич – друг напротив друга за маленьким круглым столом, который мы очень терпеливо, но безуспешно пытались заставить вертеться. Давление, физическое и психическое, которое мы в самой дружеской и поощрительной манере оказывали на этот столик, не помогало преодолеть ту малую, казалось бы, инерцию, какой может обладать столь небольшой предмет, и он оставался неподвижен, как самые постоянные из звезд. Ни разу не дрогнули его тонкие ножки-веретенца. После весьма продолжительных и терпеливых стараний мы наконец предоставили ему отдыхать в деревянном одиночестве, а сами завязали теоретическую беседу о сверхъестественном – чтоб никакой дурацкий столик не противоречил нашим идеям, добавил я, раздосадованный неудачей. Ведь если мы не в силах стронуть с места столь незначительный предмет, не стоит и мечтать о перемещении чего бы то ни было в принципе. Едва я произнес эти слова, как покинутый столик напомнил о себе властным стуком – внезапным и громким.

– Что это? – встрепенулся я.

– Всего лишь стук, – ответила миссис Олдвич. – Я ждала чего‐нибудь подобного.

– И вы действительно полагаете, что стучал дух?

– Бог мой, нет, конечно. Вряд ли духи имеют к этому отношение.

– Уж скорее чрезвычайно засушливое лето. Мебель часто трещит в такую погоду, – предположил я, не убедив даже самого себя. Ни летом, ни зимой мебель не трещала так, как этот столик. Раздавшийся звук ни в коей мере не напоминал хриплый треск рассохшегося дерева, а был похож на резкий удар одного твердого предмета о другой.

– Не думаю, что это связано с сухой погодой, – улыбнулась миссис Олдвич. – Если хотите знать, я считаю, что это непосредственный результат наших попыток вертеть столик. Звучит глупо?

– Пока что да, хотя не сомневаюсь, что при желании вы могли бы сформулировать ваше предположение весьма убедительно – у вас есть талант придавать правдоподобие всему, о чем вы говорите.

– Вы переходите на личности, – заметила она.

– С благой целью побудить вас к более подробному пояснению. Прошу, продолжайте.

– Тогда давайте прогуляемся и посидим в саду, если мои правдоподобные теории и впрямь привлекают вас больше, чем бридж. Вечер восхитительно теплый, а…

– А рассуждениям о сверхъестественном более приличествует темнота, как на спиритическом сеансе, – подхватил я.

– О, в моей теории нет ничего сверхъестественного, – возразила миссис Олдвич. – Я полагаю, эти явления имеют исключительно физическое обоснование.

Мы вышли навстречу прозрачному полусвету мириад звезд. Последнее алое перо заката, долго реявшее на западе, сдул своим дыханием ночной ветерок, а луна еще не прорезалась на туманном горизонте моря, чья грудь едва заметно вздымалась во сне с тихим шепотом волн. По темному бархату коротко стриженного газона гулял легкий бриз, пахнущий солью, ночной свежестью и, временами, нежным, едва различимым ароматом дремлющих цветочных клумб, над которыми порхали белые мотыльки в поисках ночного нектара. Дом с двумя высокими зубчатыми башнями елизаветинской эпохи сиял огнями, поэтому мы удалились в тень садового лабиринта самых причудливых форм и устроились под полосатым тентом в конце крытого кегельбана.

– Итак, мы в крайне убедительной обстановке, – проговорил я. – Будьте добры изложить свою теорию во всех подробностях и, если возможно, со столь же подробной иллюстрацией.

– Под каковой вы имеете в виду историю о привидениях или что‐нибудь в таком роде? – уточнила миссис Олдвич.

– Именно! И, хотя не берусь настаивать, по возможности из личного опыта.

– Как ни странно, я могу предоставить как раз такую иллюстрацию. Тогда сначала я изложу вам мою общую теорию, а затем подкреплю ее подходящей, как мне кажется, историей, которая произошла со мной здесь.

– Уверен, она подойдет.

Миссис Олдвич подождала, пока я зажгу сигарету, и заговорила своим приятным, кристально чистым голосом. Чище голоса я не знаю, и в полной темноте ее слова, не замутненные иными впечатлениями, звучали для меня воплощением ясности.

– Мы лишь начинаем догадываться о том, насколько неразрывно взаимосвязаны сознание, душа, жизнь – называйте как хотите – и чисто материальная составляющая тварного мира. То, что подобная взаимосвязь существует, разумеется, было известно веками. Например, врачи знали, что бодрость духа пациента способствует его выздоровлению; что страх, всего лишь чувство, определенно влияет на биение сердца; что гнев вызывает химические изменения крови; что тревога ведет к несварению желудка; что под воздействием сильных страстей человек может совершать то, на что физически неспособен в обычной жизни. Итак, сознание самым естественным образом вызывает изменения в чисто материальных тканях. Если немного расширить эту мысль, можно предположить, что сознание способно воздействовать не только на живые ткани, но и на неодушевленные предметы, скажем на куски дерева или металла. Во всяком случае, не вижу, почему дело могло бы обстоять иначе.

– Отсюда, например, столоверчение? – спросил я.

– Это один из примеров того, как некая сила из бесчисленного множества загадочных скрытых сил, которыми вооружен человек, может сообщаться и регулярно сообщается материальным предметам. Каким законам подчиняется такое сообщение, нам неизвестно. Порой нам хочется воздействовать на предмет, однако ничего не выходит. Сейчас, например, когда мы с вами пытались вертеть столик, на пути нашей силы возникло некое препятствие, хотя я считаю последовавший затем стук результатом наших усилий. Так или иначе, я нахожу совершенно естественным, что эти силы могут воздействовать на неодушевленные предметы. О том, как это происходит, мы знаем не больше, чем о том, как страх ускоряет биение сердца, и все же, как изобретенное Маркони радиосообщение переносится по воздуху без видимого или осязаемого средства передачи, так и эти силы некими неочевидными телесными путями могут переходить из цитадели духа на материальные предметы, будь то наши живые ткани или неодушевленная природа.

Помолчав, миссис Олдвич продолжала:

– При определенных обстоятельствах сила, переходящая от нас к неодушевленным предметам, может в них проявляться. Так, сила, перешедшая на столик, может проявиться в движении или постукивании, поскольку столик был заряжен физической энергией. Очень часто столы и стулья двигаются будто бы по своей воле, но лишь тогда, когда на них воздействует некая сила – животный магнетизм, если угодно. Похожее явление, на мой взгляд, наблюдается в так называемых домах с привидениями. Обычно это дома, где произошло некое преступление или деяние, совершенное в накале чувств или страстей, а теперь время от времени видится или слышится тень произошедшего или его повторение. Скажем, в комнате убили человека, и ее посещает призрак убитого или, реже, убийцы, который видят особо чувствительные натуры, и слышатся крики или шаги. Произошедшее каким‐то образом зарядило обстановку и теперь воспроизводится, целиком или частично, по неизвестным нам законам, как фонограф при правильном обращении воспроизводит сказанное.

– Все это теория, – заметил я.

– Тем не менее она, как мне кажется, объясняет ряд любопытных фактов – что и требуется от теории. Иначе мы должны откровенно признаться, что не верим в существование привидений, или предположить, что дух несчастного убитого при определенных обстоятельствах обречен воспроизводить трагедию, постигшую его тело. Мало того что убито тело, душа вынуждена возвращаться и проживать пережитое с такой силой, что ее страдания становятся видны или слышны чувствительным натурам. Это для меня немыслимо, а вот моя теория – очень даже. Понятно ли я объяснила?

– Довольно понятно, но хотелось бы получить полноценный пример, иллюстрирующий сказанное.

– Я ведь обещала вам историю о привидениях из собственного опыта.

Немного помолчав, миссис Олдвич начала рассказ.

– Этот дом Джек купил всего год назад у старой миссис Денисон. Мы оба слышали, что здесь якобы обитают призраки, однако не знали подробностей. Месяц назад я слышала, полагаю, призрака. Когда на прошлой неделе у нас гостила миссис Денисон, я расспросила ее об истории дома, и ее рассказ полностью совпал с тем, что я пережила. Сначала опишу вам то, чему была свидетелем, а затем перескажу ее слова о местном призраке.

Месяц назад Джек уезжал на несколько дней, и я оставалась здесь одна. Как‐то вечером, находясь, насколько сама могу судить, в обычном для меня состоянии здоровья и духа, то есть в превосходном и безмятежном, я около одиннадцати часов отправилась спать. Моя комната находится на втором этаже у основания лестницы, ведущей на третий этаж. В моем коридоре расположены еще четыре комнаты, которые в тот вечер пустовали. Дверь в дальнем конце коридора ведет на верхнюю площадку парадной лестницы. С другой стороны, как вам известно, расположено еще несколько спален, которые в тот вечер тоже были свободны. Словом, на втором этаже спала только я.

Моя кровать находится рядом с дверью, и над ней висит электрический светильник с выключателем в изголовье. Там же имеется второй выключатель, управляющий светильником в коридоре возле комнаты. Это придумал Джек: если понадобится выйти, когда в доме темно, можно перед выходом включить свет в коридоре, а не шарить в поисках выключателя снаружи.

Обычно я сплю крепко и лишь в исключительно редких случаях просыпаюсь до утреннего прихода слуги. Такой редкий случай и произошел той ночью. Еще необычнее то, что я проснулась, дрожа от безотчетного страха, который тщетно пыталась сдержать и развеять логическими рассуждениями. Дикий страх перед чем‐то неизвестным овладел всем моим существом. Не видя смысла дрожать в темноте, я зажгла лампу и принялась читать книгу в надежде одолеть таким образом этот непонятный страх. Казалось бы, для успокоения встревоженных нервов не найти книги лучше, чем «Зеленая гвоздика»[32]. Тем не менее она справлялась с моим страхом не более успешно, чем логические рассуждения, и через несколько страниц, когда стало очевидно, что сердце по-прежнему колотится в горле от ужаса, я выключила свет и снова легла, взглянув перед этим на часы. Было без десяти два.

В темноте лучше не стало – меня не отпускал чудовищный страх, чья природа постепенно прояснилась: ужас перед неким темным и мрачным деянием. Мое подсознание уловило приближение чего‐то и сообщило об этом сознанию. Часы пробили два. Им вторили звучные удары часов снаружи над конюшней.

Я лежала, трепеща от страха. Наконец на лестнице, ведущей на третий этаж, послышался шум – вполне обыденный и легко узнаваемый. Кто‐то спускался по лестнице, неуверенно нащупывая в темноте ступеньки и ведя рукой по перилам. Шаги проследовали по коридору до моей двери, послышался шелест портьеры, и чьи‐то пальцы принялись шарить в поисках ручки. Когда та задребезжала под их касанием, я едва не закричала от страха.

Потом в душе забрезжила надежда: возможно, это всего лишь кто‐нибудь из слуг нуждается в помощи. Но зачем красться и шарить по двери?.. Уцепившись за эту надежду, я решительно включила свет над кроватью и в коридоре, встала и выглянула за дверь. В коридоре было светло и совершенно пусто. Но я по-прежнему слышала шаги. Они постепенно удалялись, становясь все тише, свернули из коридора в примыкающую галерею и смолкли. Одновременно с этим прошел и мой ужас. Я боялась того, кто шагал, и мой страх ушел вместе с ним. Я вернулась в постель и проспала до утра.

Миссис Олдвич замолчала. Я тоже не произнес ни слова. Ужас крылся в исключительной простоте ее рассказа.

– А теперь продолжение моего объяснения, – вновь заговорила она. – Как я упоминала, недавно у нас гостила миссис Денисон. Я призналась, что до нас доходили неясные слухи о привидениях в доме, и попросила ее рассказать подробности. Вот что она ответила.

В 1610 году наследницей поместья была юная Хелен Денисон, помолвленная с молодым лордом Саутерном. Если бы в браке появились дети, поместье ушло бы из рук Денисонов. Если бы, напротив, Хелен умерла бездетной, имущество унаследовал бы ее двоюродный брат. За неделю до свадьбы он и его родной брат, оседлав коней, проскакали тридцать миль, проникли в дом после наступления темноты и поднялись в комнату Хелен на третьем этаже. Они воткнули девушке кляп в рот и попытались ее убить, но Хелен вырвалась, на ощупь пробралась по темному коридору и спряталась в комнате в конце галереи. Злодеи настигли ее там и убили. Все это рассказал младший из братьев в обмен на королевское помилование.

По словам миссис Денисон, призрака никогда не видели, но время от времени слышали шаги на лестнице или в коридоре, всегда между двумя и тремя часами ночи, когда произошло убийство.

– А после этого вы слышали их снова? – спросил я.

– Да, и не раз, но больше не боялась. Меня, как и любого из нас, пугало неизвестное.

– Думаю, меня больше напугало бы известное, знай я эту историю.

– Вряд ли надолго. Чем бы ни объяснялись шаги на лестнице и шарящие по стенам руки, не вижу в этом ничего страшного. Моя теория вам известна…

– Пожалуйста, приложите ее к услышанному.

– Легко. Бедная девушка, охваченная смертельным ужасом, на ощупь пробиралась по коридору в тщетной попытке спастись и наверняка слышала за спиной тихие шаги убийц. Буря страха, бушевавшая в ее душе, неясным и тем не менее материальным образом запечатлелась в этом месте. Отпечатки, словно следы волн на песке, могут уловить лишь чувствительные натуры, да и те не всегда. Однако неизгладимые следы существуют, точно так же как существуют волны, которые передает аппарат Маркони, только воспринять их может особым образом настроенный приемник. Объяснение вполне правдоподобное, если верить в существование мозговых волн.

– Получается, эти волны постоянны?

– Любая волна, какого бы типа она ни была, оставляет следы, согласитесь. Впрочем, если вы не верите в мою историю, может быть, поселить вас в том коридоре, где бродит бедная невинная жертва?

Я встал.

– Благодарю покорно, мне вполне удобно в нынешней комнате.

Другая кровать

Накануне Рождества я отправился в Швейцарию, по опыту рассчитывая на месяц дивной целебной погоды, чтобы целыми днями кататься на коньках, купаясь в обжигающем солнечном холоде этого безветренного края. Даже если время от времени идет снег, порой до двух суток кряду, за ним непременно следует десяток дней идеальной безоблачной погоды – ночью мороз, а днем солнце во всем своем безупречном великолепии.

В действительности погода оказалась чудовищной. День за днем в долине, которую я знал мирной и безветренной, бушевала буря и лил ледяной дождь, к вечеру сменявшийся снегом. Буря не стихала десять дней подряд. Вечер за вечером я смотрел на барометр, не сомневаясь, что вот-вот его черный палец укажет на скорое окончание этой мерзости, а тот, напротив, опускался все ниже и наконец прочно закрепился на Б – «буря». Я упоминаю об этом, чтобы снизить значимость последующего рассказа. Разумный читатель сможет сразу заявить, если пожелает, что все произошедшее – лишь следствие расстроенных нервов и пищеварения из-за дурной погоды. А теперь вновь к началу.

Я заказал себе номер в отеле «Бо Сит» и по прибытии с приятным удивлением обнаружил, что за скромные двенадцать франков в сутки мне предоставили номер на втором этаже с двумя кроватями. Отель был полон, и я, опасаясь, что мне по ошибке дали номер за двадцать два франка, обратился в контору с просьбой перепроверить сведения. Там подтвердили, что ошибки нет: я заказал и получил номер за двенадцать франков. Чрезвычайно вежливый клерк выразил надежду, что я доволен номером, так как свободных мест больше нет. Не желая повторить судьбу Исава[33], я спешно заверил, что совершенно доволен.

В отель я прибыл около трех часов последнего, как позже оказалось, погожего дня. Коньки я весьма предусмотрительно положил в чемодан сверху, поэтому сразу поспешил на каток, провел там несколько божественных изнурительных часов и вернулся в отель к закату. Предстояло написать несколько писем, и, заказав чай в свой роскошный номер двадцать три, я прямиком отправился туда.

Дверь была распахнута, и мне послышалось, что в комнате кто‐то ходит – очевидно, мой слуга распаковывает вещи. Уверен, что даже не вспомнил бы об этом, если бы не дальнейшие события. Зайдя внутрь, я обнаружил, что номер пуст. Все вещи были аккуратно разложены по своим местам, а на столе стоял мой барометр, и я с огорчением отметил, что он опустился почти на полдюйма. О послышавшихся шагах в комнате я и думать забыл.

Номер мне достался восхитительный, особенно для двенадцати франков в сутки. В нем, как я упоминал, имелись две кровати, на одной из которых уже был разложен мой костюм, а на другой – пижама. Между двумя окнами стоял большой умывальник, на котором просторно разместились все умывальные принадлежности. Диван удобно располагался спинкой к окнам рядом с трубами центрального отопления. Помимо этого, обстановку составляли два хороших кресла, письменный стол и, редкая роскошь, второй стол – не требовалось всякий раз убирать книги и бумаги, чтобы поставить поднос с завтраком. Окна выходили на восток, и закат еще пламенел на северных склонах, покрытых девственными снегами, а небо, вопреки унынию барометра, было чистым, и тонкий серп луны сиял среди звезд, еще не разгоревшихся в полную силу. Чай подали быстро, и за едой я с чрезвычайным удовлетворением созерцал свою обстановку, как вдруг безо всякой причины решил, что выбор кровати никуда не годится: ни в коем случае не желаю спать на той, куда слуга положил мою пижаму. Я вскочил, переложил на ту кровать костюм, а на его месте разложил спальные принадлежности. Все было проделано мгновенно – только потом я задумался, зачем мне это понадобилось, и обнаружил, что не имею ни малейшего понятия, лишь чувствую, что не смогу спать на другой кровати. Так или иначе, теперь я был совершенно доволен.

Письма заняли у меня около часа, и над последними двумя я беспрестанно зевал и тер глаза – частью от скучного содержания, частью из-за вполне естественной сонливости: ведь я провел в поезде целые сутки и еще не привык к здешнему целебному воздуху, который так благотворно влияет на аппетит, бодрость и сон. До переодевания к ужину оставался еще час, и я прилег на диван с книгой – якобы почитать, а на самом деле вздремнуть. Сон наступил мгновенно, словно кто‐то повернул вентиль.

Мне приснилось, что в комнату тихо вошел мой слуга – несомненно, с целью сообщить, что время переодеваться. Должно быть, в запасе оставалось еще несколько минут, и он, увидев, что я сплю, не стал меня будить, а принялся бесшумно ходить по комнате, наводя порядок. В тусклом свете я не мог различить лица и знал, что это мой слуга, лишь потому, что это не мог быть никто иной. Он подошел к умывальнику, где лежали на полке бритва и помазок, вынул бритву из футляра и принялся точить. По лезвию гуляли яркие блики. А потом, попробовав заточенное лезвие на ногте большого пальца, он, к моему ужасу, чиркнул себе по горлу. В этот миг сновидение с оглушительным шумом оборвалось, и я, проснувшись, увидел, как мой слуга открывает дверь. Несомненно, именно ее скрип обернулся шумом во сне.

За ужином и последующей игрой в бридж нас было шестеро – все старые друзья, привыкшие часто видеться. Разговор непринужденно переходил с одной темы на другую: резкие перемены погоды и ее дальнейшие перспективы (очень важный и вовсе не праздный вопрос в Швейцарии), оперные постановки, а также то, в каких обстоятельствах в бридже болван может отказаться играть в масть с разыгрывающим при контракте без козырей. Потом, за виски с содовой и серией «последних» сигарет, зашла речь о Занцигах [34], с которых мы переключились на разговор о передаче мыслей и эмоций. Гарри Ламберт предложил основанное на этом принципе объяснение феномена домов с привидениями, вызвавшее бурное обсуждение. Свою мысль он сформулировал очень емко:

– Все, что происходит, будь то сделанный нами шаг или промелькнувшая в уме мысль, некоторым образом изменяет материальный мир в непосредственной близости от нас. Самая сильная и концентрированная эмоция, какую можно вообразить, – та, что ведет к убийству и самоубийству. Легко вообразить, что подобное деяние сильно врезается в окружающую материальную обстановку, будь то комната или местность, оставляя след на очень продолжительное время. Воздух звенит от криков жертвы и сочится ее кровью. Воспринять это могут не все, а лишь чувствительные натуры. Между прочим, я не сомневаюсь, что за ужином нам прислуживал как раз такой человек.

Было уже поздно, и я встал.

– Что ж, пусть он поспешит на место преступления, а я лично спешу на место сна!

За окном угроза барометра уже воплощалась в действительность снегопадом и горестным воем противного холодного ветра в соснах и ущельях. Небо затянули густые тучи, и казалось, неупокоенные духи мечутся в темноте. Впрочем, в дурных предзнаменованиях мы не нуждались, и, раз уж предстояло несколько дней провести взаперти, мне весьма повезло стать обладателем столь удобного номера. Найти себе занятие на время непогоды не составит труда, хотя с куда большим удовольствием я проводил бы время на свежем воздухе. Так или иначе, меня весьма радовала возможность в ближайшие минуты с наслаждением вытянуться в просторной кровати после ночи, проведенной в тесном вагоне поезда.

Я уже наполовину разделся, когда в дверь постучали и вошел высокий малый, прислуживавший нам за ужином, с бутылкой виски в руках. Теперь, в ярком электрическом свете, я сразу понял, что имел в виду Гарри, назвав его чувствительной натурой. Дело было в глазах: они глядели вглубь и, казалось, видели насквозь.

– Бутылка виски, мсье, – проговорил слуга, ставя ее на стол.

– Но я не заказывал виски, – удивился я.

Он взглянул на меня озадаченно.

– Номер двадцать три? – Потом бросил взгляд на вторую кровать и воскликнул: – Ах, это, конечно же, для второго джентльмена!

– Но никакого второго джентльмена нет – я живу один.

– Прошу прощения, мсье, – сказал слуга, забирая бутылку. – Должно быть, произошла ошибка. Я здесь новенький – работаю первый день. Но мне показалось…

– Что?

– Мне показалось, что в номер двадцать три заказали бутылку виски. Доброй ночи, мсье, и прошу прощения.

Я улегся в постель, потушил свет и ожидал немедленно уснуть, так как испытывал сильную сонливость и подавленность – очевидно, из-за снегопада. Однако ум мой не пожелал устроиться на ночлег, а продолжал сонно блуждать, спотыкаясь о мелкие происшествия дня, как усталый пешеход, еле волоча ноги, спотыкается в темноте о булыжники мостовой. Мысли ходили по тесному кругу: послышавшееся мне в пустой комнате движение; сон о человеке, который прокрадывается в комнату и правит бритву; удивление оттого, что официант с глазами «чувствительной натуры» подумал, будто в номер двадцать три заказали бутылку виски. Эти факты тогда еще не имели для меня никакой взаимосвязи, а просто кружились в мыслях с дремотной навязчивостью. Вскоре к этому кружению присоединился вопрос: почему мне так противна другая кровать? Этому объяснений тоже не нашлось, и мысль стала утрачивать очертания, пока я не провалился в сон.

Следующее утро положило начало череде отвратительных дней с непрестанным ледяным дождем, снегом и резкими порывами ветра, так что любые занятия на свежем воздухе сделались совершенно невозможны. Снег был слишком мягкий для катания на санках, комьями лип к лыжам, а каток покрылся лужами снежной слякоти. Все это, естественно, угнетало само по себе, однако я чувствовал, что непроглядная чернота и тяжесть на душе объясняются не только погодой. Меня преследовал страх, поначалу смутный, который с каждым днем креп и наконец оформился в ужас перед номером двадцать три и в особенности перед второй кроватью. Я не понимал, почему боюсь, – никаких причин этому не было, и тем не менее очертания моего страха постепенно становились все четче, глубже врезаясь в душу по мере того, как разворачивались незначительные и заурядные сами по себе события повседневности. Страх представлялся мне таким бессмысленным и ребяческим, что рассказать о нем кому‐нибудь я не мог – оставалось лишь убеждать себя, что это плод расстроенных дурной погодой нервов.

Между тем событий, сопутствовавших моему страху, было немало. Однажды я проснулся от удушающего кошмара, уверенный, что лежу на другой кровати. Не раз, просыпаясь утром, я с замиранием сердца обнаруживал, что белье на другой кровати смято, словно кто‐то провел там ночь и попытался потом расправить покрывало, но не сумел скрыть следы своего пребывания. Я твердил себе, что боюсь напрасно, и для успокоения нервов решил устроить ловушку: перед сном особенно тщательно подоткнул на второй кровати покрывало, а сверху положил подушку. Мое вмешательство не пришлось по вкусу ночному гостю: наутро белье было смято еще сильнее, а на подушке – глубокая круглая вмятина, какую всякий видит наутро на собственной постели. Днем все это меня не пугало, однако, отправляясь спать, я трепетал в страхе перед новыми происшествиями.

Время от времени мне требовалось о чем‐нибудь распорядиться или вызвать своего слугу, и в трех из четырех случаев на мой звонок отвечал Чувствительный, как мы его прозвали. Он никогда не проходил в номер – приоткрывал дверь, чтобы выслушать мои указания, а выполнив их, сообщал в щелочку, что мои сапоги или какой‐нибудь другой затребованный предмет стоят у двери. Однажды я вынудил его зайти, и он с перекошенным от страха лицом перекрестился, прежде чем переступить порог, что лишь усилило мое беспокойство. Дважды он приходил вечером без звонка, как в первую ночь, и, приоткрыв дверь, сообщал, что заказанная бутылка виски у порога. В первый раз я не стал требовать объяснений, поскольку бедняга пришел в крайнее замешательство, узнав, что я ничего не заказывал. Он рассыпался в извинениях: ему показалось, что в номер двадцать три заказали бутылку виски, но это полностью его ошибка, и виски не включат в мой счет. Должно быть, бутылку заказал другой джентльмен – ах, простите, теперь он вспомнил, что другого джентльмена нет и вторая кровать не занята.

Когда это произошло во второй раз, я подумал, что мне и самому не помешала бы твердая уверенность в отсутствии второго джентльмена.

Десять дней снега и слякоти подошли к концу, и вечером луна, превратившаяся за это время из узкого месяца в сияющий щит, вновь безмятежно плыла по небу в окружении звезд. Хотя за ужином все были в приподнятом настроении по случаю повышения барометра и окончания грандиозного снегопада, невыносимая тоска у меня на душе лишь сгущалась и крепла. Мой страх походил на статую, над которой трудились мелкие события последних дней. Я чувствовал, что с минуты на минуту влажный покров будет сорван и статуя эта предстанет передо мной во всей красе. Дважды за вечер я почти решился просить, чтобы мне постелили где угодно – хоть в бильярдной, хоть в курительной, раз других номеров нет, – однако не сделал этого, стыдясь своего ребяческого страха. Чего было бояться? Собственного сна, обычного ночного кошмара? Случайного беспорядка на кровати? Того, что местный слуга по ошибке приносит мне виски? Немыслимая трусость!

Однако столь же немыслимы были тем вечером бильярд, бридж и любые другие развлечения. Единственным спасением представлялась усердная работа, поэтому вскоре после ужина я отправился к себе с намерением дать страху отпор и провести несколько часов за корректурой – примитивным монотонным трудом, поглощающим все внимание. Чтобы успокоить нервы, я внимательно осмотрел номер и нашел обстановку вполне материальной и современной. Светлые обои с узором из маргариток, паркет, негромко бормочущие в углу трубы с горячей водой, моя кровать, расстеленная на ночь, а на другой…

В ярком электрическом свете я заметил странное пятно вроде тени на покрывале и нижней части подушки – вполне четкое и очевидное. На мгновение меня парализовал безымянный страх. Призвав всю храбрость, я подошел ближе и вгляделся в пятно, а затем прикоснулся к нему. Покрывало и подушка оказались влажными на ощупь. Тут я вспомнил, что перед ужином бросил на кровать мокрую одежду, – несомненно, в этом и крылась разгадка. Воодушевленный столь простым объяснением, я уселся за работу, стараясь позабыть о том, что в первый миг это было отнюдь не похоже на простое мокрое пятно.

Снизу доносились звуки музыки – сегодня танцевали, – но я так увлекся работой, что не сразу заметил, когда музыка прекратилась и по коридорам зашумели шаги, голоса на лестничных площадках постепенно смолкли, двери одна за другой закрылись и настала совершенная тишина. Пришло ночное одиночество.

Когда тишина стала меня угнетать, я впервые оторвался от дела и взглянул на часы. Было уже за полночь. Мне оставалось поработать еще с полчаса, но я хотел сделать кое‐какие заметки на будущее, а бумага под рукой кончилась. Днем я купил в деревне новую пачку и забыл ее в конторе на первом этаже, поэтому решил сбегать вниз.

За последний час электрический свет разгорелся вовсю, так как большинство постояльцев потушили свои лампы, и, встав из-за стола, я вновь заметил пятно на второй кровати, о котором успел позабыть. Теперь оно меня неприятно поразило. Напомнив себе простое объяснение, я прикоснулся к пятну, чтобы убедиться: это всего лишь влага. Пятно оказалось не только влажным, но и теплым. Неужели я замерз?.. Более того, оно было липким и мало походило на мокрое пятно от воды. В это мгновение я почувствовал, что не один. В комнате находился некто еще, пока немой, незримый и все же несомненно существующий.

В утешение людей пугливых признаюсь, что сам далеко не храбрец, однако неподдельный ужас, который я испытал, смешался с любопытством, и последнее пересилило. Я непроизвольно потер руку, которой прикасался к пятну. Хотя я пытался объяснить его возникновение растаявшим снегом с брошенного вечером пальто, в действительности оно было неприятным и грязным на ощупь. Ничего иного я не заметил, поглощенный любопытством к неизвестному и пугающему – самым, пожалуй, сильным человеческим инстинктом. Мне не терпелось вернуться к наблюдениям, и я поспешил вниз за бумагой.

В конторе еще горел свет. За столом дремал Чувствительный – вероятно, на дежурстве. Мое появление его не потревожило, потому что я был обут в бесшумные войлочные тапочки. Я быстро разыскал свою пачку бумаги и вышел, так и не разбудив спящего. Это несколько успокаивало: раз Чувствительный бестревожно спит на жестком стуле, значит, владелец незанятой кровати его не вызывал.

Вернувшись к себе, я тихо закрыл дверь, словно не желая будить кого‐то спящего, уселся за стол и принялся распаковывать бумагу. Она была обернута старой газетой, и, пока я возился со шпагатом, мне бросился в глаза обрывок текста, а следом дата – почти год, а точнее пятьдесят одну неделю назад. Это была американская газета, и сообщалось в ней следующее:

«Господин Сайлас Р. Хьюм, покончивший с собой на прошлой неделе в отеле “Бо Сит”, Мулен-сюр-Шалон, будет похоронен на родине, в Бостоне, штат Массачусетс. Дознание, проведенное в Швейцарии, показало, что он перерезал себе горло бритвой в припадке белой горячки, вызванной спиртным. В буфете его номера были обнаружены три дюжины пустых бутылок шотландского виски…»

Тут внезапно погас свет, и я остался в кромешной темноте, притом не один, а в обществе теперь известного мне лица.

Окаменев от страха, я почувствовал, как на голове шевелятся волосы, словно потревоженные дуновением ветра. Глаза привыкли к темноте, и я различал очертания мебели в слабом свете звездного неба за окном. Однако в комнате была не только мебель. У умывальника между окнами стоял человек в пижаме и перебирал предметы на полке над раковиной. Потом он в два шага достиг кровати, которая скрывалась в тени, и лоб мой покрылся испариной: несмотря на тень, я вполне явственно видел очертания головы на подушке и руку, тянущуюся к электрическому звонку на стене. Послышался отдаленный звон, и уже вскоре в коридоре зазвучали шаги, а следом – торопливый стук в дверь.

– Мсье, виски, ваш виски! – проговорил голос за дверью. – Прошу прощения, мсье, – принес, как только смог.

Обездвиженный ледяным страхом, я тщетно пытался произнести хоть слово. Стук и голос за дверью не умолкали. Наконец я просипел:

– Бога ради, входите, я с ним совсем один!

Повернулась ручка, и тут электрический свет залил комнату так же внезапно, как до этого погас. Я увидел выглядывающего из-за двери слугу, однако все мое внимание было приковано к изможденному землистому лицу человека, смотревшего на меня остановившимся взглядом со второй кровати. Его горло было разрезано от уха до уха; кровь пропитала нижний край подушки и струилась по покрывалу.

А потом чудовищное видение исчезло, и остался лишь сонный слуга за дверью. Впрочем, за его сонливостью читался ужас, и голос дрожал, когда он спросил:

– Вы звонили, мсье?

Нет, мсье не звонил, но той ночью постелил себе на диване в бильярдной.

Тварь в зале

На следующих страницах я привожу рассказ доктора Эштона о «Твари в зале», записанный под его диктовку настолько подробно, насколько мне позволила скорость письма, а затем отредактированный и прочитанный ему вслух. Это было в день его гибели, которая, скорее всего, произошла в течение часа после того, как я ушел. Любители читать о дознаниях и прочих подобных ужасах, возможно, помнят, что я давал показания перед жюри присяжных при коронере. Всего за неделю до этого доктор Эштон выступал медицинским экспертом на дознании в связи с гибелью его друга, Луиса Филдера, произошедшей при схожих обстоятельствах. Как специалист, он заявил, что его друг, судя по всему, покончил с собой в помутнении рассудка, и коронер вынес соответствующий вердикт. Однако обстоятельства гибели доктора Эштона оставляли простор для сомнений, хотя в конечном счете и был вынесен такой же вердикт.

Я засвидетельствовал, что незадолго до гибели доктора прочел ему приведенный ниже текст; что он внес несколько важных поправок касательно ряда мельчайших деталей; что он был полностью в себе и в заключение сказал следующее: «Я совершенно уверен, что нахожусь в здравом уме и все это произошло не в моем воображении, а в действительности. Если бы теперь мне вновь пришлось давать показания по поводу бедняги Луиса, я свидетельствовал бы иначе. Будьте добры, запишите мои слова в конце своего отчета – или в начале, если так будет уместнее».

Несколько слов я должен буду добавить в конце этого рассказа, а вначале необходимо дать некоторые пояснения.

Фрэнсис Эштон и Луис Филдер вместе учились в Кембридже, где между ними завязалась дружба, продолжавшаяся почти до самой смерти. Трудно найти двух столь непохожих людей. В то время как доктор Эштон к тридцати пяти годам пользовался неоспоримым авторитетом в своем предмете – функциях и заболеваниях мозга, – Луис Филдер, его ровесник, не достиг ничего определенного. Эштон, не обладая выдающимися способностями, достиг вершин профессионализма благодаря упорной и кропотливой работе. Филдер, блестящий ученик, блестящий студент и блестящий человек в целом, не трудился ни дня. Друзья замечали, что он вовсе не питает интереса к нудной работе по обследованию пациентов и поиску логических связей. Луис кипел любопытством, фонтанировал гипотезами и разбрасывался блестящими идеями, предоставляя им озарять труды других. И все же этих двоих объединял общий интерес: неутолимая страсть к неизвестному – пожалуй, одна из самых крепких связей, возможных между индивидуумами, образующими род человеческий. Оба до самого конца оставались совершенно бесстрашными. Доктор Эштон мог сидеть у постели больного бубонной чумой, наблюдая влияние болезни на умственные способности с тем же всепоглощающим любопытством, с каким Филдер на одной неделе изучал рентгеновские лучи, на другой – летательные аппараты, а на третьей – спиритизм.

В остальном история, я полагаю, говорит сама за себя – а может быть, и нет. Так или иначе, вот текст, который я прочел доктору Эштону, – последовательное изложение сведений, рассказанных им самим. Повествование, естественно, ведется от его лица.

Вернувшись из Парижа, где учился у Шарко, я открыл практику на дому. Гипноз вообще и в частности лечение с его помощью к тому времени были признаны даже в Лондоне, а поскольку я написал на эту тему несколько научных работ и обладал заграничными дипломами, от пациентов не было отбоя уже в первые недели после возвращения. Луис Филдер имел свои соображения насчет того, как мне устроиться в Лондоне (у него водились идеи по любым вопросам, и все как одна оригинальные). Он уговаривал меня поселиться не в цитадели докторов – на «Хлороформ-сквер», как он выражался, – а в Челси, где как раз сдавался дом по соседству с его собственным.

– Какая разница, где живет врач, если он исцеляет людей? – говорил Луис. – И ведь ты не веришь в старые методы – тогда к чему держаться за старые места? На Хлороформ-сквер царит дух безболезненной смерти, а ты будешь возвращать людей к жизни! К тому же у меня всегда полно идей, которые мы могли бы обсудить, но не поеду же я через пол-Лондона, чтобы заглянуть к тебе на минутку.

Когда пять лет провел за границей, бесценно знать, что в городе у тебя остался близкий друг, а тем более поселиться с ним по соседству. К тому же со времен Кембриджа я хорошо помнил, как Луис «заглядывает на минутку». После окончания занятий, ближе к ночи, на лестнице раздавались его стремительные шаги, и на протяжении одного-двух часов он без умолку говорил о своих идеях. Где бы Луис ни появлялся, он приносил с собой свежие мысли, которые и составляют жизнь. Он питал ум – единственное, что по-настоящему имеет значение. Большинство больных больны оттого, что их мозг голодает и тело, взбунтовавшись, навлекает на себя люмбаго или рак. Такова была моя основная доктрина в те времена. Все телесные недуги идут от мозга. Достаточно как следует питать его, упражнять и давать ему отдых, чтобы тело оставалось совершенно здоровым и неуязвимым перед любыми болезнями. Но когда мозг болен, лекарства можно выбросить с таким же успехом, с каким пичкать ими пациента – если только (и это принципиальное условие!) он не верит в их действенность.

Как‐то я сказал об этом Луису, когда ужинал у него после напряженного рабочего дня. Мы пили кофе в зале – вернее, в помещении, которое Луис так называл. Снаружи его дом ничем не отличался от моего и десятков тысяч других маленьких домов в Лондоне. Однако за порогом вместо узкого коридора с дверью, ведущей в столовую, откуда следующая дверь ведет в маленькую комнатку, называемую кабинетом, гостя встречала одна большая комната размером с весь первый этаж – без единой внутренней перегородки и с лестницей, идущей на второй этаж. Коридор слился со столовой и с кабинетом, так что парадная дверь вела прямо в зал. Единственный недостаток такого интерьера в том, что от ужина отвлекает громкий стук почтальона в дверь, и как раз когда я излагал Луису свои неоригинальные представления о том, как мозг влияет на тело и чувства, совсем рядом раздался резкий стук, от которого я вздрогнул.

– Ты бы приглушал дверной молоток хотя бы на время ужина, – посоветовал я.

Откинувшись на спинку стула, Луис рассмеялся.

– А нет никакого молотка. Неделю назад ты так же вздрогнул и сказал то же самое, поэтому я снял молоток, и письма теперь просто бросают в щель. Но ты, значит, слышал стук?

– А ты нет? – спросил я.

– Конечно, слышал. Только это не почтальон. Это Тварь. Не знаю, что она собой представляет, и в том‐то весь интерес!

Ничто гипнотизер, убежденный в необъяснимой силе внушения, не презирает так сильно, как спиритизм. Устаревшее, дискредитированное представление о том, что духи могут влиять на нашу жизнь, противно такому специалисту не меньше, чем вера в пилюли и порошки. И обе эти доктрины дискредитированы по одной причине. Легко понять, как мозг одного человека может влиять на мозг другого – точно так же, как тело может воздействовать на тело. Идею о том, что сильный разум может подчинить себе слабый, принять не труднее, чем то, что сильный борец побеждает слабого. Однако верить в то, что духи могут стучать мебелью и влиять на развитие событий, не менее абсурдно, чем кормить пациента фосфором для укрепления мозга. Так я считал в то время.

Уверенный, что стучал почтальон, я встал и подошел к двери. Почтовый ящик был пуст, а когда я выглянул наружу, почтальон как раз поднимался по ступенькам. Я принял от него стопку писем и вернулся к столу.

Луис, отставив чашку, спросил:

– Ты когда‐нибудь пробовал столоверчение? Странная штука.

– Нет, да и лечить рак фиалками не пробовал.

– Пробовать надо все! Знаю, что ты убежден в этом не меньше моего. Живя за границей, ты чего только не перепробовал – поначалу с недоверием, потом с интересом, а в конце концов – с непоколебимой уверенностью. Ты ведь совсем не верил в гипноз, когда отправился в Париж.

Луис позвонил, чтобы убрали со стола, и мы стали прогуливаться по комнате, восхищаясь репродукцией Бартолоцци [35], которую Луис купил на уличном рынке, и молча минуя «Пердиту» [36], стоившую ему немалых денег. Наконец мы вернулись к столу. Это был тяжелый круглый стол красного дерева на толстой ножке, оканчивающейся когтями.

– Попробуй его сдвинуть, – предложил Луис.

Я взялся за край обеими руками и, приложив немалое усилие, едва смог стронуть стол с места.

– А теперь положи на него руки и попробуй его пошевелить, – велел Луис.

Стол не шевельнулся – мои пальцы тщетно скользили по поверхности. Несмотря на это, я все равно не желал заниматься столоверчением.

– Давай лучше поиграем в шахматы или крестики-нолики. Готов даже говорить о политике, лишь бы не вертеть столы. Пусть ни ты, ни я не собираемся его толкать, мы все равно невольно это сделаем.

Луис кивнул.

– Давай-ка на минутку положим руки на столешницу и будем толкать изо всех сил, справа налево.

Мы так и сделали. Во всяком случае, я толкал изо всех сил и видел, как побелели от напряжения ногти Луиса. Столик под нашими руками скрипнул, но не сдвинулся с места.

Раздался короткий властный стук – не у двери, а где‐то в комнате.

– Это Тварь, – заявил Луис.

Теперь, рассказывая об этом вам, я предполагаю, что так оно и было. Однако тем вечером я посчитал, что Луис просто дразнит меня, и хотел доказать абсурдность его идеи.

– На протяжении пяти лет с перерывами я изучаю самый что ни на есть спиритизм, – объяснил Луис. – Прежде я не говорил, потому что хотел показать тебе кое‐какие явления, которые не могу объяснить, но, кажется, теперь могу контролировать. Ты все увидишь и услышишь сам, а затем решишь, готов ли мне помогать.

– И чтобы мне было лучше видно, ты, конечно, предложишь выключить свет? – догадался я.

– Да. Сам поймешь почему.

– Я присутствую здесь в качестве скептика, – заметил я.

– Как пожелаешь, – откликнулся Луис и выключил свет.

Комната погрузилась во мрак, лишь в камине едва теплились угольки. Плотные шторы не пропускали свет с улицы, приглушая знакомые звуки городской жизни – шаги пешеходов и постукивание колес. Я стоял у стола со стороны двери, а Луис напротив – темный силуэт на фоне тусклого свечения камина.

– Положи расслабленные руки на стол и жди, – велел он.

Внутренне все еще протестуя, я стал ждать. Луис часто дышал, и я удивился, как можно прийти в такое возбуждение, всего лишь стоя в темноте над столом. Мои пальцы расслабленно лежали на столешнице, как вдруг я почувствовал легкую вибрацию – будто задрожала ручка закипающего чайника. Стол вибрировал все сильнее, пока это не стало напоминать рев автомобильного двигателя, а потом внезапно выскользнул из-под моих пальцев и завертелся.

– Держи руки на столешнице и двигайся вместе с ней, – велел Луис, и его силуэт на фоне камина тронулся с места.

На несколько мгновений воцарилось молчание. Мы довольно нелепо ходили по кругу – так сказать, в ногу со столом. Потом Луис проговорил дрожащим от возбуждения голосом:

– Ты здесь?

Ответа, естественно, не последовало. Он спросил вновь. Раздался стук, похожий на тот, что я принял за стук почтальона, только из-за темноты ли, от возбуждения ли, он показался мне намного громче и звучал не из одной точки, а будто бы по всей комнате.

Загадочное вращение стола прекратилось, однако яростная вибрация не ослабевала. Я не отрывал глаз от столешницы, хотя в темноте ничего не видел, когда по поверхности внезапно пробежал огонек, на мгновение высветив мои руки. Следом мелькнул еще один и еще, словно кто‐то чиркал спичкой по коробку или мерцали светлячки – спутники южных сумерек. Затем вновь раздался оглушительный стук, и стол замер, а огоньки исчезли.

Так закончился мой первый спиритический сеанс. Не стоит забывать, что Филдер годами изучал эту сферу и находился, по его словам, «в ожидании». Если выражаться языком спиритизма (от которого я в то время был весьма далек), Луис выступал медиумом, а я – всего лишь наблюдателем. Явления, которые мы в тот вечер наблюдали, он вызывал или наблюдал неоднократно. Я упоминаю об этом, так как он признался, что некоторые из этих явлений полностью вышли из-под его контроля. Стуки раздавались, когда ум Луиса был полностью занят другими мыслями, а иногда даже будили его. Огоньки тоже появлялись помимо его воли.

Тогда я решил, что все это исключительно его субъективные впечатления, и раз они не поддаются контролю, значит, укоренились в бессознательном – области, мало изученной и тем не менее играющей, как становится все очевиднее, огромную роль в жизни человека. Можно сказать, что большинство наших действий совершает бессознательное помимо нашей воли. Слух – несознаваемая работа слуховых нервов, зрение – работа глаз; ходьба и любые другие обыденные движения совершаются без каких‐либо осознанных усилий с нашей стороны. Более того, если человек берется осваивать новую форму движения, например катание на коньках, поначалу он без конца падает и с большим трудом балансирует на лезвии, однако уже через несколько часов скользит по льду, задумываясь о своих движениях не больше, чем о чередовании ног при ходьбе, – а ведь совсем недавно считал это мудреным акробатическим трюком.

Как специалист по мозговой деятельности и начинающий гипнотизер, я был крайне заинтересован происходящим. После первого сеанса я пришел к выводу, что наблюдение явлений, которые изучал Луис, есть поразительный случай передачи мыслей, подобного которому я не видел ни в одной школе последователей Шарко. Зная, что чрезвычайно восприимчив к внушению, я счел, что в тот вечер выступал принимающей стороной для внушений столь ярких, что слышал и видел явления, существовавшие исключительно в мозгу моего друга.

Поднявшись в гостиную, мы обсудили произошедшее. Луис считал, что Тварь пыталась общаться с нами. По его представлению, именно она вращала стол, стучала и зажигала огоньки.

– Что такое Тварь, в конце концов? – перебил я. – Твой прапрадядюшка? На сеансах ведь без конца появляются древние родственники, которых постигла какая‐нибудь до банальности страшная участь. Это дух? Чей?

Луис сидел напротив, на столике между нами стояла электрическая лампа, и при этих словах его зрачки неожиданно расширились. С медицинской точки зрения, в отсутствие внезапного изменения освещенности, это могло означать лишь одно: испуг. Впрочем, зрачки Луиса быстро вернулись в норму, он встал и подошел к камину.

– Нет. Не думаю, что это чей‐то прапрадядюшка. Как я и говорил, мне неизвестно, что это за Тварь. Но если хочешь знать мое предположение, это элементаль[37].

– И что же такое элементаль, скажи на милость?

Его зрачки вновь расширились.

– В двух словах не объяснить. Слушай. В этом мире есть хорошее, а есть плохое. Рак, например, – это плохо, а свежий воздух – хорошо. Честным быть хорошо, лгать плохо. Обеими сторонами управляют импульсы, которые подает некая сила. Я вошел в сферу спиритизма без предвзятости – научился открывать двери своей души и ждать любого, кто захочет в нее войти. Думаю, Тварь, которая сегодня стучала, вращала стол и чиркала спичками, откликнулась на мое приглашение. За зло в этом мире отвечает сила, повелевающая сущностями, которых я называю элементалями. О, люди видели их и не раз увидят вновь!.. Я не звал и не зову добрых духов – не желаю, чтобы мне вызванивали церковные гимны на музыкальной шкатулке. Не звал я и элементалей – просто открыл дверь и ждал. Думаю, Тварь вошла в мой дом и пытается установить со мной связь. О, я готов дойти до конца, лишь бы узнать, что это – во имя сатаны, если угодно! Мне хочется понять.

Дальнейшее я счел тогда плодом своего воображения. Так или иначе, вот что произошло. У двери стояло фортепиано, и сильный сквозняк, внезапно ворвавшись в комнату, зашелестел раскрытыми нотами, потревожил вазу с нарциссами, и те закачали желтыми головками. Пламя свечей рядом с нами заколебалось и пригасло. Сквозняк ледяным дыханием взъерошил мне волосы, вихрем развернулся к Луису и потрепал его по голове, бросился в камин, и пламя неожиданно разгорелось, а коврик у камина захлопал.

– Интересно, правда? – заметил Луис.

– Что же, элементаль унесся в трубу? – спросил я.

– О нет. Тварь просто проходила мимо… – Внезапно он указал дрожащим пальцем на стену за моим креслом и хрипло воскликнул: – Гляди, что это там, на стене?

Вздрогнув, я обернулся. На светло-серой стене четко вырисовывалась шевелящаяся тень, похожая на огромного слизня – жирного, безногого, фута два в высоту и четыре в длину. С одного конца тело венчала голова вроде тюленьей, с открытой пастью и высунутым языком.

Постепенно тень поблекла, а где‐то рядом вновь раздался оглушительный стук.

Некоторое время мы молчали, и воздух в комнате был пропитан ужасом. Впрочем, мы скоро оправились от испуга, охваченные сильным любопытством.

– Вот почему я говорил, что это происходит помимо моей воли, – объяснил Луис. – Я был готов к любым посетителям, и вот какой красавчик нас навестил, черт побери!

Несмотря на явление тени, я все еще был убежден, что наблюдаю всего лишь случай интересного умственного расстройства, сопровождающегося невероятно сильной и примечательной передачей мыслей. Я считал, что никакой тени не было, но Луис представил жуткую Тварь так ярко, что видение передалось мне. Образ он наверняка почерпнул из своей спиритической макулатуры, не заслуживающей даже того, чтобы называться литературой. Между тем Луис пуще прежнего уверовал, что мы имеем дело не с субъективным, а с объективным феноменом.

Следующие полгода мы постоянно проводили сеансы, однако дальше не продвинулись. Ни Тварь, ни ее тень больше не появлялись, и мне стало казаться, что мы зря теряем время. Потом мне пришло в голову пригласить так называемого медиума, ввести его в гипнотический сон и посмотреть, даст ли это нам что‐нибудь. Как и прежде, мы уселись за круглый обеденный стол. В полумраке я четко видел происходящее. Медиум, молодой человек, сидел между Луисом и мной. Погрузить его в гипнотический сон не составило труда. Сразу же раздался оглушительный стук, а по столу скользнуло нечто более материальное, чем тень, испуская слабое свечение, словно на поверхности тела тлели угольки. В это мгновение лицо медиума исказила гримаса адского ужаса. Вытаращив глаза и разинув рот, он смотрел перед собой. Тварь, качая головой, подползала к нему все ближе, и наконец схватила за горло. Медиум с криком вскочил, вскинул руки, защищаясь, однако Тварь уже вцепилась и не отпускала.

Мы с Луисом поспешили на помощь, и я коснулся чего‐то холодного и скользкого. Как мы ни силились, Тварь не ослабляла хватку. Удержать ее было трудно: пальцы скользили по поверхности, напоминавшей измазанный слизью мех – омерзительный на ощупь, словно лепра[38]. В отчаянии – хотя все равно не верил, что этот кошмар реален, и считал его плодом больного воображения – я повернул выключатель, и вспыхнули четыре электрические лампочки. Медиум лежал на полу, над ним на коленях стоял Луис с посеревшим лицом – а больше ничего. Только воротник у медиума был смят и порван, а на горле кровоточили две царапины.

Я вывел его из гипнотического сна. Он ощупал воротник, горло и признался, что ничего не помнит – как следовало ожидать. Мы объяснили, что произошло необычное явление и он с чем‐то боролся, поблагодарили его и распрощались с ним. Больше я его никогда не видел: через неделю он скончался от заражения крови.

Тем вечером началась новая глава нашего приключения. Тварь материализовалась (вновь прибегаю к терминам спиритизма, которыми тогда не пользовался). Гигантский слизень, элементаль, проявился не как стук, вальсирующий стол или тень – он воплотился в видимой и осязаемой форме. И все же Тварь оставалась порождением сумерек. Когда внезапно зажегся электрический свет, ее и след простыл. Может быть, в борьбе медиум сам вцепился себе в горло, я схватился за рукав Луиса, а он за мой. Впрочем, в эти логичные объяснения я верил уже не так безоговорочно, как в то, что завтра взойдет солнце.

Как исследователю гипноза и функций мозга, мне полагалось бы продолжать наблюдение за этими удивительными феноменами. Однако у меня были пациенты, а я между тем не мог думать ни о чем другом, кроме происходящего по соседству. В конце концов я отказался от участия в дальнейших сеансах с Луисом.

Тому имелась и другая причина. Последние четыре-пять месяцев развратили его. Я не пуританин и не склонен, надеюсь, к фарисейскому осуждению грешников. Тем не менее Луис приобрел дурную славу во всех сферах жизни. Его исключили из клуба за жульничество в карточной игре, и он со смаком пересказывал мне эту историю. Он сделался жесток, до смерти замучил своего кота и вел себя по-скотски. Я с содроганием ходил мимо его дома, не зная, какое новое злодейство увижу в окно.

Наконец, неделю назад меня разбудил в ночи душераздирающий вопль: он взмывал, падал и вновь поднимался к небесам. Кричали в доме Луиса. В одной пижаме я выбежал на улицу, где столкнулся с дежурным полицейским. Крик несся из открытого окна зала. Вместе мы взломали дверь. Что мы увидели, вам известно. Хотя вопль смолк всего за миг до нашего появления, Луис был уже мертв – обе яремные вены разорваны.

Когда я вернулся к себе, уже подступали предрассветные сумерки. Входя, я ощутил, будто в дверях меня потеснило что‐то мягкое и скользкое, только теперь уже не мог списать это на фантазии Луиса. С тех пор Тварь является каждый вечер. Ночами я просыпаюсь от стука, а по углам моей комнаты прячется нечто более материальное, чем тени.

Через час после того, как я покинул доктора Эштона, тишину улицы вновь разорвал крик боли и ужаса. Когда вскрыли дверь, доктор был уже мертв – его постигла участь друга.

Дом с печью для обжига

Деревушка Тревор-Мейджор одиноко прячется в северной лощине у подножия южных холмов, которые тянутся из Льюиса параллельно побережью. Три-четыре дюжины ничем не примечательных домов утопают в зелени, и лишь большая норманнская церковь и особняк, стоящий немного в стороне от деревеньки, намекают на ее выдающееся прошлое. Особняк этот необитаем с лета 1896‐го, не считая трех недель четыре года назад, и, хотя он сдается по смехотворной цене, крайне маловероятно, что кто‐нибудь из его последних постояльцев согласится провести там ночь даже в самом крайнем случае. Лично я – один из этих постояльцев – предпочту его благородным комнатам каморку в работном доме и с большей охотой буду созерцать из чердачного оконца грязь и нищету Уайтчепела, чем сквозь ромбовидный свинцовый переплет больших окон любоваться пышными тенистыми рощами и чистыми искрящимися ручьями, где по меловому дну среди колышущихся водорослей стремительно скользит форель.

Именно эта форель соблазнила нас с Джеком Синглтоном снять особняк на месяц с середины мая до середины июня, но, как я уже упомянул, прожили мы там всего три недели и уехали, не исчерпав срока, хотя буквально днем накануне отъезда у нас выдалась такая удачная рыбалка, какой мне еще не доводилось испытать. Именно хорошая рыбалка упоминалась как одно из преимуществ в объявлении о сдаче особняка внаем, которое Синглтон вычитал в суссекской газете. Впрочем, мы не питали особой надежды на правдивость этой характеристики, так как уже не раз обнаруживали грязные пустые канавы вместо живописуемого в объявлениях рыбного богатства. Однако хватило получасовой прогулки у ручья, чтобы убедиться в истинности обещания, и еще до заката мы сняли дом на месяц с возможностью продления.

Итак, безоблачным майским днем, около пяти часов, мы прибыли из города. Теперь воспоминания о том, что произошло позднее, окутывают прошлое пеленой ужаса, и все же не могу забыть, каким очаровательным показалось нам наше новое обиталище, несмотря на то что за садом много лет никто не ухаживал и дорожки поросли травой, а на клумбах вперемешку с культурными растениями цвели сорняки. Сад окружала старая кирпичная стена, поросшая львиным зевом и заячьей капустой. Снаружи ее заключали в кольцо древние сосны, и ветер гудел среди стволов, словно прибой. Оттуда склон, весь в зарослях дикой розы, спускался к ручью, который струился вокруг сада с трех сторон и убегал, причудливо извиваясь, к двум большим полям возле деревни. Мы имели право удить рыбу на всем этом участке, а также на четверть мили до горбатого моста, через который пролегала ведущая к дому дорога. С четвертой стороны от дома возвышалась дорожная насыпь, на которой стояла заброшенная печь для обжига кирпича. Там, где когда‐то брали глину, осталась лишь неглубокая яма, поросшая высокой травой и дикими полевыми цветами.

Особняк был вытянут в длину. Сразу за порогом открывался обшитый панелями квадратный холл, слева от него располагалась столовая, а из нее коридор вел в кухню и служебные помещения. Справа от холла находились две превосходные гостиные, одна с видом на усыпанную гравием дорожку перед домом, другая с окнами в сад. Из первой гостиной в просвет между соснами, расступившимися по обе стороны дороги к дому, виднелась упомянутая печь для обжига. Из холла дубовая лестница вела в галерею, куда выходили двери трех спален, по площади совпадавших со столовой и с двумя гостиными внизу. В конце галереи располагалась обитая красной байкой дверь в коридор, ведший в две гостевые спальни и комнаты слуг.

В городе мы с Джеком Синглтоном снимаем одну квартиру на двоих. Утром мы отправили вперед себя Франклина и его жену – двух старых и дорогих нам слуг – подготовить Тревор-Мейджор к нашему прибытию и нанять кого‐нибудь в деревне для помощи по дому, так что у двери нас встретило доброе круглое лицо миссис Франклин. Она улыбалась: зная, каким может быть «комфортабельное жилье» при рыболовных угодьях, она готовилась к худшему, однако нашла дом безупречным. В кухонном котле отсутствовала накипь; трубы горячей и холодной воды были проложены самым что ни на есть удобным образом, краны не прикипели и не протекали. Пока Франклин ходил в деревню за покупками, миссис Франклин приготовила нам чай и отправилась наверх распаковывать вещи в наших спальнях – тех, что над столовой и большей из двух гостиных. Спальни располагались по правую и левую сторону галереи и глядели дверьми прямо друг на друга. Джек выбрал спальню над гостиной; дверь из нее вела в небольшую комнату над второй гостиной.

До ужина мы несколько часов порыбачили и вернулись домой в сумерках, неся улов – по шесть-восемь рыбин каждый. Франклин доложил, что нанял женщину, которая будет помогать с хозяйством по утрам, и сообщил, что наше прибытие почему‐то вызвало в деревне большой интерес. Его с десяток раз спрашивали, действительно ли мы собираемся жить в особняке, а когда Франклин подтверждал, молча качали головами. Впрочем, народ в Суссексе славится своей неразговорчивостью и хроническим неодобрением всего происходящего, так что мы списали это на местные причуды.

Стоял чудесный теплый вечер. После ужина мы вынесли несколько плетеных кресел на дорожку перед домом и около часа провели на свежем воздухе, наблюдая, как волнами подступает ночная темнота. Луна еще не взошла, а сосны скрывали звездный свет, и, когда мы вернулись в дом к манящему огоньку лампы в гостиной, снаружи было необыкновенно темно для ясной майской ночи. В то мгновение, когда я шагнул из темноты в веселый уют освещенного дома, меня внезапно охватило ощущение, к которому в последующие две недели я почти привык: будто рядом находится нечто незримое, неслышное и ужасное. Несмотря на теплоту ночи, я поежился и решил, что слишком долго сидел на свежем воздухе. Джеку я ничего не сказал. Мы прошли в маленькую гостиную, которую до сих пор не осмотрели. Здесь, как и в холле, стены были обиты дубовыми панелями, на которых висело с полдюжины акварелей. Мы принялись их разглядывать – сначала от нечего делать, потом с возрастающим интересом.

Они были написаны с исключительной тонкостью и мастерством. Каждая изображала тот или иной уголок дома и сада: кровавый закат в просвете между соснами; ухоженный сад в ленивый летний полдень; мрачный завиток тучи в угрожающем свинцовом небе над лугом, где бежит серый ручей. Больше всего нас поразила акварель, изображавшая печь для обжига. Особенно подробная, она единственная содержала человеческую фигуру: чисто выбритый молодой мужчина с длинным орлиным носом и необычно квадратным подбородком, весь одетый в серое, заглядывал в открытую дверцу, где яростно бушевало пламя. Фигура была выписана с невероятным тщанием, достойным миниатюры. Художник выбрал бумагу узкого вертикального формата, чтобы поместить на рисунок высокую печную трубу на фоне темного неба. Из трубы тонкой струйкой шел серый дымок.

Джек долго разглядывал рисунок и наконец проговорил:

– Какая жуткая картина! И до чего прекрасно написана! Такое ощущение, будто она что‐то значит. Это не просто акварель, а изображение чего‐то произошедшего в действительности… Бог мой! – неожиданно перебил он сам себя и обошел по очереди все остальные акварели. – Странное дело… Посмотри сам – догадаешься, о чем я?

Теперь, когда образ печи живо отпечатался в памяти, не составило труда заметить то, на что мы поначалу не обратили внимания: печь для обжига присутствовала на всех рисунках – то ясно различимая, то полускрытая среди деревьев, и везде из трубы вился дым.

– Что самое странное, из сада печь вовсе не видно – она прячется за домом, – отметил Джек. – И все равно художник, некто Ф. А., судя по подписи, изобразил ее даже здесь.

– Как думаешь, почему? – спросил я.

– Не знаю. Может, ему нравились печи для обжига. Сыграем в пикет[39]?

Две из трех недель, проведенных нами в этом доме, прошли без событий, не считая того, что я раз за разом чувствовал поблизости присутствие чего‐то ужасного. Я в некоторой степени привык к нему, однако ощущение, казалось, усиливалось. В конце второй недели я упомянул об этом в разговоре с Джеком.

– Интересно. Я чувствую то же самое, – признался он. – Когда ты это ощущаешь? Сейчас, например?

Мы вновь сидели на свежем воздухе после ужина, и не успел Джек договорить, как меня с небывалой силой вновь пронзило странное ощущение. В это мгновение дверь дома, захлопнутая, но не закрытая на замок, бесшумно приоткрылась, прочертив на дорожке полоску света из холла, и так же мягко закрылась, словно кто‐то тихонько вошел внутрь.

– Да, сейчас почувствовал, и довольно сильно. Я испытываю это только по вечерам.

Джек помолчал.

– Как странно открылась и закрылась дверь… Пойдем-ка в дом, – предложил он.

Мы встали, и я заметил, что в окнах моей спальни горит свет – должно быть, миссис Франклин готовила постель. Едва мы подошли к двери, как на лестнице послышались торопливые шаги, и в холле мы столкнулись с бледной, перепуганной миссис Франклин.

– Что‐нибудь случилось? – спросил я.

Она несколько раз вздохнула, прежде чем ответить.

– Нет, сэр, во всяком случае ничего такого. Я прибиралась в вашей комнате и думала, что вы вошли, оглянулась – а там никого. С перепугу свечку оставила, пойду заберу.

Я подождал в холле, пока она не поднялась в мою комнату. На пороге миссис Франклин помедлила.

– В чем дело? – спросил я снизу.

– Я не потушила свечку, а она погасла.

– Вы же оставили дверь и окно нараспашку, – со смехом заметил Джек.

– Да, сэр, но ветра совсем нет, – слабо возразила миссис Франклин.

Ветра действительно не было, и все же несколько минут назад тяжелая входная дверь открылась и вновь закрылась. Джек взбежал по ступеням.

– Шагнем навстречу темноте вместе, миссис Франклин! – заявил он, входя в мою комнату. Чиркнула спичка, и через открытую дверь пролился свет вновь зажженной свечи.

Одновременно с этим в комнатах прислуги раздался звонок, и вскоре появился Франклин.

– Откуда звонили? – спросил я.

– Из спальни мистера Джека.

Я чувствовал, что все перенервничали в отсутствие сколько‐нибудь вразумительного повода. Миссис Франклин показалось, что я вошел в спальню, она испугалась от неожиданности, обнаружив, что никого нет, оставила на сквозняке зажженную свечку, и та потухла. А происшествие со звонком имело вполне невинное объяснение.

– Наверное, мышь наступила на провод. Джек сейчас в моей спальне – зажигает для миссис Франклин свечу, – пояснил я.

Тут Джек спустился, и мы прошли в гостиную. Мои слова, судя по всему, не убедили Франклина: у нас над головой, в спальне Джека, звучали его медленные задумчивые шаги. Потом он перешел в смежную спальню, и шаги стихли.

Тем вечером мне невероятно хотелось спать, и я отправился в кровать раньше обычного, однако спал плохо: тяжелый сон без сновидений то и дело прерывали внезапные пробуждения, и в эти моменты я чувствовал себя полностью проснувшимся. Иногда в доме стояла совершенная тишина, и лишь ветер вздыхал среди сосен, но порой мне слышались приглушенные шаги, а в одно из таких пробуждений я готов был поклясться, что кто‐то поворачивает ручку моей двери. Я зажег свечу и убедился, что слух меня обманул: дверь не открывали. И все же, стоя у порога, я как будто слышал шаги в галерее. Изрядно, признаюсь, встревоженный, я выглянул наружу, но в галерее никого не было, а дом затих. Из спальни Джека доносился умиротворяющий храп. Успокоенный, я вернулся в постель, чтобы проспать до утра, а когда вновь открыл глаза, утро уже прочертило на горизонте красные линии, и тревога, не покидавшая меня с вечера, совсем прошла.

На следующий день после обеда полил дождь, ручей разбух и помутнел. Меня ждали неотвеченные письма, и я вернулся домой около пяти часов – один, так как Джек оптимистично надеялся еще что‐нибудь выудить. Я устроился за письменным столом в гостиной с акварелями, выходившей окнами на дорожку перед домом, и провел за работой несколько часов. К семи закончил и уже готовился зажечь свечи, как заметил в сумерках человека, поднимающегося по тропинке среди розовых кустов. Сперва я подумал, что это Джек, но тут же со странным беспокойством понял, что к дому шагает незнакомец. Приблизившись, он немного помедлил, подошел к окну вплотную, едва не уткнувшись носом в стекло, и пристально посмотрел на меня. В свете зажженных свечей я хорошо разглядел его лицо, и, хотя видел этого человека впервые, его черты и фигура почудились мне знакомыми. Он улыбнулся зловещей загадочной улыбкой и двинулся к двери.

Хотя улыбка мне совсем не понравилась, человек все же выглядел знакомым и явно собирался попасть в дом, поэтому я вышел к парадной двери, чтобы его встретить. Ожидая увидеть гостя на пороге, я распахнул дверь и обнаружил за ней лишь мрачные сумерки да ливень. При этом нечто невидимое проскользнуло мимо меня в дом, заскрипели ступеньки, и через мгновение прозвонил звонок.

Франклин всегда откликается на вызов с нечеловеческой скоростью, так что уже в следующую секунду постучал в дверь Джека, вошел и довольно скоро вышел.

– Господин Джек еще не дома?

– Нет. Опять звонили из его спальни? – спросил я.

– Да, сэр, – невозмутимо подтвердил Франклин.

Я вернулся в гостиную. Вскоре Франклин принес лампу и поставил на стол, над которым висела детально прописанная акварель с печью для обжига. Взглянув на нее, я с леденящим страхом понял, почему лицо человека, зловеще улыбнувшегося мне в окно, показалось таким знакомым: он был как две капли воды похож на молодого мужчину с картины. Куда же он подевался? И что вошло в приоткрытую дверь?..

В этот момент в глаза мне заглянул страх. Во рту пересохло, сердце колотилось в глотке. Это длилось не дольше мига; потом страх отвернулся, однако он был неподделен – не опасение, не мрачное предчувствие, не внезапный испуг, а леденящий страх. Тем не менее он ушел сам собой, а его место, можно сказать, узурпировала логика. Да, я, несомненно, видел человека на дорожке перед домом и думал, что он идет к парадной двери, а он просто пошел другим путем. Или – здесь страх вновь поднял голову – то невидимое, что проскользнуло мимо меня, и был человек? А если так, что он такое? И почему лицо и фигура этого человека до такой степени похожи на скрупулезно выписанного мужчину возле печи?

Я принялся спорить со страхом, для которого не было иных оснований, кроме разительного сходства лиц и самопроизвольного звонка из спальни. Убедил себя в том, что обычный человек из плоти и крови прошел мимо парадной двери и вышел на главную дорогу. Уверил себя также в том, что проскользнувшее нечто – всего лишь моя фантазия. Наконец, напомнил себе, что звонкам случалось самопроизвольно звонить и раньше. Прошу читателя поверить: я выиграл спор со страхом, и он покинул меня. Мне было неуютно, но не страшно.

Я вновь уселся у окна и занялся письмом, которое просило (хотя и не требовало) ответа. Прямо перед окном лежала дорожка, ведущая между соснами на поле, к печи для обжига. Переворачивая страницу, я взглянул в окно и увидел нечто странное, а ветер, дувший со стороны поля, донес до меня необычный запах. Увидел я дымок, вьющийся над трубой, а почуял запах жареного мяса. Запах наверняка шел с кухни, где как раз готовили ужин, – так я сказал себе, чтобы больше не смотреть страху в глаза.

Послышались шаги на дорожке, хлопнула парадная дверь, и в гостиную вошел Джек.

– Хороший улов, – сообщил он. – Ты слишком рано сдался.

Он подошел к столу, над которым висела акварель, изображающая мужчину возле печи для обжига, и долго на нее смотрел.

Наконец я нарушил повисшее молчание.

– Видел кого‐нибудь?

– Да. А что?

– Я тоже видел – мужчину с этой картины.

– Ты знаешь, это призрак, – сообщил Джек, садясь рядом со мной. – В сумерках он спустился к реке и с час простоял возле меня. Поначалу я принял его за человека и предупредил, что лучше отойти, если он не хочет попасть на крючок. А потом понял, что он не настоящий, и забросил крючок прямо сквозь него. Около семи он двинулся к дому.

– Тебе было страшно?

– Нет – до ужаса интересно. Значит, ты тоже его видел. Где именно?

– За окном. Думаю, сейчас он в доме.

Джек огляделся.

– Ты видел, как он вошел?

– Нет, но почувствовал. И вот еще что странно: печная труба дымится.

Джек выглянул в окно. Уже почти стемнело, однако вьющийся дымок над печью был еще различим.

– В самом деле. Жирный грязный дым. Схожу-ка я разведать. Ты идешь?

– Пожалуй, нет.

– Боишься? Напрасно. Это ведь жутко интересно!

Джек вернулся из своей маленькой экспедиции по-прежнему заинтересованный. В печи ничего не горело, однако жерло слегка светилось в темноте, и на север уносился густой белый дым, хорошо различимый на фоне черного неба. Тем не менее в тот вечер мы больше не видели и не слышали ничего необычного, да и на следующий день все было спокойно. А потом разверзся ад.

Ночью, переодеваясь ко сну, я услышал отчаянное дребезжание звонка и чей‐то крик. Франклин и его жена уже давно спали, поэтому я сразу догадался, кто шумит, и постучал к Джеку. Тот прокричал:

– Будь осторожен, он у двери!

Поборов, как сумел, внезапный прилив слепого страха, я открыл дверь, и мимо меня вновь проскользнуло нечто невидимое.

Джек, полураздетый, стоял у кровати, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

– Он снова был здесь. Неожиданно появился у меня за спиной – думаю, пришел из смежной комнаты. Ты видел, что у него в руке?

– Я вовсе ничего не видел.

– Нож, длинный разделочный нож! Не возражаешь, если я сегодня посплю у тебя на диване? Страшно напугался! Представь, по кромке его одежды, на воротнике и манжетах, плясали маленькие белые язычки пламени.

На следующий день мы вновь ничего не видели и не слышали, да и ощущение чьего‐то жуткого присутствия нас не посещало. А потом настал последний день. Мы чудесно провели время за рыбалкой, вернулись домой затемно и сидели в гостиной, как вдруг над головой у нас раздались шаги, яростный трезвон и, мгновение спустя, отчаянный крик предсмертной агонии. Подумав, что кричит миссис Франклин, увидевшая что‐то ужасное, мы бросились в спальню Джека.

Дверь в смежную комнату была открыта, и мы увидели человека, склонившегося над какой‐то большой темной кучей. Хотя свет не горел, мы видели человека весьма отчетливо, ибо его фигура испускала гнилостное, нечистое свечение. Он вытер длинный нож о лежавший у ног предмет, поднял его, и мы поняли, что это женщина с почти отрубленной головой. Но то была не миссис Франклин.

А затем видение испарилось, и перед глазами осталась пустая темная комната. Молча мы спустились, и лишь в гостиной Джек проговорил дрогнувшим голосом:

– И он понесет ее к печи… С меня довольно, а с тебя? Адский дом.

Неделю спустя Джек принес мне путеводитель по Суссексу, открытый на описании деревни Тревор-Мейджор, и я прочел: «Рядом с деревней стоит живописный особняк, где когда‐то жил художник и знаменитый убийца Фрэнсис Адам. Именно здесь он убил свою жену в припадке, как считается, необоснованной ревности – перерезал ей горло и сжег тело в печи для обжига кирпичей. Обгоревшие останки, найденные полгода спустя, привели к его аресту и казни».

Поэтому я охотно предоставляю снимать дом с печью для обжига и акварелями Ф. А. на стенах другим желающим.

«И мертвые заговорили…»

Нет в Лондоне места более тихого и далекого от кипения жизни, чем тупичок Ньюсам-террас. Дорога, тянущаяся между двумя рядами квадратных домиков, упирается в кирпичную стену, а попасть сюда можно только через Ньюсам-сквер – маленькую прямоугольную площадь, окаймленную домами в георгианском стиле. Этот осколок прошлого сохранился с тех времен, когда Кенсингтон был еще деревушкой, отделенной от города простиравшимися до самой реки пастбищами. И Ньюсам-сквер, и Ньюсам-террас совершенно не подходят тем, кто не мыслит себе жизни вдали от таксопарка, запруженной автобусами дороги и станции метро в нескольких шагах от дома, чтобы фарфор и серебро дребезжали на обеденном столе всякий раз, когда под землей проезжает поезд. Так и вышло, что Ньюсам-террас населяют те, кто отошел от дел или желает работать в тишине и спокойствии. Дети с обручами и самокатами в этих краях – явление редкое, равно как и собаки.

Перед каждым из двух дюжин домов, образующих Ньюсам-террас, разбит маленький, огороженный забором садик, в котором часто можно заметить пожилую хозяйку за прополкой грядок. Зимой тротуары пустеют к пяти часам вечера, и лишь полисмен, мягко ступая, обходит свои владения, заглядывая зорким глазом в маленькие садики, где самое подозрительное – расцветший до срока крокус или аконит. Все обитатели Ньюсам-террас к этому времени уже давно сидят дома за закрытыми ставнями и задернутыми шторами, спокойно занимаясь своими делами. Вплоть до описываемых событий, произошедших два года назад, ни похоронная процессия, ни свадебный поезд, не говоря уже о детских колясках, не тревожили покой местных жителей. Можно было подумать, что они тихо вызревают в прохладе, словно бутылки доброго вина, и ждут, пока кто‐нибудь спустится в погреб и откупорит хранящееся в их памяти солнечное лето далекой юности.

Тем не менее впоследствии, проходя по мирной улочке, я неизменно задавался вопросом, не таится ли за каждым мирным фасадом динамо-машина, способная вызвать к жизни страшные силы, подобные тем, что я однажды наблюдал в крайнем доме по Ньюсам-террас – казалось бы, самом тихом из всех. Если бы кому‐то вздумалось неотрывно наблюдать за этим домом, не исключено, что единственным событием за весь день было бы появление на пороге пожилой женщины, вероятно экономки, с корзинкой для покупок в руке да ее возвращение час спустя. А кроме экономки за целый день мог так никто и не появиться. Лишь иногда часов в девять-десять вечера с крыльца, нарушая местный обычай сидеть по вечерам дома, стремительно спускался худой жилистый мужчина средних лет. Порой он заходил ко мне на Ньюсам-сквер, чтобы узнать, дома ли я и не против ли позже побеседовать, а потом бодро шагал по ярко освещенным шумным улицам большого города и, размявшись, около десяти часов вечера возвращался, все такой же бледный и невозмутимый, ради беседы, с каждым разом увлекавшей меня все больше и больше. Реже я звонил ему и спрашивал, можно ли заглянуть в гости. Делал я это не слишком часто, так как понимал: если он не пришел ко мне сам, значит, занят исследованием и, хотя примет меня с должным гостеприимством, будет с нетерпением ждать моего ухода, чтобы вернуться к своим батареям и мягким тканям в поиске открытий, до сих пор казавшихся невозможными.

Из последнего читатель может догадаться, что я говорю о таинственном и нелюдимом физике, сэре Джеймсе Хортоне, с чьей смертью сотни дорожек в темном лесу, откуда происходит жизнь, так и останутся непроторенными в ожидании другого первооткрывателя, способного подхватить брошенный топор.

Пожалуй, никому человечество еще не было обязано большим и ни о ком еще не знало меньше. Он как будто совершенно не зависел от тех, кому посвятил себя (пусть и без крупицы любви). Годами он жил уединенно в крайнем доме на Ньюсам-террас, чуждаясь людей. Словно ископаемые для геолога, люди были для него предметами, которые можно простукивать, препарировать и исследовать с целью не только реконструировать прошлое, но и создать будущее. Известно, например, что он сотворил искусственное существо из еще живых тканей убитых животных, с мозгом обезьяны, бычьим сердцем, щитовидной железой овцы и так далее. На этот счет я не могу утверждать ничего определенного. Хортон действительно кое-что рассказывал и завещал мне некоторые заметки о своем эксперименте, однако на толстом конверте написано «Не вскрывать до января 1925 года». Хортон неохотно и, как мне представилось, с некоторым ужасом говорил о странных явлениях, сопровождавших сотворение этого существа. Разговор явно не доставлял ему удовольствия, и я полагаю, что именно поэтому он предусмотрел столь отдаленный срок вскрытия конверта.

Последнее, что следует пояснить, прежде чем приступить к рассказу: за пять лет, предшествовавших войне, Хортон не искал почти ничьего общества, кроме моего. Наша дружба завязалась еще в школьные годы и претила ему не настолько, чтобы ее прервать. В остальном же ему случалось разговаривать на отвлеченные темы, не касающиеся повседневных дел, едва ли с полудюжиной человек. К тому времени Хортон уже отошел от хирургической практики, в которой достиг непревзойденных высот мастерства, и избегал всяческого общения с коллегами, которых считал невежественными педантами, не имеющими ни знаний, ни смелости. Время от времени он бросал им, словно собаке кость, очередную эпохальную монографию, однако по большей части был полностью погружен в свои исследования и предоставлял коллегам двигаться на ощупь без малейшей помощи.

Хортон признавался, что любит разговаривать со мной, поскольку я совершенно не разбираюсь в теме. Необходимость излагать свои теории, догадки и доказательства так, чтобы их понял непосвященный, помогала ему самому добиться ясности.

Помню, как он зашел ко мне вечером 4 августа 1914 года.

– Итак, началась война, и на улице не протолкнуться из-за бурлящих толп. Странно, правда? Как будто мы не носим в себе поле битвы куда более жестокой, чем любая мыслимая война между государствами.

– О чем ты? – удивился я.

– Постараюсь сформулировать просто, хотя не об этом пришел поговорить. Наша кровь – вечное поле битвы, по которому непрестанно маршируют враждующие армии. Пока перевес на стороне дружественных к нам армий, мы здоровы. Когда в слизистых окапывается отряд микробов, способных при должном натиске вызвать простуду, верховный главнокомандующий посылает туда полк и прогоняет врага. Приказ поступает отнюдь не из мозга – не там ставка главнокомандующего. Мозг не узнает о высадке вражеской армии, пока та не укрепится достаточно, чтобы все‐таки вызвать простуду. – Немного помолчав, он продолжил: – И ставка в организме не одна, а множество. Например, этим утром я убил лягушку – по крайней мере, так решило бы большинство людей. Но действительно ли я ее убил, когда отделил голову от тела? Ни в коей мере. Я убил лишь ее часть. Вскрыв тело, я вынул сердце и поместил в стерильную камеру при определенной температуре, чтобы оно не остыло и не заразилось микробами. Это было около двенадцати часов пополудни. Сейчас, когда я уходил, сердце все еще билось. Оно продолжало жить. Это наводит на множество интересных предположений. Пойдем, сам посмотришь.

Известие о начале войны вызвало на Ньюсам-террас небывалое оживление: в тихую гавань проник продавец вечерней газеты, и с полдюжины горничных вилось вокруг него, словно черно-белые мотыльки. Однако в доме Хортона царило одинокое безмолвие полярной ночи. Он забыл ключ, но его новая экономка, ставшая впоследствии такой знакомой и привычной обитательницей Ньюсам-террас, должно быть, заслышала шаги и открыла еще прежде, чем он позвонил в дверь. В руке она держала забытый ключ.

– Спасибо, миссис Гэбриэл, – сказал Хортон, и дверь бесшумно закрылась за нами.

Имя и лицо экономки почудились мне жутко знакомыми, словно я видел ее портрет в каком‐то иллюстрированном ежедневнике. Не успел я задуматься, как Хортон сам раскрыл мне загадку.

– Полгода назад ее судили за убийство мужа. Странное было дело. Главное, впрочем, что она идеальная экономка и со всем справляется в одиночку. Раньше я держал четырех слуг, и в доме вечно был свинарник, как мы выражались в школе. Теперь я живу в исключительном комфорте и чистоте с одной экономкой. Она делает всю работу – и поварихи, и лакея, и горничной, и дворецкого, притом отказывается от любой помощи. Она действительно убила мужа, но спланировала все так тщательно, что ее не смогли обвинить. Когда я нанимал ее, она довольно откровенно мне во всем призналась.

Конечно, я живо вспомнил этот судебный процесс. По версии следствия, ее муж, угрюмый склочный пьяница, перерезал себе горло при бритье; по версии обвинения, горло ему перерезала жена. Как всегда, не нашлось однозначного подтверждения тому, что рану мог нанести себе сам убитый, и обвинение пыталось доказать, что пену для бритья нанесли уже после смерти. Такая необыкновенная предусмотрительность и хладнокровие показались присяжным неубедительными, и после продолжительного совещания обвиняемую оправдали. Впрочем, столь же необыкновенным был выбор Хортона – взять в экономки вероятную убийцу, пусть и чрезвычайно умелую.

Догадавшись, о чем я думаю, он пояснил:

– Помимо восхитительного удовольствия иметь в доме идеальный порядок и абсолютную тишину, я считаю миссис Гэбриэл своего рода страховкой от убийства. Когда тебя судили и могли приговорить к смертной казни, постараешься всеми силами держаться подальше от трупов – больше никаких смертей в доме, насколько это тебе подвластно. Пойдем в лабораторию, я покажу тебе маленький пример жизни после смерти.

Зрелище крошечного кусочка ткани, в котором все еще билась жизнь, несомненно, поражало. Сердце лягушки едва заметно, но все же различимо сокращалось и расширялось, хотя было отрезано от остального организма девять часов назад. Раз сердце способно жить в отсутствие подпитки и стимуляции, значит, считал Хортон, во всех остальных важных органах тоже должны быть независимые источники жизни.

– Разумеется, отрезанный орган исчерпает силы быстрее, чем в содружестве с остальным организмом, поэтому сейчас я слегка простимулирую его электрическим током, – пояснил Хортон. – Если постоянно поддерживать в стерильной стеклянной миске температуру лягушачьего тела, не вижу, почему бы сердцу не продолжать жить. Конечно, встает вопрос о питании. Но ты представляешь, какие открываются возможности для хирургии? Представь витрины со стеклянными футлярами, в которых хранятся здоровые органы, извлеченные из мертвых тел. Допустим, человек умирает от пневмонии. Едва он испустит последний вздох, следует немедленно вскрыть его тело. Легкие, естественно, придется уничтожить, так как в них кишат пневмококки, но печень и органы пищеварения, скорее всего, здоровы. Можно извлечь их, поместить в стерильную атмосферу при температуре тридцать семь градусов и продать, скажем, бедняге, который страдает раком печени. Снабдить его новой здоровой печенью – каково?

– И вставить мозг человека, умершего от болезни сердца, какому‐нибудь прирожденному идиоту? – спросил я.

– Возможно, однако мозг имеет чересчур сложную систему связей и соединений между нервами. Предстоит многое узнать, прежде чем хирурги смогут пересаживать мозги. К тому же у мозга множество функций. Он отвечает за все процессы мышления и изобретения, хотя сердце, как видишь, прекрасно справляется и без него. Но сначала я хочу изучить другие функции мозга и в последнее время кое над чем экспериментирую.

Хортон осторожно поправил горелку, поддерживавшую нужную температуру воды вокруг стерильного резервуара, в котором билось лягушачье сердце, и продолжил:

– Начнем с более простых, механических функций. Прежде всего, мозг – своего рода регистратура, дневник. Допустим, я бью линейкой тебе по костяшкам. Что происходит? Нервы в костяшках, естественно, отправляют в мозг сигнал – проще говоря, сообщение: «Кто‐то причиняет мне боль». А глаза отправляют свое сообщение: «Я вижу, как меня бьют линейкой по костяшкам». А ухо сообщает: «Я слышу звук удара». Но что происходит помимо этого? Мозг записывает полученные сведения о том, что тебя ударили по костяшкам.

Не переставая говорить, Хортон снял пиджак и жилет, переоделся в тонкий черный халат и уселся в своей любимой позе со скрещенными ногами на коврике перед камином, словно заклинатель духов или ифрит, вызванный черным магом. Перебирая нитку янтарных бусин, он полностью погрузился в размышления и разговаривал уже скорее с собой, чем со мной.

– Как мозг записывает сведения? Да так же, как фонограф записывает звук. Мириады крошечных точек, вмятин, оспин в мозгу с точностью записывают, что человек помнит, что ему понравилось или не понравилось, что он говорил или делал. Поверхность мозга достаточно обширна, чтобы служить бумагой для записи всех воспоминаний. Если впечатление было не слишком ярким, оно оставляет по себе неглубокую точку и со временем стирается, то есть забывается. Однако яркие переживания запечатлеваются навсегда. Например, миссис Гэбриэл никогда не забудет, как, перерезав мужу горло, намыливала ему лицо. Если, конечно, она в самом деле это сделала.

Теперь понимаешь, к чему я клоню? – продолжал он. – Разумеется, понимаешь. У человека в голове хранится полная запись воспоминаний обо всем, что он говорил и делал, – все его мысли и речи, в особенности привычные и часто повторяющиеся. Дело в том, что привычка, судя по всему, образует в мозге своего рода колею, и источник жизни, что бы он собой ни представлял, растекаясь по мозгу, неизменно в нее попадает. Вот тебе и граммофонная пластинка. Что нам необходимо и что я пытаюсь создать, так это игла, способная, перемещаясь по этим крошечным точкам, воспроизводить слова или целые фразы, сказанные покойником. Вот это книга жизни для Страшного суда! Вот это воскресение!

Здесь, в полном уединении, ничто не напоминало о возбуждении, царящем на улицах. Через открытое окно доносились лишь вздохи полуночной тишины. Тем не менее откуда‐то из-за стены слышалось непрестанное бормотание.

– Возможно, наша игла – к несчастью, еще не изобретенная – при воспроизведении записанной в мозгу речи сумеет даже воссоздать выражение лица: наслаждение или страх, – продолжал размышлять Хортон. – А может быть, наш граммофон мертвеца даже спровоцирует жесты и движения – ведь некоторые, когда напряженно думают, расхаживают из стороны в сторону, а другие разговаривают вслух сами с собой, пример чего мы сейчас и слышим. – Он поднял указательный палец. – Да, это миссис Гэбриэл. Она часами разговаривает сама с собой и, по ее словам, всегда имела такую привычку. Не сомневаюсь, ей есть о чем поговорить.

Именно той ночью я впервые задумался о том, что за мирными фасадами на Ньюсам-террас кипит жизнь. Вот я попал в самый тихий из домов и обнаружил, что жизнь здесь бьет ключом – как в человеке, сидящем на полу у камина, так и в той, что без умолку говорит за стенкой. Однако долго раздумывать об этом мне не пришлось – Хортон вновь заговорил о мозге-граммофоне.

– Сделайся возможным проследовать по цепочке крошечных точек и оспин исключительно тонкой иглой, можно было бы с помощью какого‐либо приспособления преобразовать их в звук и таким образом воспроизвести речь из мозга покойника. Важно, чтобы эта странная граммофонная запись была свежей – из мозга недавно умершего, иначе разложение вскоре уничтожит точки. Извлечь невысказанные мысли таким способом вряд ли возможно. Наибольшее, на что я рассчитываю, – воспроизвести речь, особенно если она то и дело возвращается к одной теме и тем самым прочертила глубокую линию в речевом центре мозга.

– Возьмем для примера мозг недавно умершего проводника, который привык годами выкрикивать одни и те же названия станций, – продолжал Хортон. – Вполне вероятно, что через свой граммофон я смогу услышать его голос. Или, учитывая, что миссис Гэбриэл ведет с собой бесконечные разговоры об одном и том же, в схожих обстоятельствах я мог бы воспроизвести ее повторяющиеся слова. Разумеется, для этого необходим инструмент невиданной доселе мощи и чувствительности, способный улавливать малейшие неровности ткани, а раструб его должен обладать огромным усилением, чтобы превратить самый тихий шепот в крик. Как микроскоп показывает подробности, невидимые глазу, так и другие инструменты могут проделывать это со звуком. Вот, например, усилитель исключительной мощности. Попробуй, если хочешь.

Он подвел меня к столу, на котором стояла электрическая батарея и подключенный к ней стальной шар с граммофонной трубой причудливой конструкции. Хортон поправил батарею и велел мне легонько щелкнуть пальцами, держа руки с обратной стороны раструба. Едва слышный в действительности звук прогремел из раструба, словно гром.

– Нечто подобное позволит нам услышать запись из мозга, – пояснил Хортон.

С тех пор я стал заглядывать к нему в гости гораздо чаще, чем прежде. Однажды допустив меня в цитадель своих странных исследований, он как будто бы стал приветствовать дальнейшие мои визиты. Отчасти мое присутствие, как он и говорил, помогало ему прояснить собственные мысли, изложить их простым языком, а отчасти, как он позже признался, ему было так одиноко на нехоженых доселе путях знания, что даже он, самый независимый человек в мире, нуждался в ком‐нибудь рядом.

Несмотря на полное равнодушие к войне (он берег силы для куда более важных, по его мнению, задач), Хортон предложил свои услуги хирурга одной лондонской больнице для операций на мозге. Его, естественно, приняли с распростертыми объятиями, так как не было специалиста более опытного в этом деле. Целыми днями он творил чудеса исцеления, совершая смелые и искусные операции иссечения, на которые никто другой не решился бы. Он оперировал, и часто успешно, самые безнадежные травмы и все это время накапливал знания.

От платы Хортон отказался и попросил лишь разрешения забирать удаленные фрагменты мозга, чтобы путем дальнейшего осмотра и препарирования углубить свои знания и навыки, поставленные на службу раненым. Кусочки удаленных тканей он оборачивал в стерильную вату и уносил домой в ящичке с электрообогревом, поддерживавшим нормальную температуру человеческой крови. Хортон рассчитывал, что эти фрагменты продолжат жить отдельно от организма, как билось часами сердце лягушки, отрезанное от остального тела. Дома он до глубокой ночи экспериментировал с полученными в больнице не вполне мертвыми тканями, одновременно с этим работая над бесконечно чувствительной иглой.

Однажды вечером после утомительного рабочего дня я с тревогой вслушивался в трели свистков, оповещавших о воздушном налете, когда зазвонил телефон. Мои слуги, как обычно, уже разошлись по своим кельям, и я сам ответил на звонок, намереваясь ни при каких обстоятельствах не выходить на улицу.

– Приходи немедленно, – прозвучал в трубке голос Хортона.

– Но ведь предупредили о налете, а я не люблю шрапнельные дожди.

– Ерунда, – заявил Хортон. – Ты должен прийти. Я так возбужден, что не верю собственным ушам. Мне нужен свидетель. Приходи скорее.

Не дожидаясь ответа, Хортон повесил трубку, уверенный, очевидно, что я приду. Должно быть, это на меня повлияло: хотя я твердил себе, что не пойду, его уверенность в обратном и перспектива занять голову чем‐нибудь, кроме воздушного налета, вскоре сделали свое дело. Нерешительно поерзав в кресле, я наконец встал и выглянул за дверь. В небе сияла луна, на площади было пусто, и лишь где‐то вдали едва слышно бухали взрывы. Мгновение спустя ноги понесли меня бегом по пустым тротуарам Ньюсам-террас. Хортон сам открыл дверь и буквально втащил меня внутрь.

– Я не скажу тебе, что происходит. Хочу, чтобы ты сам описал, что слышишь. Пойдем в лабораторию.

Когда он усадил меня на стул перед граммофонным раструбом, звуки налета уже стихли, однако внезапно за стеной раздалось знакомое бормотание миссис Гэбриэл. Хортон, возившийся с батареей, вскочил.

– Так не пойдет! Мне нужна совершенная тишина.

Он вышел, а я принялся разглядывать предметы на столе. К уже знакомым батарее, стальному шару и граммофонному раструбу добавилась некая игла на стальной спирали, соединенная с батареей, и стеклянный сосуд, в котором когда‐то билось лягушачье сердце. Теперь в нем лежало серое вещество. Хортон вернулся через несколько минут. Встав посреди комнаты, он прислушался и удовлетворенно кивнул.

– Так‐то лучше. А теперь приложи ухо к раструбу и слушай. Все вопросы после.

Я сделал, как он велел. Мне не было видно, что он делает, и я вслушивался так напряженно, что тишина зазвенела в ушах. А потом этот звон сменился шепотом, исходившим, несомненно, из раструба. Я не мог разобрать слов в едва слышном бормотании, и все же это был человеческий голос.

– Ну как, слышишь что‐нибудь? – спросил Хортон.

– Да, очень слабо, на грани слуха.

– Опиши, – потребовал он.

– Чей‐то шепот.

– Попробую другое место, – сказал Хортон, и вновь наступила тишина, которую нарушал лишь легкий шелест моей рубашки при дыхании. Потом из граммофона вновь зазвучал шепот, на этот раз намного громче, как будто источник приблизился на несколько шагов. Теперь я уже не сомневался, что шепчет человек, и временами даже улавливал отдельные слова. После секундной паузы зазвучало пение, и я внезапно понял, что это: хотя шептали по-прежнему неразборчиво, я узнал солдатскую песню – «Путь далекий до Типперери». Из цветка граммофона донеслись два ее такта.

– А теперь что ты слышишь? Пение, пение! – ликующе воскликнул Хортон. – Все они поют эту песню. Славная музычка от покойника! Хочешь на бис? Момент, сейчас он споет нам еще раз… Проклятье, не могу найти то место… А! Вот оно! Послушаем еще раз.

То была, несомненно, самая странная песня на земле – мелодия из мозга покойника. Ужас боролся во мне с восхищением и победил: с содроганием я вскочил и воскликнул:

– Хватит! Это чудовищно!

Оживленное узкое лицо Хортона сияло в свете яркой лампы. Руку он держал на металлическом стержне, от которого шла стальная пружина к игле, двигавшейся по серому веществу в стеклянном сосуде.

– Да, закончим на этом, иначе нашей граммофонной записью завладеют микробы, или мы застудим ее. Сбрызнем карболкой и уложим в теплую постельку – вот так. Она нам еще споет! Но что здесь чудовищного?

Я уже и сам не понимал, отчего так напугался. Мне довелось стать свидетелем нового чуда науки – возможно, самого поразительного из всех доныне происходивших, – и мои нервы по-детски расхныкались, испугавшись темноты и глубины. Ужас отступил, сменившись восхищением, которое лишь усилилось, когда Хортон рассказал мне предысторию этого феномена. В тот день он оперировал молодого солдата, у которого в мозгу застрял осколок шрапнели. Мальчик был на грани смерти, однако Хортон надеялся, что сумеет его спасти. Единственным шансом было извлечь осколок, а для этого требовалось удалить речевой центр мозга. Увы, надежда не оправдалась, и два часа спустя юноша скончался. Именно к удаленному фрагменту мозга Хортон применил свою граммофонную иглу и, услышав слабый шепот, позвонил мне, чтобы иметь свидетеля этого чуда. Так мне довелось услышать не только шепот, но и пение.

– И это лишь первый шаг на новом пути! – подчеркнул Хортон. – Кто знает, к какому новому храму науки он приведет?.. Что ж, сегодня уже поздно, закончим на этом. Как там, кстати, налет?

С изумлением я обнаружил, что уже почти полночь. Два часа, прошедшие с того момента, как Хортон открыл мне дверь, промелькнули как две минуты. На следующее утро соседи обсуждали длительный обстрел, а я совсем не заметил.

Неделю за неделей Хортон упорно двигался вперед: работал над повышением чувствительности иглы, наращивал мощность батарей, чтобы увеличить усиление раструба. На протяжении следующего года я провел множество вечеров в его лаборатории, слушая умолкшие, казалось, навсегда голоса мертвых, и неразборчивое бормотание ранних экспериментов сменялось связной четкой речью по мере совершенствования механизмов. Больше не требовалось призывать миссис Гэбриэл к молчанию: теперь граммофон воспроизводил полнозвучные голоса во всех оттенках индивидуальности, и не раз приглашенные друзья покойных, не зная, что услышат, с изумлением узнавали говорящего. Не раз также миссис Гэбриэл приносила нам виски и содовую на троих, услышав три разных голоса.

Тем не менее новых феноменов больше не случалось. Хортон лишь совершенствовал существующий механизм и, ворча насчет нехватки времени, писал монографию о достигнутых результатах, чтобы бросить, как кость, коллегам. А потом, на пороге новых открытий, которые он уже предвидел как теоретически возможные, произошло чудо – и катастрофический финал.

Тем вечером я ужинал у Хортона, и миссис Гэбриэл проворно подавала изысканные блюда собственного приготовления. Убирая со стола перед десертом, она споткнулась о край ковра, но быстро восстановила равновесие. Тем не менее Хортон, прервавшись на полуслове, обернулся и спросил:

– Вам нездоровится, миссис Гэбриэл?

– Нет, сэр, спасибо, – ответила она и принялась сервировать десерт.

– Как я говорил… – продолжил Хортон, однако не закончил фразы и рассеянно молчал, пока миссис Гэбриэл, подав кофе, не вышла из комнаты.

– Увы, мое домашнее счастье, боюсь, под угрозой, – посетовал он. – Вчера с миссис Гэбриэл случился эпилептический припадок, а придя в себя, она призналась, что страдала эпилепсией в детстве и с тех пор время от времени та дает о себе знать.

– Это опасно? – спросил я.

– Сами по себе припадки совершенно не опасны, сиди она в кресле или лежи в кровати. Однако, если припадок случится, когда миссис Гэбриэл готовит мне ужин или спускается по лестнице, она рискует упасть в огонь или скатиться по ступенькам. Будем надеяться, что такая беда нас минует… Что ж, если ты допил кофе, идем в лабораторию. Интересных новых записей у меня нет, но я добавил в свой аппарат вторую батарею с очень мощной индукционной катушкой. Если подключить ее, при условии, что запись, скажем так, свежая, это простимулирует определенные нервные центры. Странно, не правда ли, что те же силы, которые оживляют мертвых, несомненно, убили бы живого, получи он мощный удар током. С электричеством следует обращаться весьма осторожно. И что же тогда, спросишь ты?..

Ночь была очень жаркой, так что Хортон нараспашку открыл окна и уселся на пол со скрещенными ногами.

– Отвечу на твой вопрос, хотя мы уже говорили об этом, – продолжал он. – Предположим, у меня имелся бы не просто фрагмент мозга, а целая голова или, еще лучше, целое тело. В таком случае можно было бы добиться куда больших результатов, чем воспроизведение речи через граммофон. Возможно, мертвые губы зашевелились бы и… Господи, что это?!

На лестнице, ведущей из столовой в лабораторию, раздался звон разбитого стекла, что‐то тяжелое покатилось по ступенькам и ударилось о порог с таким звуком, будто постучали в дверь. Хортон подбежал к двери, распахнул ее – и мы увидели на пороге тело миссис Гэбриэл в куче осколков стаканов и бутылок. Мертвенно бледная, она лежала лицом вверх, и кровь из раны на лбу пропитывала ее густые серые волосы.

Опустившись рядом с ней на колени, Хортон приложил к ране свой платок.

– Ну, это ерунда, – проговорил он, – ни вена, ни артерия не перебиты. Сначала перевяжем.

Он разорвал платок на полоски, связал их вместе и проворно перебинтовал нижнюю половину лба миссис Гэбриэл над глазами, неподвижно глядевшими в одну точку. Осмотрев их повнимательнее, Хортон покачал головой.

– А вот это хуже. Она сильно ударилась головой. Помоги мне перенести ее в лабораторию. Бери под колени и поднимай, когда я скажу… Пошли!..

Мы перенесли миссис Гэбриэл к столу, на котором стоял граммофон мертвых, и опустили на пол. Пока я ходил за подушкой, Хортон приподнял ее за плечи, оперев бессильно свисающую голову о свое колено, и, когда он шевелился, миссис Гэбриэл кивала, словно в молчаливом одобрении наших действий. Рот ее открылся, и в уголках выступила пена. Чуткими натренированными пальцами Хортон ощупал череп и остановился над правым ухом. Закрыв глаза, он более тщательно исследовал это место и констатировал:

– Череп разбит. Один фрагмент полностью отломан, и осколки могут давить на мозг. – Он пощупал запястье миссис Гэбриэл. – Пульса нет. В обычном смысле слова она мертва. Однако не будем забывать, что жизнь – явление необыкновенно стойкое. Никто не умирает мгновенно, если только не разорвать тело на кусочки. Тем не менее скоро она действительно умрет, если не ослабить давление на мозг. Это самое главное. Пока я работаю, закрой окна и разожги камин. В таких случаях жизненное тепло, что бы оно собой ни представляло, стремительно покидает тело, поэтому разогрей комнату как можно сильнее. Принеси масляный радиатор, включи электрический обогреватель и разожги большой огонь. Чем жарче будет в комнате, тем медленнее жар жизни будет покидать тело.

Говоря, Хортон открыл шкаф и вынул оттуда два ящичка с хирургическими инструментами. Блеснула сталь, защелкали ножницы, обстригая длинные седые волосы миссис Гэбриэл, и, пока я укладывал дрова, разжигал камин, ходил в кладовку за масляным радиатором, ланцет порхал над обнаженной кожей. Хортон зажег спиртовку под испарителем с какой‐то жидкостью, и воздух наполнился запахом чистоты. Время от времени он бросал приказы:

– Подай вон ту электрическую лампу с длинным шнуром, мне не хватает света. Если не выносишь крови, не смотри: упадешь в обморок – я не смогу тебе помочь.

Жгучий интерес к тому, что он делал, пересилил возможную дурноту, и я, не поморщившись, заглянул ему через плечо. Принесенная мною лампа освещала темную дыру в черепе, с края которой свисал лоскуток кожи. Щипцами Хортон ухватил и вынул осколок окровавленной кости.

– Так‐то лучше, – проговорил он. – И комната хорошо нагрета. Однако пульса нет. Подбрасывай уголь, пока термометр на стене не покажет тридцать семь градусов.

Когда я вернулся с углем из подвала, рядом с первым осколком кости лежали еще два. Масляный радиатор, электрический обогреватель и ревущее в камине пламя уже разогрели комнату до нужной температуры. Не отрывая взгляда от раны, Хортон пощупал запястье миссис Гэбриэл.

– Ни малейших признаков жизни, а я сделал все, что мог. Больше ничего нельзя предпринять. – Устало пожав плечами, он встал с колен и утер лицо, с которого уже сошло выражение профессионального азарта. Однако вскоре его глаза заблестели вновь. – Граммофон!.. Речевой центр находится поблизости от места операции и почти не пострадал. Боже, какой чудесный шанс! Она прекрасно служила мне живой, послужит и мертвой. А второй батареей я могу стимулировать двигательный центр. Возможно, сегодня мы увидим новое чудо.

Я вздрогнул.

– Нет, не надо! Это чудовищно. Она ведь только что умерла. Если ты за это примешься, я уйду.

– Но ведь сложились все условия, которых я так давно ждал, – возразил Хортон, – и мне не обойтись без тебя. Ты должен наблюдать: мне необходим свидетель. Да любой из хирургов и физиологов страны отдал бы глаз или ухо за то, чтобы оказаться на твоем месте. Она мертва, клянусь честью, а для мертвых лучшая судьба – послужить живым.

В моей душе вновь разгорелась битва между ужасом и острым любопытством.

– Хорошо, – сдался я. – Тогда поторопись.

– Вот это другое дело! – воскликнул Хортон. – Помоги мне уложить ее на стол рядом с граммофоном. И не убирай подушку – с приподнятой головой будет легче попасть в нужное место.

Он включил батарею и, направив яркий свет лампы на неровное отверстие в черепе, опустил внутрь иглу граммофона. Несколько минут он искал подходящее место, пока тишину внезапно не разорвал голос миссис Гэбриэл. Чистый, громкий и безошибочно узнаваемый, он несся из граммофонного раструба, четко выговаривая слова.

– Я всегда говорила, что с ним поквитаюсь. Спьяну он вечно лупил меня, и часто я ходила вся в синяках. Ох и разукрашу я его красным в отплату за эту синеву!..

На мгновение слова слились в неразборчивый шум, а затем из раструба понеслось жуткое несмолкающее хихиканье.

– Заело. Должно быть, она много смеялась сама с собой, – заметил Хортон.

Долгое время мы слышали лишь повторение тех же слов да смех. Тогда Хортон придвинул к себе вторую батарею.

– Попробую воздействовать на двигательные центры. Следи за ее лицом.

Он установил граммофонную иглу в нужное положение, вставил в расколотый череп два электрода второй батареи и стал осторожно их перемещать. Оледенев от ужаса, я увидел, как губы миссис Гэбриэл зашевелились.

– Она шевелит губами! Она не умерла! – вскричал я. Хортон вгляделся ей в лицо.

– Чепуха. Это всего лишь воздействие тока. Она мертва уже полчаса. Ах, что‐то будет дальше!..

Губы покойницы растянулись в улыбке, нижняя челюсть опустилась, и раздалось хихиканье, которое мы уже слышали через граммофон. А потом мертвый рот заговорил, извергая бормочущий поток несвязных слогов.

– Я пущу ток в полную силу, – пояснил Хортон.

Дернувшись, голова поднялась, губы напряглись, и внезапно миссис Гэбриэл заговорила быстро и четко.

– Только он достал бритву, как я подошла сзади, со всей силы отогнула ему голову назад через спинку стула и – бритвой чик! – отплатила ему. Не растерялась – хорошенько намылила ему подбородок, вложила бритву в руку и ушла на кухню готовить ужин, а час спустя поднялась спросить, отчего он задерживается. Из-за страшной раны на шее он задержался…

Хортон выдернул из черепа электроды, и покойница умолкла на полуслове, разинув рот.

– Боже! Ну и признание из мертвых уст! – воскликнул он. – Но это еще не все…

Что именно произошло дальше, я так и не понял. Хортон стоял, склонившись над столом, с двумя электродами в руке. Должно быть, он поскользнулся и упал вперед. Раздался резкий треск, мелькнула ослепительная синяя вспышка, и Хортон остался лежать лицом вниз, выпустив электроды из подергивающихся рук. Я поднял его и положил на пол, но уста ученого, как и уста мертвой женщины, умолкли навсегда.

Отверженная

Когда миссис Эйкерс купила Гейт-Хаус, так долго простоявший пустым, и обосновалась в Тарлтоне, невероятно милом и оживленном городке, мы уже немало знали о ее прошлом, чтобы предложить ей свою дружбу и сочувствие. Ее трагическая история освещалась в газетах совсем недавно, и отчет о дознании по случаю смерти мистера Эйкерса, который застрелился у нее на глазах всего месяц спустя после свадьбы, содержал достаточно мрачных подробностей, чтобы тарлтонское общество могло смаковать их, не выдумывая собственные (на что было вполне способно).

Вкратце факты таковы. Хорас Эйкерс, сладкоречивый красавец, бессердечный охотник за приданым, был на десять лет моложе жены и в разговорах с друзьями не скрывал, что влюблен в ее более чем значительное состояние. Сразу после женитьбы его равнодушие к невесте сменилось отвращением и необъяснимым страхом. Он ненавидел и боялся жену, а утром того дня, когда покончил с собой, умолял о разводе, обещая, что не будет защищаться и сделает все, чтобы дело разрешилось в ее пользу. Бедняжка отказалась на это пойти. По свидетельствам друзей и слуг, она была беззаветно предана мужу и со смиренным достоинством, не покидавшим ее на протяжении всего этого мучительного испытания, выражала надежду, что это лишь временное умопомрачение и он скоро придет в себя.

Тем вечером мистер Эйкерс ужинал в клубе, предоставив новоиспеченной супруге коротать вечер в одиночестве, и вернулся между одиннадцатью и двенадцатью часами до крайности пьяным. С пистолетом в руке он поднялся к жене в спальню и запер за собой дверь. Раздались крики и ругательства, а затем – выстрел. На столике в его гардеробной обнаружилась датированная тем днем записка, которую зачли в суде: «Ужас моего положения не поддается описанию, и я больше не в силах это выносить. Мне тошно до глубины души…»

Не удаляясь для совещания, жюри присяжных единогласно вынесло вердикт: самоубийство в состоянии временного умопомрачения. Коронер, по просьбе присяжных и собственному желанию, принес соболезнования несчастной вдове, которая, по всем свидетельствам, проявляла исключительную любовь и нежность к своему супругу.

Полгода Берта Эйкерс провела за границей, а осенью купила Гейт-Хаус в Тарлтоне и погрузилась в мелкие повседневные заботы, делающие столь насыщенной жизнь в небольшом городке.

Наше скромное обиталище находится в непосредственном соседстве с Гейт-Хаусом, и, когда мы с женой, вернувшись после двухмесячного отдыха в Шотландии, обнаружили, что рядом поселилась миссис Эйкерс, Мэдж немедленно нанесла ей приветственный визит. Она вернулась с приятными впечатлениями: миссис Эйкерс находится на солнечной стороне склона, ведущего к жизненному плато сорока лет; она чрезвычайно красива, сердечна, любезна, остроумна, доброжелательна и замечательно одевается. В заключение визита Мэдж, по сельскому обычаю, просила новую соседку забыть о формальностях и запросто поужинать с нами на следующий же день. Играет ли она в бридж? Если да, то мы как раз составим партию на четверых, так как в гости приедет брат Мэдж, Чарльз Алингтон…

Я слушал рассказ жены вполуха, погруженный в размышления об одной шахматной задаче, но все же заметил, что поток приятных впечатлений внезапно иссяк, словно повернули кран, и Мэдж мрачно уставилась в камин, потирая тыльную сторону ладони, как обыкновенно делала в растерянности.

– Продолжай, – проговорил я.

Она встала и беспокойно заходила по комнате.

– Все, что я до сих пор сказала, – истинная правда. Я нашла миссис Эйкерс обаятельной, остроумной, красивой и дружелюбной. Чего еще и желать от новой знакомой? А потом, уже после того, как пригласила ее на ужин, я почувствовала, безо всякой мыслимой причины, что она мне очень неприятна и я на дух ее не переношу.

– Ты говорила, она замечательно одевается, – рискнул я заметить. Если ферзь возьмет коня…

– Не говори глупостей! – с досадой воскликнула Мэдж. – Я тоже замечательно одеваюсь. Но за всей ее внешней приятностью и обаянием я внезапно почувствовала нечто иное, вызвавшее у меня отвращение и содрогание. Не спрашивай что. Не имею ни малейшего представления. Если бы знала, все разрешилось бы само собой. Тем не менее я почувствовала страх – слабый, отдаленный и все же явственный. Может ли в уме потемнеть, как иногда темнеет в глазах?.. Наверное, в этом все и дело. Так или иначе, я рада, что позвала ее на ужин. Мне хочется с ней подружиться. У меня же больше не потемнеет в уме, правда?

– Конечно, нет, – откликнулся я. Если ферзь удержится и не станет брать соблазнительного коня…

– Брось ты уже эту дурацкую шахматную задачу! – воскликнула Мэдж. – Покусай его, Фунгус!

Фунгус, названный под стать своим родителям – матери Юмор и отцу Густавусу Адольфусу, – покинул коврик у камина и с хриплым смешком ткнулся мордой мне в ногу. Так наш милейший бульдог, горячий поклонник человечьего племени, обычно кусает любимых людей. Исполнив свой долг, он улегся мне на ногу и тяжело вздохнул.

Мэдж явно хотелось поговорить, и я отложил шахматы.

– Расскажи подробнее о своем ужасе.

– Просто ужас, будто тошно до глубины души… – ответила она, и у меня в уме промелькнуло смутное воспоминание о миссис Эйкерс, вызванное этими словами, однако его немедленно вытеснило другое – о старинной зловещей легенде Гейт-Хауса, которая прекрасно объясняла чувства Мэдж.

В дни елизаветинских гонений на католиков в недавно построенном Гейт-Хаусе жили двое братьев. Старший, которому принадлежал дом, по воскресеньям втайне приглашал священника служить мессу. По доносу младшего брата его арестовали и запытали на дыбе до смерти. После этого доносчик в припадке раскаяния повесился в обшитой панелями гостиной. Естественно, ходила легенда о том, что в доме является призрак повешенного, и последние владельцы, три с лишним года назад въехавшие в Гейт-Хаус, бежали оттуда месяц спустя, напуганные, как все говорили, неописуемо страшным зрелищем. А Мэдж с детства чрезвычайно чувствительна к оккультным и сверхъестественным явлениям. Стоит ли удивляться, что ее странный внутренний «приемник» поймал некое послание, несущееся по незримым волнам?

– Ты же знаешь историю этого дома. Разве удивительно, что ты уловила ее отголоски? – сказал я. – Где ты, например, сидела? В обшитой панелями гостиной?

Мэдж просияла.

– О мой мудрец! Мне и в голову не пришло. Надеюсь, все действительно объясняется именно этим. За то, что ты такой умный, больше не отвлекаю тебя от шахмат.

Полчаса спустя я отправился на почту недалеко от нашего дома вверх по Хай-стрит, чтобы отправить заказное письмо. Сгущались сумерки, но на западе еще тлело пламя заката, и в его свете я различал знакомые лица прохожих. Когда я был уже у двери, с противоположной стороны подошла высокая, хорошо сложенная женщина, которой я раньше не встречал. Я пропустил ее вперед и почувствовал, что смутно понимаю фразу Мэдж «тошно до глубины души». Однако ощущение было столь же безотчетно, как не слышна стороннему наблюдателю вертящаяся в голове мелодия, и я объяснил все тем, что подсознательно обдумывал слова жены. Ни на мгновение мне не пришло в голову связать это с внешней причиной. В то же время догадался, кто эта незнакомка.

Она отправила почту быстрее и, когда я вышел на улицу, уже удалялась в направлении Гейт-Хауса. Дойдя до дома, я специально задержался на крыльце, чтобы посмотреть, как она спускается по ступенькам, ведущим с дорожной насыпи к Гейт-Хаусу, и уже взялся за ручку двери, когда непрошеное воспоминание, ускользнувшее от меня днем, наконец попалось в сети разума. Муж миссис Эйкерс, прежде чем застрелиться, оставил непонятную записку со словами «мне тошно до глубины души». То, что Мэдж произнесла те же слова, почудилось мне странным – но и только.

На следующий день приехал мой шурин Чарльз Алингтон – счастливейший человек из всех, кого я знаю. Материальный мир, этот неиссякаемый источник плотских желаний, разбитых надежд и вечного разочарования, ему почти неведом, как неведомы зависть, злоба и жадность. Он не стремится обрести то, что есть у всех остальных, и не знает страсти обладания, хотя безумно богат. Он ничего не боится, ни на что не надеется, ни к чему и ни к кому не питает отвращения или привязанности: все его телесные и нервные функции поставлены на службу крайней любознательности. Он не выносит моральных суждений и жаждет лишь знаний. Познание – единственное, что его увлекает, а поскольку химики и медики исследуют мир тинктур[40] и микробов куда результативнее, чем мог бы Чарльз при своем равнодушии ко всему, что можно взвесить или размножить, он с головой ушел в исследование мира, простирающегося за пределами осознанного существования. Все доселе неизведанное и неопределенное зовет его, словно труба. Едва предмет обретает первые очертания определенности и практической применимости, Чарльз моментально утрачивает к нему интерес. Например, он горячо интересовался радиоволнами, пока сеньор Маркони не нашел им практическое применение, после чего радиоволны сразу Чарльзу наскучили.

Когда мы виделись в последний раз, за два месяца до описываемых событий, Чарльз был сильно взволнован: наутро ему предстояло делать доклад на собрании англо-израэлитов[41] о том, что Скунский камень [42], лежащий в основании коронационного трона в Вестминстере, – несомненно, тот, на котором спал Иаков, когда ему было послано видение в Вефиле[43]. Тем же днем Чарльз выступал на собрании Общества психических исследований с докладом о посланиях мертвых, записанных с помощью спиритической планшетки; и наконец вечером, чтобы отдохнуть, он планировал прослушать лекцию о реинкарнации. Ничто из перечисленного еще не было однозначно доказано и потому живо его интересовало.

В свободное от оккультных и фантастических изысканий время Чарльз, несмотря на вид умудренного пятьюдесятью годами мужа, вел себя как восемнадцатилетний школьник на каникулах, не знающий, куда девать избыток энергии.

Когда я вернулся домой с гольфа, Чарльз уже прибыл. Его настроение колебалось от каникулярного до серьезного, и перед моим приходом он читал Мэдж статью о реинкарнации, а потому встретил меня довольно сурово.

– Гольф! – презрительно фыркнул он. – Что интересного в гольфе? Ты отбиваешь мяч в воздух…

Будучи не в духе после сегодняшнего раунда, я перебил:

– Вот уж без этого! Я отбиваю мяч вдоль земли.

– Неважно – главное, что все подчиняется известным законам. То ли дело догадки, гипотезы – вот где возбуждение и радость жизни! Шарлатан с новым лекарством от рака, спиритическая планшетка, записывающая послания мертвых, адепт реинкарнации, утверждающий, что в прошлой жизни был Наполеоном или рабом из числа первых христиан, – все они продвигают познание. Любому знанию предшествует догадка. Даже Дарвин это понимал – недаром говорил, что исследование невозможно без гипотезы!

– И какова же твоя гипотеза в данный момент? – поинтересовался я.

– А такова, что все мы жили прежде и будем жить вновь на нашей старушке Земле. Любая иная концепция жизни после смерти неправдоподобна. Неужели все, кто родился и умер со времен сотворения мира, станут обитателями некоего грядущего мира? Ну и давка же там будет, Мэдж, милая, вообрази! Знаю, ты хочешь спросить: если все мы жили прежде, почему мы этого не помним? Проще простого! Помни ты, что была Клеопатрой, то и вела бы себя как Клеопатра, а что бы на это сказали в Тарлтоне? Или возьмем Иуду Искариота. Представь: ты узнаешь, что в прошлой жизни был Иудой Искариотом! Ты же этого не переживешь! Покончишь с собой – или все твои близкие покончат с собой от ужаса. Или вообрази, каково родиться мальчишкой-разносчиком, когда знаешь, что в прошлой жизни был Юлием Цезарем… Разумеется, пол не имеет значения. Души, насколько я понимаю, не имеют пола – это лишь искры жизни, помещенные в физическую оболочку, порой мужскую, порой женскую. Может, ты, Мэдж, была царем Давидом, а бедняга Тони – одной из твоих жен.

– Очень изящно, – заметил я.

– В самом деле! – расхохотался Чарльз. – Но довольно убеждать насмешников! Признаюсь, я совершенно устал думать. Хочу болтать за ужином с красивой дамой, и пусть она будет просто она, а я – просто я и никто иной. Хочу ценой напряженных размышлений выиграть два с половиной шиллинга в бридж. Хочу утром сытно позавтракать, почитать «Таймс», а затем отправиться с Тони в клуб и рассуждать там об урожаях, о гольфе, об ирландских делах, о мирных конференциях и прочей ерунде.

– Ты приступишь к своей программе уже сегодня вечером, родной, – пообещала Чарльзу сестра. – На ужин придет очень красивая дама, а после мы будем играть в бридж.

Когда пришла миссис Эйкерс, мы с Мэдж были готовы, а Чарльз еще не спустился. Фунгус, который его непостижимо обожает, хотя тот совершенно равнодушен к собакам, помогал ему одеваться. Накануне вечером у почтового отделения мне в самом деле повстречалась миссис Эйкерс, только в сумерках я не разглядел, как она изумительно красива. В ее профиле было что‐то еврейское: высокий лоб, полные губы, нос с горбинкой, выдающийся подбородок – все намекало на восточное происхождение. А когда она говорила, в насыщенном голосе слышалась – не хрипотца, нет, однако мягкость, более характерная для жителей Востока и Юга, чем для северных наций с их четким выговором.

– Должна спросить, – проговорила миссис Эйкерс, когда мы, обменявшись приветствиями, стояли у камина в ожидании Чарльза, – нет ли у вас собаки?

– Есть, но его не пустят вниз, если вы не любите собак, – ответила Мэдж, протягивая руку к звонку. – Он очень ласковый, однако я понимаю…

– Ах, не в этом дело! Я обожаю собак, – возразила миссис Эйкерс. – Всего лишь хочу поберечь чувства вашего питомца. Несмотря на всю мою любовь, собаки меня ненавидят и до ужаса боятся. Есть во мне нечто противное собачьей натуре.

Но было уже поздно: в коридоре раздались шаги Чарльза и веселый хриплый лай Фунгуса. Открылась дверь, и Фунгус вприпрыжку выбежал на середину комнаты, приветственно фыркнул, понюхал воздух и с поджатым хвостом бросился прочь, поскальзываясь на паркете.

Топот его лап стих где‐то в кухне.

– Невоспитанный пес! – посетовала Мэдж. – Чарльз, позволь представить тебе миссис Эйкерс. Миссис Эйкерс – мой брат, сэр Чарльз Алингтон.

Ужин на четверых не позволял вести личные беседы, а общие темы вырастали словно грибы после дождя и сразу же увядали. Я не знал, что чувствуют остальные, а сам испытывал подспудную неприязнь к красивой умной женщине, которая сидела по правую руку от меня, как будто совершенно не замечая царящего за столом уныния. Она была очаровательна, остроумна, грациозна, элегантна – и в то же время отталкивающа.

Как нарастало мое отвращение, так же нарастал и интерес моего шурина к гостье. Красивая дама, чьего присутствия на ужине он жаждал, увлекла его не своим очарованием, а как некий объект исследования. Не то ее прекрасный профиль служил подтверждением какой‐нибудь англо-израэлитской теории, не то чистые карие глаза выдавали ясновидицу, не то он угадывал в ней реинкарнацию одной из славных или проклятых личностей прошлого. Так или иначе, миссис Эйкерс, несомненно, привлекала его куда больше, чем способна даже самая красивая женщина, и Чарльз изучал ее с неприкрытым любопытством.

– И как вам в Гейт-Хаусе? – с внезапной настойчивостью спросил он, словно ответ на этот вопрос имел решающее значение.

– Ах, до чего уютный дом! Такая восхитительная атмосфера! – воскликнула миссис Эйкерс. – Никогда еще мне не доводилось жить в доме, который ощущался бы настолько спокойным и родным. Впрочем, может быть, это моя причуда – воображать, что одни дома внушают спокойствие, а другие тревожат и даже пугают.

Чарльз уставился на нее во все глаза, забыв о приличиях, и лишь после небольшой паузы ответил:

– Нет, это очень даже возможно. Долгие века спокойствия вполне могут придать дому некую ауру, к которой восприимчивы чувствительные натуры.

– А между тем я слышала нелепую историю о том, будто в доме водятся привидения, – заметила миссис Эйкерс, поворачиваясь к Мэдж. – Если и так, то это наверняка дивные, умиротворенные духи.

Когда ужин подошел к концу, Мэдж встала и сказала мне:

– Приходите поскорее, Тони, и приступим к бриджу. – Глаза ее умоляли: «Не оставляй меня надолго с ней наедине».

Едва за дамами закрылась дверь, Чарльз резко повернулся ко мне и заявил:

– Чрезвычайно интересная женщина!

– Очень красивая, – заметил я.

– Правда? Я не обратил внимания. Ее разум, дух – вот что меня заинтриговало. Что она такое? Что таится за ширмой внешности? Почему Фунгус так струсил? И удивительно, что она находит атмосферу Гейт-Хауса такой спокойной. Последним его обитателям, помнится, дом отнюдь не внушал умиротворения.

– И как ты это объяснишь? – спросил я.

– Объяснить можно по-разному. Например, тем, что у прошлых владельцев было чересчур живое воображение, а нынешняя хозяйка дома – разумная, приземленная женщина. Она, несомненно, производит такое впечатление.

– Или?..

Чарльз рассмеялся.

– Или можно предположить – заметь, я этого не говорю! – что бесплотные обитатели дома почуяли в миссис Эйкерс родственную душу и не хотят с ней расставаться, а потому ведут себя тихо и не тревожат кухарку!

Этот ответ меня почему‐то разозлил.

– Что ты имеешь в виду? Бесплотный обитатель дома – это, надо полагать, человек, который предал брата и повесился. Что родственного он может найти в такой очаровательной женщине, как миссис Эйкерс?

Чарльз стремительно встал. Обычно он с большой охотой рассуждает на подобные темы, однако сегодня, похоже, не имел такого желания.

– Мэдж ведь просила нас не задерживаться, а тебе известно, Тони, как долго я могу разглагольствовать на эту тему. Не искушай меня.

– Но почему ты так сказал? – допытывался я.

– Потому что нес чепуху. Ты прекрасно знаешь, что это мой вечный порок.

Поразительно, насколько впечатления Мэдж от знакомства с миссис Эйкерс совпали с чувствами всех тех, кто на протяжении следующей недели-двух нанес новой соседке приветственный визит. Все громко расхваливали ее за обаяние, дружелюбие, остроумие, красоту, наряды, однако дифирамбы быстро иссякали, и приходившее им на смену молчание было куда выразительнее всех похвал. Странные, необъяснимые мелочи шепотом передавались из уст в уста, пока не стали общеизвестны. Еще одна собака, как и Фунгус, испугалась миссис Эйкерс. То же самое произошло, когда она навестила с ответным визитом жену нашего священника, миссис Доулет. У той на окне в гостиной стоит клетка с канарейками, и, когда гостья вошла, птицы раскричались и стали биться о прутья решетки. Миссис Эйкерс внушала безотчетный ужас, с которым мы, как люди цивилизованные и обученные манерам, справлялись, а вот животные – нет.

Миссис Эйкерс принимала гостей – устраивала очаровательные маленькие ужины на восемь человек и следом бридж за двумя столами, однако на этих вечерах царило мрачное, подавленное настроение, чему в немалой степени способствовала зловещая история обшитой панелями гостиной.

Тайный страх перед миссис Эйкерс, которого сама она будто не замечала, проявлялся в разной степени. Большинство из нас чувствовали его лишь отдаленно и держали себя в Гейт-Хаусе как обычно, хотя в душе испытывали беспокойство. Однако некоторыми страх овладел полностью, и в особенности это касалось Мэдж. Она всеми силами старалась с ним совладать, но волевая борьба с чувством лишь усугубляла его. При этом миссис Эйкерс, к несчастью, с первых дней полюбила Мэдж и постоянно заглядывала в гости, заранее окликая ее через окно своим приятным чистым голосом, чтобы предупредить Фунгуса о приближении столь ненавистной ему персоны.

В канун Рождества мы с Мэдж были приглашены на прием в Гейт-Хаусе – последний на ближайшее время: сразу после миссис Эйкерс уезжала на несколько месяцев в Египет. Предвидя избавление, Мэдж почти с радостью согласилась, но, когда настал вечер, ее так тошнило и трясло, что она была не в состоянии никуда идти. Врач не обнаружил никаких физических оснований для недомогания – похоже, она заболела от одних лишь мыслей о предстоящем вечере. Ее страх перед симпатичной соседкой и отвращение к ней достигли кульминации. Мэдж призналась, что чувство, которое она испытывала, одеваясь к празднику, походило на предвестие ночного кошмара: отвращение к предстоящему вечеру нарастало помимо ее воли.

Весна, пробуждаясь, заерзала на коленях у зимы, когда поднялся занавес над вторым актом этой драмы едва осознаваемых пугающих сил, и кошмар стремительно расцвел при свете дня. Вот как это было.

Чарльз Алингтон приехал к нам в гости на пять дней перед Пасхой и со смехом посетовал на отсутствие интересующей его особы в Гейт-Хаусе. Субботним утром в канун Пасхи он спустился к завтраку очень поздно, когда Мэдж уже ушла по своим делам. Пока мы ждали новую порцию чая, Чарльз взял в руки «Таймс».

– Я обычно читаю только первую страницу. Дальше слишком много скучного материализма – политика, спорт, биржевой рынок… – Внезапно он умолк и протянул мне газету. – Вот здесь, где я показываю. В известиях о смерти. Первое.

Я прочел: «Эйкерс, Берта. Скончалась в плавании ночью четверга, 30 марта, и по собственному предсмертному распоряжению похоронена в море. (Получено по беспроводному телеграфу с парохода “Пешавар” компании “Пи энд Оу”.)».

Чарльз забрал у меня газету и перелистнул страницу.

– Ллойд [44]: пароход «Пешавар» прибыл в Тилбери вчера днем. Похороны, вероятно, прошли где‐то в Ла-Манше.

В пасхальное воскресенье днем мы с Мэдж поехали в гольф-клуб за три мили от дома. Она решила, что прогуляется по пляжу за дюнами, пока я играю, и через два часа вернется в клуб к чаю. Стояла ясная весенняя погода. Теплый ветерок с юго-запада катил по небу белые шары облаков, и их тени весело перепрыгивали с одного песчаного холма на другой. Мы рассказали Мэдж о смерти миссис Эйкерс, и темная туча, довлевшая над ней с осени, умчалась вместе с тенями облаков, предоставив ей наслаждаться солнцем. У дверей клуба мы распрощались, и Мэдж отправилась на прогулку.

Полчаса спустя, когда мы с соперником ждали у пятого колышка, пока пара перед нами двинется дальше, по дороге, пересекающей поле, пронесся на велосипеде слуга из клуба. Завидев нас, он спешился и подбежал ко мне.

– Вас просят в клуб. Миссис Карфорд гуляла по берегу и нашла тело, выброшенное приливом. Оно было в мешке, но мешок порвался, и она увидела… Словом, она очень потрясена, сэр, и мы решили, что лучше позвать вас.

Я вскочил на его велосипед и помчался в клуб, со всех сил крутя педали. Я догадывался, что именно нашла Мэдж, и понимал, какое потрясение она пережила.

Уже пять минут спустя она, задыхаясь от слез, рассказывала мне свою историю.

– Был отлив, я шла вдоль линии высокой воды… Собирала красивые ракушки на берегу… А потом заметила впереди – просто мешок, бесформенный… Подошла ближе и увидела очертания коленей и локтей. Мешок зашевелился, перекатился. Там, где голова, он был порван, и я увидела ее лицо. Глаза были открыты, Тони, и я бросилась бежать… И все время чувствовала, что мешок катится за мной. Ох, Тони! Она ведь умерла, правда? Она не вернется в Гейт-Хаус? Обещаешь?.. Это чудовищно! Море отказалось от нее. Не желает, чтобы она покоилась в его водах…

Известие о находке сообщили по телефону в Тарлтон, и вскоре оттуда приехали четверо с носилками. Опознать тело не составило труда: тление не коснулось его, несмотря на три дня в воде. Груз, который наверняка был привязан к мешку во время похорон, по удивительной случайности оторвался, и по еще более удивительной случайности тело выбросило на берег поблизости от дома покойной. На ночь тело оставили в морге, а на следующий день (невзирая на выходной) провели дознание. После этого покойницу уложили в гроб и отвезли в Гейт-Хаус, где поставили в обшитой панелями гостиной. Похороны назначили на следующий день.

Мэдж полностью оправилась после истерики и в понедельник утром сплела небольшой венок из садовых цветов, раскрывшихся навстречу ранней весне. В Гейт-Хаус его отнес я. Хотя известие о смерти и последующем обнаружении тела миссис Эйкерс было опубликовано во всевозможных газетах, ни родственники, ни друзья не откликнулись, и, возложив на крышку гроба одинокий венок, я всем сердцем почувствовал бесконечное одиночество той, что покоилась внутри. А потом свершилось знамение: едва оказавшись на крышке гроба, свежие цветы немедленно увяли. Подогнулись стебли, и закрылись яркие чашечки нарциссов, умер аромат желтофиоли[45], и листья сморщились у меня на глазах. Даже весенние лепестки не вынесли соседства с миссис Эйкерс, и бог знает, что это означало.

Мэдж я ничего не сказал, и она, словно стыдясь былого отвращения, твердо решила присутствовать на завтрашних похоронах. Друзья и родственники так и не объявились. Слуги на похороны не пошли – лишь постояли на крыльце, пока выносили гроб, и вернулись в дом, не дожидаясь отъезда катафалка. Так и получилось, что я, Мэдж и ее брат стали единственными, кто провожал миссис Эйкерс в последний путь на кладбище, лежащее на холме над Тарлтоном.

День был очень пасмурный, хотя не дождливый. Над головами нависали тяжелые тучи, и туман с моря гулял между надгробиями. Когда пришло время опускать гроб в землю, обнаружилось (до сих пор трудно об этом писать), что могила слишком коротка.

– И добрая земля не желает ее принимать… – прошептала, всхлипнув, Мэдж.

Последовало жуткое ожидание. Пришлось посылать за могильщиками, а тем временем пошел сильный холодный дождь. Должно быть, вокруг меня обвилось одно из щупальцев той одержимости, которая владела моей женой: я испытывал потребность своими глазами убедиться в том, что прах отошел к праху и земля к земле. Однако мучить Мэдж мне не хотелось, и я попросил Чарльза проводить ее до дома, а сам остался ждать.

Могильщики усердно работали киркой и лопатой, так что вскоре могила была готова. Прерванная служба продолжилась, на крышку гроба посыпались комья сырой земли, и все же, уходя с кладбища, я чувствовал, что это не конец. Охваченный беспокойством, я не пошел домой, а углубился в лес, намереваясь прогулкой рассеять страхи, вившиеся нетопырями у меня над головой. Дождь кончился, и слабые лучи солнца проникли сквозь туман, все еще густо окутывавший леса и поля.

За полчаса энергичной ходьбы я сумел побороть нелепые подозрения, которые даже не желал облечь в слова, твердя себе, насколько это глупо и фантастично. Тем не менее в голове эхом звучал голос Мэдж: «Море отказалось от нее, добрая земля не желает ее принимать». Вспоминался день, когда миссис Эйкерс умерла, и полузабытые обрывки суеверных рассуждений Чарльза о реинкарнации. Все эти бессвязные фрагменты прочно слились в неправдоподобное целое и преследовали меня с жуткой настойчивостью.

Вскоре опять пошел дождь, и я повернул назад, намереваясь вернуться в Тарлтон главной дорогой, которая делает большой крюк и за полмили обходит кладбище. Однако, достигнув тропинки, которая ведет в город по прямой через поля и окрестности кладбища, я почувствовал непреодолимое желание на нее ступить. Конечно, мне просто не хотелось долго мокнуть, и все же в глубине души меня вело непреодолимое желание своими глазами убедиться в том, что могила засыпана и тело миссис Эйкерс покоится под землей. А если срезать путь через кладбище, я попаду домой еще быстрее. И вот уже я нашаривал в сумерках задвижку кладбищенской калитки. Лил угрюмый дождь. Поскальзываясь на мокрой траве, я на ощупь двигался среди могил и наконец достиг свежего холмика. Все было кончено: могильщики ушли, сделав свое дело, и земля вернулась к земле.

На душе стало легко, и я повернул домой, как вдруг услышал странный шум: с холмика скатилось несколько перемешанных с глиной камешков – должно быть, из-за дождя. Камешки все сыпались и сыпались, пока я с ужасом не осознал, что их приводит в движение не дождь, а воздействие изнутри могилы. Земля комьями обваливалась вокруг могилы под напором чего‐то, движущегося снизу. Холмик вздымался все выше, затрещало дерево, и над землей показался уголок гроба. Крышка разломилась, и из отверстия на меня уставились широко раскрытые глаза на белом лице. Ужас, приковывавший меня к месту, достиг наивысшей точки, и я бросился бежать, спотыкаясь о могилы, навстречу спасительным огням живого города.

Едва очутившись среди людей, я отправился прямиком к священнику и рассказал ему о невероятном зрелище. Час спустя он, Чарльз Алингтон и двое или трое могильщиков были на месте. Гроб полностью вышел из могилы и лежал на земле; яму на три четверти засыпало землей. Решено было не закапывать труп вновь, и на следующий день его кремировали.

Тот, кто прочтет мой рассказ, волен отбросить небылицу о гробе, вылезшем из-под земли, и удобно объяснить остальные странные происшествия случайным совпадением. Действительно, некая Берта Эйкерс скончалась в плавании в Чистый четверг и была похоронена в море. Такое случается. Нет ничего необыкновенного и в том, что груз выпал, прорвав мешковину, а тело выбросило на берег неподалеку от Тарлтона. В конце концов, это могло произойти поблизости от любого прибрежного городка.

Ни о чем не говорит и то, что выкопанная могила оказалась короче гроба. Сочетание всех этих происшествий в связи с одной персоной в самом деле странно, но такова природа случайных совпадений: они складываются в поразительные цепочки, однако этого никто не замечает, если не поразительны сами совпадения. Поэтому, отбросив последнее описанное происшествие либо объяснив его локальным землетрясением или пробившимся из-под земли родником, вы можете вольготно раскинуться на мягком ложе случайных совпадений.

Лично я никак не объясняю произошедшие события, а вот мой шурин нашел для себя объяснение, которым вполне удовлетворен. Буквально на днях он прислал мне ликующее письмо с отрывками из средневекового трактата о реинкарнации, что дает ясное представление о его теории. Оригинал написан на латыни, и Чарльз, не доверяя моим знаниям, любезно его перевел. Привожу здесь этот перевод в точности.

«Есть следующие достоверные свидетельства его реинкарнации. Один раз его дух воплотился в теле мужчины; другой – в теле женщины, которая, несмотря на внешнюю красоту и способность к приятной беседе, внушала ужас всем, кто вступал с ней в более близкие отношения… Говорят, она умерла в годовщину того дня, когда он повесился после предательства, однако об этом я не имею надежных сведений. Наверняка известно то, что добрая земля ее не приняла и, хотя могилу выкопали на совесть, извергла тело… А о мужчине, в котором возродился его проклятый дух, говорят, что он умер в плавании и был выброшен за борт с грузом, однако море не пожелало упокоить его на своей груди, а сорвало груз и выбросило тело на берег… И все же, когда пройдет полный срок искупления, его смертный грех будет отпущен; тело, в котором нашел пристанище его проклятый дух, очистится огнем, и он упокоится в бесконечной милости Господа, и настанет конец его скитаниям».

Рог ужаса

На протяжении последних десяти дней Альпхубель [46]купался в лучах зимнего солнца, как и полагается горному пику высотой более шести тысяч футов. Пламенеющее светило (столь удивительное для тех, кто прежде знал его лишь как тусклое блюдце, неохотно льющее бледный свет в туманном воздухе Англии) ослепительно сияло в безоблачной синеве, а по ночам звезды искрились в морозном безветрии бриллиантовой пылью. К Рождеству выпало достаточно снега для удовольствия лыжников, большой каток каждый вечер поливали, чтобы наутро конькобежцы могли скользить и вращаться на свежем льду, а вечера проходили за бриджем и танцами. Словом, я, впервые познавший радости зимних каникул в Энгадине[47], увидел новое небо и новую землю [48], освещаемую, обогреваемую и охлаждаемую будто специально для тех, кто весьма предусмотрительно отложил отдых до зимы.

Однако вскоре идиллия была нарушена: солнце затуманилось, и морозный ветер с северо-запада, нагулявшись среди ледяных вершин, принялся рыскать в небесных покоях. Он принес с собой снежную пыль – сперва отдельные снежинки, летевшие в его холодном дыхании почти горизонтально, потом крупные хлопья, напоминавшие лебяжий пух. На протяжении последних двух недель меня не заботили ни судьбы мира, ни вопросы жизни и смерти – лишь бы прочертить на льду узор определенной формы и размера. Теперь же я поспешил укрыться в отеле, не желая замерзнуть насмерть ради пируэтов на катке.

На курорт я приехал вместе с кузеном – профессором Ингрэмом, знаменитым физиологом и скалолазом. За прошедшие две недели безмятежной погоды он совершил два примечательных восхождения, однако нынешним утром его наметанный глаз различил в небесах недобрые приметы, и он не стал покорять Пиз-Пассуг, а предпочел понаблюдать за дальнейшими переменами. Поэтому теперь он сидел в зале нашего замечательного отеля, положив ноги на трубу отопления, и читал полученный почтой из Англии отчет о результатах экспедиции на Эверест. Когда я вошел, он протянул мне брошюру.

– Очень интересный отчет, и их следующая экспедиция, несомненно, заслуживает успеха. Однако кто знает, что таят последние шесть тысяч футов? Казалось бы, это немного, когда уже пройдено тридцать три тысячи, но пока неизвестно, может ли человеческое тело вынести нагрузки на такой высоте. Возможно, они влияют не только на сердце и легкие, но и на разум. Не исключены бред и галлюцинации. Более того, я мог бы сказать, что они уже столкнулись с галлюцинациями, если бы не был уверен в обратном.

– И что же это? – спросил я.

– Они пишут, что на большой высоте обнаружили следы босых человеческих ног. На первый взгляд это похоже на галлюцинацию. Для возбужденного, захмелевшего на большой высоте мозга вполне естественно принять вмятины на снегу за человеческие следы. Все органы работают на пределе сил, и мозг, заметив эти вмятины, говорит: «Я молодец, я функционирую, я вижу отметины на снегу и подтверждаю, что это человеческие следы». Ты и сам знаешь, как возбужден мозг даже на той высоте, где мы сейчас находимся, ведь ты рассказывал мне о своих невероятно ярких снах. Утрой это возбуждение – и что может быть естественнее галлюцинаций? В конце концов, что такое бред при сильном жаре, как не попытка мозга выполнять свою работу в пылу лихорадки? Он так старается воспринимать, что воспринимает несуществующее.

– И все же ты не считаешь следы босого человека иллюзией – ведь сказал, что назвал бы это галлюцинацией, если бы не был уверен в обратном, – напомнил я.

Ингрэм поерзал в кресле и бросил взгляд в окно. Крупные снежинки застилали горизонт густой пеленой под завывания северо-западной бури.

– По всей вероятности, это действительно были человеческие следы. По крайней мере, я полагаю, что это следы существа, более похожего на человека, чем на какое‐либо животное. Я знаю, что такие существа есть, видел одно из них почти вблизи – и, уверяю тебя, отнюдь не желал бы увидеть еще ближе. Не будь такого снегопада, я сводил бы тебя на то место.

Он указал в окно, где на краю долины огромной башней возвышалась гора Унгехоерхорн, с вершиной, напоминающей рог гигантского носорога. Я знал, что взобраться на нее могут только лучшие скалолазы и лишь с одной стороны – три другие непроходимы из-за множества уступов и обрывов. Башню Унгехоерхорна образует скала высотой в две тысячи футов, фундаментом ей служат валуны, нагроможденные на пять тысяч футов в высоту, а вплоть до самого подножия тянется густой лес лиственниц и сосен.

– Это на Унгехоерхорне? – спросил я.

– Да. Двадцать лет назад он был еще не покорен, и я, в числе других, провел немало времени в поисках пути на вершину. Мы с гидом трое суток жили в хижине у ледника Блюмен, обследуя уступы, и нашли путь по чистой случайности, поскольку с той стороны гора кажется еще более непокоримой, чем с этой. Тем не менее однажды мы наткнулись на длинную поперечную расщелину, ведущую к уступу, куда можно забраться, а за ним обнаружили покатое ущелье, которое невозможно заметить, пока не окажешься в нем… Но к чему эти подробности.

Зал постепенно наполнялся оживленными группками отдыхающих, бежавших от снежной бури, и веселая болтовня становилась все громче. Оркестр, без которого на швейцарских курортах не обходится ни один полдник, настраивал инструменты, готовясь играть обычное попурри из сочинений Пуччини, и вскоре зазвучали сладкие сентиментальные мелодии.

– Странный контраст, – заметил Ингрэм. – Мы сидим в тепле и уюте, наивные мотивчики ласкают наш слух, а за окном буря с каждой минутой бушует все неистовей, вихрясь над суровыми утесами Унгехоерхорна – моего Рога ужаса.

– Я желаю знать эту историю во всех деталях! – заявил я. – Забудь о сестре таланта – пусть рассказ будет долгим. Почему это Рог ужаса – твой?

– Что ж… Мы с Шантоном, моим гидом, провели не один день, обследуя утесы. Едва продвинувшись с одной стороны, мы оказывались в тупике, а немного поднявшись с другой, наталкивались на непреодолимое препятствие. Наконец однажды мы по чистой случайности нашли путь.

Шантону отчего‐то не нравилось это восхождение. Дело было не в трудностях и опасностях – я не знал скалолаза более бесстрашного. Тем не менее он всегда настаивал на возвращении в хижину у Блюмена до заката и не знал покоя даже в укрытии, за запертой и перегороженной дверью. Помню, как за ужином мы услышали чей‐то вой – должно быть, волчий. Шантон пришел в страшное беспокойство и до утра не сомкнул глаз. Тогда я заподозрил, что дело может быть в какой‐нибудь мрачной легенде, связанной с названием горы, и на следующий день спросил его, почему пик называют Рогом ужаса. Поначалу Шантон отговорился тем, что это название, как и Шрекхорн [49]– Рог страха, – связано с опасными обрывами и обвалами, но под моим напором признался, что существует легенда, которую он услышал от своего отца.

Легенда эта гласила, что в пещерах живут человекообразные создания, чье тело, за исключением рук и лица, сплошь покрыто длинным черным мехом. Несмотря на малый рост – около четырех футов, – они обладают невероятной силой и быстротой. Должно быть, это последние представители дикой первобытной расы, и эволюция для них еще не завершена: иногда они крадут девушек – не ради пропитания, как каннибалы, а с целью получить потомство. Молодых людей тоже похищают для спаривания с женщинами племени.

Я заметил, что все это говорит об эволюции, ведущей к очеловечиванию, хотя и не поверил, естественно, ни одному слову. Сотни лет назад такое племя действительно могло существовать. Предания о нем благодаря исключительной стойкости традиций передавались из поколения в поколение, и крестьяне по сей день рассказывают их друг другу вечерами у очага.

По словам Шантона, его дедушка видел сразу трех таких существ, когда ночь застала его в густом лесу у подножия Унгехоерхорна, и спасся только благодаря умению быстро бегать на лыжах. Должно быть, суровая зима вынудила горных тварей спуститься с пика, где они обитали, в лес в поисках еды. Они преследовали дедушку Шантона, тогда еще юношу, с небывалой быстротой – то на двух ногах, а то опускались на все четыре конечности и переходили в галоп, время от времени испуская вой, очень похожий на тот, что мы слышали ночью в своей хижине у Блюмена.

Как и ты сейчас, я счел рассказ Шантона суеверным вздором, однако уже на следующий день мне пришлось пересмотреть свое мнение.

В тот день, после недели поисков, мы наткнулись на единственный ныне известный путь к вершине. Вышли, едва рассвело – ведь сложные вершины не покоришь с фонарем или при лунном свете. Нашли длинную трещину, о которой я говорил, обследовали уступ, казавшийся снизу тупиком, и, проведя час за вырезанием ступеней во льду, добрались до ущелья, ведущего вверх. Оттуда карабкались по скале. Восхождение было тяжелым, но без разочарований, и около девяти утра мы оказались на вершине. Задерживаться там не стали – с этой стороны постоянно случаются обвалы, когда солнце растапливает лед, сковывающий камни. Мы быстро миновали уступ, где обвалы происходят чаще всего, и без труда спустились по длинной трещине. К полудню мы закончили – как нетрудно догадаться, в крайнем ликовании.

Дальше предстоял долгий и утомительный спуск по огромным валунам у подножия утеса. В этом месте склон очень пористый, и большие пещеры простираются далеко вглубь горы. Миновав трещину, мы отвязали страховочные канаты и шли, каждый сам по себе, среди огромных валунов, размерами порой превышавших средний дом. За одним из валунов я увидел наглядное доказательство тому, что история Шантона – не плод древних суеверий.

Всего в нескольких шагах от меня лежало одно из тех существ, о которых он говорил. Обнаженное, оно раскинулось на спине лицом вверх, и узкие глаза не мигая смотрели на солнце. Загорелое тело, неотличимое от человеческого, густо покрывала шерсть – ее не было лишь на лице, не считая щек и подбородка, и меня привело в ужас его злобное и в то же время чувственное выражение. Будь эта тварь обычным животным, зверская морда едва ли вызвала бы содрогание: ужас наводили искаженные человеческие черты. Неподалеку валялись обглоданные кости. Тварь с ленивой сытостью облизнулась, урча от удовольствия, и почесала шерстяное пузо. Кость, зажатая в руке, хрустнула и разломилась надвое под давлением сильных пальцев.

Я испугался не оттого, что знал, какая судьба меня ждет, попадись я этой твари в лапы. Меня страшило столь человеческое воплощение чудовищной бесчеловечности. Пик, покорение которого еще совсем недавно вызвало ликование, превратился для меня в настоящий Рог ужаса, где обитают создания куда более страшные, чем может привидеться в бреду или ночном кошмаре.

Шантон шел в дюжине шагов позади. Заметив мои отчаянные знаки, он остановился. С невероятной осторожностью я отступил и шепотом рассказал ему об увиденном. Побелевшие от страха, мы двинулись в обход – крадучись, с опаской оглядываясь по сторонам, боясь увидеть у входа в очередную пещеру жуткое безволосое лицо или, того хуже, поросшую шерстью женскую фигуру.

Нам сопутствовала удача: мы сумели пройти между валунами, никого больше не встретив, хотя в любой момент нас мог выдать хруст камней под ногами. Очутившись в лесу, мы бросились бежать так, словно за нами гнались фурии. Теперь я понимал – хотя вряд ли смогу выразить – страх, с каким Шантон рассказывал мне о горных тварях. Они были одного с нами рода, но даже самый жестокий и бесчеловечный человек почудился бы рядом с ними ангелом.

Когда Ингрэм закончил свой рассказ, музыка уже стихла и болтающие группки рассеялись. Немного помолчав, он добавил:

– Пожалуй, я и до сих пор не оправился от пережитого ужаса. Тогда я понял, каким чудовищем может быть живое существо и до чего страшна жизнь. Думаю, в каждом из нас таится бактерия неописуемого зверства, и, хотя на протяжении веков она, кажется, утратила способность к размножению, нельзя исключить, что когда‐нибудь вновь принесет плоды. Увидев, как купается в лучах солнца эта тварь, я заглянул в бездну, из которой все мы вышли. А они, если до сих пор живы, только пытаются из нее выползти. За последние двадцать лет их больше не видели – вплоть до упоминания человеческого следа в отчете покорителей Эвереста. Если это настоящий след – если за него не приняли след какого‐нибудь медведя или другого животного, – можно предположить, что затерянная во времени ветвь человечества все еще существует.

Хотя Ингрэм мастерски поведал свою историю, здесь, в тепле цивилизации, мне не удалось в полной мере почувствовать ужас, который он тогда пережил. Умом я его понимал, однако в душе не содрогнулся.

– Странно, что твой острый интерес к физиологии не пересилил страх, – заметил я. – Ведь ты, судя по всему, столкнулся с представителем человеческого рода, более древним, чем самые ранние из обнаруженных останков. Неужели не ощутил грандиозную важность этого момента?

Ингрэм покачал головой.

– Нет. Единственное, чего мне хотелось, – убраться подальше. Говорю тебе, дело было не в тех ужасах, которые, по рассказу Шантона, могли нас ждать, попадись мы в лапы. Я трепетал перед самой природой этого существа.

Той ночью снежная буря усилилась, и я то и дело просыпался от жестоких порывов ветра, который требовательно бился в окна моего номера, словно желая войти. Он стонал, выл и визжал от ярости, а в краткие мгновения между порывами раздавался странный шум, который в моем дремлющем уме смешался с историей Ингрэма, и я насилу вырвался из ночного кошмара о тварях с Рога ужаса, стучащих мне в окна.

К рассвету буря улеглась, и, когда я проснулся, снег шел стеной в полном безветрии. Снегопад продолжался трое суток без перерыва, а затем сменился морозом, какого я еще не знал. Ночью температура опустилась до пятидесяти градусов, следующей – еще ниже, а какой холод сковал утесы Унгехоерхорна, не могу и вообразить. Во всяком случае все тайные обитатели горных пещер, думалось мне, наверняка замерзли насмерть, и двадцать лет назад мой кузен упустил последнюю возможность их изучить.

Однажды утром я получил письмо от друга, который отдыхал на соседнем курорте Сент-Луиджи и приглашал меня покататься на коньках и пообедать вместе. До этого места было всего две мили пути по невысоким, поросшим соснами холмам под лесистыми утесами у подножия Унгехоерхорна. И вот, положив коньки в заплечный мешок, я заскользил на лыжах в сторону Сент-Луиджи. Было пасмурно – облака полностью скрывали пики гор, и солнце бледным пятном просвечивало сквозь туман. Постепенно светило пересилило непогоду, и в Сент-Луиджи я въехал под кристально чистым небом. Мы покатались, пообедали, и, поскольку вновь сгущались облака, я отправился в обратный путь довольно рано – около трех часов дня.

Едва я достиг леса, как тучи затянули небо и простерли свои туманные щупальца среди стволов, меж которых пролегала моя тропа. Через десять минут туман сгустился настолько, что я почти не видел пути перед собой. Вскоре я уперся в засыпанные снегом кусты, а повернув обратно, окончательно заблудился. Впрочем, достаточно было двигаться вверх, чтобы достичь гребня невысокого холма, откуда легко спуститься в долину Альпхубеля, и я продолжал идти, то и дело натыкаясь на препятствия. Снять лыжи я не мог: снега насыпало столько, что я провалился бы по колено.

Подъем все не кончался. Я выехал из Сент-Луиджи почти час назад, и за это время мне полагалось бы уже добраться до своего отеля. Тем не менее я рассчитывал, что с минуты на минуту окажусь на вершине холма, а там без труда разыщу спуск в долину. Розовеющий в лучах заката туман странным образом дарил надежду: ведь он может вот-вот рассеяться, и станет понятно, где я. Хотя близилась ночь, я старался не поддаваться отчаянию одиночества, которое охватывает человека, заблудившегося в лесу или в горах. Даже если он полон сил, тревога изматывает, вынуждая упасть в снег и сдаться на милость судьбе.

Внезапно раздался вой, похожий на волчий, и одиночество представилось мне блаженством по сравнению с тем, что он сулил. Вой звучал недалеко, где‐то на гребне холма – гребне ли?.. – окаймленном соснами.

Сильный порыв ветра, налетевший со спины, сдул снег с сосновых лап и метлой вымел туман из леса. Безоблачный небосвод алел в лучах заката, а впереди показалась граница леса, в котором я так долго блуждал. Однако за ним меня встретила не долина, а нагромождение валунов у подножия Унгехоерхорна. Увидел я и источник жуткого воя, леденившего сердце.

У поваленного дерева в нескольких шагах от меня стояла одна из обитательниц Рога ужаса. Все ее тело покрывала густая клокастая шерсть. Длинные космы спускались с головы на обвисшие сморщенные груди. Взглянув ей в лицо, я всем сердцем понял чувства Ингрэма и содрогнулся. Ни в одном кошмаре не могло явиться такое чудовищное лицо. Ни красота солнца и звезд, полевых зверей и зверей лесных [50], ни доброта человека не искупали столь кошмарного воплощения жизни. Бесконечная жестокость сквозила в узких глазах и изгибе истекающего слюной рта. Я глядел в лицо бездне, из которой человечество выбралось много поколений назад. Что, если я сорвусь с обрыва и рухну в ее неизмеримую глубину?..

Одной рукой женщина – можно ли ее так назвать? – держала за рога серну. Та, отчаянно вырываясь, лягнула копытом обвисшее шерстяное бедро, и тогда женщина с гневным рыком схватила серну за ногу и с легкостью вырвала ее, словно колосок из чешуи. Лоскутья кожи свисали вокруг кровавой раны, а женщина с наслаждением сосала оторванную конечность, будто ребенок – леденец, без труда прокусывая сырую плоть и хрящи короткими бурыми зубами. Наевшись, она с удовлетворенным урчанием облизнулась, бросила обглоданную ногу, вырвала у жертвы, бьющейся в предсмертной агонии, глаз и разгрызла его, будто орех.

Несколько мгновений я смотрел на это, окаменев от беспредельного страха, хотя разум отчаянно кричал: «Беги, беги, пока можешь!» Наконец его команда дошла до парализованных конечностей, и я скользнул назад, пытаясь спрятаться за деревом. Однако женщина, должно быть, заметила мое движение и подняла голову от своего кровавого пиршества. При виде меня она бросила жертву и двинулась на полусогнутых ногах в мою сторону, воя, словно волчица. Откуда‐то издалека донесся слабый ответный вой.

Поскальзываясь и запинаясь лыжами о скрытые под снегом препятствия, я понесся вниз с холма, петляя между соснами. Солнце, опускаясь за западные горы, окрасило снег и сосны последними лучами. На спине у меня мотался мешок с коньками, одна лыжная палка застряла в поваленной ветке, и мне пришлось ее бросить – нельзя было терять драгоценные мгновения. Я несся без оглядки, не зная, с какой скоростью мчится моя преследовательница и гонится ли она за мной вообще. Все силы ума и тела были брошены на то, чтобы как можно скорее скатиться вниз и выбраться из леса. Некоторое время я не слышал ничего, кроме скрипа снега да хруста опавших иголок под лыжами. Потом где‐то позади, совсем близко, раздался знакомый вой и топот.

Ремень заплечного мешка сполз на шею и сдавливал горло, лишая меня столь необходимого сейчас воздуха. Не останавливаясь, я снял его свободной рукой. Дышать стало легче, а в отдалении показалась тропа, с которой я так неудачно свернул. Главное – добраться до нее, а там, на ровном снегу, я наверняка сумею оторваться от погони, которая даже на пересеченной местности медленно, но уверенно меня настигала.

Вид желанной тропы, беспрепятственно бежавшей вниз с холма, осветил лучом надежды помрачившийся от страха разум, и я испытал острое желание узнать, кто или что мчится за мной по пятам. Оглянувшись, я увидел ее – ту самую каргу, за чьим жутким обедом невольно наблюдал. Длинные седые космы плескались за ее спиной, зубы стучали, пальцы сжимались, словно она уже настигла меня.

Тропа теперь была совсем близко, и, окрыленный, я утратил осторожность, вообразив, что сумею перепрыгнуть через торчавший впереди заснеженный куст, споткнулся и упал лицом в снег. Позади раздался безумный полукрик, полусмех, и в следующее мгновение горло тисками сжали сильные пальцы. В правой руке я по-прежнему держал мешок с коньками. Изо всех сил размахнувшись, я вслепую ударил им назад и почувствовал, что достиг цели. Пальцы ослабили свою стальную хватку, и что‐то тяжелое сползло в куст, преградивший мне дорогу. Я встал и обернулся.

Моя преследовательница билась в конвульсиях: лезвие одного из моих коньков, прорвав тонкий шерстяной мешок, пробило ей череп, и кровь хлестала из раны. Вдалеке я завидел еще одну тварь, мчащуюся ко мне огромными прыжками, и в исступлении понесся вниз по гладкой тропе к манящим огонькам деревни. Не останавливаясь ни на секунду, я долетел до самого отеля и с криками забарабанил в дверь, хотя мог просто повернуть ручку и войти.

Как и в тот вечер, когда Ингрэм рассказывал свою историю, в зале играла музыка и весело болтали постояльцы. Сам он был тут же и, завидев меня, поспешил навстречу.

– Я тоже их видел! – закричал я. – Посмотри на мой мешок – он весь в крови! Это кровь одной из них, карги, которая у меня на глазах оторвала ногу у серны и гналась за мной через весь проклятый лес…

Тут не то закружился я, не то комната вокруг меня, я рухнул на пол, а очнувшись, обнаружил себя в постели. Рядом сидел Ингрэм. Он заверил, что я в безопасности, а другой, незнакомый человек воткнул мне в руку шприц и тоже стал успокаивать…

День или два спустя я сумел наконец связно рассказать о своем приключении, и трое-четверо мужчин с ружьями отправились по моим следам. Они нашли куст, о который я споткнулся, и лужу крови на снегу, а дальше по моим следам вышли туда, где лежал труп серны без одной ноги и глаза.

Это единственное подтверждение моего рассказа, какое я могу дать читателю. Должно быть, тварь, преследовавшая меня, выжила, либо сородичи унесли ее тело… Так или иначе, тот, кому не верится в эту историю, волен лично обследовать пещеры Унгехоерхорна в поисках убедительных аргументов.

Махаон

Короткий зимний день подходил к концу, когда я вышел из больницы Святого Иакова, где навещал своего верного слугу Паркса, проведшего со мной двадцать лет. Я отправил его в больницу тремя днями ранее на обследование и теперь приехал в Лондон, чтобы узнать мнение врача, моего старого друга Годфри Саймса. Он сказал, что у Паркса – внутренняя опухоль и, хотя ее природу невозможно установить с точностью, все симптомы указывают на рак. Тем не менее это можно проверить только путем операции, которая позволит определить сущность и размеры опухоли, а если возможно, то и удалить ее. Не исключено, что она затронула определенные ткани, делающие удаление невозможным, однако Саймс выразил надежду, что все обойдется и опухоль удастся вырезать, так как это единственный шанс на выздоровление. Удачно, что пациент обратился на такой ранней стадии: вероятность успеха намного выше, чем если бы опухоль существовала давно. Тем не менее состояние Паркса не позволяет оперировать – рекомендуется неделя или десять дней постельного режима, чтобы восстановить силы. По этой причине Саймс не советовал пока рассказывать пациенту о предстоящей операции.

– Похоже, он нервный малый, и переживания сведут на нет всю пользу от постельного режима. Трудно свыкнуться с мыслью о том, что тебя будут резать. Чем больше думаешь, тем невыносимее. Случись мне оказаться в подобных обстоятельствах, я предпочел бы не знать, пока не придут делать анестезию. Естественно, потребуется его согласие на операцию, но я бы рассказал ему буквально накануне. Он не женат?

– Нет, он один на свете, – ответил я. – Уже двадцать лет со мной.

– Да, я знаю Паркса столько же, сколько тебя. Однако это единственное, что могу рекомендовать. Конечно, если боль усилится, лучше ускорить операцию, но пока она его почти не мучит, да и спит он хорошо, по словам медсестры.

– Неужели нельзя попробовать какие‐нибудь другие способы? – спросил я.

– Я попробую все, что пожелаешь, только это совершенно бесполезно. Готов поить его любой шарлатанской панацеей, какой вы с ним пожелаете, при условии, что она не навредит здоровью и не вынудит отложить операцию. Есть икс-лучи [51], и ультрафиолетовые лучи, и фиалки, и радий. Новые лекарства от рака открывают каждый день, а что в результате? Люди откладывают операцию до тех пор, пока опухоль не сделается неоперабельной. Естественно, я охотно выслушаю мнение любого другого специалиста, к какому ты пожелаешь обратиться.

Годфри Саймс – первый авторитет в этой сфере и успешно вылечил гораздо больше пациентов, чем другие, поэтому я ответил:

– Нет, мне не нужно другое мнение.

– Очень хорошо. Я распоряжусь, чтобы за ним внимательно наблюдали. Кстати, не хочешь ли задержаться в городе и поужинать со мной? Будет пара-тройка гостей и среди них – совершенно безумный медиум, которому посланий с того света поступает больше, чем мне – телефонных звонков. Связь на дальних расстояниях, а? Интересно, где находится телефонная станция… Приходи же! Ведь ты любишь чудаков, я знаю!

– Боюсь, не смогу. Ко мне за город сегодня приедут гости – оба чудные, и одна тоже медиум.

Он рассмеялся.

– Что ж, я могу предложить тебе лишь одного чудака, а у тебя целых два! Мне пора возвращаться в палату. Через недельку напишу тебе, если не возникнет неотложной нужды, что крайне маловероятно. Желательно, чтобы ты приехал и сообщил Парксу лично. До скорого!

На Чаринг-Кросс я успел в последний момент вскочить на поезд, и мы с лязганьем покатились по мосту в сыром холодном воздухе. С самого утра временами шел снег, и, когда мы вырвались из грязного лондонского тумана, вокруг раскинулись заснеженные поля и изгороди. Белый покров отражал остатки дня, оттягивая наступление темноты, и придавал пейзажу равнодушную суровость.

Из-за снегопада меня весь день клонило в сон, и в сумраке полудремы мои мысли медленно ползали вокруг слов Саймса. Все эти годы Паркс – не только слуга, но и друг – служил мне верой и правдой, а единственное, что мог теперь сделать для него я, – поведать о беде. Из слов хирурга было очевидно, что операция предстоит серьезная, а я знал по опыту двух своих друзей, перенесших такое вмешательство, чем это может закончиться. Оба случая в точности совпадали с положением Паркса. Все указывало на внутреннюю опухоль, возможно не злокачественную, и в обоих случаях события развивались одинаково печально. Опухоль удаляли, а через несколько месяцев происходил рецидив. Как подрезают растения, чтобы они пышнее росли, так и операция лишь подстегивала рост болезни, которую хирурги надеялись уничтожить. Тем не менее, по словам Саймса, это единственное, на что можно рассчитывать, а остальные средства – пустышка или шарлатанство…

Постепенно мысли перетекли в другое русло: возможно, гости, которых я жду, Чарльз Хоуп и медиум, которую он с собой везет, едут со мной в одном поезде. Я перебрал в уме все, что Чарльз рассказал мне два дня назад о миссис Форрест. История была довольно странная.

Как медиум, миссис Форрест имела солидную репутацию в оккультных кругах и показывала необыкновенные результаты в испытаниях с книгой, которые невозможно объяснить ничем, кроме сверхъестественных способностей, поскольку она была чиста от любых подозрений в обмане – по крайней мере, пока. Как и все медиумы, в трансе она писала и говорила, повинуясь тому или иному духу – бестелесной сущности, на время завладевшей ее телом. В последнее время ею, судя по всему, повелевал новый дух, чья природа, имя и личность оставались пока не выясненными. Случилось же вот что.

На минувшей неделе, находясь в трансе и под контролем нового духа, миссис Форрест принялась подробно описывать некий дом, где у духа, по его словам, было дело. В какой‐то момент Чарльза Хоупа осенило, что она говорит о моем доме в Тиллинге. Она описала его вид, расположение на холме в небольшом городке и окруженный стеной сад, а затем стала в мельчайших подробностях рассказывать об одной необычной особенности дома: большом флигеле, стоящем в саду перпендикулярно фасаду дома. К двери ведет крыльцо в несколько ступенек с перилами, вокруг которых змеями вьются побеги с бледными розовато-лиловыми цветами. Это был точь-в‐точь мой флигель, к которому действительно ведут ступеньки с перилами, оплетенными побегами глицинии. Затем миссис Форрест описала интерьер: камин, напротив – большой эркер с окном, глядящим на улицу, еще два окна друг против друга, у одного из которых стоит стол, а другое, выходящее в сад, затенено ветвями того самого дерева, которое оплетает перила. Вдоль стен стоят книжные шкафы, а перпендикулярно камину – большой диван…

Хотя все это в точности описывало место, которого миссис Форрест никогда, насколько нам известно, не видела, она могла уловить подробности от Чарльза, который часто гостил у меня и прекрасно знал обстановку в комнате. Однако одну деталь она таким способом узнать не могла: по ее словам, рядом с эркером стоял рояль. Чарльз счел это ошибкой – рояля во флигеле нет. Но, как ни странно, рояль на самом деле был: всего неделю назад я взял его внаем и установил именно там, где говорила медиум.

В заключение сеанса дух повторил, что в этом доме у него есть дело: некая ситуация или затруднение, с которым он может помочь, и ему удастся донести свое послание яснее, если медиум проведет там сеанс. Чарльз сказал духу, что знает дом, о котором идет речь, и попытается все устроить. Вскоре после этого миссис Форрест вышла из транса – как всегда, совершенно не помня о произошедшем.

Чарльз поведал мне эту историю в точности так, как я ее сейчас описал, и, хотя мне не приходило в голову, что за ситуация или затруднение может потребовать помощи неизвестного мне духа при посредстве незнакомого медиума, все это было так странно, что я предложил Чарльзу привезти миссис Форрест и устроить несколько сеансов. За три дня до назначенной даты Паркс лег в больницу, и я хотел отложить визит, однако сосед, уезжавший на неделю, любезно одолжил мне горничную, и я не стал отменять наш с Чарльзом уговор.

Что до ситуации, с которой мог бы помочь дух, уверяю читателя: я об этом почти не задумывался и предполагал лишь, что дело касается заказанной мне книги о спиритизме, которая никак не шла: с полдюжины черновиков уже отправилось в мусорную корзину.

Мои гости все‐таки приехали другим поездом незадолго до ужина. Пока миссис Форрест переодевалась, я расспросил Чарльза о том, как сейчас обстоит дело.

– Мне известна твоя осторожность и придирчивость в таких вопросах, поэтому я ничего не сообщил миссис Форрест ни о том, что она говорила об этом доме, ни о том, зачем мы сюда едем. Как мы и договаривались, я сказал, что ты – мой близкий друг и безумно интересуешься спиритизмом, однако безвылазно живешь за городом, и выбраться в Лондон тебе трудно, поэтому ты будешь счастлив, если она приедет погостить и проведет несколько сеансов прямо здесь.

– Как думаешь, она узнала дом? – спросил я.

– И бровью не повела. Как я тебе и говорил, после выхода из транса она не помнит ничего из сказанного или написанного. Надеюсь, сегодня после ужина мы устроим сеанс.

– Конечно, если она готова. Я решил, что лучше провести сеанс во флигеле, раз она его так подробно описала. Там тепло – есть центральное отопление и камин. Идти от дома недалеко, и я распорядился смести снег со ступеней.

Миссис Форрест оказалась очень умной женщиной с щедрой долей юмора, со здоровым даром ценить комфорт и с умением поддержать приятную беседу. Ни внешность, ни разум не выдавали в ней человека, который общается с незримым. Несмотря на склонность к полноте, она была порывиста в движениях и совершенно не походила на бледного и загадочного медиума, взгляды на жизнь имела материалистические и очень интересно говорила о своих спиритических способностях.

– Мои дары, какими бы они ни были, не имеют ничего общего с той, что сейчас ест, пьет и разговаривает с вами. Она, как, возможно, говорил вам мистер Хоуп, полностью рассеивается, когда мое подсознание – ведь так сейчас модно выражаться? – связывается с бестелесными сущностями. До тех пор эта дверь закрыта и вновь закрывается после, а я не помню, что говорила и писала. Дух распоряжается моей рукой и голосом – сама я знаю об этом не больше, чем рояль, на котором играют мелодию.

– Говорят, в последнее время вами распоряжается новый дух? – поинтересовался я. Миссис Форрест рассмеялась.

– Лучше спросите мистера Хоупа. Я понятия не имею. Он сказал, что не представляет, кто это. С интересом жду, что дальше. Полагаю, духу нужно привыкнуть ко мне, как привыкают к новому инструменту. Уверяю, мне не меньше вашего хочется, чтобы он мог без труда через меня общаться. Надеюсь, что мы сегодня проведем сеанс.

Разговор перешел на другие темы. Миссис Форрест действительно ни разу не была в Тиллинге. Ее очаровали засыпанные снегом улочки и старинные дома в лунном свете. Понравилась и атмосфера у меня дома – по ее словам, спокойная и доброжелательная, особенно в маленькой гостиной, где мы сидели перед ужином.

Переглянувшись с Чарльзом, я сказал:

– Предлагаю устроить сеанс во флигеле в саду, если вы не против пройтись минутку на свежем воздухе. Это рядом с домом.

– Как вам будет угодно, – откликнулась миссис Форрест, – хотя, на мой взгляд, и здесь условия превосходные.

Выходит, она действительно не знала, о чем говорила в трансе, иначе вспомнила бы собственное описание флигеля в саду. Когда мы перешли туда после ужина, стало очевидно, что у нее нет ни малейшего представления об этом месте, если только она по какой‐то причине не притворяется. Мы устроили все так, как она привыкла.

Читатель, возможно, не знаком с обстановкой на таких сеансах, поэтому я вкратце опишу нашу подготовку. Мы не знали, в какой форме проявит себя дух (если вообще появится), и приготовились сразу описывать происходящее. Мы сели за столик рядом с пылающим камином, миссис Форрест – в большом кресле. Перед ней лежали карандаш и бумага на случай, если дух будет писать рукой медиума. Мы с Чарльзом расположились по обе стороны от миссис Форрест, вооруженные бумагой и карандашами, чтобы записывать ее слова, когда и если (как выражаются юристы) ею овладеет дух. В случае материализации, чего пока не случалось на ее сеансах, мы с Чарльзом договорились делать заметки о том, что видим, а также описывать стук или движение мебели, если такое произойдет.

Мы пригасили лампу, и вокруг фитиля светилось лишь колечко пламени, но красноватое пламя камина, как мы убедились перед началом сеанса, давало достаточно света, чтобы писать и видеть написанное. Иногда огонь вспыхивал, поймав пузырек газа, и ярко озарял комнату. Чарльзу было поручено отмечать по часам и записывать точное время любых проявлений.

Я распорядился, чтобы слуги ни при каких обстоятельствах нас не прерывали, если только мы не позвоним сами: в таком случае следовало ответить на звонок. Перед началом сеанса мы заперли все окна изнутри и закрыли дверь на ключ. Никаких иных мер против жульничества мы не приняли, хотя миссис Форрест предложила привязать ее к креслу. Но в свете камина любое движение было бы настолько заметно, что мы не стали этого делать.

Мы с Чарльзом договорились зачитать друг другу свои заметки и вычеркнуть то, что не записано обоими. Таким образом, описание этого сеанса и следующего основано на наших совместных свидетельствах.

Итак, сеанс начался.

Миссис Форрест с открытыми глазами откинулась на спинку кресла. Руки свободно лежали на подлокотниках. Она закрыла глаза, сотряслась от сильной дрожи, уронила голову на грудь и часто задышала. Вскоре дыхание выровнялось, и она заговорила – сперва едва слышным шепотом, затем высоким пронзительным голосом, совсем не похожим на ее собственный.

На протяжении следующего получаса в Англии, думаю, не было человека более разочарованного, чем я. Нас посетила Звездочка, как она сама представилась, – личность невыносимо банальная. Во времена Генриха VII она была монахиней, а теперь ее работа – помогать тем, кто недавно скончался. Она очень занята, счастлива и обитает в третьей сфере, где звучит прекрасная музыка. Главное – быть добрыми, заявила Звездочка, а умными – не обязательно. Любовь прекрасна; мы должны любить друг друга и помогать друг другу; смерть – всего лишь врата жизни, и впереди ждет столько радости… Словом, Звездочка оказалась пустышкой, и я перестал слушать, задумавшись о Парксе.

Неожиданно пронзительные морали смолкли, и голос миссис Форрест вновь изменился. На смену звонкоголосой проповеднице банальностей пришел низкий баритон, бормотавший что‐то неразборчивое. Наклонившись ко мне, Чарльз шепнул:

– Тот самый новый дух.

Голос запинался, словно говорящий пытался выразить мысли на едва знакомом языке. Иногда он вовсе умолкал, и в одной из пауз я спросил:

– Можешь ли ты назваться?

Ответа не последовало, но миссис Форрест потянулась за карандашом. Чарльз вложил карандаш ей в руку и пододвинул к ней бумагу. Одна за другой она принялась неуверенно выводить заглавные буквы: «ЛАСТОЧКА», снова «ЛАСТОЧКА» – и карандаш остановился.

– Птица? – спросил я.

На этот раз дух ответил своим низким голосом:

– Нет, не птица. Не птица, но летает.

Я терялся в догадках, совершенно не представляя, что это может значить. Карандаш вновь ожил: «ЛАСТОЧКА, ЛАСТОЧКА», а потом неожиданно уверенно, словно дух преодолел некую трудность: «ЛАСТОЧКИН ХВОСТ».

Это показалось мне еще более невразумительным. Единственное, что приходило в голову, – фрак с ласточкиным хвостом, однако слыхано ли, чтобы фрак летал?

– Я понял! – воскликнул Чарльз. – Это парусник – бабочка с крыльями, похожими на ласточкин хвост, верно?

По столу три раза стукнули – так громко, что я вздрогнул от неожиданности. Такой тройной стук на условном языке означает «да». Словно в подтверждение, карандаш вывел: «БАБОЧКА ЛАСТОЧКИН ХВОСТ».

– Тебя так зовут? – уточнил я.

Прозвучал один стук, означающий «нет», а следом – три стука, означающие «да». Я совершенно не представлял, что все это значит и есть ли тут вообще смысл, однако сеанс сделался невероятно интересен хотя бы в силу непредсказуемости. Дух пытался выразить себя тремя способами одновременно: голосом, письмом и стуком. Но как бабочка могла помочь в некой ситуации, имевшей место в моем доме?.. Неожиданно мне пришло в голову, что у этой бабочки наверняка имеется научное название, и это легко проверить – ведь у меня есть книга «Бабочки и мотыльки Великобритании» за авторством Ньюмана, роскошный том в сафьяновом переплете, врученный мне за победу в школьном конкурсе по энтомологии. При свете камина я нашел в указателе нужную бабочку. На латыни она называлась Papilio Machaon.

– Тебя зовут Махаон? – спросил я. Прозвучал четкий голос:

– Да, я Махаон.

После этого сеанс закончился. Он продолжался всего час. Какая бы сила ни заставляла миссис Форрест говорить мужским голосом, двигаясь извилистым путем от ласточки к бабочке, чтобы представиться Махаоном, теперь она ослабла. Карандаш вывел неразборчивые каракули, миссис Форрест едва слышно прошептала несколько слов, вздохнула, потянулась и вышла из транса. Мы сообщили, что дух представился Махаоном, однако ей это ни о чем не сказало. Она очень утомилась, и вскоре я проводил ее в спальню, а сам вернулся к Чарльзу.

– Кто такой Махаон? – спросил он. – Отдает классикой, ты в этом разбираешься больше моего.

Я достаточно хорошо помнил древнегреческую мифологию, чтобы ответить вкратце, пока искал книгу об Афинах.

– Махаон – сын Асклепия, греческого бога медицины. В храмы Асклепия, водолечебницы, стекались больные в поисках исцеления. У римлян он звался Эскулапом.

– Чем же он может тебе помочь? – спросил Чарльз. – Ты ведь вполне здоров.

И только теперь меня осенило. Хотя я весь день думал о Парксе, мне не пришло в голову связать его с этой историей.

– А Паркс – нет. Может, в этом дело?

– Ничего себе! – воскликнул Чарльз.

Я нашел нужную книгу и открыл главу о храме Асклепия в Афинах.

– Да, у Асклепия было два сына – Махаон и Подалирий. Во времена Гомера он считался не богом, а врачом, и его сыновья тоже были врачами. Миф о его божественности возник значительно позже… – Я захлопнул книгу. – Лучше не читать. Будем знать об Асклепии – станем внушать свои идеи медиуму. Посмотрим, что Махаон расскажет о себе сам, а потом проверим.

Итак, мы не стали выяснять подробностей о Махаоне и договорились провести назавтра второй сеанс.

Все утро в морозном воздухе кружились снежинки, и заснеженная улица перед моим домом – или, лучше сказать, улочка, учитывая, как мало в нашем городке транспорта, – лежала нетронутой, не считая следов немногочисленных пешеходов на тротуаре. Миссис Форрест к завтраку не спускалась. Позавтракав, я устроился писать письма в эркере флигеля, где было тепло благодаря трубам центрального отопления, а большие окна пропускали много тусклого света, сумевшего прорваться через пелену снежных туч. Из-за снегопада меня сильно клонило в сон, но уверяю: я не спал (насколько вообще могу быть в чем‐то уверен). Закончив с письмами, я начал шестой или седьмой черновик своей книги, и дело пошло как будто лучше. В поисках подходящего слова я бросил взгляд в окно, ничего не ожидая и не думая ни о чем, кроме работы. До этого момента я выглядывал, наверное, с десяток раз и видел лишь пустую улицу, покрытую густым слоем снега.

Однако теперь она не пустовала: прямо посреди мостовой шел молодой человек, и его внешность, хотя невероятная, меня ничуть не поразила. Почему – не знаю, могу лишь сказать, что для меня он выглядел вполне естественно. Тугие черные кудри шапкой облегали лоб, край широкого плаща длиной до колен был переброшен через плечо, и молодой человек прижимал его обнаженной до локтя рукой, бодро шагая по заснеженной улице босыми ступнями. Подойдя к моему окну, он поднял голову, посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Его лицо с низким лбом, прямым носом, веселым изгибом губ и коротким подбородком как две капли воды походило на изваянную Праксителем статую Гермеса в Олимпии – ту, при взгляде на которую всякий молодеет. Словом, по улице беззаботно шагал юный и грациозный греческий бог, улыбаясь флегматичному немолодому человеку, тупо смотрящему на него в окно. Уверенно, словно к себе домой, он поднялся на парадное крыльцо и, казалось, прошел сквозь дверь. Он выглядел столь реальным, что я бросился в дом, почти ожидая увидеть гостя в прихожей. Однако там никого не было, а выглянув за дверь, я не увидел следов там, где ступали его босые ноги. В этот миг воспоминания о вчерашнем сеансе, который отчего‐то казался мне подозрительным, обрели твердость факта – ведь разве не вошел в мой дом дружелюбный Махаон, улыбнувшись мне как знакомцу?

Днем мы вновь устроили сеанс, и теперь дух – Махаон – был сильнее и энергичнее: не успела миссис Форрест войти в транс, как зазвучал его голос – громче и разборчивее, чем накануне. Словно стремясь зарекомендовать себя как новый знакомый, спешащий представиться, он заговорил о храме Асклепия в Афинах. Временами, затрудняясь подобрать английское слово, он вставлял греческое. Одно время я изучал археологию в Афинах, и память постепенно воскрешала воспоминания, подтверждающие, что он точно описывает его портик, храм и колодец. Отдаю эти факты на растерзание скептикам. Вполне возможно, что мой разум, хранивший сведения об Афинах, подсознательно внушал их миссис Форрест, а затем вспоминал, услышав из ее уст.

Мешая английский с греческим (постепенно воскресавшим в моей памяти), Махаон рассказывал нам о больных, которые приходили к богу за советом и, омывшись водой из священного колодца, чтобы очиститься от скверны, укладывались спать в портике. На следующий день они пересказывали свои сновидения жрецу, и тот находил в них указания об исцелении. А иногда сам бог исцелял спящих прикосновением, проходя между ними в сопровождении священного змея. Храм был полон ex-voto – даров от исцеленных. В Эпидавре, где находился еще один храм Асклепия, большие фрески на стенах описывали…

Голос прервался. Миссис Форрест взяла карандаш и вывела на бумаге «Махаон, сын Асклепия» по-гречески, хотя не знала этого языка. Повисла пауза, и я решился задать созревший в уме вопрос:

– Ты пришел, чтобы помочь мне с Парксом? Можешь ли сказать, как его исцелить?

Карандаш вновь забегал по бумаге, выписывая греческие буквы: «фенгос х» и снова «фенгос х». Я не понял, что это означает, и попросил объяснения. Ответа не последовало. Вскоре миссис Форрест потянулась, вздохнула и вышла из транса. Взглянув на листок бумаги, она спросила:

– Это послание? И что оно означает? Я даже не знаю, что это за символы…

Тут меня осенило, что значит «фенгос х», и я подивился своей недогадливости. «Фенгос» – по-гречески «луч света», а «х» – эквивалент английской буквы «икс». Икс-лучи! Это был прямой ответ на вопрос о том, как исцелить Паркса, и я тотчас не колеблясь написал Саймсу. Напомнив, что он обещал попробовать любое лечение, если оно не навредит, я попросил назначить Парксу курс икс-лучей. Цепочка событий, приведшая к этому решению, была столь поразительна, что даже самый закаленный скептик, думаю, на моем месте поступил бы так же.

Мы провели еще несколько сеансов, но второй дух (надеюсь, даже те, кто совершенно не верит в мой рассказ, позволят называть его Махаоном хотя бы ради удобства) больше не появлялся. Похоже, он выполнил свою миссию в этом доме – дал знать, что Паркса исцелят икс-лучи. Во всяком случае, так я истолковал его слова, и в обоснование этого толкования уместно процитировать письмо от Саймса, пришедшее неделю спустя.

«Тебе нет нужды приезжать, чтобы сообщить Парксу о предстоящей операции. По твоей просьбе – и совершенно не веря в результат – я подверг его воздействию икс-лучей, которые, как я тебя уверял, совсем бесполезны в этом деле. Признаюсь честно: теперь я не знаю, что и думать. Опухоль неуклонно уменьшается в размерах и плотности. В полной мере очевидно, что она рассасывается.

Лечение, которое проходит Паркс, изобрел доктор N. К нам попадали пациенты, которым оно не принесло ни малейшей пользы. Очень часто эти несчастные облучались до последнего, когда операция, которая могла бы увенчаться успехом, делалась невозможной из-за распространения опухоли. Однако Паркс сразу после начала лечения икс-лучами стал поправляться. Опухоль остановилась в росте, а затем начала уменьшаться.

Я пытаюсь описать тебе ситуацию со всей беспристрастностью, на какую способен. Не забывай, что в случае Паркса рак не был доказан. Я говорил тебе, что это можно выяснить лишь при операции. Все симптомы указывали на рак (как видишь, я пытаюсь сохранить лицо), однако мой диагноз, хотя и подтвержденный доктором N, возможно, был ошибочным. Такое поведение опухоли вполне естественно, если она не злокачественная. Известна масса случаев, когда доброкачественные опухоли рассасывались сами собой. Это странное, но не экстраординарное явление. Например…

Однако случай Паркса принципиально отличается. Я не сомневаюсь, что опухоль имела раковую природу и единственным шансом его спасти была операция, да и тогда я бы рассчитывал лишь на облегчение боли и дал бы ему не больше года, в лучшем случае – двух. Вместо этого, по твоей просьбе, я применяю другое лечение, и, если он будет поправляться теми же темпами, через неделю-две опухоль уменьшится до узелка, а в дальнейшем, полагаю, и вовсе рассосется. Учитывая все обстоятельства, если ты спросишь, что вылечило Паркса, я буду вынужден ответить – икс-лучи. Я не верю в такое лечение, однако вижу, что он выздоравливает. Предполагаю, что эту идею тебе подсказал жулик-медиум в притворном трансе, вдохновленный Эскулапом или каким‐нибудь иным языческим божеством. Ведь ты говорил, что спешишь домой по спиритическим делам…

Словом, Паркс поправляется, а я столь старомоден, что думаю, лучше уж пациенту выздороветь от недоказанного лечения, чем умереть под моим искусным скальпелем… Конечно, мы, ученые люди, ничего не знаем, но должны принимать лучшие решения из возможных при нашем невежестве. Я был твердо убежден, что скальпель – единственный способ спасти пациента, а теперь, когда мое мнение опровергнуто, единственное, что я могу спасти, – моя честность, что я и сделал этим письмом. На досуге расскажи, сам ли ты додумался до лечения икс-лучами, или тебе это подсказал какой‐нибудь лжепокойник.

Всегда твой, Годфри Саймс.

P. S. Если то был жуткий голос из могилы, скажи по секрету, кто медиум. Хочу быть справедливым…»

Вот и вся история. Читатель волен объяснить ее согласно своему темпераменту. А мне пора запечатывать эту рукопись в конверт, чтобы Паркс (который снова со мной) успел отправить заказную бандероль для издательства до ухода сегодняшней почты. В окно я увижу, как он бодро шагает по улице, по которой одним снежным утром шел Махаон.

Negotium Perambulans

Случайный турист, путешествуя по Западному Корнуоллу, может заметить на высоком голом плато между Пензансом и Лендс-Эндом ветхий столб с поблекшей надписью «Полерн 2 мили», указывающий выщербленным пальцем на круто уходящую вниз узкую дорогу. Впрочем, очень немногие окажутся настолько любопытны, чтобы проехать две мили ради места, которое лишь мимоходом упоминается в путеводителях несколькими скучными предложениями: рыбацкая деревушка с церковью, не представляющей особого интереса, за исключением некоторых резных и расписных деревянных панелей, ныне образующих ограждение алтаря, а ранее принадлежавших к другому зданию. В церкви Святой Криды (напоминают туристу) похожая отделка сохранилась куда лучше и представляет больший интерес, так что даже путешественников духовного толка Полерн не соблазнит. Никто не заглотит столь ничтожную приманку, а вид очень крутого спуска, который в сухую погоду щетинится острыми камнями, после дождя превращаясь в грязный ручей, окончательно убедит туриста не рисковать шинами автомобиля или мотоцикла в столь малонаселенных окрестностях. После Пензанса он едва ли встречал на пути человеческое жилье, и возможная перспектива на протяжении полдюжины утомительных миль катить велосипед с проколотой шиной представится ему слишком дорогой ценой за созерцание расписных панелей.

Таким образом, даже в горячую туристическую пору Полерн не страдает от нашествия посторонних, а в иное время года едва ли несколько человек в день преодолеют долгие две мили по крутой каменистой дороге. Это скудное число включает и почтальона: он редко спускается в деревню, оставив запряженную пони повозку на холме, поскольку всего в нескольких сотнях ярдов от вершины стоит запертый на ключ большой белый ящик, вроде корабельного сундука, с щелью для писем. Конечно, если в сумке почтальона есть заказное письмо или посылка, слишком крупная для квадратного устья сундука, ему придется шагать до самой деревни, чтобы вручить неудобное послание лично и получить несколько монет или угощение за любезность. Однако такие случаи редки. Обычно почтальон вынимает из ящика опущенные туда письма и вкладывает им на смену свежую почту, которую в тот же день или на следующий забирает посыльный полернского почтового отделения.

Что до рыбаков, которые в силу экспортной торговли служат главным связующим звеном между Полерном и внешним миром, то им и в голову не придет тащить свой улов вверх по крутой тропе и ехать шесть миль до рынка в Пензансе. Морем добраться быстрее и проще, так что они доставляют свой товар прямо на пирс. Хотя рыбная ловля – главное занятие полернских жителей, в деревне рыбы не сыскать, если заранее не выразить свои пожелания одному из рыбаков, так как обратно траулеры возвращаются пустыми, что твой дом с привидениями, а их улов на всех парах мчится поездом в Лондон.

Многовековое уединение столь маленького сообщества способствует формированию замкнутого характера, и не сыскать на свете людей более независимых, чем обитатели Полерна. И все же их связывает между собой, как мне всегда казалось, некое загадочное взаимопонимание. Они будто посвящены в древний обряд, вдохновленный зримыми и незримыми силами. Зимние штормы, лютующие на побережье, колдовство весны, жаркое тихое лето, пора дождей и осеннего увядания – из всего этого сложилось заклинание, которое жители деревни впитали строка за строкой и познали силы, которые правят миром: добрые и злые, милостивые и ужасные…

В Полерн я впервые приехал слабым, болезненным мальчиком десяти лет, предрасположенным к легочной болезни. Дела не позволяли отцу покинуть Лондон, а мне полагалось находиться на свежем воздухе в мягком климате, если я желал дожить до совершеннолетия. Сестра отца была замужем за приходским священником Ричардом Болито, уроженцем и жителем Полерна. К ним меня и отправили на три года в качестве платного постояльца.

Ричард Болито имел прекрасный собственный дом, а положенный ему по сану дом священника сдавал молодому художнику Джону Эвансу, которого Полерн до того очаровал, что он жил в деревне круглый год. В своем саду дядя и тетя построили для меня флигель с крышей, но без одной стены. Там я жил и спал, а в закрытых помещениях проводил едва ли час в сутки. Наблюдал за рыбаками в заливе, обследовал поросшие дроком утесы, круто вздымавшиеся по обе стороны деревни, болтался на пирсе и прятался в кустах вместе с деревенскими мальчишками. Не считая воскресенья и нескольких часов ежедневных уроков, я мог заниматься чем угодно, лишь бы на свежем воздухе.

Уроки давались легко. Дядюшка вел меня цветущими тропами сквозь чащу арифметики, водил на экскурсии в мир латинской грамматики, а главное, каждый день требовал связного грамотного отчета о моих делах и мыслях. Случись мне прогуляться по утесам, я должен был внятно и обстоятельно описать, что видел. Дядя развивал во мне наблюдательность, расспрашивая о том, какие распустились цветы, что за птицы реют над морем в поисках добычи или вьют гнезда в кустах. За это я ему бесконечно благодарен: наблюдательность и умение внятно выражать свои мысли вслух стали моей профессией.

Словом, ежедневные уроки меня не пугали, чего не сказать о воскресенье. Уголья кальвинизма и мистицизма, тлевшие в дядиной душе, делали воскресенье днем трепета. Его утренняя проповедь опаляла предвестием вечного огня, уготованного нераскаянным грешникам, и дневная проповедь для детей устрашала не меньше. Мне хорошо запомнилось дядино изложение догмата об ангелах-хранителях. Дитя может чувствовать себя в безопасности под ангельской защитой, однако соверши ты хоть одно из множества прегрешений – и хранитель отвернется от тебя. А между тем наряду с ангелами существуют силы злые и ужасные, готовые в любой момент наброситься на грешника; их дядюшка живописал с особым смаком.

Прекрасно запомнилась мне одна из утренних проповедей, в которой он говорил об уже упомянутом алтарном ограждении. На панелях изображены ангел Благовещения и ангел Воскресения, но также Аэндорская волшебница [52], а на четвертой – сцена, тревожившая меня в детстве больше всего. Она изображает покойницкую при церковном кладбище Полерна, и, когда дядюшка, спустившись с кафедры, указал на это, обведя рукой полустершуюся от времени резьбу, точность образа сразу бросилась в глаза. В проеме стоит священник в капюшоне с крестом в руках, которым он защищается от жуткой твари, напоминающей гигантского слизня. В дядюшкином истолковании тварь представляла собой бесконечно злое и могущественное воплощение тех темных сил, о которых он проповедовал детям, и единственным средством победить ее было чистое сердце, полное непоколебимой веры. Под этой сценой вырезана фраза «Negotium perambulans in tenebris» из девяностого псалма. Перевод ее – «язва, ходящая во мраке» [53]– является лишь бледным отражением латинского текста, ибо Тварь куда страшнее любой язвы, способной убить лишь плоть, – это обитатель дальних пределов тьмы, палач Божий, обрушивающий всю силу Его гнева на грешников…

Когда дядя заговорил об этом, прихожане стали многозначительно переглядываться и перешептываться. Охваченный жгучим любопытством, какому не в силах противостоять ни один десятилетний мальчишка, я не успокоился, пока не выудил подробности у своих деревенских приятелей, когда на следующее утро мы голышом загорали после купания. Никто не знал всей истории целиком, однако из обрывочных сведений сложилась весьма пугающая легенда. В общих чертах она такова.

Когда‐то всего в трех сотнях ярдов от нынешней церкви, под чьими сводами терроризировал нас каждое воскресенье дядюшка, располагалась церковь куда более древняя, сложенная из камней, добытых тут же в каменоломне. Хозяин этой земли снес церковь и из ее камней выстроил себе дом на ровном участке под каменоломней. Из алтаря он в своей беспредельной порочности сделал стол, за которым ужинал и играл в кости. Однако к старости негодяем овладела черная тоска, и всю ночь в доме горел свет, ибо он смертельно боялся темноты. Как‐то зимним вечером разыгралась невиданная доселе буря. Ветер вырвал окна в комнате, где ужинал хозяин, и потушил лампы. Слуги, прибежав на страшные крики, обнаружили господина лежащим на полу с разорванным горлом. Огромная черная тень скользнула прочь, взобралась по стене и исчезла за окном.

– И вот он помирал, – рассказывал один из моих информантов, – дородный был мужчина, да только кожа и кости остались. Тварь высосала из него всю кровь. Прокричал те слова, что на панели в церкви, и испустил дух.

– Negotium perambulans in tenebris? – живо подсказал я.

– Вроде того – в общем, латынь.

– А что потом? – спросил я.

– Больше туда никто и близко не подходил. Старый дом сгнил и обрушился, а три года назад объявился мистер Дулисс из Пензанса и половину отстроил. Ему дела нет до тварей да латыни – берет каждый день бутылку виски и напивается вусмерть… Эх, пошел я ужинать!..

За правдоподобие легенды ручаться не берусь, а вот о мистере Дулиссе из Пензанса приятель сказал чистую правду. С того дня мистер Дулисс стал предметом моего горячего интереса, тем более что дом при каменоломне граничил с дядюшкиным садом. Тварь, бродящая во тьме, не взбудоражила мою фантазию: я настолько привык спать один в своем открытом флигеле, что ночные ужасы меня не пугали. А вот проснуться среди ночи от криков мистера Дулисса, на которого напала Тварь, было бы очень волнующе!

Однако постепенно эта история поблекла, вытесненная более живыми впечатлениями нового дня, и на протяжении последних двух лет, проведенных в дядюшкином саду, я редко задумывался о мистере Дулиссе и об участи, грозившей ему за безрассудное желание поселиться там, где Тварь вершила суд. Время от времени я видел его за садовой оградой – желтого, распухшего человека с неуверенной шаркающей походкой. Дальше своего двора он никогда не выходил – я не встречал его ни в деревне, ни на пляже. Мистер Дулисс никому не докучал, и никто не докучал ему. Угодно ли ему было стать жертвой легендарного ночного монстра или спиться до смерти – это никого не касалось. Мой дядя в первое время после прибытия мистера Дулисса многократно пытался его навестить, однако тому, видно, не было дела до священников: он велел прислуге говорить, что его нет дома, и ни разу не нанес ответного визита.

За три года жизни под солнцем, ветром и дождем я полностью перерос свои детские болезни и сделался крепким, сильным малым тринадцати лет. Меня отправили в Итон, потом в Кембридж, и в должный срок, отужинав положенное на официальных приемах, я стал барристером. За двадцать лет мой годовой доход достиг пятизначной суммы, и я приобрел достаточное количество надежных ценных бумаг, чтобы дивидендов хватало на удовлетворение всех моих земных потребностей, каковых, за простотой вкусов и скромностью привычек, я имел не так много. Оставалось рукой подать до вершин своей профессии, однако я не питал честолюбивых замыслов. Не влекла меня, прирожденного холостяка, и семейная жизнь.

На протяжении долгих лет трудов единственная мечта манила меня на туманном горизонте: вернуться в Полерн и вновь погрузиться в уединенную жизнь на побережье, где лишь море да поросшие дроком утесы, полные тайн, будут составлять мне компанию. Чары Полерна овладели моим сердцем, и за все эти годы не было ни дня, когда я не думал бы о возвращении. Хотя я регулярно переписывался с дядей, а когда он скончался – с его вдовой, по-прежнему жившей в Полерне, с тех пор как вступил на профессиональный путь, я не бывал там ни разу, зная, что, окажись в тех местах, уже не смогу их покинуть. Поэтому я твердо решил: едва накоплю достаточно средств для независимой жизни, вернусь туда и больше никогда не уеду.

И все же я уехал. Никакая сила теперь не заставит меня вновь свернуть с дороги, ведущей из Пензанса в Лендс-Энд, и спуститься по крутой тропе, чтобы вновь увидеть утесы, возвышающиеся над крышами полернских домов, и услышать гомон чаек в заливе. Сила, таившаяся во мраке, вышла на свет, и я узрел ее своими глазами.

Дом, где в детстве я провел три года, унаследовала тетя, и, когда я сообщил ей о желании вернуться в Полерн, она предложила мне пожить вместе, пока я не найду подходящее жилье или не устану от ее общества.

«Этот дом слишком велик для одинокой старой женщины, – писала она. – Я часто думаю о том, чтобы переехать в домик поменьше – мне было бы этого вполне достаточно. Приезжай, милый, а если я стану тебе докучать, кто‐нибудь из нас может отселиться. Возможно, ты, как большинство обитателей Полерна, захочешь одиночества и покинешь меня. А может быть, я сама уеду. Все эти годы я оставалась здесь, чтобы старый дом не зачах. Понимаешь, дома чахнут, если в них никто не живет. Их дух все слабеет и слабеет, пока не исчезнет совсем. Впрочем, по твоим лондонским меркам это, должно быть, глупости…»

Естественно, я с благодарностью принял ее осторожное предложение и одним июньским вечером вновь ступил на крутую дорогу, сбегающую в окруженную холмами долину. Время, казалось, замерло: все тот же обветшалый палец дорожного столба (или его наследник) указывал на каменистую тропу, все там же стоял белый ящик для писем. Шаг за шагом меня окружали знакомые приметы, и все было точно таким, как в детстве, ничуть не уменьшившись с годами. На месте были и почтовое отделение, и церковь, и дом священника рядом с ней, поодаль – высокие кусты, за которыми таился дядин дом, а дальше – серые крыши дома у каменоломни, влажные от морского ветра. Не изменилось и ощущение полного уединения. Где‐то за деревьями взбиралась вверх тропа, ведущая к главной дороге до Пензанса, однако все это тотчас стало для меня бесконечно далеким. Годы, прошедшие с тех пор, как я в последний раз открыл знакомую калитку, рассеялись, словно туман в теплом солнечном воздухе. Суды и законы оставались где‐то в книге памяти – пожелай я перелистать ее, вспомнил бы, как сделал на них имя и состояние. Но эта скучная книга захлопнулась: я вернулся в Полерн и вновь попал под его чары.

Прежним осталось не только место – совсем не изменилась и тетя Эстер, открывшая мне дверь. Она была все такой же изящной и белокожей; годы лишь украсили ее. После ужина тетя рассказала мне обо всем, что произошло в Полерне за минувшие годы, и перемены, о которых она говорила, лишь подчеркивали неизменность места. Вспоминая одно за другим знакомые имена, я спросил, как поживает мистер Дулисс в доме у каменоломни, и на тетушкино лицо набежала тень, словно облачко весенним днем.

– Ах, бедный мистер Дулисс, как хорошо я его помню, хотя уже больше десяти лет прошло с его смерти, – вздохнула тетушка. – Я не писала тебе, поскольку обстоятельства были ужасные, а мне не хотелось омрачать твою память о Полерне. Твой дядя всегда предрекал, что этим кончится, если мистер Дулисс продолжит грешить и пьянствовать, и, хотя никто не знает в точности, что произошло, такого исхода можно было ожидать.

– Но что же все‐таки случилось, тетя Эстер? – спросил я.

– Видишь ли, я не могу рассказать тебе подробностей, так как их никто не знает. Он был насквозь порочным человеком, и в Ньюлине о нем ходила скандальная слава. Да еще и жил у каменоломни… Не помнишь ли ты, случайно, проповедь, когда твой дядя спустился с кафедры и объяснил смысл сюжета на резном алтарном ограждении – того, что с жуткой тварью у двери покойницкой?

– Превосходно помню, – откликнулся я.

– А! Стало быть, она произвела на тебя впечатление, как и на всех, кто тогда присутствовал. А потом случилась катастрофа, навечно впечатавшая ее в память. Мистер Дулисс прознал об этой проповеди и однажды в припадке пьяной ярости вломился в церковь и разбил резную панель в щепки. Он воображал, будто в ней заключена некая сила и уничтожение панели спасет его от страшной судьбы. Видишь ли, в последнее время перед этим чудовищным святотатством он был словно загнанный зверь. Ненавидел темноту и боялся ее, утверждал, что его преследует тварь с алтарного ограждения и потому надо всю ночь жечь огни. Резная панель представлялась его воспаленному мозгу причиной всех бед, оттого‐то он и попытался ее уничтожить. Именно попытался. На следующий день твой дядя, придя к заутрене, обнаружил расколотую в щепки панель и, зная, как мистер Дулисс ее боялся, отправился прямиком к нему. Тот не отрицал своего поступка, а, наоборот, хвалился им. Нахлебавшись с утра пораньше виски, он с пьяной гордостью заявил: «Я разобрался с твоей Тварью. А проповедь твоя – фиговый листок для дремучих суеверий». Твой дядя развернулся, ни словом не ответив на богохульство, и решил ехать в Пензанс, в полицию, но прежде зашел в церковь, чтобы в подробностях описать ущерб. Нетронутая резная панель вновь стояла в ограждении алтаря, хотя он своими глазами видел ее разбитой, да и мистер Дулисс признался в преступлении. Тем не менее она была цела. Бог ли восстановил ее, другая ли сила – неведомо.

Это была истинно полернская история, и под чарами Полерна я ни на мгновение не усомнился в том, что все так и случилось. Тетя Эстер негромко продолжала:

– Твой дядя понял, что за дело взялась сила куда могущественнее полиции, и не стал сообщать в Пензанс об осквернении церкви, так как не осталось никаких доказательств.

Во внезапном приступе скептицизма я сказал:

– Должно быть, тут какая‐то ошибка – панель не была разбита…

– Конечно, мой милый, просто ты слишком долго прожил в Лондоне, – улыбнулась тетушка. – Но позволь я закончу рассказ. Той ночью мне почему‐то не спалось – ты наверняка объяснишь это жарой и духотой. Дважды я подходила к окну в надежде подышать свежим воздухом. В первый раз дом у каменоломни сиял огнями, а во второй – погрузился во тьму. Не успела я подивиться этому, как раздался чудовищный вопль и топот ног по дороге к берегу. На бегу мистер Дулисс кричал: «Огня, огня! Дайте огня, или она меня схватит!» Перепуганная, я кинулась будить мужа, спавшего в комнате на другой стороне коридора. Он поднялся, не теряя ни минуты, и бросился на пирс. К тому времени повскакивала вся деревня – однако поздно. Был отлив, и распростертое тело мистера Дулисса лежало на берегу. Должно быть, он упал на острый камень и перебил себе артерию – в теле не осталось ни кровинки, лишь кожа да кости. Правда, и лужи крови вокруг не было. Казалось, кто‐то высосал из него все до капли. – Тетя наклонилась ближе. – Мы‐то с тобой, милый, понимаем, что случилось, или можем, во всяком случае, догадаться. Господь имеет орудия кары для тех, кто оскверняет святые места, и неисповедимы Его пути.

Легко вообразить, что я подумал бы, находись мы в Лондоне. Объяснение напрашивалось само собой: мистер Дулисс был пьяница, и его преследовали демоны белой горячки. Однако в Полерне все воспринималось иначе.

– А теперь в доме у каменоломни кто‐нибудь живет? – спросил я. – Давным-давно мальчишки из рыбаков рассказывали мне о страшном конце человека, который его построил. После того как история повторилась, уж никто, конечно, не рискнул там поселиться?

Еще не закончив вопроса, я по тетиному лицу понял, что кто‐то все же рискнул.

– Увы, дом обитаем, ибо нет предела человеческой слепоте… – вздохнула она. – Не знаю, помнишь ли ты постояльца, который когда‐то жил в доме священника…

– Джона Эванса?

– Да. До чего славный был юноша – твой дядя радовался, что у него такой хороший арендатор. А теперь… – Она встала.

– Тетя Эстер, нельзя бросать фразу недосказанной, – упрекнул я.

Тетушка покачала головой.

– Она сама себя закончит, мой милый… Ах, как уже поздно! Пора нам с тобой ложиться, а не то подумают, будто и мы жжем свет, спасаясь от темноты.

Прежде чем улечься, я отдернул шторы и распахнул окна навстречу теплому морскому воздуху. Крыша флигеля, в котором я прожил три года, мерцала росой в лунном свете, и прошлое сливалось с настоящим, словно их не разделяло более двадцати лет – будто два шарика ртути смешались в одну переливчатую сферу, отбрасывающую таинственные отражения. А на фоне черной глыбы холма всю ночь светились окна дома у каменоломни.

Утро, вопреки обыкновению, не развеяло моих иллюзий. В полусне я ощущал себя мальчишкой во флигеле, и, хотя после пробуждения посмеялся над этим, действительность была не так уж далека от сна. Как и в детстве, я желал лишь гулять среди утесов, слушать, как с щелканьем лопаются созревшие бобы дрока, бродить по берегу, плавать в теплых волнах прилива, загорать на песке, смотреть, как рыбачат чайки, да болтать на пирсе с рыбаками, в чьих глазах и негромких голосах сквозит тайна, которую сами они не знают, но чувствуют нутром.

Кругом дышали неведомые силы. Серебристые тополя у журчащего ручья знали их секреты, и в белой изнанке тополиных листьев иногда проглядывал их след; даже булыжники мостовой были пропитаны этими силами… Единственное, чего мне хотелось, – лежать и впитывать их всем телом. В детстве я безотчетно так и поступал, а теперь стремился осмыслить тайну. Я желал знать, что за благотворные загадочные силы струятся по холмам днем и мерцают на волнах ночью. Ведь их можно постичь, даже повелевать ими, зная нужные заклинания, – нельзя лишь говорить о них, ибо это самые сокровенные силы мира, неотделимые от вечной жизни.

Наряду с чистыми, добрыми силами существовали, несомненно, и темные тайны, в числе которых – «язва, ходящая во мраке». Несмотря на свою смертоносность, она являлась не только злом, но и карой небесной за святотатственные и нечестивые поступки. Из всего этого плелись чары Полерна, чьи зерна долго дремали в моей душе, а теперь дали ростки, и кто смог бы предсказать, что за удивительный цветок распустится на стебле?..

С Джоном Эвансом я встретился довольно скоро. Однажды утром, когда я загорал на песке, на берегу появился полный мужчина средних лет с лицом Силена[54]. Заметив меня, он остановился и прищурился.

– Ба! Да не тот ли это паренек, что жил в саду священника? Узнаешь меня?

Я узнал его по голосу и лишь затем разглядел знакомые черты сильного, проворного юноши в этой оплывшей карикатуре.

– Вы ведь Джон Эванс? – откликнулся я. – Вы были ко мне очень добры, рисовали для меня картинки.

– Рисовал и еще нарисую… Купался? Опасное это занятие. Бог весть что за твари водятся в море, впрочем, как и на земле. Не то чтобы мне есть до них дело – предпочитаю работу да виски… Ох, с нашей последней встречи я научился писать по-настоящему! Ну и пить заодно. Живу‐то в доме у каменоломни, а там изрядно пить хочется. Будешь проходить мимо – заглядывай посмотреть мои картины. У тетки живешь, поди? Я бы написал с нее замечательный портрет. Интересное лицо, и знает много. Все, кто живет в Полерне, много знают, хотя мне лично такое знание даром не сдалось.

Никогда еще я не испытывал одновременно такого отвращения и интереса. В грубом лице Джона Эванса и шепелявой, заплетающейся речи крылось нечто омерзительное и в то же время притягательное. Какими, интересно, покажутся мне его картины?

– Я как раз собирался домой. Буду рад заглянуть, если позволите, – сказал я.

Неухоженным, заросшим садом мы прошли в дом, где я до тех пор не бывал. На окне грелась большая серая кошка, в уголке прохладного зала старуха накрывала стол к обеду. На каменных стенах тут и там виднелись фрагменты барельефов и гаргулий – свидетельство того, что когда‐то эти камни действительно были стенами церкви. В одном углу помещался длинный стол резного дерева, заваленный художественными инструментами, а по стенам стояли наклонными стопками холсты.

Эванс, хихикнув, ткнул большим пальцем в голову ангела на каминной полке.

– Очень уж святой вид, так что приходится уравновешивать его искусством другого сорта. Выпьешь? Нет? Ну а я поправлюсь. Можешь пока посмотреть мои картины.

Эванс справедливо оценивал свое мастерство: он действительно умел писать и мог изобразить что угодно, но таких необъяснимо жутких картин я в жизни не видел. На изящных эскизах деревьев что‐то, казалось, рыщет в кружевных тенях. Та самая кошка на окне в исполнении Эванса смотрелась зловещим зверем. Загорающий на песке мальчик больше напоминал злого духа из морской пучины, а на картинах разросшегося, словно джунгли, сада кто‐то готовился напасть из кустов…

– Ну, как тебе мой стиль? – поинтересовался Эванс, подойдя со стаканом неразбавленного виски в руке. – Стараюсь изобразить самую суть того, что вижу. Не внешнюю шелуху, а истинную природу. Приглядеться – так между кошкой и кустом фуксии много общего. Из мутной бездны все вышло, туда же и вернется. Надо будет как‐нибудь написать твой портрет. Подержу зеркало перед природой, как выражался тот сумасшедший старик [55].

На протяжении того волшебного лета я виделся с Эвансом время от времени. Он мог целыми днями писать, не покидая дома, а потом я неожиданно встречал его вечером на пирсе – всегда одного. С каждой встречей росли во мне отвращение и интерес: казалось, Эванс шаг за шагом продвигается по пути тайного знания к некоему святилищу зла, где его ждет последняя инициация…

Конец наступил неожиданно.

Как‐то октябрьским вечером, когда в небесах еще пламенел закат, а с запада стремительно надвигалась черная туча невиданной плотности, я встретил Эванса, гуляя по утесам. Закат быстро мерк, сгущались сумерки, и он забеспокоился:

– Надо бегом домой. Вот-вот стемнеет, а у служанки выходной, так что лампы зажечь некому.

Эванс зашагал вниз с бодростью, необыкновенной для человека, который до сих пор еле передвигал ноги, а вскоре бросился бежать. На его лице блестела испарина – не от усилий, а от невысказанного ужаса.

– Бежим со мной, поможешь мне зажечь свет, – пропыхтел он. – Я не могу без света.

Эванса подгонял страх, и я не поспевал за ним, хотя бежал со всех ног. Опередив меня у калитки, он кинулся в дом, оставив дверь нараспашку, и принялся чиркать спичкой, но руки до того тряслись, что ему никак не удавалось поджечь фитиль лампы, стоявшей на бывшем алтаре Господнем.

– К чему такая спешка? – спросил я.

Внезапно Эванс завопил, глядя в дверной проем за моей спиной:

– Нет, нет! Не подпускай ее!..

Оглянувшись, я понял причину его ужаса. Гигантской гусеницей к Эвансу быстро ползла Тварь.

Ее голое, бесшерстное тело испускало жуткое покойницкое свечение, и, хотя совсем стемнело, я видел Тварь вполне отчетливо. В воздухе разлилась гнилостная вонь, словно от затхлой, слизистой воды. Головы у Твари не было – лишь окруженное сморщенной кожей слюнявое отверстие на переднем конце тела, непрерывно открывавшееся и закрывавшееся. Больше всего она походила на огромного слизня. Приблизившись к Эвансу, Тварь вытянулась в высоту, словно готовая к нападению змея, и вцепилась в него.

Его отчаянные вопли выдернули меня из оцепенения, и с безнадежной храбростью я попытался дрожащими руками схватить Тварь, однако тщетно: ее плоть засасывала, словно густой ил. Казалось, я борюсь с ночным кошмаром.

Через несколько мгновений все было кончено. Тварь обрушилась на Эванса, и вопли сменились стонами, он судорожно вздохнул раз или два и больше не шевелился. Раздались сосущие булькающие звуки, а затем Тварь уползла тем же путем, каким явилась.

Я зажег лампу, с которой тщетно возился Эванс. Его больше не было – лишь пустой мешок кожи складками стелился вокруг костей.

На ферме

Стремительно сгущались ноябрьские сумерки, когда Джон Эйлсфорд вышел из дома и бодро зашагал вдоль побережья на восток. Весь день он работал, а теперь, когда темнота выгнала его из-за мольберта, по своему обыкновению, вышел прогуляться с полдюжины миль перед одиноким ужином.

Бушевавший весь день юго-западный ветер подгонял немногочисленных прохожих в спину или ожесточенно бросался им навстречу. Рыбаки не рискнули выйти в бурлящее море, и на мокром песке, тускло отражавшем последние огни заката, лежали черными пятнами лодки, беспокойно ворочаясь под ударами волн, разбегавшихся от огромных волнорезов. Заходящее солнце тревожно краснело в клочьях туч, суля бурную ночь.

Джон Эйлсфорд выходил на прогулку вдоль побережья уже много дней. Сегодня неровная дорога была местами засыпана песком и галькой, а в мокрых колеях плавали водоросли. В сумерках тяжело громыхало море, бьющееся о волнорезы, и над каменными рифами то и дело взлетали белые башни пены. Около мили он шел навстречу ветру, затем свернул на узкую илистую дорожку между двумя высокими насыпями, которая круто поднималась на холм, сбегала вниз и выводила на главную дорогу. На перекрестке Джон Эйлсфорд повернул к западу и поднялся на вершину холма над деревней, раскинувшейся под ногами созвездием вечерних огней.

Путь до этого места занял полчаса, хотя из своего дома он мог бы подняться сюда за пять минут. Ветер разогнал пешеходов по домам, и дорога, пересекавшая высокое уединенное плато с разбросанными тут и там одинокими домами и фермами, пустовала, влажно поблескивая в полумраке.

Много раз на протяжении последнего месяца Джон Эйлсфорд ходил этим кружным путем – на восток из деревни и окольной тропой обратно. Теперь, как и всегда, он, присев на корточки, укрылся в черной тени стонущей от ветра живой изгороди, желая убедиться, что никто не идет следом, а дорога впереди пуста. Зрители ему были не нужны. Здесь, в этом укрытии, он дал волю пламенной ненависти, распаляя себя для того единственного поступка, который только и мог вернуть ему покой и процветание. Этим вечером он наконец освободится от груза, который столько лет висел на шее, не давая вырваться из пучины горестей. Он так долго обдумывал страшное деяние, что сделался к нему совершенно равнодушен. Смерть пьяной шлюхи – не повод для волнения. Без нее мир станет лучше, а его собственная жизнь – и подавно.

Ни искры нежности к красивой рыбачке, что когда‐то была ему моделью и двадцать лет – женой, не вспыхнуло в его темном сердце. Как раз на этом месте он впервые увидел ее, когда приехал отдохнуть летом с друзьями и поселился на той самой ферме, куда теперь шел. Девушка взошла на холм, оперлась на изгородь, чтобы перевести дух, и, золотясь в лучах позднего заката, улыбнулась незнакомцу. Летом она стала его моделью, а осенью – женой. Он купил у ее дяди маленькую ферму, где снимал комнату, и пристроил студию, а над ней – спальню. В этих стенах огонек симпатии, никогда не бывший любовью, угас, и на холодных углях стремительно разросся ядовитый лишайник ненависти. Уже в первые годы брака она пристрастилась к спиртному и покатилась в бездонную яму духовного и телесного упадка, с нечеловеческой злобой утаскивая за собой и его.

Не раз он пытался уйти, предлагал отписать ей ферму и обеспечить содержание, но напрасно: она цеплялась за него – не из любви, а из ненависти, кормившейся его несчастьем. Казалось, по велению какой‐то адской силы она поставила целью разрушить его жизнь, привязав к себе, лишить его способностей и возможностей. Порой он думал, что не обошлось без колдовства: сколько бы он ни планировал покончить с этим несчастным браком, намерение не претворялось в действие. Железнодорожная станция располагалась всего в нескольких милях от деревни, и первый же поезд унес бы его в сухой бодрящий воздух города из этого древнего западного края, где вера в чары и прочие небылицы росла, как сорная трава в ленивом тепле. Путь был открыт, однако он не мог сделать ни шагу, плененный незримой и неодолимой силой…

Никто не встретился ему по дороге, а теперь достаточно стемнело, чтобы остаться неузнанным, и он вышел из укрытия навстречу жестокой буре. Словно в миг смерти, перед глазами проносились картины прошлого, которому скоро будет положен конец. В преддверии новой жизни, от которой его отделяло лишь задуманное, Джон Эйлсфорд, борясь с великой бурей, перелистывал страница за страницей хроники своего несчастья. Как ни странно, они больше не трогали душу: казалось, он читает позорную историю чужого рабства, испытывая лишь презрение и жалость к слабовольному герою, позволившему так долго держать себя в петле.

Да, в петле, которая все сильнее сжимала горло, вынуждая бороться за каждый вздох. Однако очень скоро другая петля быстро и окончательно затянется в сильных руках, открыв путь к свободе. Он пробежался пальцами по тугому мотку белой бечевки в кармане. Один крепкий узел – и он отплатит скорым милосердным судом за долгие годы мучений.

А ведь когда‐то он зашел в петлю добровольно и с охотой, ибо юная красота Эллен Тренэр, потом так быстро и безнадежно увядшая, могла сразить любого мужчину. Его предупреждали – намеками и обиняками, – что не стоит юноше связываться с девушкой, а женщине – с мужчиной, в чьих венах течет дурная кровь Джонаса Тренэра, бывшего методистского священника, который однажды в канун Дня Всех Святых познал темное учение. Что сталось с девушками, вошедшими в эту упадочную, ныне почти вымершую семью? Одна, не прожив и года в браке, сошла с ума и теперь бормочущей старой каргой бродила по улицам деревни, глодая беззубым ртом объедки из канавы. Другую, мать Эллен, нашли повесившейся на ступенях лестницы, когда труп уже окоченел. Молодой Фрэнк Пэнкеррис, женившийся на сестре Эллен, впал в ужасную хандру и днями напролет рисовал свои видения – безголовые трупы, вспененные рты, адские отродья…

Поначалу Джон Эйлсфорд смеялся над бабьими россказнями о чарах и колдовстве. Все это были байки из далекого прошлого, а прекрасная Эллен Тренэр жила в замечательном настоящем и разожгла в его сердце пожар желания, которое только одна и могла удовлетворить. Под взглядом лучистых глаз ему не было дела до призраков и суеверий – те растворялись в ее присутствии.

Пробуждение оказалось горьким и черным, как ночь. Неверные сумерки сгущались, пока бездонный мрак не поглотил его и смех над суевериями, нелепыми в двадцатом веке, не застыл на губах. Он видел, как у соседа, обидевшего ту, кого лучше не обижать, зачах весь скот: несмотря на пышность пастбищ, коровы сохли – обтянутые кожей ребра торчали, словно остовы выброшенных на берег кораблей. Он видел, как у другого соседа, точно к ягнению стада, иссяк родник, когда тот, не меньший скептик, отказался платить обычную мзду колдуну из Мареута, который, как и Эллен, был потомком Джонаса Тренэра.

Насмешливость сменилась тревожным изумлением, а потом – и уверенностью в том, что существуют могущественные и страшные силы, тайные чары, способные навести болезнь на человека или скотину, темные заклинания, умеющие покалечить, и его жена – одна из тех немногих, кому известны эти секреты. Разум протестовал, и все же нутром он чувствовал, что не ошибается. А значит, сегодняшнее деяние будет не преступлением, но исполнением библейского завета «Ворожеи не оставляй в живых» [56]. Задуманное, как и эти воспоминания, будто не имело к нему отношения. Кто‐то – не он – тщательно продумал каждый шаг и в ближайший час положит конец неволе.

Год за годом он погружался в болото, из которого не спастись, пока она жива. В последние месяцы, утомившись от его постоянного присутствия на ферме, она разрешила ему поселиться в деревне, однако не утратила своей власти и, что ни день, приходила требовать денег на неразбавленный спирт – единственное питье, способное утолить ее жажду.

Обычно он работал в северной комнате окнами в небольшой садик, когда она, покачиваясь при каждом шаге, появлялась на тропинке и стучала в стекло сморщенными, словно птичьи когти, пальцами. Вся она была кожа да кости, и лишь опухшее красное лицо на морщинистой шее оплывало слоями жира. Он отдавал все, что имел при себе, а если денег не хватало, она с ухмылкой усаживалась и принималась улещивать или поносить его, грозя страшной участью, постигшей остальных. Впрочем, чаще он давал достаточно, чтобы хватило на день, а то и на два, надеясь, что так она скорее сопьется до смерти. Смерть, однако, не спешила…

Он прекрасно помнил, как впервые пришла мысль об убийстве – крошечное горчичное зернышко, упавшее на бесплодную почву. Поначалу это была лишь абстрактная идея, зревшая в плодородной тьме на задворках разума. Уже вскоре наружу проклюнулся слабый белесый усик, который он едва не оттолкнул, опасаясь, что она каким‐нибудь ведьмовским искусством прочтет эту мысль. Но когда она вновь явилась за данью, в заплывших глазах не промелькнуло и тени подозрения. Получив деньги, она побрела прочь, а росток намерения окреп и выпустил свежий листочек. Всю осень намерение росло, словно дерево, и в ветвях его гнездились птицами новые замыслы, подробности и предосторожности, а он с возрастающей надеждой слушал их сладостное пение. Теперь все выучили свои партии, и спевка больше не требуется.

Как скоро он пустится в обратный путь, подгоняемый ветром в спину? Задуманное не займет много времени. С главным делом будет покончено за несколько минут, и задержки можно не опасаться – ведь ему достоверно известно, что к семи часам она уже храпит, упившись до потери сознания, а если и нет, все равно не сумеет всерьез сопротивляться. На дальнейшие приготовления уйдет четверть часа, и он покинет дом, не рискуя быть обнаруженным. На протяжении последних десяти дней он каждый вечер наблюдал из темноты за освещенным окном ее комнаты, слушал спотыкающиеся шаги по лестнице в спальню или храп в кресле у камина. В сарае полно парафина, и ему не понадобится ничего, кроме принесенных с собой бечевки и спичек. А потом он вернется в деревню тем же путем, каким пришел, с востока.

Его прогулки стали привычным делом: на протяжении последних двух недель половина деревни видела, как каждый вечер, когда для работы становится слишком темно, он уходит гулять вдоль побережья, а несколько часов спустя возвращается на глазах у соседей, задержавшихся покурить в теплых сумерках. Никто не знал, что он сворачивает с дороги на запад, проходит над деревней и шагает по ветреному нагорью. Около восьми он всегда возвращался с востока и по пути домой останавливался поболтать со встречными. Вот и сегодня не позже обычного он появится на булыжной мостовой и пожелает доброй ночи всем бездельникам у дверей паба, хотя в такую погоду вряд ли кто‐то задержится на улице. А даже если и так, неважно: его уже видели на побережье, и никто не догадается, каким путем он пришел. К восьми он сядет ужинать маринованной селедкой с сыром, и на плите будет петь чайник для горячего тодди[57] с виски. Аппетит нынче будет отменный, а выпить предстоит за здоровье проклятых покойников. Известие о произошедшем, скорее всего, придет лишь на следующий день – ведь ферма стоит на отшибе и окружена сосновым лесом. Как бы высоко ни поднялось пламя за деревьями, оно едва ли озарит восточный небосклон, и в деревне у подножия крутого холма ничего не увидят.

Джон Эйлсфорд дошел до леса, высившегося по левой стороне дороги, и стена деревьев укрыла его от яростной бури. Ветви разозленным морем шумели над головой, стволы скрипели и стонали под жестокими порывами ветра. Где‐то за стремительно бегущими тучами, должно быть, взошла луна: дорога мерцала в темноте, и мечущиеся силуэты ветвей отчетливо вырисовывались на сером полотне неба. Луна плыла за облаками, равнодушная к буре, и в убийственной ясности сознания он уподобил себя ей. Еще полчаса расчетов и борьбы – и он, словно воздушный шар, взлетит к облакам и обретет покой. Через несколько десятков шагов лес кончится, а дальше илистая тропинка приведет к ферме.

Приближаясь к цели, он не медлил – наоборот, шел быстрее, ибо, даже сотрясаемый бурей, лес навевал воспоминания о том первом лете перед свадьбой. В сумерках он часто входил под зеленые своды, зная, что не сделает и нескольких шагов, как среди стволов мелькнет тень и захрустят под легкими ступнями опавшие сосновые иголки. Здесь было место их свиданий. После возвращения лодок она уходила из деревни – якобы отнести рыбы на ферму – и сворачивала в лес. Воспоминания о тех вечерах зарницами вспыхивали на грани сознания, и он ускорил шаг. Последующие годы убили и похоронили память о том лете, но кто знает, какие скелеты могут восстать, если помедлить среди стволов?.. Он ощупал бечевку в кармане и вышел из леса навстречу необузданной ярости бури.

Ферма была уже близко – черное пятно на фоне туч. Из незанавешенного окна на первом этаже лился свет, остальные слепо глядели в темноту. Много вечеров подряд он наблюдал за домом и знал, что теперь увидит. Сегодня, как и всегда, она сидела у камина в построенной его руками студии и грела у огня сморщенные ладони, пьяно качая головой. Рядом, на столе, стояла бутылка. У ног валялись обломки стула на растопку – еще бы, ведь стул разломать проще, чем таскать дрова из поленницы.

Она хлебнула из бутылки, облизнулась, сделала еще глоток и, вставая, споткнулась о коврик у камина. Опухшее лицо исказила злобная гримаса. Она что‐то пробормотала сквозь зубы, грозя коврику пальцем, вновь отхлебнула из бутылки и с лампой в руке двинулась к двери, держась другой рукой за стену. Теперь студию освещало только неверное пламя камина, а огонек лампы вскоре замерцал в спальне наверху.

Тогда он прокрался к дому, бесшумно повернул ручку двери и обнаружил, что та не заперта. Пройдя коротким коридором, он остановился у основания лестницы, ведущей на второй этаж. Оттуда не доносилось ни звука – лишь из приоткрытой двери стелился по полу свет лампы. Все складывалось наилучшим образом, и даже буря была на руку – раздует огонь, словно мехи. Он разулся, сделал петлю из бечевки и двинулся по лестнице. Ступени из хорошо просушенного дуба не скрипели.

Наверху он замер, прислушиваясь. С кровати, расположенной слева от двери, доносилось тяжелое дыхание. Должно быть, она рухнула на постель, не раздевшись и не затушив лампы. В неверном свете догорающего фитиля он увидел на стене свои акварели. Одна изображала огороженный стеной садик на ферме, другая – сосновый лес их свиданий. Он прекрасно помнил, как писал, а она, сидя рядом, весело болтала и пела. Свежие и прозрачные, акварели были чудо как хороши, и он отстраненно позавидовал мастерству художника. Пожалуй, стоит забрать их с собой. Бесшумно ступая, он вошел. Она, полностью одетая, раскинулась на широкой кровати, рассыпав по подушке седые космы. Глаза были закрыты, рот приоткрыт. Очевидно, она не заправила утром постель и теперь лежала на перекрученных простынях. На полу валялась выпавшая из рук расческа. Он быстро шагнул к кровати…

Спустившись, он вновь обулся, поставил лампу на стол в студии, прислонил снятые акварели к стене и задернул шторы. Внезапно в глаза бросилась бутылка виски. Несмотря на твердость рук и холодность разума, в голове крепла странная фантазия, которую наверняка прогонит хорошая доза спиртного. Он выпил полстакана неразбавленного виски. На вкус питье было не крепче воды, но уже скоро он почувствовал, как стирается из мыслей непрошеный образ, и даже посмеялся над своей иллюзией – а в том, что это иллюзия, сомневаться не приходилось. Он отчетливо помнил, как туго затянул петлю, как почернело лицо, задергались и повисли иссохшие руки, и все же его преследовало необъяснимое ощущение, что на кровати в спальне лежит не сморщенный труп с веревкой на шее, а округлое гладкое тело юной золотоволосой красавицы, улыбающейся в полусне. Она спала, когда он вошел, а теперь зашевелилась, пробуждаясь. Из какого темного уголка сознания пришла эта фантазия, он не имел ни малейшего понятия. Главное, что спиртное развеяло ее, и теперь можно было хладнокровно продолжать работу, не упустив ни одной детали. Но сперва еще глоточек. Как удачно, что нынешним утром он щедро снабдил ее деньгами! Без этого подкрепления пришлось бы туго.

Взглянув на часы, он с удовлетворением отметил, что сейчас всего лишь начало восьмого. С попутным ветром кружной путь до дома займет всего полчаса, а здесь хватит и четверти часа, чтобы основательно все подготовить. Нельзя в спешке упустить какую‐нибудь предосторожность, и в то же время хочется убраться отсюда поскорее, а значит, нужно приступать не откладывая. Он трижды ходил за хворостом и растопкой в поленницу, пока не набрал достаточно. Большую часть свалил в студии, а остальное унес в спальню, где сорвал с окон занавески и сунул их в кучу хвороста – как фитиль для парафина. Перед выходом он бросил взгляд на постель и подивился нелепой иллюзии, которую развеяло спиртное. В душе закипала свобода. Лежащее на кровати совсем не напоминало человека. То был монстр, из чьих лап он теперь освободился, и мысль так грела душу, что уже не хотелось побыстрее покончить с делом и уйти. Подготовка тоже была освобождением, и ее стоило посмаковать. Уже скоро все будет готово, и он поднимется в спальню еще раз, чтобы облить хворост топливом и поджечь. Пламя очистит мир от скверны, что лежит безжизненной кучей на кровати…

С наступлением ночи буря усилилась. Ветер сотрясал стены, сорвал с крыши черепицу, и та с грохотом разбилась о булыжники. У него перехватило дыхание. Что, если дом обрушится под чудовищным порывом ветра и погребет его под собой? А даже если удастся спастись, чего будет стоить его жизнь? Придут доставать тело из-под обломков и обнаружат, что вокруг шеи затянута петля из бечевки. Он живо представил себе медленную и безжалостную поступь правосудия. Ведь только вчера он купил в деревенской лавке бечевку, причем потребовал самую прочную… Быть может, стоит развязать петлю и забрать бечевку с собой или бросить в огонь?.. Он остановился на ступенях, обдумывая эту возможность, однако мысль о том, чтобы вновь прикоснуться к телу, которое уже не будет сопротивляться, вызывала содрогание, и, несмотря на все хладнокровие, он сомневался, что сумеет совладать с собой. Впрочем, вскоре шквал стих, и дом перестал трепетать. Бояться нечего: буря – не враг, а друг, который поможет раздуть пламя. Завывание ветра – голос союзника, спешащего на выручку.

Наверху оставалось лишь облить хворост парафином и поджечь, а внизу – подготовить костер. Он будет поддерживать огонь, пока тот не окрепнет, а значит, нужно продумать путь отступления из пожара. В студии две двери – одна, у камина, ведет в садик, вторая выходит в коридор, на одном конце которого находится лестница в спальню, а на другом – входная дверь. Поначалу он решил выйти в сад, однако ключ заело в ржавом замке, и он не стал возиться – в конце концов, есть и другая дверь.

Он принялся наваливать хворост у камина. Лампа догорала, но в камине, который хозяйка еще недавно подкормила стулом, весело гудело пламя. Хватит и одного уголька, чтобы поджечь хворост, а соломенный коврик послужит отличной растопкой. Когда разгорятся оба костра, дом, несомненно, вспыхнет вместе со всем своим содержимым и скроет следы преступления – если это можно счесть преступлением: и тело, и бечевку, и сами стены, бывшие свидетелями греха и ненависти. Раззадоренный алкоголем, он с ликованием ждал финала этого великого дела и славного приключения. Жалкая трагедия его прошлой жизни сгорит, словно изношенное платье, брошенное в огонь.

Теперь следовало пропитать хворост топливом. Он наполнил большой жестяной ковш из стоявшей в сарае бочки и принес в дом. Этого хватит для костра в спальне.

Захватив дымящую лампу, он поднялся и заботливо, словно садовник, поливающий клумбу с драгоценными цветами, вылил в кучу хвороста полный ковш. Перед выходом он обернулся, чтобы в последний раз окинуть взглядом безмолвную груду на кровати, и тут сквозняк, ворвавшийся в окно, задул лампу. Последний язычок синего пламени погас, выпустив струйку дыма, и он водрузил бесполезную теперь лампу на кучу хвороста. В дверях ему послышалось шевеление, но он сказал себе, что это упала ветка в подготовленном кострище.

Вновь он вышел навстречу буре. Тучи поредели, хотя ветер не ослабевал, и водянистый свет мутной луны стал ярче. На мгновение круглый диск выпрыгнул из гущи стремительно бегущих облаков и вновь скрылся. Прямо впереди шумел лес сладких свиданий, и вновь у него возникло странное ощущение, что на кровати лежит не старая опухшая карга, а стройная красавица с золотыми волосами. Образ встал перед глазами ярче прежнего, и он поспешил в дом, где имелось надежное лекарство от видений.

Для большой кучи хвороста требовалось по меньшей мере два ковша парафина. Чтобы не тратить время, он прикатил в дом целую бочку. У подножия лестницы он прислушался. Все было тихо. Чтобы ни сдвинулось в куче хвороста наверху, теперь все замерло, и лишь снаружи доносились завывания ветра.

Студию освещало пляшущее пламя камина, колеблясь между ярким сиянием солнечного дня и последними тусклыми лучами заката. Наливать парафин в ковш из бочки было удобнее, чем тащить ее к костру. Он дважды наполнил и опустошил ковш; оставалось вылить еще один, а там можно будет перевернуть бочку, и пусть остатки вытекают на пол. Неся третий ковш, он неловко дернулся и пролил парафин себе на брюки. На ум немедленно пришла новая предосторожность: устроить дома мелкое происшествие с лампой, чтобы объяснить пятно на брюках. А может быть, встречный ветер высушит пролитое на обратном пути в деревню.

Достав из кармана спички, он в последний раз поднялся, чтобы поджечь костер в спальне. В голове пел второй стакан виски, и он ухмыльнулся, подумав: «Она всегда любила разжечь огонь поярче – что ж, теперь будет довольна». Мысль так насмешила его, что он повторил фразу, чиркая спичкой над хворостом. Не переставая хихикать, он посмотрел на кровать, и ухмылка погасла, а в голове забил панический набат. Кровать была пуста – бесформенная куча исчезла.

Обезумев от страха, он сунул спичку в кучу хвороста, и вспыхнуло пламя. Может, тело скатилось с кровати?.. Так или иначе, оно где‐то здесь, и, когда спальня загорится, бояться будет нечего. Дымящиеся языки пламени поднялись к потолку, и он выскочил из комнаты, хлопнув дверью. Скорее, зажечь костер в студии – и прочь из этого дома! Что бы ему ни привиделось, она не могла выжить и встать с кровати – ведь перестала дышать и бороться, когда петля достаточно туго затянулась вокруг шеи. А даже если по милости какой‐то адской ворожбы она не умерла, из неукротимого пламени и дыма не спастись. Черт с ней – она заперта в спальне. Остается довершить начатое и бежать из страшного дома, пока не сошел с ума от ужаса.

Войдя в студию, он сжал голову в ладонях, словно чтобы вернуть в ее прохладные чертоги разум, норовивший унестись на крыльях ветра, пламени и жутких видений. Немного потерпеть – и все будет кончено, он покинет безумный ведьмин дом и зашагает навстречу буре, а огонь спалит дотла любые угрозы. Бодрое пламя в камине потрескивало дровами, бросая на пол красные отсветы. Он голыми руками выхватил из огня раскаленный уголек, цветущий желтыми лепестками, и сунул в сочащуюся парафином кучу хвороста. Пламя взмыло столбом к низкому потолку, увяло, задушенное собственным дымом, но не погасло, а медленно двинулось вперед, пока не запылал соломенный коврик. Огонь придавал смелости. Какую бы шутку ни сыграло воображение, кроме собственного ужаса, бояться нечего. Ничто живое не спасется из такого пожара, а страшился он лишь живого. Чары, колдовство и суеверия, терзавшие его на протяжении двадцати лет, умерли в тугой петле.

Теперь он в безопасности, и пора уходить – в студии сделалось жарко, как в печке. Лавируя между реками пламени, растекавшимися по разлитому из бочки парафину, он внезапно услышал, как наверху открылась дверь и по лестнице сбежали легкие, решительные шаги. На мгновение он окаменел от ужаса, потом опомнился и нашарил в дыму дверную ручку. Пламя костра ослепительно вспыхнуло, осветив стоявшую на пороге Эллен – не увядшую старуху с опухшим лицом, а ту, что встречала его в лесу, юную и прекрасную. Гладкой мягкой рукой с обручальным кольцом на безымянном пальце она указывала на мужа.

Тщетно он приказывал себе бежать из горячего удушающего воздуха: входная дверь открыта – достаточно оттолкнуть ведьму и выбежать в спасительную ночь. Тело не слушалось. Напрасно разум кричал: «Беги, беги, оттолкни ее, она лишь призрак твоего страха!» Мускулы и жилы противились командам. Шаг за шагом он отступал перед сияющей фигурой с указующим перстом. По облитой брючине, учуяв парафин, взбежало пламя.

Остатки здравомыслия подсказали: где‐то за огненной стеной прячется дверь, ведущая в сад. Прежде возиться со ржавым ключом не хотелось, но теперь сил придавало осознание того, что это единственный выход. Он перепрыгнул через огонь, не отрывая взгляда от наступающей фигуры, и забился в попытках повернуть ключ. Что‐то хрустнуло, головка ключа осталась у него в руках, а из скважины торчал обломанный стержень.

Задержав дыхание, чтобы не опалить глотку, он на ощупь пополз к пылающему окну, через которое наблюдал за ней этим вечером, нащупал шпингалет и распахнул створки.

Ветер ворвался внутрь, словно через сопло кузнечных мехов, и вокруг огненной стеной встала Смерть. Сквозь языки пламени ему мстительно улыбалось сияющее лицо.

Неисповедимые пути

Не обнаружив ничего стоящего на благородных страницах утреннего выпуска «Таймс» и ленясь приступать к делам, я принялся изучать объявления о вакансиях в седьмой колонке на первой странице. Пожелал «благородной даме, любящей игры» успеха в поисках места гувернантки, просмотрел анонсы лекций всевозможных научных обществ и порадовался, что мне не придется быть ни докладчиком, ни слушателем. Заочно подискутировал с заявлениями в разделе «Возможности для предпринимательства». Попытался (тщетно) разгадать смысл сообщений в колонке «Личное» и, наконец, двигаясь бочком, словно краб, подобрался к столбцу «Смерти: продолжение», где меня потрясло известие о том, что в Торки безвременно скончалась в возрасте тридцати двух лет вдова покойного сэра Эрнеста Рорка, Сибил Рорк. Удивительно, что о кончине такой блистательной дамы, имевшей в свое время весьма широкий круг знакомств, сообщили столь кратко и сухо. Я перечитал колонку некрологов и обнаружил посвященный ей абзац добрых слов и соболезнований, который по невнимательности пропустил ранее. Она умерла во сне; сообщалось, что будет проведено дознание.

Лень сослужила мне неплохую службу: ведь этим вечером я ждал в гости Арчи Рорка, который, несмотря на дальность родства с сэром Эрнестом, унаследовал его титул и земли. Хорошо, что я узнал печальную новость заранее. Как она могла подействовать на Арчи, оставалось лишь гадать.

История была странная, и теперь, после смерти леди Рорк, подробностей не знал никто, кроме Арчи. Мне полагалось бы знать их на правах старинного друга и несостоявшегося шафера на его свадьбе, однако Арчи ни словом не пояснил произошедшее, и я был осведомлен ни на йоту больше, чем остальные.

Год спустя после смерти сэра Рорка его вдова обручилась с новоиспеченным баронетом, сэром Арчибальдом Рорком, а за две недели до свадьбы в газете появилось лаконичное сообщение о том, что помолвка расторгнута. Услышав об этом, я сразу позвонил Арчи, но тот уже уехал из Лондона. Несколько дней спустя от него пришло письмо из Линкота – поместья в Гемпшире, которое он унаследовал от покойного кузена. Арчи писал, что может лишь подтвердить разрыв помолвки. Весь этот – здесь слово было тщательно вымарано – эпизод вычеркнут из его жизни. Он планировал задержаться в Линкоте на месяц или около того, а потом начать с чистого листа.

Как я слышал, леди Рорк тоже немедленно покинула Лондон и провела лето в Италии, а затем сняла меблированный дом в Торки и прожила там остаток года, отделившего разрыв помолвки от ее смерти. Уехав из Лондона, леди Рорк обрубила связи со всеми друзьями (а мир не знал женщины, у которой было бы больше друзей), ни с кем не виделась, редко выходила дальше своего сада и хранила, как и Арчи, гробовое молчание о произошедшем – а теперь умолкла навеки, несмотря на всю свою молодость, красоту и очарование.

В ожидании приезда Арчи мысли о леди Рорк весь день крутились у меня в голове, словно полузабытая мелодия, всплывающая в памяти разрозненными мотивами. Фраза за фразой я вспоминал разговоры с ней и чем дальше, тем отчетливее испытывал прежнее ощущение от наших встреч: будто за веселым и беспечным фасадом таится нечто жуткое и загадочное. Теперь я слышал этот мотив в полную силу, а раньше едва различал за триумфальным крещендо ее красоты и красноречия, да к тому же пытался себя разубедить. Пожалуй, лучше подойдет другое сравнение: она напоминала благоуханный розовый куст в сиянии солнечного дня; вдыхая аромат и впивая красоту пышного цветения, я замечал среди бутонов шипы другого, горького и ядовитого растения, укорененного в той же почве и тесно переплетенного со стеблями роз, но тотчас забывал об этом, вновь захваченный красотой и благоуханием.

Перебирая воспоминания о леди Рорк, я находил все новые сцены, наглядно иллюстрирующие это странное впечатление, теперь более яркое вне ее личного присутствия. Одна из таких сцен разыгралась в вечер нашего знакомства – летом накануне смерти ее мужа. Когда она вошла в комнату, где мы коротали время до ужина, жаркий и душный июньский вечер сразу посвежел, и все оживились. Никогда еще мне не доводилось видеть такой заразительной жизнерадостности. Леди Рорк была рослой крупной женщиной в духе статуй Юноны и, несмотря на близившееся тридцатилетие, оставалась девически свежей. Она без труда, словно дудочкой Гамельнского крысолова, пленила гостей и повела за собой. Все повеселели, и в комнате зазвенел беззаботный смех. Повинуясь ей, мы играли в шарады и прочие глупости, а позже убрали ковер и плясали под звуки граммофона. В разгар вечера произошел один случай.

Мы с леди Рорк вышли подышать свежим воздухом на балкон гостиной, обращенный к парку. Она присела в глубоком реверансе перед молодым месяцем, восходящим среди ветвей, и взяла у меня взаймы шиллинг, чтобы перевернуть на желание.

– Я не очень‐то верю, что луна может исполнять желания, но сделать это нетрудно, а если все же правда – лучше ее не гневить… Ой, что это?

Дрозд, привлеченный светом в гостиной, пронесся между нами, ударился о стекло и, трепеща крыльями, упал нам под ноги. Немедленно она сделалась вся нежность и жалость, подобрала птицу и принялась осматривать.

– Ах, бедняжка! Глядите, у него сломано крыло, и кость торчит. А как напуган! Что же делать?

Было очевидно, что самое милосердное – прекратить страдания несчастного существа, но, когда я это предложил, она отступила на шаг и прикрыла птицу ладонью. Глаза блеснули, по улыбающимся губам пробежал кончик языка, и леди Рорк проговорила:

– Нет, это ужасно! Я заберу его с собой и буду ухаживать за ним. Боюсь, он серьезно пострадал, но, может быть, еще выживет.

Неожиданно – возможно, из-за того, что она облизнулась, – я почувствовал, что она не столько жалеет дрозда, сколько испытывает удовольствие. Не отрываясь она смотрела на тельце, подергивающееся в ладонях, как вдруг лицо омрачилось, и на смену оживлению пришла досада.

– Боюсь, бедняжка умирает – глядите, закрыл свои испуганные глазки.

Птица дернулась и затихла, окоченело вытянув лапки. Леди Рорк тотчас бросила ее на пол и пожала плечами.

– Сколько суеты из-за птицы! Сама виновата – нечего было биться о стекло. Но я так мягкосердечна – не выношу, когда бедняжки умирают. Пойдемте внутрь, поиграем еще во что‐нибудь! Ах да, возвращаю ваш шиллинг – надеюсь, он принесет мне удачу. Я уже скоро поеду домой: мой муж – вы знакомы?.. – не ложится, пока я не вернусь, и будет сердиться, что сильно задержалась.

Такой была наша первая встреча, и впервые я увидел ядовитые шипы среди великолепных роз. Однако и теперь мне подумалось: вдруг я жестоко ошибся, приписав ей тайное злорадство, на которое она вовсе не была способна?.. Тогда я решил, что мне просто показалось, и постарался выбросить этот эпизод из головы. Однако разум, словно желая оправдаться, вскоре нарисовал другую подобную картину.

Через некоторое время после той первой встречи я получил от леди Рорк очаровательную записку с приглашением в ближайшее время поужинать вместе и радостно телефонировал о своем согласии. Мне и тогда, как этим утром, хотелось убедить себя в том, что моя интерпретация случая с дроздом – всего лишь заблуждение. По моему мнению, человек не обязан принимать приглашения от тех, кто ему неприятен, однако леди Рорк чрезвычайно нравилась мне во всем, не считая одной маленькой тени, которую я хотел развеять. С благодарностью приняв приглашение, я поспешил к дантисту на отчаянно необходимый прием, который давно откладывал. В приемной, подперев подбородок, сидела печальная девочка лет двенадцати и временами всхлипывала – не то от боли, не то от страха. Пока я гадал, не будет ли нарушением этикета попытаться ее утешить или развлечь, открылась дверь, и вошла леди Рорк. Увидев меня, она радостно рассмеялась.

– Ура! Вы тоже приговорены, и очень скоро нас обоих отправят на эшафот. Вы не представляете, как я трушу! И почему только у нас не клювы, как у птиц?.. – Тут она заметила понурую фигурку с заплаканными глазами. – Да нас трое! Неужели тебя отправили к дантисту совсем одну, моя милая?

– Д-да… – всхлипнула девочка.

– Как жестоко! Меня тоже отправили одну, и я считаю, что это немилосердно. Но ты не будешь одна – если хочешь, я пойду с тобой, буду сидеть рядом и надеру дантисту уши, если он сделает тебе больно. А может быть, вдвоем набросимся на него и повыдергиваем все зубы? Покажем, как правильно лечить.

Слабая улыбка пробилась сквозь завесу печали.

– А вы правда со мной пойдете? Тогда мне будет не так страшно. Понимаете, мне надо вы-выдернуть зуб, а газ мне нельзя…

Лицо леди Рорк осветилось знакомой улыбкой – отнюдь не сочувственной.

– Ах, но зато потом не будет болеть! К тому же это быстро: ты просто откроешь пошире ротик, как будто собираешься положить в него самую большую клубнику, крепко возьмешь меня за руку, а дантист выдернет то, на что совсем не обязательно смотреть…

Это живое описание было на диво бестактно, и девочка вновь заплакала.

– Ой, не надо, не надо!.. – Вновь открылась дверь, и несчастная, вцепившись в леди Рорк, зарыдала пуще прежнего: – Ох, это за мной!..

Леди Рорк склонилась над ней, всматриваясь в лицо.

– Пойдем, милая, и скоро все закончится. Этот джентльмен не успеет досчитать до ста, как мы вернемся, а для него все мучения будут еще впереди.

Теперь я вновь попытался прогнать из памяти эту сцену, такую банальную и в то же время яркую, зловещими нотками перекликающуюся с историей дрозда. Блуждая, мысли привели меня к другому воспоминанию о леди Рорк. К концу сезона я хорошо ее узнал и не переставал поражаться неувядающей жизнерадостности, которая все распускалась и распускалась, как цветок с бесчисленными лепестками. Она устраивала большие приемы и обладала главным талантом хорошей хозяйки: испытывать огромное удовольствие от собственных вечеринок. Она была превосходной наездницей и могла, протанцевав до рассвета, в полдевятого утра уже скакать по Гайд-парку на каком‐нибудь особо злобном жеребце, почти не обращая на него внимания. Прекрасно разбиралась в музыке, изумительно одевалась, с трогательной нежностью относилась к своему чахлому мужу и часами играла с ним в пикет (единственное, что он ценил в жизни, помимо жены). Если бы в современном демократичном Лондоне была королева света, можно не сомневаться, кому в том сезоне досталась бы корона. Немногие знали, что леди Рорк очень увлекается мистицизмом и оккультизмом. Говорили, что она обладает выдающимися способностями медиума, однако лично я не присутствовал ни на одном ее сеансе.

И все же, несмотря на победную симфонию ее жизни, до моих ушей временами доносилась крайне дисгармоничная мелодия. Отчетливее всего она звучала в том, как леди Рорк относилась к отдаленному кузену своего мужа, Арчи Рорку. Все знали, что Арчи безумно в нее влюблен. Это невозможно было не заметить, и немыслимо, чтобы она сама об этом не подозревала. Конечно, многие женщины инстинктивно раздувают страсть, которую не могут разделить и не собираются удовлетворять, точно так же как мужчины инстинктивно потакают страсти, которой не питают, однако даже кокетливой безжалостности есть предел. Она не была «жестока из доброты» [58]– она прикрывала добротой демоническую жестокость: все время держала Арчи при себе, одаривала его дружескими прикосновениями и мелкими привилегиями, которые для нее не значили ничего, а в нем лишь распаляли жажду; подносила к его губам кубок, только чтобы показать, что тот пуст.

Все это можно было бы объяснить добродетельностью: она, вероятно, догадывалась, что мужу осталось недолго, и собиралась выйти замуж за Арчи, что в дальнейшем подтвердила их помолвка. Однако я, глядя на то, как она кормит Арчи шелухой и поит из пустого кубка, не мог объяснить эту жестокость ничем иным, кроме наслаждения при виде его страданий. Каким‐то образом это впечатление пугающе подходило к истории с дроздом и с грустной девочкой у дантиста. Тем не менее даже в сгустившихся сумерках ее красота, очарование и веселая жизнерадостность сияли, словно маяк, и я корил себя за извращенное истолкование увиденного.

Весной на следующий год после нашего знакомства я провел выходные в гостях у сэра и леди Рорк в Линкоте. Она предложила мне приехать в субботу утром, пока не собрались остальные гости, и пообедать наедине с ней и ее мужем. Сэр Эрнест был очень молчалив, выглядел осунувшимся и больным. За обедом он не произнес ни слова, если не считать внезапного вопроса к дворецкому: «Что‐нибудь слышно о девочке?» Узнав, что известий нет, он вновь погрузился в молчание. При этом вопросе по лицу леди Рорк промелькнула тень скрытой тревоги, а после ответа она вновь просияла и, словно чтобы сменить тему, спросила, не буду ли я против скоротать время до прибытия гостей в бесцельной прогулке по лесам.

Вскоре она спустилась, переодетая для прогулки, словно Диана[59], и шаг ее был так же быстр и легок. Вокруг буйствовала цветами и птичьим пением весна. Весенние псы загнали зиму до смерти, и природа торжествовала. На гребне кряжа, возвышавшегося над лесом, леди Рорк остановилась, раскинув руки, и воскликнула:

– Ах, весна! Как я хочу ее обнять – и нарциссы, и западный ветер, и тени облаков. Здесь, на природе, каждый миг совершается что‐нибудь удивительное, а в Лондоне удивляет только невероятное количество грязи. Что за солнце, что за воздух!.. Впивайте это божественное лекарство от всех хворей. Порой без него не обойтись – ведь вокруг столько печалей и ужасов, боли, страданий и тлена. Впрочем, они лишь подчеркивают величественную красоту стойкости. Даже когда перед глазами разворачивается заведомо безнадежная борьба за жизнь, это согревает душу. – Сияние ее глаз померкло, она уронила руки и зашагала вперед, а потом с печальным видом негромко проговорила: – Два дня назад здесь случилась такая беда! Маленькая девочка – как же ее звали?.. ах да, Эллен Давенпорт! – пришла к нам с запиской из деревни. Не застав меня дома, она оставила записку и, видимо, пустилась в обратный путь. С тех пор ее больше не видели. Словесный портрет разослали во все деревни на несколько миль вокруг, но, как вы и слышали за обедом, известий о ней нет. В парке обыскали каждый уголок – ничего. И все же в этом есть свое великолепие. Вчера я ходила навестить ее мать. Та подавлена горем, но не оставляет надежды. Она сказала: «Если будет на то Божья воля, моя Эллен найдется живой. А если мы найдем ее мертвой, это тоже Божья воля». – Леди Рорк помолчала. – Впрочем, я пригласила вас не для того, чтобы оплакивать трагедию. Мне хотелось устроить вам весеннюю чистку после долгой зимы в городе. Чувствуете, как ветер уносит скопившуюся пыль, словно сосущий аппарат, каким чистят ковры? А солнце!.. Впитывайте его, как губка, пока с вас не потечет!

Несколько миль мы шли по гребню кряжа. Жаворонки взвивались в небо с весенней песней и в экстазе падали в траву. Потом мы спустились крутой тропой через леса и опушки парка, мимо ив с пушистыми мягкими бутонами и ракит, увешанных сережками. В ложбинках плясали нарциссы, и весенние травы пробивались сквозь хрупкий, увядший покров зимы. Мы прошли деревенской улицей мимо домиков под красными черепичными крышами, и моя спутница показала мне, где жила пропавшая девочка. Затем мы пересекли луг и вышли на дорогу возле большого искусственного озера, к которому ступенями спускаются сады поместья.

Сто лет назад бегущий через долину ручей запрудили огромной плотиной, вынудив его образовать новый водоем. По центру высота плотины достигает двадцати пяти футов. Через нее проходит дорога, и густые рододендроны на обочине склоняются над глубокой водой. Сторона, обращенная к озеру, укреплена бетонными плитами в зарослях трав и мха. Плиты спускаются на глубину четырех фатомов [60] до самого основания плотины, теряющегося в мутной воде. Той весной вода в озере стояла высоко. Излишки с шумом лились через шлюзы, и вечернее солнце играло осколками радуги на гребешках пены.

Мы ненадолго остановились на плотине, и моя спутница в этот миг чудилась воплощением весенних чар. Пение жаворонков, пляски нарциссов, западный ветер, радужная пена и глубокие черные воды озера слились в ее искрящейся, бьющей через край жизнерадостности.

– А теперь домой! – объявила леди Рорк, быстро спускаясь по крутому склону. – Плохая ли я хозяйка, если втайне мечтаю, чтобы никто не приехал – кроме, разумеется, нашего восхитительного Арчи? Когда в доме полно гостей, переносишься в Лондон. И конечно, мы будем сплетничать и смаковать скандалы, вместо того чтобы созерцать чудеса природы.

В водовороте памяти кружилось еще одно смутное воспоминание о ней, и я попытался его ухватить, как скользкие водоросли в мутной воде. Тем утром во Франции гильотинировали знаменитого убийцу, и на следующий день в одной из воскресных газет поместили превосходно исполненный и непростительно жестокий рисунок, изображавший, как он в сопровождении стражников выходит из версальской тюрьмы навстречу смерти. В понедельник, расписываясь в книге посетителей леди Рорк, я посадил кляксу и поспешил взять из бювара на ее столе листок промокательной бумаги, чтобы хоть немного уменьшить нанесенный урон. В пачку бумаги был вложен тот самый непростительный рисунок, вырезанный из газеты, и я вновь вспомнил о дрозде и о приемной дантиста…

Месяц спустя, после трех недель невыносимых мук, скончался сэр Эрнест. Врач настоял, чтобы за ним ухаживали две подготовленные сиделки, но леди Рорк все равно не покидала спальни больного, присутствовала при болезненных перевязках раны после операции, лишь продлившей его мучения, и спала на диване в его комнате.

Вечером приехал Арчи Рорк. Он с порога сообщил, что видел известие о смерти леди Рорк, и больше не обмолвился об этом ни словом до тех пор, пока мы не остались одни в курительной. Проследив, как за последним гостем моей скромной вечеринки закрылась дверь, Арчи повернулся ко мне.

– Я должен тебе кое-что рассказать. Это займет с полчаса, так что, если хочешь спать, мы можем поговорить завтра.

– Не хочу, – заверил я.

Выпрямившись в кресле, он проговорил:

– Очень хорошо. Я хочу рассказать, почему разорвал помолвку с Сибил. Мне не раз хотелось это сделать, но, как ты вскоре поймешь, я не мог никому открыть тайну, пока она была жива. Когда ты все узнаешь, скажи, мог ли я поступить иначе. И, пожалуйста, не перебивай меня – разве только тебе будет что‐то непонятно. Мне нелегко об этом говорить, но я постараюсь описать произошедшее вразумительно. – Нахмурившись, он немного помолчал. – Я должен кому‐нибудь рассказать и хочу, чтобы это был ты, если только ты не сильно против. Не могу больше выносить это в одиночку.

– Продолжай, дружище. Я рад, что ты меня выбрал, и не буду перебивать, – пообещал я.

И Арчи продолжил:

– За неделю или две до нашей свадьбы я отправился на несколько дней в Линкот – посмотреть, как отремонтировали дом по моему распоряжению. Естественно, ни один дом не мог быть достоин Сибил, но… Словом, можешь вообразить мои чувства. Всю неделю перед этим шли проливные дожди, и уровень озера – помнишь его? – поднялся необыкновенно высоко. Вода переливалась через плотину, затапливая дорогу в деревню. Под напором в бетоне появилась трещина, и возникла опасность прорыва. Случись это, мгновенный разлив озера причинил бы чудовищный ущерб. Требовалось как можно быстрее уменьшить давление на плотину и залатать трещину. Для этого воду два дня откачивали большими сифонами, а затем выяснилось, что трещина простирается до самого основания плотины и для ремонта нужно полностью осушить озеро. Я уже собирался возвращаться в город, когда явился бригадир с сообщением о находке: в иле и тине на дне озера, в двадцати пяти футах ниже уровня воды, обнаружили тело маленькой девочки.

Арчи стиснул подлокотники кресла, не подозревая, что я с ужасом предвижу его дальнейшие слова.

– Примерно за месяц до смерти моего кузена Эрнеста в деревне случилось загадочное происшествие: исчезла девочка по имени Эллен Давенпорт. Как‐то днем она принесла в имение записку, и после этого ее никто не видел – ни живой, ни мертвой. Теперь тайна исчезновения была раскрыта. По бусам на шее и остаткам одежды ее личность установили безо всякого сомнения. Я телеграфировал Сибил, что задержусь по делу, и остался ждать дознания. Объяснять ей, что меня задержало, я не хотел: близилась свадьба, и едва ли нашлась бы менее подходящая новость. Сибил, в своей склонности к суевериям, могла счесть это дурным предзнаменованием, и потому я ничего не сказал.

Сибил была выдающимся медиумом. Практиковала она редко и только в присутствии тех, кого хорошо знала. Верила, что люди приводят с собой всевозможных духов, а среди них могут оказаться весьма злобные. Несколько раз она устраивала сеансы со мной, и я видел весьма примечательные явления. Чтобы погрузиться в транс, Сибил прогоняла любые мысли, и ее устами говорили духи мертвых, связанных с теми, кто присутствовал на сеансе. Однажды через нее со мной связалась моя давно умершая мать, которую Сибил не знала, и сообщила некоторые сведения весьма личного толка, о которых не было известно ни мне, ни тем более Сибил. Однако старая подруга матери потом подтвердила, что все сказанное верно. Сибил говорила, что иногда может даже материализовать духа, но при мне такого не случалось. Она имела удивительную способность иногда приходить в сознание, не выходя из транса, слышать, что говорит, и понимать смысл сказанного. Так, например, было с духом моей матери. То же произошло на сеансе, о котором я теперь расскажу.

Тем вечером, когда я вернулся в Лондон, мы поужинали одни. Я испытывал необъяснимо острое желание, чтобы Сибил провела сеанс только для нас двоих, и она согласилась. Мы расположились в ее комнате. Лампа была притенена, но Сибил сидела лицом к свету, и я отчетливо различал ее черты. Перед нами стоял столик, накрытый темной скатертью. Сибил придвинула стул с высокой спинкой, устроилась поудобнее и почти сразу же вошла в транс. Голова упала на грудь, дыхание замедлилось, и по совершенной неподвижности Сибил я понял, что она без сознания. Долгое время мы сидели в тишине, и я уже заподозрил, что сегодня ничего не выйдет, как вдруг началось…

Арчи стиснул подлокотники. Его руки дрожали. Дважды он пытался продолжить и лишь на третий раз совладал с собой.

– Над столом сгустилась на два-три фута в высоту слегка светящаяся дымка, и в ней постепенно проступили очертания человеческого тела – талия, затем руки, плечи, шея, голова. Черты лица некоторое время колебались, образ покачивался взад-вперед, а потом стремительно уплотнился, и я увидел перед собой маленькую девочку. На шее у нее висели бусы, которые я совсем недавно видел возле тела, обнаруженного на дне озера. Девочка медленно открыла глаза, и я спросил, кто она, хотя уже знал ответ. Едва слышно, но отчетливо она прошептала: «Эллен Давенпорт».

Поначалу мной завладел отчаянный страх, однако я напомнил себе, что эта маленькая белая фигурка с широко раскрытыми глазами – всего лишь галлюцинация. Весь день я думал о несчастном ребенке, чье тело на моих глазах подняли со дна озера; этот образ – лишь причудливая проекция моих мыслей. И все же в глубине души я ощущал, что призрак появился независимо от меня. Почему же и с какой целью? Как я настаивал, чтобы Сибил устроила сеанс! А теперь отдал бы все что угодно, лишь бы его не случилось. Единственное, что утешало, – она находится в трансе и ничего не осознает. Быть может, призрак рассеется прежде, чем она очнется…

Тут Сибил шевельнулась, открыла глаза, и ее лицо исказила гримаса нечеловеческого ужаса. Во взгляде читалось узнавание – Сибил знала, чей это призрак. Слабо мерцавшая над столом фигурка повернулась к ней, белые губы шевельнулись. «Да, я Эллен Давенпорт, – прошептала девочка уже громче. – Ты могла спасти меня или хотя бы попытаться, а вместо этого смотрела, как я барахталась, пока не утонула».

С этими словами видение исчезло – не растворилось постепенно, а пропало, словно его стерли. Мы с Сибил остались одни в приглушенном свете лампы, и тишина звенела в ушах.

Я встал и включил электрический свет, чувствуя, как в душе что‐то сломалось и оледенело. Сибил сидела не шевелясь и смотрела невидящим взглядом перед собой. Она ни словом не опровергла прозвучавшее обвинение, и я был этому рад. Иногда отрицать не только бесполезно, но и грешно.

Не в силах ни взглянуть на нее, ни произнести хоть слово, я протянул руки к неразожженному камину, словно в нем пылал огонь. Зашелестело платье, и я с тоской подумал, как бесполезны будут любые ее слова. Однако шелест удалялся. Скрипнула дверь, и я остался в комнате один, а вскоре покинул дом.

Я не нарушил повисшего молчания, чувствуя, что Арчи еще не закончил.

– Я любил ее всем сердцем, – проговорил он, – и она это знала. Может быть, именно поэтому я больше не пытался с ней увидеться, а она не пыталась увидеться со мной. Между нами всегда стояла бы маленькая белая фигурка, и Сибил не могла отрицать ее слов. Вот и вся история. Если думаешь, что я мог бы поступить иначе, молчи. Я знаю, что не мог, и она не могла.

Арчи встал.

– Слышал, будет дознание. Надеюсь, выяснится, что она покончила с собой. Ведь это значило бы, что в невыносимом раскаянии она искупила свой поступок.

Уже на пороге он обернулся и произнес:

– Неисповедимы Его пути.

Садовник

Под Рождество мои друзья, Хью Грейнджер и его жена, сняли на месяц дом, где нам предстояло стать свидетелями весьма странных явлений, и пригласили меня провести две недели у них в гостях. Я с большой охотой принял приглашение, поскольку хорошо знал тот приятный вересковый край, а в особенности – восхитительно коварные поля для гольфа. К тому же мне дали понять, что игра в гольф с Хью станет одной из моих главных обязанностей: это избавит Маргарет от необходимости даже близко подходить к клюшкам и прочим принадлежностям для гольфа, который она всей душой ненавидит.

Я приехал, когда день еще не погас, и, обнаружив, что хозяев нет дома, решил прогуляться в окрестностях. Дом и сад располагались на плоскогорье, обращенные к югу, а ниже лежало пастбище акра [61]в два, покато спускавшееся к извилистому ручью, через который был перекинут пешеходный мост. Поблизости стоял крытый соломой домик в окружении грядок. Тропа через пастбище начиналась от садовой калитки, проходила мимо этого домика, пересекала ручей и, как я помнил, кратчайшим путем выводила к полю для гольфа всего в полумиле отсюда. Домик явно относился к имению, и я решил, что он принадлежит садовнику. Этому простому и логичному предположению противоречило то, что в доме явно никто не жил. Несмотря на вечернюю прохладу, над трубами не вился дымок, а приблизившись, я ощутил выжидательную атмосферу, столь свойственную незанятому жилью. Дом будто замер в ожидании обитателей, которые вдохнут новую жизнь в его идеально ухоженные стены. Садик, огороженный аккуратным свежепокрашенным забором, явно нуждался в прополке, а на клумбе у передней двери завяли хризантемы. Все это я отметил походя, не задерживаясь, миновал мост, поднялся по заросшему вереском склону и вскоре убедился в верности моих географических воспоминаний: впереди показался клуб.

Я рассчитывал, что к этому времени Хью как раз закончит раунд и мы сможем вместе прогуляться обратно, однако выяснилось, что буквально пять минут назад миссис Грейнджер заехала за мужем на машине. Тогда я двинулся обратно тем же путем, каким пришел, но сперва, как истинный любитель гольфа, прогулялся до семнадцатой и восемнадцатой лунки, где испытал приятное чувство узнавания при виде разверстой песчаной ямы, неумолимым стражем расположившейся перед грином. Пройду ли я завтра мимо нее уверенным шагом победителя, чей мяч благополучно приземлился на коротко стриженную зеленую траву, или обреченной походкой человека, которому предстоит рыться в песке?..[62]

Короткий зимний вечер быстро мерк, и, когда я ступил на мост через ручей, уже сгустились сумерки. Справа призрачно светились беленые стены крытого соломой домика, и краем глаза я заметил свет в одном из окон. Значит, там все‐таки живут!

Присмотревшись, я понял, что меня, должно быть, обмануло отражение закатного зарева в стеклах: в немилосердных сумерках дом выглядел еще печальней прежнего. И все же, несмотря на явные признаки необитаемости, я чувствовал, что в доме кто‐то есть. Уцепившись за эту абсурдную фантазию, разум подсказывал, что хозяин дома может быть на заднем дворе, потому я его и не вижу. Отчего‐то мне захотелось непременно в этом убедиться – настолько странным было противоречие между чувствами, говорившими, что дом пуст, и необъяснимой уверенностью в том, что он обитаем. Если на заднем дворе действительно кто‐то есть, можно прикрыть свое неуместное любопытство просьбой подсказать кратчайший путь к дому, где я гощу. Внутренне протестуя против этого нелепого поступка, я вошел в калитку и постучал в дверь. Ответа не было. Я постучал еще, подергал запертую дверь и прошел на задний двор. Естественно, там никого не было, и я почувствовал себя человеком, который заглядывает под кровать в поисках грабителя и крайне удивится, если действительно его найдет.

Когда я вернулся, мои друзья были уже дома, и мы весело провели два часа до ужина в оживленной бессвязной беседе, как и положено после долгой разлуки. Нет на свете такой темы, которая не вызвала бы живого интереса у Хью Грейнджера или его жены: мы увлеченно обсуждали гольф и политику, нужды России и кулинарию, призраков, возможность покорения Эвереста и подоходный налог. Перескакивая с одного на другое, мы раз за разом возвращались к вопросу о сверхъестественном.

– Маргарет сходит с ума, – посетовал Хью. – Обзавелась спиритической планшеткой. Говорят, если человек пользуется планшеткой на протяжении полугода, даже самые осторожные врачи с полным основанием признают его сумасшедшим. Так что через пять месяцев мою жену упекут в Бедлам.

– И как планшетка – работает? – поинтересовался я.

– Да, и сообщает весьма любопытные вещи, которые не приходили мне в голову, – сказала Маргарет. – Устроим вечером сеанс.

– Ах, только не сегодня! – взмолился Хью. – Давайте хоть один вечер отдохнем.

– Нет смысла задавать планшетке вопрос, – продолжала Маргарет, не обращая внимания на его протест, – ведь ты сразу предполагаешь ответ. Например, если я спрошу, будет ли завтра хорошая погода, именно я неосознанно напишу «Да».

– А назавтра пойдет дождь, – вставил Хью.

– Необязательно. Не перебивай!.. Интереснее всего дать карандашу волю. Очень часто он просто рисует петли и линии (хотя, быть может, и они что‐то значат), но иногда напишет одно-два слова, смысл которых мне совершенно непонятен, а значит, это точно написала не я. Вчера, например, планшетка снова и снова писала «садовник». Что бы это могло значить? Местный садовник – методист с козлиной бородкой. Может быть, это о нем?.. Ох, пора переодеваться! Пожалуйста, не опаздывайте, кухарка очень трепетно относится к супу.

Слова о садовнике породили в уме цепочку ассоциаций, и я спросил:

– Между прочим, что за дом в поле у моста через ручей? Там живет садовник?

– Раньше жил, но обладатель козлиной бородки предпочел другой дом, – ответил Хью. – Сейчас там никого нет. Будь я владельцем имения, поселил бы там Козлиную Бородку и высчитывал бы аренду из жалованья. Некоторые не умеют экономить. А почему ты спрашиваешь?

– Да так, из праздного любопытства, – ответил я, поймав пытливый взгляд Маргарет.

– Не верю! – заявила она.

– Честное слово. Просто стало любопытно, живет ли там кто‐нибудь. По дороге в клуб я проходил мимо и был уверен, что нет, а на обратном пути явственно почувствовал, что там кто‐то живет. Даже постучал в дверь и обошел дом кругом.

Хью уже поднялся к себе, а Маргарет задержалась на лестнице.

– И там никого не было? Странно. У меня такое же ощущение, – призналась она.

– Вот и объяснение тому, что пишет планшетка: ты просто думала о доме садовника, – заявил я.

– Гениально! – воскликнула Маргарет. – А теперь скорее переодеваться.

Ночью, перед тем как лечь, я подошел к окну, привлеченный полоской лунного света между занавесками. Моя комната была обращена окнами на сад и поля, где я гулял днем. Ярко светила полная луна, и у ручья отчетливо белели стены садовничьего домика. Мне вновь почудилось, что в одном из окон теплится свет – на самом деле отражение луны в стекле. Я подивился тому, что второй раз за день вижу такую иллюзию, как вдруг произошло нечто еще более странное: свет в окне погас…

Ясная ночь сменилась хмурым утром: я проснулся под вой ветра и стук капель по стеклу. Ливень, шедший стеной с юго-востока, полностью исключал любые планы насчет гольфа, хотя к полудню сменился хмурым моросящим дождем, а ветер поутих. Сидеть взаперти мне наскучило, а так как друзья наотрез отказались выходить, я отправился на прогулку в одиночестве. Чтобы не бродить бесцельно, я решил зайти в клуб и нанять нам с Хью двоих кедди[63] на завтра, а затем почитать газеты в курительной.

Идти пришлось дорогой – кратчайшая тропа к клубу размокла под дождем. Чтение газет так увлекло меня, что я очнулся, лишь когда на страницу упал закатный луч. Дождь перестал, стремительно надвигалась темнота, и я не стал возвращаться дорогой, а двинулся обратно коротким путем через поля.

Как и накануне, я переходил ручей уже в сумерках. О доме садовника к тому времени я напрочь позабыл, однако теперь внезапно вспомнил, как погас ночью свет в окне, и вновь почувствовал твердую уверенность в том, что здесь кто‐то живет. Подняв глаза, я увидел у двери человека. Лица в сумерках было не различить – я лишь заметил, что это высокий и крепкий мужчина. Он отворил дверь, за которой тускло светилась лампа, и вошел в дом.

Значит, я не ошибся: здесь и впрямь живут. Почему же тогда вчера мне сообщили, что нет? И кто сейчас так уверенно закрыл за собой дверь?

С некоторым трепетом я постучал в дверь, собираясь задать какой‐нибудь банальный вопрос. Никто не ответил, и я постучал громче, думая, что хозяин не слышит, а потом дернул ручку. Дверь была заперта. Не без труда совладав с нарастающим страхом, я обошел дом, заглядывая в не закрытые ставнями окна. Внутри стояла темнота, хотя еще две минуты назад из приоткрытой двери лился свет.

После ужина Маргарет, несмотря на протесты Хью, достала планшетку, так упорно писавшую о садовнике. В моем уме начало зарождаться некоторое фантастическое подозрение, и потому я не обмолвился о странном происшествии ни словом, чтобы не внушить ей никаких мыслей на этот счет. Долгое время карандаш бесцельно скользил по бумаге, рисуя петли, кривые и пики, напоминающие график температуры. Маргарет заскучала, начала зевать, уронила голову на грудь и, казалось, уснула.

Оторвавшись от книги, Хью шепнул мне:

– В прошлый раз она тоже вот так заснула.

Маргарет сидела с закрытыми глазами и дышала тихо и размеренно, как во сне, когда ее рука принялась с удивительной твердостью выводить буквы на большом листе бумаги. Потом карандаш резко остановился, и Маргарет проснулась.

– Здравствуйте… – Она взглянула на бумагу. – Ах, значит, вы решили надо мной подшутить!

Мы заверили ее, что это не так. Она прочла:

– «Садовник, садовник. Я садовник. Я хочу войти. Я не нахожу ее здесь».

– О боже, опять садовник! – воскликнул Хью.

Маргарет пристально взглянула мне в глаза, и я догадался, о чем она спросит.

– Ты проходил мимо пустого дома?

– Да, а что?

– По-прежнему никого? – негромко спросила она. – Или… что‐то есть?

Я не хотел говорить, что видел (или вообразил). На случай новых интересных наблюдений лучше было не обмениваться впечатлениями, чтобы они не подкрепляли друг друга.

– Я снова постучал, и мне не ответили.

Вскоре Маргарет объявила, что пора спать, и поднялась к себе, а мы с Хью вышли разведать погоду. В ясном небе вновь сияла луна, и мы немного прогулялись по мощеной дорожке перед домом. Внезапно Хью резко обернулся.

– Это еще кто? Смотри, вон там! Свернул за угол.

Я успел лишь мельком заметить силуэт высокого крепкого мужчины.

– Ты его не видел? – спросил Хью. – Пойду поищу. Не желаю, чтобы по ночам здесь шастали посторонние. А ты жди здесь и, если он появится с другой стороны, спроси, что ему нужно.

Едва Хью скрылся из виду, как до меня отчетливо донеслись быстрые тяжелые шаги, приближавшиеся с противоположной стороны. При этом на дорожке никого не было. Шаги звучали все ближе, а потом я с содроганием души и тела почувствовал, как нечто ледяное коснулось моей руки, и кто‐то протиснулся мимо меня в открытую дверь дома. Я попытался схватить невидимого гостя, но тот ускользнул, и его шаги простучали по паркету в прихожей. Где‐то открылась и закрылась дверь – и все стихло. Тут из-за угла появился Хью.

– Где же он? Шел всего на несколько шагов впереди – крупный высокий тип.

– Я никого не видел, но слышал шаги на дорожке.

– А потом?

– Что бы это ни было, оно прошло мимо меня в дом.

Я не слышал, чтобы шаги поднимались по лестнице, поэтому мы комната за комнатой обыскали весь первый этаж. Столовая и курительная были заперты; единственной дверью, которая могла открыться и закрыться, оставалась та, что ведет на кухню и в помещения слуг. Наши поиски не увенчались успехом – никого не обнаружилось ни в кладовой, ни в буфетной, ни в обувной, ни в общей комнате слуг. Наконец мы заглянули на кухню. Она тоже пустовала, но кресло у камина раскачивалось, словно с него кто‐то недавно встал. Это легкое покачивание произвело на нас даже большее впечатление, чем если бы мы увидели того, кто там сидел. Хотелось его остановить, но рука не поднялась.

То, что мы видели, и в особенности то, чего не видели, всякого довело бы до бессонной ночи, и я не стал исключением. Долго я лежал, вслушиваясь и вглядываясь в темноту, а когда наконец задремал, меня вырвал из сна несомненный, хотя и приглушенный звук чьих‐то шагов. Я подумал, что, может быть, Хью обходит дом, когда тот постучал в дверь между нашими спальнями – узнать, не я ли брожу по коридорам. Как раз в этот момент кто‐то прошел мимо моей комнаты, и заскрипели ведущие наверх ступени. Вскоре шаги раздались прямо у нас над головой – где‐то в мансарде.

– Наверху никто не живет, – сказал Хью. – Пойдем, поищем снова – должен же кто‐нибудь там ходить.

Мы взяли по свечке и тихонько поднялись. Хью, шедший впереди, внезапно вскрикнул:

– Мимо меня кто‐то прошел! – и попытался схватить воздух. В следующее мгновение я тоже почувствовал, что мимо кто‐то прошел, и ступени заскрипели под ногами спускающегося невидимки.

Всю ночь он бродил по коридорам, словно обыскивая дом. Я лежал без сна, вслушиваясь в его шаги, и вспоминал послание, полученное через планшетку Маргарет: «Я хочу войти. Я не нахожу ее здесь…» И в самом деле – кто‐то вошел и упорно ищет. Должно быть, это садовник – но какой и кого разыскивает?..

Как трудно бывает со всей полнотой ощущений вспомнить боль, когда она прошла, так и я, одеваясь на следующее утро, тщетно пытался воскресить в душе ужас нашего ночного приключения. Я помнил, как жутко было смотреть на качающееся кресло, слушать шаги на дорожке и чувствовать, что кто‐то протиснулся мимо меня в дом, однако в спокойствии ясного зимнего дня эти воспоминания меня не трогали. Чтобы вновь испытать тот страх, нужно было ощутить вызвавшее его невидимое присутствие, а оно за весь день так и не появилось.

Хью чувствовал то же и был даже расположен шутить на эту тему.

– Что ж, кто бы то ни был и кого бы ни искал, сегодня ночью он основательно поработал. Только, пожалуйста, ни слова Маргарет! Она ничего не слышала и не знает о визите этого… неизвестного. Во всяком случае, уж точно не садовника. Где это слыхано, чтобы садовник расхаживал по хозяйскому дому? Вот если бы он топтал картофельную грядку, я бы еще с тобой согласился.

Днем Маргарет уехала пить чай с подругами, а мы с Хью после игры почаевничали в клубе, и в третий раз я очутился в сумерках поблизости от садовничьего дома. Сегодня тот выглядел печальным и заброшенным, ничем не намекая на свою обитаемость. Ни одно окно не светилось. К моему рассказу о странных ощущениях, связанных с этим местом, Хью отнесся столь же легкомысленно, как к воспоминаниям о минувшей ночи, и всю дорогу до нашего дома продолжал шутить.

– Это душевное недомогание, дружище. Вроде простуды в голове… – Он подергал ручку двери. – Вот здравствуйте, заперто!

Он позвонил, потом постучал. Вскоре послышался скрип засова и звон ключа.

– Зачем заперли дверь? – спросил Хью.

Открывший нам слуга переминался с ноги на ногу.

– Час назад позвонили, сэр, а когда я открыл, за порогом стоял человек, и…

– Ну?

– Мне он не понравился, сэр, и я спросил, чего ему нужно. А он не ответил и как‐то уж очень быстро пропал – я не заметил, как он ушел.

– Куда он пошел? – спросил Хью, переглянувшись со мной.

– Не могу точно сказать, сэр. Он как будто и не уходил, а мимо меня что‐то протиснулось.

– Довольно! – отрезал Хью.

Когда гравий подъездной дорожки захрустел под колесами автомобиля Маргарет, Хью вновь попросил ничего не говорить ей о явлениях, у которых теперь появился третий свидетель. Она вошла в гостиную, раскрасневшаяся от возбуждения, и заявила мужу:

– Больше никогда не смейся над моей планшеткой! Мод Эшфилд рассказала мне совершенно необыкновенную историю – ужасную, но страшно интересную.

– Послушаем, – произнес Хью.

– Так вот, здесь был садовник – жил в домике у моста, а когда хозяева уезжали в Лондон, он и его жена присматривали за хозяйским домом и жили прямо тут.

Мы с Хью переглянулись, и он отвернулся.

Я знал, о чем он думает, и сам думал о том же.

– Его жена была гораздо моложе, – продолжала Маргарет. – Постепенно он начал ее страшно ревновать и однажды в припадке ревности задушил собственными руками. Вскоре кто‐то зашел к нему и увидел, как он рыдает над трупом жены, пытаясь ее оживить. Послали за полицией, но, когда те прибыли, он уже перерезал себе глотку. Чудовищно, правда? И все же очень любопытно, что планшетка сказала: «Садовник. Я садовник. Я хочу войти. Я не нахожу ее здесь…» Я ведь ничего об этом не знала. Сегодня снова устроим сеанс!.. Ах, боже мой, через полчаса уходит почта, а мне надо отправить целый ворох писем. Но теперь будь добр уважать мою планшетку, Хьюи!

С этими словами она поспешила к себе, а мы, оставшись одни, стали обсуждать положение. Помимо воли убежденный этим рассказом, Хью все равно не желал признать, что «писанина глупой планшетки» – не совпадение, и настаивал, что Маргарет нельзя рассказывать о событиях прошлой ночи и сегодняшнем странном посетителе, который, судя по всему, вновь проник в дом.

– Она напугается и начнет воображать всякое. А планшетка с большой вероятностью будет производить бессмысленные каракули… – Хью умолк на полуслове, услышав резкий стук. – Что это? Войдите!

Стук прозвучал где‐то в комнате, а не у двери, но Хью все же открыл ее и вышел в прихожую, а вернувшись, спросил:

– Ты слышал?

– Конечно. Там никого?

– Ни души! – Хью раздраженно швырнул в камин едва зажженную сигарету. – Довольно противная ситуация. Никогда в жизни не чувствовал себя более неуютно. Если хочешь знать, мне страшно, и подозреваю, тебе тоже.

Я и не думал возражать. Хью продолжал:

– Нужно держать себя в руках. Нет ничего заразительнее страха, и нам нельзя передать его Маргарет. Да только не в одном страхе дело. Нечто проникло в дом, и нам надо что‐то предпринять. До сих пор я ни во что такое не верил. Посмотрим правде в глаза: что это вообще такое?

– Если желаешь знать мое мнение, это дух человека, который задушил свою жену, а затем перерезал себе глотку. Однако я не думаю, что он может причинить нам вред. Мы боимся собственного страха.

– Но нам ведь надо с ним разобраться – а что он будет делать?.. Господи, если бы только знать, мне было бы все равно! – воскликнул Хью. – Хуже всего незнание… Ладно, идем переодеваться.

За ужином Маргарет была в превосходном настроении. Не догадываясь о явлениях последних суток, она находила чрезвычайно интересным то, что планшетка «догадалась» (как она выразилась) о садовнике. Потом Маргарет перескочила на другую тему и пообещала после ужина научить нас не менее интересному пасьянсу на троих, который показала ей подруга. Мы охотно согласились, желая любой ценой избежать сеанса с планшеткой, и Маргарет поражалась, каким успехом пользуется игра. Вскоре, однако, она заметила, что вечер стремительно подходит к концу, и после очередной партии решительно собрала карты.

– А теперь полчаса планшетки!

– Ах, нельзя ли еще партию? – попросил Хью. – Давно не видел такой интересной игры. По сравнению с ней планшетка покажется отчаянно скучной.

– Милый, если садовник вновь выйдет на связь, будет совсем не скучно, – заверила Маргарет.

– Но ведь это такая чушь! – воскликнул Хью.

– Как грубо! Ну и читай свою книжку.

Она уже приготовила планшетку и листок бумаги, когда Хью встал и попросил:

– Пожалуйста, давай не сегодня, Маргарет.

– Но почему? Тебе не обязательно участвовать.

– В любом случае я прошу тебя этого не делать.

Маргарет внимательно взглянула на него.

– Хьюи, ты что‐то скрываешь. Признавайся! Я вижу, ты нервничаешь. Что случилось? Говори.

На мгновение замявшись, Хью сдался, вероятно понадеявшись на то, что планшетка будет писать бессмыслицу.

– Ладно, давай…

Маргарет колебалась: она явно не хотела сердить мужа, однако его упрямство казалось ей безосновательным.

– Всего десять минуточек, – пообещала она, – и клянусь не думать о садовниках.

Не успела Маргарет положить руку на планшетку, как уронила голову на грудь, и карандаш уверенно заскользил по бумаге. Я сидел рядом и видел, как из-под грифеля выходят слова: «Я вошел, но все равно не нахожу ее. Вы ее прячете? Я обыщу комнату, где вы сидите». Что он писал дальше, не знаю: в это мгновение по комнате пронесся порыв ледяного ветра и в дверь явственно постучали. Хью вскочил.

– Маргарет, проснись! Сейчас что‐то будет!

Дверь отворилась. На пороге стоял человек со склоненной головой и бесконечно печальными глазами осматривал комнату.

– Маргарет, Маргарет! – вскричал Хью, но та уже очнулась и не отводила глаз от жуткого гостя.

– Помолчи, Хьюи, – выдохнула Маргарет и встала. Призрак смотрел прямо на нее. Его губы шевельнулись, но не произнесли ни звука, и лишь слюна капала в густую рыжую бороду. Он поднял голову, и я с ужасом заметил зияющую кровавую рану на шее.

Не знаю, сколько времени мы простояли, скованные смертельным страхом, – едва ли дюжину секунд. Потом призрак развернулся и ушел. По паркетному полу простучали шаги, скрипнул засов, и дом содрогнулся от удара захлопнутой двери.

– Все кончилось, – проговорила Маргарет. – Помилуй его Бог!

Читатель может рассматривать эту историю о визите покойника, как ему будет угодно. Он даже не обязан считать это визитом покойника, а может сказать, что убийство и самоубийство оставили в этих местах некий эмоциональный след, который в определенных обстоятельствах может проявляться в видимых и невидимых образах. Вполне вероятно, что такие события отпечатываются на неких волнах или рассеиваются в воздухе, готовые в любой момент пролиться дождем. А может быть, раскаявшийся дух мертвеца действительно посетил место своего преступления, чтобы исполнить некую спиритическую епитимью. Естественно, материалист даже не станет рассматривать такое объяснение, однако нет на свете более неразумных упрямцев, чем материалисты. Так или иначе, здесь произошло чудовищное злодеяние, и последние слова Маргарет в этом свете вполне уместны.

Сеанс мистера Тилли

Поскользнувшись на грязном деревянном тротуаре перекрестка Гайд-парк-корнер, который пересекал бодрой рысцой, мистер Тилли едва успел заметить перед лицом тяжелые бороздчатые колеса огромного трактора и с горечью воскликнуть: «Боже, боже! Он наверняка раздавит меня в лепешку, и я не попаду на сеанс миссис Камбербетч! Какая досада! Ай!..» – как полностью сбылась первая часть этого мрачного пророчества. Тяжелые колеса переехали мистера Тилли с головы до ног, превратив его в самую что ни на есть лепешку. Водитель слишком поздно дал задний ход, проехался по телу обратно и, совершенно потеряв голову, оглушительно засигналил и остановился.

Дежурный полисмен на углу при виде этой катастрофы едва не лишился чувств, но быстро взял себя в руки, остановил уличное движение и подбежал посмотреть, можно ли что‐то сделать. Увы, для мистера Тилли все было настолько бесповоротно кончено, что оставалось лишь уговорить бьющегося в истерике водителя отъехать в сторону. Послали за скорой помощью, останки с большим трудом отделили от мостовой (настолько прочно они впечатались) и со всем почтением увезли в морг.

Когда тяжелое колесо раздавило мистеру Тилли голову, его на мгновение пронзила мучительная боль, напоминающая жестокий приступ невралгии, однако не успел он это осознать, как обнаружил себя не то стоящим, не то висящим в воздухе посреди мостовой. Мистер Тилли не терял сознания, прекрасно помнил, как поскользнулся, и теперь гадал, как же удалось спастись. Когда он увидел замершие автомобили и полисмена с серым лицом, который уговаривал бессвязно бормочущего водителя, его посетило очень странное ощущение, будто он перемешан с трактором. Казалось, кругом пылают угли, кипит вода и поблескивают металлические заклепки, но ни обжигающей боли, ни тесноты не чувствовалось. Напротив, мистеру Тилли было чрезвычайно комфортно – он испытывал приятнейшее ощущение бодрости и свободы. Потом запыхтел двигатель, завертелись колеса, и он с величайшим удивлением увидел собственное тело, размазанное по мостовой, – узнал его по костюму, который нынешним утром надел впервые, и лакированному ботинку, избежавшему уничтожения.

– Но что же, скажите на милость, произошло? – озадаченно проговорил мистер Тилли. – Вот он я, однако и этот засушенный цветок расплющенных конечностей – тоже я. А как чудовищно расстроен водитель… Позвольте, да меня, похоже, задавили! Если подумать, то в какой‐то момент действительно было больно… Любезнейший, куда же вас несет? Разве вы меня не видите?

Эти два вопроса были адресованы полисмену, который, не обратив на них ни малейшего внимания, спокойно прошел сквозь мистера Тилли, словно никого перед собой не увидел и даже не почувствовал.

Все эти необыкновенные явления привели мистера Тилли в замешательство, и ему в голову стала закрадываться мысль о том, что было совершенно очевидно для любопытствующих, толпившихся на почтительном расстоянии вокруг тела. Мужчины обнажили головы. Женщины вскрикивали, отворачивались и вновь бросали осторожные взгляды на страшное зрелище.

– Похоже, я действительно мертв, – проговорил мистер Тилли. – Это единственная гипотеза, согласующаяся со всеми фактами. Однако прежде, чем что‐либо предпринимать, нужно удостовериться… Ах! Вот и скорая приехала осмотреть меня. Я, похоже, страшно травмирован и все же не чувствую боли, а ведь должен бы! Значит, я мертв.

Разумеется, дело так и обстояло, однако он еще не мог этого осознать. Толпа расступилась перед санитарами, и те стали отделять тело от мостовой. Мистер Тилли поморщился.

– Ах, будьте же осторожней!.. Это ведь седалищный нерв торчит? Ай!.. Нет, все‐таки не больно. А как жаль новый костюм! Только сегодня надел – до чего не повезло… Ну вот, теперь вы перевернули мою ногу вверх тормашками, и из кармана сыплются монеты. А вот мой билет на сеанс. Заберу-ка – может быть, он мне еще понадобится.

Он выхватил билет из рук у какого‐то мужчины и расхохотался, глядя, с каким изумлением тот уставился на пустую ладонь. Это навело мистера Тилли на новые мысли: «Итак, билет у меня. Ясно, что, едва я прикоснулся к нему, он исчез. Я невидим – разумеется, для невосприимчивых, – и все, к чему я прикасаюсь, тоже становится невидимым. Очень интересно! Это объясняет внезапное появление различных предметов на сеансах: пока дух держит их в руках, они невидимы. Едва отпускает – и на столе появляется цветок или спиритическая фотография. Этим же можно объяснить и внезапное исчезновение предметов: дух взял их в руки, хотя скептики скажут, что медиум просто припрятал их. И в самом деле, иногда предмет обнаруживается при медиуме, но ведь это могут быть проделки духа… Куда же мне теперь податься?.. О, вот часы – сейчас всего пол-одиннадцатого. Я вышел из дома в четверть одиннадцатого, а значит, все произошло за считаные минуты. Но что означает пол-одиннадцатого? Когда‐то я знал, а теперь это кажется бессмыслицей. Одиннадцать чего? Часов? Что такое час?..»

Все это было очень странно. Он чувствовал, что когда‐то знал смысл часов и минут, но, естественно, утратил способность к восприятию времени, когда перешагнул в вечность. Теперь понятие времени, как забытое воспоминание, лежало где‐то в темном уголке разума, посмеиваясь над стараниями владельца вытащить его на свет.

Пока мистер Тилли размышлял об утрате чувства времени, обнаружилось, что и пространство для него больше не имеет значения. По противоположной стороне улицы птичьими шажками семенила его подруга, мисс Ида Соулсби, и он, на мгновение забыв, что стал призраком, совершил ментальное усилие, которое при жизни побудило бы его бежать вдогонку, а теперь мгновенно перенесло на место. Очутившись рядом, он проговорил:

– Дорогая моя мисс Соулсби, я шел к миссис Камбербетч, когда меня насмерть сбил трактор. Это вовсе не страшно, лишь секундная боль… – Отдавшись привычной говорливости, мистер Тилли не сразу вспомнил, что его не видят и не слышат те, кто спеленат саваном смертной плоти.

Впрочем, хотя его слова не достигли крупных ушей мисс Соулсби, придававших ей довольно интеллектуальный вид, иные, более утонченные органы восприятия уловили присутствие мистера Тилли. Она вздрогнула и, покраснев, пробормотала:

– Очень странно – отчего‐то так живо вспомнился милый Тедди…

Мистер Тилли был приятно поражен ее словами. Он давно восхищался мисс Соулсби – и вот она наедине с собой называет его «милым Тедди»!.. Он на мгновение пожалел, что умер. Знай он о чувствах мисс Соулсби раньше, непременно ступил бы на усыпанный первоцветами путь ухаживаний – разумеется, с самыми благородными намерениями: при согласии дамы путь ухаживаний привел бы их к алтарю, где первоцветы сменились бы флердоранжем. Впрочем, сожаление было мимолетным: хотя путь к алтарю закрылся, мистер Тилли еще имел шанс пойти тропой первоцветов, так как в спиритическом кружке, где он проводил большую часть времени, многие поддерживали весьма теплые отношения со своими духовными наставниками и покойными друзьями. При жизни эти невинные и даже возвышенные заигрывания представлялись ему довольно пресными, однако теперь, находясь по другую сторону, мистер Тилли считал их очаровательными – ведь они могли дать ему место в безвременно покинутом мире.

Он пожал мисс Иде руку (а точнее, привел свой дух в соответствующее состояние) и почувствовал едва ощутимое тепло и плотность ее ладони. Это доставило мистеру Тилли удовольствие: выходило, что, даже покинув материальный мир, с ним можно соприкасаться. Еще больше удовольствия доставила ему нежная улыбка, озарившая прекрасные черты мисс Иды при этом прикосновении. Возможно, она улыбалась своим мыслям, но ведь именно он их вызвал. Поощренный, мистер Тилли позволил себе более интимное выражение симпатии (конечно, в рамках приличий) и послал воздушный поцелуй, но понял, что зашел слишком далеко. Мисс Соулсби сказала себе: «Ну хватит!» – и ускорила шаг, словно стремясь оставить любовные мысли позади.

Мистер Тилли понемногу осваивался в новых обстоятельствах или, во всяком случае, начинал их понимать. Время для него больше не существовало, как и пространство – ведь он очутился рядом с мисс Идой, едва этого пожелал.

Чтобы убедиться в этом, он пожелал перенестись к себе домой. Мгновенно, словно сцена в кинематографе, улица сменилась квартирой. Известие о его гибели уже достигло слуг, и кухарка с горничной взволнованно обсуждали это событие.

– Бедный маленький джентльмен! – говорила кухарка. – Такая жалость. Мухи не обидел – и подумать только, раскатали в лепешку! Надеюсь, из морга его сразу увезут на кладбище – не выношу покойников в доме.

Рослая крепкая горничная покачала головой.

– Не скажу, что он этого не заслуживал. Вечно игрался с духами – то у него стуки, то голоса. Страшно было на стол накрывать. Теперь, поди, еще и сам явится своим полоумным приятелям. А все равно жалко его. Сроду не встречала такого мирного маленького джентльмена. Всегда любезный, и платил вовремя.

Эти сочувственные комментарии и панегирики шокировали мистера Тилли – он воображал, что вышколенные слуги питают к нему уважительную привязанность, и нашел звание «бедного маленького джентльмена» унизительным. Подлинное мнение слуг его чрезвычайно разозлило, хотя и не имело теперь ни малейшего значения.

– В жизни не встречал такой дерзости! – громко воскликнул он. Во всяком случае, ему, еще сильно привязанному к земной жизни, думалось, что воскликнул, однако кухарка и горничная поразительным образом его проигнорировали. Повысив голос, он чрезвычайно ядовито сказал кухарке: – Мнение насчет моей особы оставьте для своих кастрюль – те, несомненно, будут польщены. Что до моих похорон, то я уже обо всем позаботился в своем завещании и не намереваюсь считаться с вашим удобством. Сейчас…

– Господи, я будто слышу его голос, бедняжечки! – воскликнула миссис Инглис. – Хриплый, как если не прокашлялся. Пойду-ка повяжу на чепец черный бант, а то скоро явятся его адвокаты и прочие.

Мистеру Тилли это совсем не понравилось. Он чувствовал себя как никогда живым и был крайне раздосадован тем, что слуги относятся к нему как к покойнику, особенно после всего, что тут наговорили. Захотелось подать какой‐нибудь неоспоримый знак своего присутствия, и он трижды гневно ударил по обеденному столу, с которого еще не убрали посуду после завтрака. К его немалой радости, горничная вздрогнула, хотя миссис Инглис и бровью не повела.

– Батюшки, кто это так стучит? – воскликнула мисс Толтон.

– Глупости! Это у вас от нервов, – заявила миссис Инглис и отправила в свой вместительный рот кусочек бекона, оставшегося от завтрака.

Впечатление, произведенное на этих несносных женщин, привело мистера Тилли в восторг, и он крикнул во все горло:

– Толтон!

– Да что же это такое! – воскликнула мисс Толтон. – Говорите, миссис Инглис, будто слышите его голос? А я совершенно точно слышу!

– Полная чепуха, – спокойно заявила миссис Инглис. – Возьмите лучше кусочек бекона – вкуснятина! Ба, да вы дрожите!.. Это у вас воображение разыгралось.

Неожиданно мистер Тилли осознал, что есть занятия получше, чем пытаться с превеликим трудом произвести столь ничтожное впечатление на горничную. С помощью медиума, миссис Камбербетч, ему куда проще будет вновь пробиться в земной мир. Напоследок стукнув по столу, он пожелал оказаться у миссис Камбербетч – почти за милю от дома, – и не успела горничная вскрикнуть, как он уже перенесся на Вест-Норфолк-стрит.

Мистер Тилли хорошо знал дом и направился прямиком в гостиную, где проходили сеансы, которые он с таким увлечением посещал. Миссис Камбербетч – дама с вытянутым, словно столовая ложка, лицом – уже опустила шторы, и в комнате царила темнота, слабо освещаемая лишь рубиново-красным стеклянным ночником на каминной полке рядом с цветной фотографией кардинала Ньюмена [64].

Вокруг стола сидели мисс Ида Соулсби, мистер и миссис Мериотт (которые раскошеливались по меньшей мере дважды в неделю, чтобы получить от своего духовного наставника Абибеля загадочные советы насчет инвестиций и несварения желудка), а также сэр Джон Плайс, заинтересованный в подробностях своей прошлой жизни в качестве халдейского жреца. Сведения о его успехах на жреческом поприще сообщал дух с игривым именем Меспот [65]. Разумеется, навещали их и многие другие духи. У мисс Соулсби, например, было целых три духовных наставника – Сапфир, Семирамида и Диантус. Нередко заглядывали Наполеон и Платон. Желанным гостем был кардинал Ньюмен – его вызывали хоровым пением гимна «Веди, Свет добрый», перед которым тот не мог устоять.

Мистер Тилли с удовлетворением отметил, что одно место за столом не занято – несомненно, для него. Как раз когда он явился, миссис Камбербетч взглянула на часы и проговорила:

– Уже одиннадцать, а мистера Тилли все нет. Хотелось бы знать, что его задержало. Как быть, дорогие друзья? Абибель становится весьма раздражителен, когда его заставляют ждать.

Мистер и миссис Мериотт тоже не желали ждать: ему нестерпимо хотелось узнать о перспективах цен на мексиканскую нефть, а ей – посоветоваться насчет крайне утомительной изжоги.

– И господин Меспот не любитель ждать, – заметил сэр Джон, стремясь поддержать престиж своего хранителя, – не говоря уже о Диантусе.

Мисс Соулсби рассмеялась негромким серебристым смехом.

– Ах, нет, мой Диантус очень добр и милостив. К тому же я сердцем чувствую, миссис Камбербетч, что мистер Тилли совсем рядом.

– И это так, – вставил тот.

– Более того, идя сюда, – продолжала мисс Соулсби, – я ощущала присутствие мистера Тилли поблизости… Боже, что это?..

Мистер Тилли, окрыленный тем, что его чувствуют, не удержался и громко захлопал по столу. Миссис Камбербетч тоже услышала и заявила:

– Это наверняка Абибель сообщает, что готов. Я узнаю его манеру стучать. Потерпи немного, Абибель. Дадим мистеру Тилли еще три минуты и начнем. Быть может, если мы поднимем шторы, Абибель поймет, что мы еще не приступаем.

Шторы подняли, и мисс Соулсби скользнула к окну, чтобы первой увидеть мистера Тилли, который всегда появлялся на противоположной стороне улицы и переходил по маленькому островку посреди реки дорожного движения. Похоже, вышли свежие газеты с последними известиями: вокруг газетчиков толпились читатели утренних изданий, а на одной из досок объявлений крупными буквами сообщалось о чудовищном происшествии на Гайд-парк-корнер. Мисс Соулсби со свистом втянула воздух и отвернулась, не желая нарушать спокойствие духа дурными новостями. Мистер Тилли, витавший рядом с ней у окна, тоже увидел объявление и присвистнул.

– Да это же обо мне! И такие большие буквы! Очень приятно. В следующих выпусках наверняка укажут мое имя.

Он вновь громко застучал, чтобы привлечь к себе внимание, и миссис Камбербетч, сидевшая в старомодном кресле, которое когда‐то принадлежало мадам Блаватской[66], проговорила:

– Опять Абибель! Тихо, шалун! Пожалуй, пора начинать.

Она, как обычно, прочла призыв к хранителям и ангелам, откинулась в кресле, задергалась, забормотала, а потом несколько раз громко всхрапнула и окаменела. Дверь для блуждающих духов отворилась, и мистер Тилли предвкушал их появление. Как будет приятно, если Наполеон, с которым они так часто разговаривали, узнает его и скажет: «Рад вас видеть, мистер Тилли. Вижу, вы вступили в наши ряды…»

В комнате было темно, не считая слабого света рубинового ночника перед фотографией кардинала Ньюмена, однако мистер Тилли, освобожденный из тенет смертной плоти, не нуждался в свете. Странно, что все воображают, будто бестелесные духи сильнее всего в темноте. Мистер Тилли не находил этому объяснения, а еще больше его озадачивало отсутствие духовных коллег (как он мог теперь их называть), которые обычно посещали сеансы миссис Камбербетч в немалом количестве. Она уже давно стонала и бормотала, однако мистер Тилли не ощущал присутствия ни Абибеля, ни Диантуса, ни Сапфира, ни Наполеона, которым полагалось бы уже явиться.

Тут он, к своему изумлению и отвращению, увидел, что рука миссис Камбербетч, одетая в черную перчатку и потому не различимая человеческим зрением в темноте, шарит по столу в поисках рупора. Он обнаружил, что может прочесть ее мысли с той же легкостью (однако без удовольствия), с какой полчаса назад читал мысли мисс Иды, и узнал, что миссис Камбербетч намеревается говорить через рупор, выдавая себя за Абибеля, Семирамиду или кого‐нибудь еще, хотя всегда уверяла, что сама к нему не прикасается. Потрясенный этим открытием, он выхватил инструмент из ее рук и понял, что она вовсе не находится в трансе, поскольку распахнула свои зоркие черные глаза, всегда напоминавшие ему обтянутые клеенкой пуговицы, и ахнула:

– Да это же мистер Тилли! Еще и в мире духов!

Остальные тем временем пели «Веди, Свет добрый», чтобы призвать кардинала Ньюмена, и нестройный хор голосов заглушил восклицание миссис Камбербетч. Впрочем, мистер Тилли чувствовал, что для остальных совершенно незаметен, хотя она видит и слышит его вполне отчетливо.

– Да, я погиб и хочу связаться с материальным миром, потому и пришел. К тому же я хочу пообщаться с другими духами. Абибелю или Меспоту полагалось бы уже явиться.

Миссис Камбербетч молча потупила глаза с видом разоблаченной шарлатанки. Страшное подозрение закралось в душу мистера Тилли.

– Что?! Вы мошенница, миссис Камбербетч? Какой позор! Сколько денег я на вас потратил!

– Вы получите их назад, только не выдавайте меня! – взмолилась та и захныкала, как часто делала, когда ею завладевал Абибель.

– Обычно это означает приближение Абибеля. Что ж, проходи, Абибель, мы ждем, – с убийственным сарказмом проговорил мистер Тилли.

– Отдайте мне рупор, – прошептала несчастная миссис Камбербетч. – О, пожалуйста, отдайте мне рупор!

– Даже не подумаю. Лучше уж сам воспользуюсь.

Она облегченно всхлипнула.

– Ах, воспользуйтесь, мистер Тилли! Это чудесная идея! Всем будет чрезвычайно интересно услышать ваш голос с того света, не зная, что вы погибли. Это станет моим звездным часом! И я вовсе не мошенница – во всяком случае, не вполне. У меня действительно бывают видения, и духи говорят через меня. А когда их нет, слабой женщине трудно устоять перед чудовищным соблазном восполнить их отсутствие своими силами. К тому же как я могла бы видеть вас и вести с вами такую приятную во всех отношениях беседу, не будь у меня сверхъестественных способностей? Вы уверяете, что погибли, и тем не менее я отлично вас вижу и слышу. Могу ли я узнать, где все произошло, если только это не болезненная для вас тема?

– На Гайд-парк-корнер полчаса назад, – ответил мистер Тилли. – Больно было лишь одно мгновение, благодарю за заботу. Однако по поводу вашего предложения…

Под пение третьего стиха «Веди, Свет добрый» он задумался об этой непростой ситуации. Действительно, не имей миссис Камбербетч никаких способностей общаться с потусторонним, она бы его не увидела – а она не только видела, но и прекрасно слышала его, и разговор их происходил, несомненно, по ту сторону. Разумеется, сделавшись призраком, мистер Тилли не желал иметь дела с шарлатанами, полагая, что это серьезно компрометирует его в мире духов, где дурная репутация миссис Камбербетч наверняка общеизвестна. С другой стороны, так скоро обнаружив медиума, через которого можно связаться с друзьями, трудно поступить высокоморально и отказаться иметь с ней дело.

– Не знаю, можно ли вам доверять, – проговорил мистер Тилли. – Мне не будет покоя, если я буду подозревать, что в мое отсутствие вы передаете друзьям фальшивые послания от моего имени. Ведь именно так вы поступали с Абибелем и Меспотом. Откуда мне знать, что вы не нагородите всякого вздора в те моменты, когда я не говорю через вас?

– О, я начну с чистого листа! – воскликнула миссис Камбербетч, заерзав в кресле. – Оставлю все это позади. Ведь я медиум! Посмотрите на меня – разве я не выгляжу для вас более реальной, чем остальные? Разве я не присутствую по эту сторону, в отличие от других? Да, иногда я обманываю, и призвать Наполеона для меня не проще, чем полететь, но все же я настоящая. Ах, мистер Тилли, будьте снисходительны к нам, слабым людям! Ведь не так давно вы и сами были одним из нас.

Упоминание о том, что Наполеон никогда не посещал миссис Камбербетч, уязвило мистера Тилли. Он часто вел с Наполеоном долгие беседы в этой темной комнате, и тот рассказывал интереснейшие подробности о своей жизни на острове Святой Елены, которые в дальнейшем нередко подтверждались увлекательной книгой лорда Розбери «Конец Наполеона I». Теперь же он испытал подозрение, граничащее с уверенностью.

– Признавайтесь! Откуда вы взяли все эти подробности о Наполеоне? Вы уверяли, что книга лорда Розбери вам незнакома, и даже позволили обыскать вашу библиотеку. Хоть раз проявите честность, миссис Камбербетч.

Она всхлипнула.

– Я буду честна: у меня есть эта книга. Я поместила ее в старую обложку «Изящных фрагментов» [67]… Но я не насквозь шарлатанка! Мы ведь разговариваем – вы, дух, и я, смертная женщина. Остальные не слышат нашего разговора. Взгляните на меня, и увидите… Вы сможете говорить с ними через меня, если будете так любезны. Мне нечасто доводится общаться с настоящими духами вроде вас!

Мистер Тилли посмотрел на остальных участников сеанса, потом перевел взгляд на миссис Камбербетч, которая, чтобы те не заскучали, издавала булькающие звуки, словно сломанный сифон. Несомненно, ее он видел гораздо отчетливее, чем других, и то, что она тоже видит и слышит его, было серьезным аргументом. Тут мистер Тилли испытал новое любопытное ощущение: ум миссис Камбербетч разверзся перед ним мутным озером, и он понял, что в любой момент может в него погрузиться. Мутность и материальность этого озера вызывали отторжение, однако он чувствовал, что таким образом получит возможность общаться с остальными и, может быть, станет для них видимым, в то время как даже его сильнейшие удары по столу едва слышны.

– Начинаю понимать… – проговорил он.

– О, мистер Тилли! Будьте хорошим духом, прыгайте, – уговаривала миссис Камбербетч. – Испытайте меня. Закройте мне рот ладонью и держите рупор.

– И вы обещаете больше не обманывать?

– Никогда!

– Ну что ж, – проговорил мистер Тилли и решительно нырнул, так сказать, в ее ум.

Ощущение было чрезвычайно странное – словно из свежего солнечного воздуха он вошел в невероятно душную комнату. Пространство и время вновь сомкнулись вокруг него. Кружилась голова, болели глаза. Зажав в одной руке рупор, другой он плотно закрыл миссис Камбербетч рот. В комнате было очень темно, и все же силуэты сидящих вокруг стола стали куда отчетливее.

– Вот и я! – бодро объявил мистер Тилли.

– Ах! – вскрикнула мисс Соулсби и прошептала: – Это же голос мистера Тилли!

– Совершенно верно, – подтвердил он. – Я недавно погиб под колесами трактора на Гайд-парк-корнер…

Ум миссис Камбербетч давил на мистера Тилли тяжким грузом. Ее банальные представления и неискренняя набожность душили его и путали мысли. Слова с трудом пробивались через эти мутные воды.

– Мне так легко и радостно! – проговорил он. – Не передать, сколько здесь света и счастья. Мы все очень заняты и помогаем другим. Какое удовольствие, друзья, снова общаться с вами! Смерть – это лишь врата жизни… – Оборвав себя на полуслове, он упрекнул миссис Камбербетч: – Это невыносимо! Вы заставляете меня говорить ерунду. Не вмешивайтесь со своими глупостями. Нельзя как‐нибудь отодвинуть ваши мысли подальше?

– Может быть, зажжете потусторонние огоньки? – мечтательно предложила миссис Камбербетч. – Вы так прекрасно проявились, мистер Тилли! Очень мило с вашей стороны!

– А вы, случайно, не заготовили фосфоресцирующие лоскуты? – с подозрением спросил мистер Тилли.

– Да, есть парочка у камина, но больше нигде! – заверила миссис Камбербетч. – Дорогой мистер Тилли, клянусь вам! Просто изобразите нам на потолке красивую звезду с длинными лучами!

Мистер Тилли был очень добросердечен и всегда охотно приходил на помощь непривлекательным дамам.

– После сеанса я потребую, чтобы вы отдали фосфоресцирующие лоскуты лично мне в руки, – предупредил он и вообразил себе прекрасную большую звезду с красными и фиолетовыми лучами на потолке.

Конечно, она вышла не столь сияющей, как он представлял, поскольку свет пробивался сквозь мутные воды чужого разума, – и все же это было поразительное зрелище. Все восхищенно захлопали. Чтобы усилить впечатление, он нараспев произнес несколько красивых строк о звезде из стихотворения Аделаиды Энн Проктер[68], чья поэзия, с его точки зрения, исходила с самых вершин Парнаса.

– О, благодарю вас, мистер Тилли! – прошептала миссис Камбербетч. – Вышло чудесно! Позволите ли вы сделать фотографию, если когда‐нибудь вновь изобразите такую звезду?

– Ах, не знаю! – с раздражением воскликнул мистер Тилли. – Я хочу выбраться отсюда. Мне очень жарко и неудобно. И все это такая дешевка!

– Дешевка?! – возопила миссис Камбербетч. – Да во всем Лондоне не найдется медиума, который не обеспечил бы себе безбедное будущее, показывая такую настоящую звезду, скажем, два раза в неделю.

– Но я попал под трактор не для того, чтобы обеспечивать медиумам безбедное будущее, – возразил мистер Тилли. – Я хочу уйти. Все это крайне унизительно. К тому же я еще не осмотрелся в моем новом мире и до сих пор не знаю, какой он.

– Ах, мистер Тилли, но ведь вы рассказали нам замечательные подробности о том, как счастливы и заняты делом!

– Ничего такого я не говорил. Это ваши слова – во всяком случае, вы вложили мне их в голову.

Он пожелал выйти и тотчас вынырнул из мутных вод разума миссис Камбербетч.

– Меня ждет целый новый мир. Я должен его увидеть, а потом вернусь и всем расскажу – ведь наверняка он полон чудесных открытий…

Внезапно мистер Тилли осознал безнадежность этой затеи. От материального мира его отделяли глубокие воды, и теперь, отряхиваясь, он понял, что сквозь эту мутную завесу не передать тех утонченных ощущений, которые он испытывал. Возможно, именно потому все послания с того света так глупы и банальны. Духи, к числу которых теперь принадлежал и он, могут стучать мебелью, зажигать звезды, изрекать банальности, читать, как книгу, мысли медиума и участников сеанса – но и только. Им приходится опускаться до уровня примитивного восприятия, чтобы слепые увидели и глухие услышали.

Миссис Камбербетч пошевелилась и басом проговорила, подражая голосу мистера Тилли:

– Силы покидают меня. Я вынужден вас покинуть, дорогие друзья…

Разозлившись, мистер Тилли закричал:

– Никакие силы меня не покидают! Это не мои слова!

Однако он уже вышел из плоскости разума миссис Камбербетч, и никто, кроме нее, этого не услышал.

– Ах, не сердитесь, мистер Тилли, это всего лишь условность. Но вы слишком скоро нас покидаете. Может быть, напоследок материализуете что‐нибудь? Для большинства сомневающихся это самое убедительное.

– Никаких материализаций, – отрезал он. – Вы не представляете, насколько тяжело даже говорить через вас и зажигать звезды. Но я вернусь, как только узнаю что‐нибудь новое – такое, что получится через вас передать. Какой смысл повторять затхлые банальности о счастье и помощи другим? Все довольно этого наслушались. Кроме того, я должен узнать, правда ли это. До свидания! Больше не жульничайте.

Напоследок он бросил на стол свой билет, и до него донеслись восхищенные перешептывания.

Известия о чудесной звезде и о присутствии мистера Тилли на сеансе всего полчаса спустя после гибели, о которой еще не знал никто из присутствующих, быстро распространились в спиритических кругах. Члены Общества исследователей сверхъестественного опросили каждого участника сеанса по отдельности и объяснили все передачей мыслей и неосознанных зрительных впечатлений, когда узнали, что мисс Соулсби за несколько минут до начала увидела сообщение о происшествии на доске объявлений.

Объяснение вышло довольно изощренное. Предполагалось, что беспокойство об отсутствии мистера Тилли смешалось в мыслях мисс Соулсби с объявлением о происшествии; к тому же она, вероятно, неосознанно прочла имя жертвы на другой доске объявлений и телепатически передала все это медиуму. Явление звезды на потолке объяснения не имело, однако исследователи обнаружили следы фосфоресцирующей краски на стенных панелях над каминной полкой и решили, что звезда – тоже уловка. В результате они объявили, что произошедшее не заслуживает внимания – а жаль, ведь феномены были самые что ни на есть настоящие.

Мисс Соулсби продолжала регулярно посещать сеансы миссис Камбербетч, однако больше никогда не чувствовала присутствия мистера Тилли. Читатель волен объяснить это по своему усмотрению, а я полагаю, что у того просто появились дела поинтереснее.

Миссис Амворт

Деревня Максли, где прошлым летом и осенью развернулись эти странные события, находится на поросшем соснами и вереском плоскогорье в графстве Суссекс. Во всей Англии не сыскать места милее и здоровее. Ветер, дующий с юга, несет соленый запах моря; путь суровым мартовским ветрам с востока преграждают высокие холмы; а ветра, прилетающие с запада и севера, дышат ароматами леса и вересковых пустошей. Деревенька совсем небольшая, однако чрезвычайно красивая и благоустроенная. Единственная улица окружена просторными зелеными газонами; в центре стоит норманнская церквушка со старинным кладбищем, на котором уже давно никого не хоронят. Мирную картину довершают несколько десятков лавок, четыре десятка крытых соломой сельских домиков, где живут работники соседних имений, и дюжина красных кирпичных домиков в георгианском стиле с высокими окнами, каждый из которых выходит фасадом на маленький квадратный садик и снабжен просторным задним двором.

Увы, по субботам и воскресеньям идиллию нарушают стаи несущихся наперегонки автомобилей и велосипедов, так как наша деревенька лежит на одном из главных маршрутов между Лондоном и Брайтоном. Объявление с просьбой сбрасывать скорость при въезде лишь раззадоривает водителей – ведь перед ними расстилается прямая ровная дорога, и они не видят ни единой причины тормозить. В знак протеста дамы Максли при виде автомобиля прикрывают нос и рот платком, хотя защита от пыли вовсе не требуется, если учесть, что дорога заасфальтирована.

Поздним вечером воскресенья последние лихачи покидают пределы нашей деревни, и следующие пять дней мы весело и привольно живем в уединении. Железнодорожные забастовки, потрясающие страну, нас не тревожат, так как большинство обитателей Максли никуда не выезжают.

Я счастливый обладатель одного из упомянутых домиков в георгианском стиле и не менее счастливый сосед прекрасного и увлекательного собеседника в лице Фрэнсиса Уркомба, который, как истинный макслиянин, ни единой ночи на протяжении почти двух лет не провел вдали от своего дома, расположенного через дорогу от моего. Он обосновался в Максли, уволившись с должности профессора физиологии в Кембриджском университете, и посвятил себя исследованию любопытных сверхъестественных феноменов на грани физического и психического. Страсть к неразведанным краям за границей хорошо изученной территории науки, существование которых так яростно отрицают материалисты, стала одной из причин его отставки. Он утверждал, что все студенты медицины обязаны проходить испытание на месмеризм[69], а одним из условий для получения отличной оценки на экзамене должна быть научная работа на такие темы, как видения в момент смерти, дома с привидениями, вампиризм, одержимость и спиритические планшетки для записи потусторонних посланий.

– Разумеется, меня никто не послушал, – сетовал он, – поскольку в обителях образования смертельно боятся знаний, а путь к знаниям пролегает через изучение таких явлений. Функции человеческого тела в основном известны – эти края исследованы и нанесены на карту. Однако за их пределами, несомненно, существуют огромные неизведанные земли, и настоящие первопроходцы науки – те, кто отправляется в эти туманные и, возможно, опасные места, не боясь звания суеверных легковеров. Я понял, что принесу больше пользы, направившись навстречу туманам без компаса и рюкзака, чем сидя, словно канарейка, в клетке и чирикая об известном. К тому же профессия преподавателя не годится для человека, который самого себя считает всего лишь учеником. Чтобы преподавать, нужно быть самодовольным ослом.

Словом, во Фрэнсисе Уркомбе я нашел превосходного соседа, горящего, подобно мне, беспокойным любопытством ко всему «туманному и опасному». А прошлой весной наше приятное небольшое общество с радостью приняло в свои ряды миссис Амворт, вдову скончавшегося в Индии чиновника. Ее супруг был судьей в Северо-Западных провинциях; после его смерти она покинула Пешавар и вернулась в Англию. Проведя год в лондонском дыму и тумане, миссис Амворт затосковала по свежему воздуху и чистым небесам, какие найдешь только в деревне. Поселиться в Максли у нее была особая причина: вплоть до прошлого столетия ее предки жили в этих краях, и на многих могилах старого кладбища начертана ее девичья фамилия – Частон.

Крупная и энергичная, миссис Амворт благодаря своему веселому дружелюбию вскоре вывела общественную жизнь Максли на небывалые доселе высоты. Большинство из нас – холостяки и старые девы, старички и старушки, не слишком склонные трудиться на ниве гостеприимства, и пределом наших развлечений были чаепитие в небольшой компании, партия в бридж да прогулка в галошах под дождем до дома в предвкушении уединенного ужина. Однако миссис Амворт расширила наши представления об общении и задала стандарт званых обедов и ужинов, которому мы вскоре стали следовать.

В одинокие вечера, когда никаких приемов не планировалось, мне было приятно сознавать, что я могу предложить ей сыграть после ужина в пикет, и она, по-дружески обрадовавшись, охотно пригласит меня к себе. Меня будут ждать стакан портвейна, чашка кофе, сигарета и партия в пикет. Миссис Амворт свободно и выразительно играла на фортепиано, прекрасно пела под собственный аккомпанемент, а светлыми летними вечерами мы проводили время в ее саду, который за несколько месяцев неусыпных забот превратился из обиталища слизней и улиток в островок пышного цветения.

Миссис Амворт не скрывала, что ей уже сорок пять, однако ее живость, энергичность, белизна кожи и чернота волос вызывали подозрение, что она, вопреки женскому обычаю, прибавляет себе десять лет, вместо того чтобы убавить. Она была неизменно жизнерадостна и весела, интересовалась всем на свете и добивалась успехов в любом занятии, будь то музыка, садоводство или всевозможные игры. Всем (за одним исключением) она нравилась, и день становился светлее в ее компании.

Упомянутым исключением был Фрэнсис Уркомб. Он не любил миссис Амворт, однако питал к ней большой интерес, и это меня удивляло. Несмотря на всю ее бодрость и симпатичность, я не представлял, что в ней может быть интригующего – настолько здоровой и открытой она была. Тем не менее в искренности интереса Уркомба сомневаться не приходилось, с таким пристальным вниманием он за ней наблюдал.

Наша простая, несентиментальная дружба крепла с каждым днем. Часто миссис Амворт звонила и спрашивала, можно ли заглянуть в гости. Если я в это время увлеченно писал, то мог, как мы с ней твердо условились, откровенно отказаться, и тогда она, весело рассмеявшись, желала мне успешной работы. Когда в такие моменты у меня в гостях бывал Уркомб, заглянувший поболтать за сигаретой, он всегда настаивал, чтобы я пригласил миссис Амворт, и обещал следить за нашей игрой, если мы не возражаем, дабы постичь правила пикета. Однако сомневаюсь, что он вникал в игру: его глаза под высоким лбом и густыми бровями неотрывно следили за игроками, а не за картами. Тем не менее такое времяпрепровождение, видимо, доставляло ему удовольствие, и не раз вплоть до одного памятного июльского вечера он наблюдал – с видом человека, размышляющего над сложной задачей, – как миссис Амворт играет со мной в пикет, а она, увлеченная игрой, казалось, не замечала его внимания.

В тот вечер, как я теперь понимаю, впервые дрогнула вуаль, скрывавшая от меня жуткую тайну. Тогда я этого еще не осознавал, хотя заметил, что с тех пор миссис Амворт всегда спрашивала по телефону не только о том, свободен ли я, но и о том, нет ли у меня в гостях мистера Уркомба, а если он был, заявляла, что не будет портить беседу двух старых холостяков, и со смехом желала мне спокойной ночи.

Тем вечером Уркомб пришел ко мне за полчаса до появления миссис Амворт и все это время рассуждал о средневековых поверьях насчет вампиров – одной из пограничных тем, которые, по его мнению, отправили на свалку разоблаченных суеверий, не изучив как следует. С мрачной серьезностью он излагал историю этого загадочного явления – так же понятно и увлекательно, как в свое время читал блестящие лекции в Кембридже.

Во всех упоминаниях о вампирах фигурирует злой дух, который завладевает телом живого человека, дарует ему способность летать, будто ночная мышь, и пьет кровь по ночам. Когда носитель умирает, дух продолжает жить в его теле, неподвластном распаду. Днем он спит, ночью выбирается из могилы и творит свои кровавые дела. Нашествия вампиров в Средневековье не избегла ни одна европейская страна, а еще более ранние свидетельства о них встречаются в памятниках древнеримской, древнегреческой и иудейской истории.

– Упоминаний слишком много, чтобы списать их на суеверия, – объяснял Уркомб. – О таких явлениях сообщают сотни совершенно независимых свидетелей разных эпох, и мне неизвестно ни одно объяснение, которое охватывало бы все факты. Вы спросите, почему, в таком случае, мы ничего не слышим о вампирах сегодня? У меня два ответа. Во-первых, в Средние века, вне всяких сомнений, существовали болезни, которые с тех пор исчезли, например черная смерть, однако мы на этом основании не объявляем их выдумкой. Как черная смерть пришла в Англию и выкосила население Норфолка, так и в этих самых краях около трехсот лет назад, несомненно, произошла вспышка вампиризма, и Максли был в самом ее центре. Во-вторых, могу с полной уверенностью заявить, что вампиризм никуда не делся. Год или два назад его вспышка произошла в Индии.

Тут раздался бодрый и требовательный стук в дверь, каким привыкла извещать о своем появлении миссис Амворт, и я пошел открывать.

– Входите скорее и спасите меня от леденящих кровь историй мистера Уркомба, – взмолился я.

Комнату немедленно наполнило ее живое, насыщенное присутствие.

– Ах, как замечательно! Обожаю, когда мне леденят кровь, – заявила она. – Прошу вас, продолжайте, мистер Уркомб. Всегда рада послушать страшные истории.

Тот, по своему обыкновению, не отрывал от миссис Амворт пристального взгляда.

– Это не вполне страшные истории. Я всего лишь рассказывал нашему хозяину, что вампиризм еще существует и несколько лет назад произошла его вспышка в Индии.

Повисла пауза. Уркомб наблюдал за миссис Амворт, та пристально смотрела на него, приоткрыв рот. Наконец она рассмеялась, нарушив неловкое молчание.

– Какая жалость! На оледенение крови можно не рассчитывать. Где вы наслушались этих басен, мистер Уркомб? Я много лет жила в Индии и ни разу ничего такого не слышала. Должно быть, это выдумка базарных сказочников – они славятся своим сочинительством.

Уркомб хотел возразить, но сдержался и сказал:

– Вот как! Очень может быть.

Тем не менее атмосфера приятного вечера была нарушена, и обычная жизнерадостность миссис Амворт померкла. Она играла в пикет без азарта и ушла домой после нескольких партий. Уркомб все время молчал и лишь после ее ухода проговорил:

– Вот незадача. Дело в том, что вспышка, скажем так, загадочной болезни разразилась как раз в Пешаваре, где жила миссис Амворт с мужем. И…

– И?..

– Он был одной из жертв. Я совсем забыл об этом, когда завел разговор об Индии.

Лето выдалось необыкновенно жарким и сухим, а вдобавок к этому Максли одолела крупная черная мошка, летавшая по ночам. Твари бесшумно садились на кожу, и жертва осознавала их присутствие лишь после болезненного укуса. Их не интересовали ни руки, ни лицо – исключительно шея и горло, так что некоторое время все жители деревни ходили с распухшим зобом.

В середине августа произошел первый из череды случаев неизвестного заболевания, которое местный врач объяснял изнуряющей жарой и укусами этих ядовитых насекомых. Заболел юноша лет шестнадцати-семнадцати, сын садовника миссис Амворт. Недуг проявлялся малокровием, сильной слабостью, сонливостью и ненормальным аппетитом. На горле у больного обнаружились два небольших укуса, которые доктор Росс приписал кровососущим гадам, однако ни воспаления, ни опухоли вокруг почему‐то не было. Хотя жара спала, это не принесло пациенту облегчения, и, несмотря на избыток здоровой пищи, юноша исхудал до костей.

Как‐то днем я встретил доктора Росса на улице и поинтересовался здоровьем мальчика. Тот, покачав головой, сказал, что больной умирает, и признался, что не находит этому объяснения, если не считать какой‐то неизвестной разновидности злокачественной анемии. Доктор поинтересовался, не согласится ли мистер Уркомб осмотреть мальчика – вдруг он сумеет пролить свет на этот случай. Уркомб тем вечером как раз ужинал у меня, и я предложил доктору Россу присоединиться. К ужину тот не поспевал, но обещал заглянуть позже. Когда он пришел, Уркомб охотно предоставил себя в его распоряжение, и они немедленно отправились к больному. Лишившись таким образом гостей, я позвонил миссис Амворт и попросил разрешения на часок навязать ей свое общество. Она с охотой меня пригласила, и час превратился в два за пикетом и музыкой.

Миссис Амворт говорила о больном мальчике, которого снедает загадочный недуг. Она часто навещала его и носила ему питательную легкоусвояемую пищу, однако сегодняшний визит – тут ее глаза наполнились слезами, – вероятно, был последним. Зная, что они с Уркомбом недолюбливают друг друга, я не стал говорить, что того призвали для консультации.

Миссис Амворт проводила меня до дома – чтобы подышать свежим воздухом и позаимствовать журнал с заинтересовавшей ее статьей о садоводстве.

– Ах, восхитительный ночной воздух! – воскликнула она, глубоко вдохнув. – Ночной воздух и садоводство – вот лучшее тонизирующее средство. Ничто так не наполняет силой, как работа с богатой матушкой-землей. Нет занятия более бодрящего, чем копаться в земле голыми руками, и пусть под ногтями чернота, а ботинки по щиколотку в грязи. – Она жизнерадостно рассмеялась. – Я обожаю воздух и землю. Честное слово, с охотой жду смерти – ведь тогда ласковая земля будет окружать меня со всех сторон. Никаких свинцовых гробов – я распорядилась на этот счет в завещании. Только вот как же быть с воздухом?.. Что ж, нельзя получить все сразу. Спасибо за журнал, обещаю вернуть. Спокойной ночи! Садовничайте, держите окна открытыми, и анемия вам не грозит.

– Я всегда сплю с открытыми окнами, – сообщил я.

Распрощавшись с миссис Амворт, я сразу поднялся в спальню. Одно окно выходило на улицу, и за раздеванием мне послышались голоса неподалеку, но я не обратил на это особого внимания, выключил свет – и провалился в кошмарнейший сон, навеянный, несомненно, моей последней фразой. Мне снилось, что я проснулся в спальне с закрытыми окнами и, задыхаясь, вскочил с постели, чтобы их открыть. Подняв штору на одном из окон, я увидел – в неописуемом ужасе надвигающегося кошмара, – как за стеклом в воздухе парит лицо миссис Амворт, кивая и улыбаясь мне. Я опустил штору над этим жутким зрелищем и поспешил ко второму окну. За стеклом ждало лицо миссис Амворт. Меня охватила паника: воздух в комнате иссякал, а если открыть окна, в спальню вплывет лицо миссис Амворт, словно бесшумный черный гнус, которого не замечаешь, пока не укусит.

Я закричал и, задыхаясь, проснулся в тихой прохладной спальне. Окна были открыты, шторы подняты, и полумесяц чертил длинные полосы бестревожного света на полу. Тем не менее страх не оставил меня, и я продолжал метаться в постели. Должно быть, кошмар посетил меня не сразу – теперь близился рассвет, и уже скоро сонное утро приоткрыло глаза на востоке.

После рассвета я проспал допоздна и не успел спуститься к завтраку, как позвонил Уркомб с просьбой немедленно его принять. Он пришел мрачный и задумчивый, посасывая неразожженную трубку.

– Мне нужна ваша помощь, – проговорил он, – но для начала я должен рассказать вам, что произошло ночью. Когда наш юный доктор привел меня к пациенту, тот был едва жив. Я сразу понял причину его анемии – никакой другой и быть не может. Мальчик стал жертвой вампира. – Уркомб положил пустую трубку на стол, накрытый к завтраку, и, сложив руки на груди, пристально посмотрел на меня из-под кустистых бровей. – Прошлой ночью я настоял, чтобы мальчика перенесли ко мне. И кто бы вы думали повстречался нам по дороге? Миссис Амворт. Она была изумлена тем, что мы перемещаем больного. Почему, вы полагаете?

Вздрогнув при мысли о ночном кошмаре, я поймал себя на такой немыслимой и абсурдной догадке, что сразу ее отверг и заявил:

– Не имею ни малейшего представления.

– Тогда слушайте дальше. Я выключил свет в комнате, где поместил мальчика, и принялся наблюдать. Одно из окон было приоткрыто, и около полуночи я услышал, как кто‐то снаружи пытается отворить его пошире – заметьте, в двадцати футах от земли. Я сразу догадался, кто это, и осторожно выглянул из-за шторы. За окном парила миссис Амворт, держась за раму окна. Я бесшумно подкрался ближе и с грохотом захлопнул окно, прищемив ей палец.

– Но это невозможно! – воскликнул я. – Как она могла парить в воздухе? И зачем явилась? Не выдумывайте… – тут я оборвал себя на полуслове, явственно вспомнив свой кошмар.

– Говорю вам, что видел собственными глазами, – спокойно ответил Уркомб. – Всю ночь, почти до рассвета, она порхала за окнами, будто жуткая ночная мышь, пытаясь проникнуть внутрь. А теперь припомните все, что я вам рассказывал. – Он принялся загибать пальцы. – Во-первых, в Пешаваре была вспышка болезни, похожей на ту, от которой страдает этот мальчик, и муж миссис Амворт умер. Во-вторых, она была против перемещения мальчика в мой дом. В-третьих, она – или сильный опасный демон, обитающий в ее теле, – пытается проникнуть внутрь. А вдобавок к этому, в Средние века здесь, в Максли, была эпидемия вампиризма, и вампиром, по преданиям, оказалась Элизабет Частон… Вижу, вы помните девичью фамилию миссис Амворт. Наконец, еще один аргумент: сегодня мальчик чувствует себя лучше, а если бы она его навестила, наверняка умер бы. Что вы на это скажете?

Повисло молчание, и с каждой минутой этот немыслимый кошмар становился все убедительнее.

– Мне есть что добавить, – наконец признался я, – хотя это может и не иметь отношения к делу. Вы говорите, что она… призрак удалился незадолго до рассвета.

– Да.

Я пересказал свой сон, и Уркомб мрачно улыбнулся.

– Удачно вы проснулись. Это было предупреждение от вашего бессознательного, которое никогда не спит и криком предупредило вас о смертельной опасности. Значит, у вас уже две причины помочь мне: ради спасения других и чтобы спастись самому.

– Что мне делать?

– Для начала помогите стеречь мальчика и не допускать ее приближения. А в дальнейшем мне понадобится ваша помощь, чтобы выследить тварь, разоблачить и уничтожить. Это не человек – воплощенное зло. Что предпринять, я еще не знаю.

Было одиннадцать часов утра, и я на полсуток сменил Уркомба на дежурстве, чтобы он отоспался перед ночным бдением. Таким образом, мальчик, с каждым часом крепнувший, все время находился под нашим присмотром.

На следующий день, в субботу, выдалась превосходная ясная погода, и, когда я отправился к Уркомбу, улицу уже запрудили автомобили, мчащиеся в Брайтон. Он вышел мне навстречу с радостным лицом, предвещавшим хорошие новости о мальчике, и одновременно по зеленой обочине дороги подошла к нам миссис Амворт с корзинкой в руке. Один палец у нее был перебинтован, и я знал, что Уркомб тоже это заметил.

– Доброе утро! – приветствовала нас она. – Слышу, вашему пациенту лучше, мистер Уркомб. Я принесла студня и хочу часок посидеть с мальчиком – мы с ним большие друзья. Так рада, что он поправляется!

Мгновение Уркомб молчал, будто решаясь, и наконец, указав пальцем на миссис Амворт, заявил:

– Я запрещаю вам видеться с ним, и вы не хуже моего знаете почему.

Ни разу в жизни я не видел, чтобы человек так чудовищно побледнел. Посерев, как туман, миссис Амворт вытянула вперед руку, словно чтобы защититься от указующего перста, чертившего в воздухе знак распятия, и в страхе отступила на дорогу. Отчаянно загудел клаксон, взвизгнули тормоза, взвился к небу и внезапно оборвался протяжный вопль. Тело, раздавленное двумя парами колес, отбросило на газон, и после недолгих конвульсий все было кончено.

Миссис Амворт похоронили три дня спустя на кладбище за пределами Максли в полном соответствии с распоряжениями в завещании, о которых она мне рассказывала. Все наше маленькое общество было потрясено внезапной и такой страшной гибелью, однако со временем шок прошел, и мы вернулись к обычной жизни. Лишь двоим – мне и Уркомбу – эта ужасная смерть принесла облегчение. Естественно, мы ни словом не обмолвились о куда более страшной беде, которой таким образом удалось избежать. Несмотря на это, мой сосед отчего‐то по-прежнему тревожился и не желал говорить почему.

Теплый сентябрь сменился ясным октябрем, и постепенно тревоги Уркомба рассеялись, словно опадающие листья. Однако не успел еще наступить ноябрь, как мнимое спокойствие сменилось бурей.

Как‐то раз после ужина в гостях на дальнем конце деревни я шел домой в двенадцатом часу ночи. Необыкновенно ярко сияла луна, и в ее свете все предметы приобретали необыкновенную четкость, словно на гравюре. Я как раз проходил мимо дома миссис Амворт на противоположной стороне улицы, когда щелкнула задвижка калитки, и я, оледенев от ужаса, увидел ее собственной персоной. Она стояла ко мне в профиль, и в лунном сиянии я узнал ее безошибочно, а сам остался незамеченным, скрытый тенью тисовой изгороди вокруг ее сада. Миссис Амворт быстро пересекла улицу и вошла в дом напротив. В исступлении, задыхаясь и оглядываясь, я помчался прямиком к Уркомбу и забарабанил в дверь.

– С какими вы вестями? – спросил тот, впустив меня. – Впрочем, догадываюсь.

– Ни за что не догадаетесь, – выдохнул я.

– Тут и думать нечего: она вернулась, и вы ее видели. Рассказывайте.

Я сообщил ему о том, что видел.

– Это дом майора Перселла. Идемте к нему.

– Но что мы можем поделать?

– Не знаю – это нам и предстоит выяснить.

Минуту спустя мы были на месте. Миссис Амворт вошла в неосвещенный дом, но теперь на втором этаже светилось несколько окон. Едва мы подошли, как на улицу выбежал майор Перселл. Увидев нас, он остановился и взволнованно проговорил:

– Я спешу к доктору Россу. Моя жена внезапно занемогла: ушла спать первой, а час спустя я обнаружил ее белой, как простыня, и совершенно без сил. Она будто спала, но… Словом, мне надо бежать, прошу прощения!

– Одну минуту, майор, – задержал его Уркомб. – Не было ли у нее отметин на шее?

– Как вы догадались? – удивился Перселл. – Целых две: должно быть, укусы этих мерзких тварей. Она истекала кровью.

– С ней сейчас кто‐нибудь есть?

– Да, я разбудил ее горничную.

Проводив майора взглядом, Уркомб обернулся ко мне.

– Я знаю, что делать. Ступайте домой и переодевайтесь. Я за вами зайду.

– И что же мы предпримем? – спросил я.

– Расскажу по пути. Мы отправимся на кладбище.

Уркомб зашел за мной с лопатами, киркой и отверткой; на плечах у него висел длинный моток веревки. По дороге он изложил мне жуткий план.

– То, что я скажу, покажется вам совершенно невообразимым, однако еще до рассвета мы узнаем, прав ли я. По счастливой случайности вы сегодня увидели призрак, астральное тело – называйте как хотите, – а значит, дух вампира, владевший миссис Амворт при жизни, движет ею и после смерти. Ничего необыкновенного тут нет – я давно этого ожидал. Если я прав, мы увидим, что ее тело не тронуто разложением.

– Но ведь она уже два месяца как похоронена! – воскликнул я.

– Да хотя бы и два года – пока телом владеет вампир, оно остается нетронутым. Помните же: все, что вы увидите, будет сделано не с миссис Амворт, которая при естественном ходе вещей уже стала бы перегноем для травы на могиле, а с беспредельно злым и опасным духом, который повелевает ее телом.

– А что, собственно, я увижу?

– Я вам скажу. Мы знаем, что сейчас вампир в ее обличье пирует на свободе. Однако до рассвета дух должен вернуться в свое материальное обиталище, похороненное под землей. Мы дождемся этого момента и выкопаем гроб. Если я прав, она будет выглядеть живой от струящейся в венах кровавой пищи. После рассвета вампир не может покинуть свое тело, и тогда я проткну ее сердце киркой. Лишь после этого тело, живущее только благодаря злой силе, и его зловещий обитатель умрут навеки, а миссис Амворт наконец упокоится с миром.

При ярком свете луны нам не составило труда найти могилу в нескольких шагах от часовни. В тени часовни мы и спрятались, дожидаясь возвращения адской твари. Ночь выдалась теплой и безветренной, но я не заметил бы и урагана – настолько погрузился в напряженное ожидание. Колокол часовни звонил каждую четверть часа, и я поражался, как стремительно летит время.

Луна давно зашла, и ясное небо искрилось звездами, когда колокол пробил пять часов утра. Прошло еще несколько минут. Внезапно Уркомб подтолкнул меня и указал пальцем на приближавшуюся справа фигуру крупной высокой женщины. Бесшумно, словно паря над землей, она подплыла к могиле, за которой мы наблюдали, и совершила круг, будто желая убедиться, что не ошиблась. В какой‐то момент ее лицо было обращено в нашу сторону, и я, привыкнув к серым сумеркам, без труда различил знакомые черты.

Она утерла рот ладонью и захихикала, отчего волосы у меня на голове встали дыбом, а потом с высоко поднятыми руками запрыгнула на могилу и медленно погрузилась под землю.

Все это время Уркомб сжимал мое плечо, предостерегая от неосторожного движения. Теперь он убрал руку и проговорил:

– Идемте.

Вооружившись киркой, лопатами и веревкой, мы приблизились к могиле. Копать легкую песчаную землю было нетрудно, и вскоре после того, как пробило шесть, лопата застучала о крышку гроба. Киркой Уркомб освободил его из земли, и мы попытались поднять гроб с помощью веревки, пропущенной через ручки. Это оказалось тяжелым и долгим делом. На востоке уже занимался рассвет, когда мы наконец поставили гроб рядом с могилой. Отверткой Уркомб вскрыл крышку, и мы взглянули в лицо миссис Амворт. Глаза, когда‐то сомкнутые смертью, были открыты, на щеках цвел румянец, полные алые губы улыбались.

– Один удар – и все будет кончено. Вы можете отвернуться, – предложил Уркомб, примериваясь острием кирки к левой груди.

Я знал, что произойдет, и все же не мог отвести глаз. Он взялся за кирку обеими руками, размахнулся и со всей силы всадил в грудь покойницы. Хотя она уже давно была мертва, кровь забила фонтаном и с тяжелым плеском обрушилась на саван. Алые губы исторгли жуткий протяжный вопль, нарастающий, словно сирена. Едва он смолк, как черты лица тронуло разложение: кожа посерела, полные щеки впали, челюсть отвисла…

– Слава Господу, все кончено! – воскликнул Уркомб и без промедления закрыл гроб крышкой.

Стремительно близился день. Опустив гроб в могилу, мы замахали лопатами, словно одержимые, и вскоре уже возвращались в Максли под утренние распевки птиц.

В метро

– Это условность, – весело заявил Энтони Карлинг, – и притом не слишком убедительная. Время, скажете тоже! Никакого времени на самом деле не существует. Время – всего лишь ничтожное мгновение вечности, как пространство – ничтожная точка в бесконечности. В лучшем случае время – тоннель, по которому мы, как привыкли думать, путешествуем. В темноте и шуме он кажется нам реальностью, однако, прежде чем попасть в него, мы вечно существовали в бесконечном солнечном сиянии и вернемся туда же, когда покинем тоннель. Так стоит ли принимать близко к сердцу суматоху, шум и темноту, окружившие нас лишь на мгновение?

Несмотря на столь абстрактные заявления, подкрепляемые решительными тычками кочерги в пылающее жерло камина, Энтони всегда высоко ценил измеримое и конечное. Не знаю другого человека, который питал бы такую страсть к жизненным удовольствиям. Этим вечером он угостил нас восхитительным ужином, напоил превосходным портвейном и развеселил своим заразительным оптимизмом.

К ночи наша немногочисленная компания рассеялась, и мы с Энтони остались у камина в его кабинете вдвоем. За окном выл ветер и стучала в стекло снежная крупа, временами заглушая потрескивание дров. Последние гости сейчас брели навстречу ветру по скользкому тротуару Бромптон-сквер к буксующим такси, и это делало мое положение особенно приятным, поскольку я оставался у Энтони до утра. Еще приятнее было его увлекательное общество. О чем бы он ни говорил, будь то близкие его сердцу великие абстракции или примечательные события в рамках условного времени и пространства, его рассуждения неизменно захватывали слушателя.

– Я обожаю жизнь, – заявил Энтони. – Это совершенно очаровательная игра, а единственно возможный способ играть, как известно, – воспринимать все всерьез. Если думать, что это лишь игра, потеряешь к ней всякий интерес. Нужно помнить об этом, а вести себя так, будто игра – единственная мыслимая реальность. Мне хотелось бы так играть еще много лет. И в то же время нельзя забывать об истинной реальности – вечной и бесконечной. По правде говоря, единственное, что человеческий разум не в состоянии осмыслить, – конечность, а не бесконечность, временность, а не вечность.

– Звучит парадоксально, – заметил я.

– Всего лишь потому, что ты привык думать о конечном и ограниченном. Взгляни правде в глаза. Попытайся вообразить конечное время или пространство – и поймешь, что это невозможно. Вернись на миллион лет назад, на миллион миллионов лет назад – и обнаружишь, что не в силах представить себе начало. Что было до него? Другое начало, а до него еще одно? А еще раньше? Задумайся об этом, и поймешь, что единственное постижимое решение – вечность, которая никогда не начиналась и никогда не закончится. Так же и с пространством. Перенесись на самую дальнюю звезду – а что за ней? Пустота? Продолжай двигаться в пустоте, и увидишь, что не можешь вообразить ей конца. Она должна простираться в бесконечность – это единственное, что ты можешь постичь. Нет никакого до и после, начала и конца – и как же это утешительно! Я извелся бы до смерти, не будь у нас огромной мягкой подушки вечности, где преклонить голову. Некоторые считают – по-моему, даже ты так говорил, – что идея вечности крайне утомительна: хочется наконец остановиться. Но это лишь потому, что ты думаешь о вечности в терминах времени и бормочешь про себя: «А дальше, а потом?» Разве не очевидно, что в вечности нет никакого потом или раньше? Все едино. Вечность – не количество, а качество.

Когда Энтони рассуждает в такой манере, мне иногда удается уловить то, что его уму представляется столь ясным и несомненным, но порой (в отсутствие привычного к абстракциям мозга) я чувствую, будто он толкает меня в пропасть, и мой разум отчаянно хватается за понятное и материальное. Так было и на этот раз. Я торопливо перебил:

– Но до и после существует! Несколько часов назад ты угостил нас восхитительным ужином, после этого – да, после! – мы играли в бридж. А теперь ты объяснишь свою мысль чуть-чуть понятнее, и после этого я отправлюсь в постель…

Энтони рассмеялся.

– Ты поступишь так, как пожелаешь, и не будешь рабом Времени ни сегодня, ни завтра утром. Мы даже не будем назначать час завтрака – ты получишь его в вечности, когда бы ни проснулся. А поскольку полночь еще не наступила, мы выскользнем из тенет Времени и будем беседовать бесконечно. Я остановлю часы, если это поможет тебе избавиться от иллюзий, и расскажу историю, показывающую, на мой взгляд, насколько нереальна так называемая реальность – или насколько обманчивы наши суждения о том, что реально, а что нет.

– Что‐нибудь оккультное, мистическое? – встрепенулся я, зная, что у Энтони бывают удивительные эпизоды ясновидения, а иногда он наблюдает явления, невидимые человеческому глазу.

– Можно сказать, и оккультное, хотя с изрядной примесью мрачной реальности.

– Превосходное сочетание. Рассказывай!

Энтони подбросил в огонь полено и предупредил:

– Это довольно длинная история. Можешь остановить меня, когда устанешь. Но прежде прошу тебя задуматься: при всей любви к до и после замечал ли ты, насколько трудно бывает сказать, когда произошло то или иное событие? Допустим, человек совершает насильственное преступление. Разве нельзя с достаточным основанием утверждать, что на самом деле оно совершается уже тогда, когда человек во всех подробностях планирует его и решается осуществить? Вполне можно говорить, что фактическое преступление – лишь материальное следствие его решимости. Он виновен уже в тот момент, когда решает совершить преступление. Когда же в терминах «до» и «после» действительно происходит преступление? Задумайся еще вот о чем. Судя по всему, дух человека, совершившего преступление, обречен после смерти воспроизводить его – вероятно, в раскаянии и ради искупления. Люди, владеющие так называемым вторым зрением, наблюдали подобные случаи. Возможно, при жизни преступник совершил свое деяние слепо, однако дух повторяет его, прозрев, и осознает весь ужас содеянного. В таком случае следует ли рассматривать намерение и совершение преступления при жизни лишь как подготовку к тому моменту, когда прозревший дух преступника повторит его и раскается?.. Сейчас эти рассуждения весьма абстрактны, но думаю, ты поймешь, когда услышишь мой рассказ. Тебе удобно? Ничего не нужно? Тогда вперед.

Энтони откинулся в кресле, помолчал, собираясь с мыслями, и начал:

– История, которую ты сейчас услышишь, началась месяц назад, когда ты был в Швейцарии, а закончилась, полагаю, минувшей ночью – во всяком случае, я не ожидаю продолжения. Месяц назад поздним, чрезвычайно мокрым вечером я возвращался домой после ужина. Такси разъехались, поэтому я добежал под проливным дождем до станции метро на площади Пиккадилли и очень удачно вскочил в последний поезд. В вагоне был лишь один человек, сидевший у дверей прямо напротив меня. Хотя я никогда не видел его прежде, мой взгляд то и дело останавливался на нем, будто я имел к нему какое‐то отношение. Это был мужчина средних лет, в выходном костюме. Казалось, он о чем‐то напряженно размышляет, сжимая и разжимая лежащие на коленях ладони. Внезапно он поднял голову и пристально посмотрел на меня со страхом и с подозрением, словно я застал его за тайным делом. Тут поезд остановился на станции Довер-стрит, где можно пересесть, чтобы доехать до Гайд-парк-корнер и Глостер-роуд. Пересадка мне не требовалась – я ехал до Бромптон-роуд. Мой попутчик тоже не вышел, новых пассажиров не прибавилось, и вскоре мы продолжили путь. Я твердо уверен, что видел его после того, как двери закрылись и поезд тронулся. Тем не менее, когда я в следующий раз поднял глаза, место напротив пустовало. Я остался в вагоне один.

– Ты, конечно, можешь предположить, что я ненадолго задремал, но я так не думаю, – подчеркнул Энтони. – Я почувствовал, что это было некое видение или предчувствие. Человек, чье подобие, астральное тело – называй как угодно – я видел, однажды будет сидеть напротив меня, напряженно о чем‐то размышляя.

– Но почему ты решил, что это астральное тело живого человека? – спросил я. – Отчего не призрак покойника?

– Из-за ощущений. Мне доводилось дважды или трижды видеть духи мертвых, и всякий раз это сопровождалось дрожью, страхом, ощущением холода и одиночества. Словом, я не сомневался, что мне привиделся живой человек, и на следующий день это подтвердилось: я познакомился с ним лично. А следующим вечером мне вновь явилось видение. Но все по порядку.

На следующий день я обедал у своей соседки миссис Стэнли, – продолжал Энтони. – Собралась маленькая компания, и, когда я пришел, оставалось дождаться последнего гостя. Я разговаривал с другом, как вдруг рядом прозвучал голос миссис Стэнли: «Позвольте представить вас сэру Генри Пэйлу».

Обернувшись, я увидел своего вчерашнего попутчика. Это был, несомненно, он, и, пока мы жали друг другу руки, в его озадаченном взгляде читалось смутное узнавание. «Мы с вами не встречались раньше, мистер Карлинг? – спросил он. – Ваше лицо кажется мне знакомым…» Позабыв о его странном исчезновении из вагона, я ответил: «Встречались, и совсем недавно. Вчера мы с вами сидели друг напротив друга в последнем поезде метро, шедшем от площади Пиккадилли». Озадаченно нахмурившись, он покачал головой и возразил: «Вряд ли это возможно. Я лишь сегодня утром приехал из-за города».

Эта ситуация меня крайне заинтересовала: ведь считается, что астральное тело, обретающееся где‐то в подсознании, помнит о произошедшем, а сознательный разум смутно улавливает эти образы. На протяжении всего обеда сэр Пэйл то и дело бросал на меня задумчивые взгляды, а когда я собирался уходить, подошел и сказал: «Когда‐нибудь я вспомню, где же мы с вами все‐таки встречались. Надеюсь на будущую встречу. А может, это было в?.. Нет, не могу вспомнить».

Полено, подброшенное в камин, разгорелось, и высокие языки пламени играли тенями на лице Энтони.

– Не знаю, веришь ли ты в случайные совпадения, но, если веришь, пора искоренить это заблуждение, – заявил он. – В противном случае можешь считать совпадением и то, что вечером я вновь сел в последний поезд метро, идущий в западном направлении. На этот раз я был далеко не единственным пассажиром – на станции Довер-стрит собралась толпа. Уже приближался гулкий стук колес, когда я заметил сэра Генри Пэйла, одиноко стоявшего у выхода из тоннеля, откуда вот-вот должен был появиться поезд. Подивившись тому, что прошлым вечером в этот самый час видел его проекцию, а теперь вижу сэра Пэйла собственной персоной, я двинулся к нему, собираясь сказать: «Что ж, сегодня мы все‐таки встретились с вами в метро», – и тут случилось страшное. Сэр Пэйл прыгнул на пути перед поездом, и тот промчался прямо по нему.

Потрясенный, я прикрыл глаза рукой, однако скоро осознал, что никто, кроме меня, не заметил чудовищного происшествия, хотя оно случилось у всех на глазах. Машинист не рванул тормоз, поезд не дернулся, не было ни криков, ни рыданий, и люди совершенно невозмутимо потянулись в подъехавшие вагоны. Должно быть, я пошатнулся в приступе дурноты; случайный пассажир добросердечно подставил мне плечо и помог сесть в поезд. Он оказался доктором и заботливо спросил, что у меня болит. Я описал увиденное, и он заверил, что ничего подобного не произошло. Тогда я понял, что передо мной разыгрался второй акт мистической драмы.

На следующее утро я стал думать, что можно предпринять. В утренних газетах, естественно, не было никаких упоминаний о происшествии, и тем не менее я чувствовал, что оно свершится. Тонкая вуаль Времени приподнялась над моими глазами, и я заглянул, как ты выразился бы, в будущее. В терминах времени это, конечно, было будущее, но для меня оно являлось одновременно и прошлым. Это событие существовало и дожидалось лишь своего материального исполнения. Чем дольше я размышлял, тем яснее видел, что ничего не могу поделать.

– Ты ничего не сделал?! – потрясенно перебил я. – Наверняка можно было попытаться предотвратить трагедию.

Энтони покачал головой.

– Как именно? Отправиться к сэру Пэйлу и сообщить, что видел, как он покончил с собой в метро? Посуди сам: или то была чистая иллюзия, прихоть фантазии, не имеющая никакого значения, или же это был реальный поступок, который, по сути, уже произошел. Пожертвовав логикой, можно сказать, что это нечто среднее. Допустим, сэр Пэйл по неизвестной мне причине задумывался или вскоре задумался бы о самоубийстве. Разве не было бы в таком случае крайне опасно предупредить его? Не вышло бы так, что я навел его на мысль или подкрепил зреющее намерение? «Опасное дело – играть с душой», как писал Браунинг [70].

– Но это бесчеловечно – никак не вмешаться, не сделать ни одной попытки! – настаивал я.

– Как вмешаться? – спросил Энтони. – Что сделать?

Инстинктивно во мне все восставало против бездействия перед лицом такой трагедии, однако действительность была сурова и непоколебима. Как я ни подстегивал свой разум, тот не мог отрицать, что в словах моего друга есть смысл.

Не дождавшись ответа, Энтони продолжил:

– Не забывай: я считал тогда и продолжаю верить теперь, что поступок к тому моменту уже свершился. Вызвавшая его причина уже существовала, и материальный результат был неизбежен. Вот что я имел в виду, когда призывал тебя задуматься о том, насколько трудно сказать, в какой момент совершается преступление. Ты по-прежнему считаешь, что тогда сэр Пэйл еще не совершил самоубийства, поскольку не бросился под поезд. Для меня это материалистический взгляд на мир. Я убежден, что самоубийство уже произошло, и оставалось лишь его воплотить. Думаю, сэр Пэйл, сбросив шоры материального мира, прекрасно понимал все сам.

В этот миг по теплой комнате прошелся ледяной сквозняк – взъерошил мне волосы и качнул пламя в очаге. Я оглянулся, ожидая увидеть приоткрытую дверь, но та была заперта, как и окна, занавешенные плотными шторами. Энтони резко выпрямился в кресле и стал осматриваться.

– Ты почувствовал? – спросил он.

– Да, ледяной сквозняк.

– А еще что‐нибудь?

Я ответил не сразу, вспомнив его слова о том, как ощущается присутствие призрака с того света. Именно это я сейчас и чувствовал: дрожь, страх и отчаяние, хотя никаких призраков не видел.

– Мне жутковато, – признался я, придвигаясь поближе к камину, и с опаской окинул взглядом ярко освещенную комнату.

Энтони пристально смотрел на каминную полку, где под двухламповым электрическим бра стояли часы, которые он предлагал остановить. Стрелки указывали на тридцать пять минут первого.

– Видел ли ты что‐нибудь? – спросил он.

– Нет. Что я должен был увидеть? А ты?..

– Сомневаюсь, – покачал он головой.

Этот ответ мне не понравился – странное чувство, навеянное ледяным сквозняком, не ослабевало и даже, напротив, становилось сильнее.

– Как можно сомневаться, видел ты что‐то или нет? – спросил я.

– Не всегда можно судить с уверенностью. Повторю: сомневаюсь, что видел. Однако теперь сомневаюсь и в том, что эта история вчера действительно закончилась. Возможно, будет продолжение. Если хочешь, иди спать – отложим окончание этого рассказа до утра.

– Но зачем? – возразил я, успокоенный его безмятежностью.

Энтони вновь окинул комнату взглядом.

– Видишь ли, мне кажется, нечто проникло в комнату, и вскоре может что‐нибудь произойти. Если тебе не нравится такая перспектива, лучше уходи. Естественно, бояться нечего: что бы это ни было, оно нам не навредит. Однако близится час, в который я две ночи подряд видел то, о чем рассказывал, а видения обычно повторяются в одно и то же время. Почему – не знаю, но все свидетельствует о том, что неупокоенный дух подчиняется некоторым земным условностям, например времени. Лично я, скорее всего, что‐нибудь увижу, а вот ты вряд ли – ведь ты не настолько подвержен этим… галлюцинациям.

Мне было страшно и в то же время крайне любопытно, да к тому же его последняя фраза задела мою извращенную гордость. Почему это я ничего не увижу?..

– Совершенно не желаю уходить и хочу выслушать твой рассказ до конца, – заявил я.

– Что ж, на чем я остановился? – проговорил Энтони. – Ах, да: ты спрашивал, как же я мог ничего не предпринять, увидев происшествие в метро, а я ответил, что ничего нельзя было поделать. Если ты поразмыслишь об этом, то, полагаю, согласишься… Через два дня я прочел в утренней газете, что мое видение сбылось: сэр Генри Пэйл бросился под последний поезд метро до Южного Кенсингтона на станции Довер-стрит. Хотя поезд экстренно затормозил, грудная клетка сэра Пэйла была размозжена, и он скончался на месте. На дознании всплыла мрачная история из тех, что в подобных случаях падают полуночной тенью на жизнь, казавшуюся со стороны благополучной. Сэр Пэйл давно был в дурных отношениях с женой и жил отдельно. Незадолго до гибели он отчаянно влюбился в другую женщину и поздним вечером накануне самоубийства явился к жене требовать развода. Он кричал, грозился превратить ее жизнь в ад, если она не согласится, а когда та отказалась, в припадке ярости попытался ее задушить. На звуки борьбы прибежал слуга и его оттащил. Леди Пэйл угрожала подать в суд за попытку убийства. Раздавленный произошедшим, на следующую ночь сэр Пэйл покончил с собой.

Энтони вновь взглянул на часы. Было без десяти час. Огонь в камине догорал, и в комнате сделалось до странности холодно.

– Это еще не все. Ты уверен, что не хочешь отложить до завтра? – спросил он, оглядывая комнату.

– Нет. Доскажи все сегодня, – ответил я, вновь поддавшись давлению стыда, уязвленной гордости и любопытства.

Неожиданно Энтони пристально посмотрел куда‐то мне за плечо, прикрыв глаза ладонью. Я обернулся и понял, что он имел в виду, когда говорил, что не всегда можно быть уверенным, видел ты или нет. Мне почудилась тень с неясными очертаниями, мелькнувшая не то у стены, не то рядом с моим креслом. Едва я всмотрелся, она исчезла.

– Ты ничего не видишь? – спросил Энтони.

– Сомневаюсь. А ты?

– А я, кажется, вижу, – откликнулся он, следуя взглядом за тем, чего я не видел. Пристально глядя в пространство между собой и камином, он продолжил:

– Все это произошло несколько недель назад, когда ты был в Швейцарии, и вплоть до вчерашнего вечера я больше ничего не видел, хотя ожидал продолжения. Чувствуя, что моя роль в этой истории еще не исполнена, я отправился на станцию метро Довер-стрит, чтобы со мной было легче связаться из… с того света. Близился час ночи – время, когда меня посетили видения и когда произошло самоубийство. Платформа пустовала, но едва застучали колеса приближающегося поезда, как я увидел в нескольких шагах человека, глядящего в тоннель. Он не спускался со мной на станцию, и еще мгновение назад его не было. Человек двинулся ко мне, и я понял, кто это. Меня обдало ледяным ветром – не из тоннеля, так как поезд прибывал с противоположной стороны. Человек приблизился, и в его глазах мелькнуло узнавание. Губы зашевелились, однако я ничего не услышал – может быть, из-за нарастающего шума в тоннеле. Человек протянул ко мне руку, словно в мольбе, и я, поддавшись непростительной трусости, отпрянул, чувствуя – по тем признакам, о которых упоминал, – что это призрак с того света. Содрогание ужаса на мгновение заглушило во мне жалость и готовность помочь ему, если это возможно. Несомненно, он чего‐то от меня хотел – а я отвернулся от него. Из тоннеля показался поезд, и он, с жестом чудовищного отчаяния, бросился на пути.

Энтони умолк и стремительно встал, продолжая смотреть перед собой. Зрачки расширились, губы дрогнули.

– Он близко. Мне дарован шанс искупить свою трусость. Главное – помнить: бояться нечего…

Деревянная панель над каминной полкой издала оглушительный треск, и ледяной ветерок вновь взъерошил мне волосы. Я невольно съежился в кресле, инстинктивно закрывшись руками от того, что не видел, но ощущал. Все чувства кричали, что в комнате, помимо нас с Энтони, кто‐то есть, и кошмар был в том, что я никого не видел. Любое видение, пусть даже чудовищное, представлялось мне желаннее этого незримого присутствия – хотя призрак мертвеца с раздавленной грудной клеткой мог оказаться еще ужаснее… Тем не менее единственное, что я видел, содрогаясь от ледяного дуновения, – знакомые стены комнаты и Энтони, напряженно расправившего плечи в борьбе со страхом. Он смотрел прямо перед собой, и на губах трепетало подобие улыбки. Потом он заговорил:

– Да, я знаю тебя и знаю, что у тебя есть просьба. Говори же.

Настала гробовая тишина – лишь для моих ушей, Энтони же внимательно слушал, кивая, а затем проговорил:

– Да, я понимаю. Я это сделаю.

Не в силах ни увидеть пришельца с того света, ни услышать их беседу, я отдался парализующему страху ночного кошмара, тщетно напрягая зрение и слух, а кругом веял ледяной ветер из долины смертной тени[71]. Ужасало не само присутствие смерти, а то, что мятущаяся душа была исторгнута из безмятежности, неспособная упокоиться до тех последних времен, когда восстанут бесчисленные поколения усопших; ее отлучили от неведомых загробных дел и изгнали обратно в материальный мир, откуда она едва освободилась. Никогда прежде пропасть между живыми и мертвыми, через которую теперь перекинулся мост, не представлялась мне столь безграничной и страшной. Вполне возможно, что мертвые действительно способны общаться с живыми, но это общение совершается, насколько нам известно, по доброй воле. Ужас вызывало леденящее присутствие души, преступной настолько, что сам покой ее отверг.

А затем произошла еще более страшная перемена. Энтони молча перевел взгляд на меня, и я почувствовал, как обратилось ко мне внимание незримого гостя. Мгновение за мгновением тот обретал видимость, и я увидел тень, парящую перед камином. Она сложилась в человеческую фигуру, затем в дрожащем, словно от зноя, воздухе проявилось трагическое лицо, искаженное таким безграничным горем, какого не знал ни один живущий. Стали видны плечи, под ними разлилось синевато-красное пятно, и в следующее мгновение призрак наконец показался целиком – с раздробленной, окровавленной грудной клеткой и переломанными ребрами, торчащими, будто остов выброшенного на берег корабля. На меня уставились страшные, горестные глаза, и я понял, что именно их взгляд вызывает леденящий ветер…

Внезапно видение исчезло, словно повернули рубильник, и горький ветер стих. В комнате стало светло, тихо, и Энтони стоял напротив меня. Я больше не чувствовал незримого присутствия – мы остались наедине, и неоконченная беседа повисла между нами. Я будто очнулся от наркоза: поначалу зыбкий мир виделся нереальным и лишь постепенно обрел очертания действительности.

– Ты говорил с кем‐то, не со мной. Кто это был? Что это было? – спросил я.

Лицо Энтони блестело от пота. Вытерев лоб тыльной стороной ладони, он проговорил:

– Дух из ада.

Надо сказать, что ощущения быстро забываются. Когда согрелся, трудно вспомнить, каково было мерзнуть, и наоборот, в желанной прохладе забываешь, как ощущался гнет жары. Вот и теперь, с исчезновением призрака, ужас, сотрясавший меня всего несколько мгновений назад, выветрился из головы.

– Дух из ада? О чем ты?

С минуту Энтони расхаживал по комнате, потом присел на подлокотник моего кресла.

– Не знаю, что видел и чувствовал ты, а для меня в жизни не было ничего реальнее этих минут. Я говорил с духом, горящим в единственном мыслимом аду – аду раскаяния. Прошлой ночью он понял, что через меня, возможно, сумеет соприкоснуться с миром, который покинул. Он искал меня и обрел. Мне поручено передать женщине, которую я никогда не видел, сообщение от раскаявшегося… Думаю, ты догадываешься, кто он. – Энтони вскочил. – Давай проверим. Он дал мне адрес. Где телефонный справочник?.. Будет ли случайным совпадением найти по адресу Южный Кенсингтон, Чейсмор-стрит, номер двадцать, некую леди Пэйл? – Он перелистал увесистый том. – Вот и она.

История Родерика

Поначалу моя сила убеждения, казалось, дала сбой: мой друг Родерик Кардью нисколько не поддавался на уговоры бесшумно сложить шатер своих меланхолических дум в Челси и ускользнуть тенью в Тиллинг [72]– провести апрель в моем новом доме за созерцанием весенних чудес природы. Я привел все мыслимые аргументы: он перенес тяжелую болезнь, и врач советовал ему отправиться по мере своих возможностей туда, где воздух чище, а климат исключительно мягок; он любил зеленые пустоши осушенных болот вокруг маленького городка; наконец, он еще не бывал в моем новом доме, что нарушало все законы гостеприимства, и не имел оснований перечить хозяину-новоселу – одному из старейших своих друзей. К тому же (пустил я в ход последнее средство) он сможет, окрепнув, вернуться к гольфу, и меня не придется просить дважды составить ему компанию.

Это как будто слегка поколебало твердость отказа.

– Да, хотелось бы мне еще хоть раз увидеть болота и бескрайние небеса над ними… – проговорил Родерик.

При словах «еще хоть раз» мой разум забил тревогу, и, хотя я не сомневался, что она ложная, следовало в этом убедиться.

– Что значит «еще хоть раз»?

– Я всегда говорю «еще хоть раз» – просить о большем самонадеянно, – пожал плечами Родерик.

Изощренность этой отговорки лишь усугубила мои подозрения.

– Так не пойдет. Скажи правду, Родди.

Помолчав, он признался:

– Я не хотел говорить, потому что это ничего не изменит. Но если ты собираешься настаивать, мне проще сдаться. Ты угадал: еще хоть раз – самое большое, на что я могу рассчитывать. Только прошу, не делай из этого трагедии. Приличные люди не суетятся из-за смерти. Этот поезд всегда нас ждет, и все мы рано или поздно в него сядем.

Не раз замечал: когда узнаешь такие новости, кажется, будто знал уже давно. Именно так я и почувствовал.

– Продолжай.

– Да, в общем‐то, и все. Мне вынесен смертельный приговор, который будет исполнен по-французски. Во Франции, видишь ли, приговоренный узнает, когда его казнят, всего за несколько минут до казни. Впрочем, врач говорит, что у меня, скорее всего, не будет даже этого времени – самое большее одна-две секунды. Порадуйся за меня!

Обдумав эту мысль, я сказал:

– Рад от всего сердца! Но все же хотелось бы подробностей.

– Что ж: у меня совсем плохо с сердцем, притом непоправимо. Сердечная болезнь!.. Звучит романтически, правда? В викторианских романах от сердечной болезни умирают только герои и героини. Но это так, между прочим… Словом, я могу умереть в любой момент без малейшего предупреждения. Несколько судорожных вздохов – и конец, я специально уточнил у врача. Теперь ты понимаешь, почему я отказываюсь ехать к тебе в гости. Не хочу умереть в твоем доме. По-моему, умирать в чужих домах – дурная манера. Меня очень тянет вновь увидеть Тиллинг, но лучше я остановлюсь в гостинице. Это честно: там платишь втридорога, поэтому и умереть не стыдно. А вот скончаться под твоей крышей было бы невежливо – тебе это доставит много хлопот, а я даже не смогу извиниться…

– Но я вовсе не возражаю, чтобы ты умер в моем доме!.. Ну, ты понимаешь…

Родерик рассмеялся.

– Понимаю и не могу вообразить себе более дружеского признания. Видишь ли, я не мог приехать к тебе в таком состоянии, не предупредив, а говорить об этом не собирался. Но теперь все сказано, и лучше тебе передумать насчет своего приглашения.

– Не передумаю. Приезжай и умирай в моем доме, сколько тебе будет угодно. Я бы, конечно, предпочел, чтобы ты у меня пожил, а не умер: твоя смерть меня крайне раздосадует. Но еще больше я рассержусь, если узнаю, что ты испустил дух в какой‐нибудь жуткой гостинице среди зеркал и плюшевых кресел. Можешь выбрать у меня любую спальню. Я ужасно хочу показать тебе дом – он чудесный… Ох, Родди, какая же морока!

Ничего другого я сказать не мог, прекрасно понимая, насколько тривиальна смерть для моего друга. И в глубине души я, пожалуй, был с ним согласен. Мы не раз весело болтали о смерти, увлеченно строя гипотезы о том, какая интересная жизнь ждет нас за гробом, поскольку не разделяли мрачного убеждения в том, что смерть – конец всему. Я обещал: если первым отправлюсь навстречу удивительным приключениям, то приложу все усилия, чтобы подать Родерику какой‐нибудь бесспорный знак своего дальнейшего существования и подкрепить тем самым наши гипотезы. Он обещал мне то же. Мы оба считали, что, какими бы ни оказались обстоятельства по ту сторону, невозможно мгновенно забыть об узах любви и о привязанности к тем, кто остался. Теперь я со смехом припомнил, как Родерик разыгрывал сцену своего появления перед святым Петром: «Ваше святейшество, не могли бы вы минутку подождать? Не спешите отворять передо мной врата рая или ада вашими красивыми ключиками. Я долго не задержусь – ну очень хочется стать на минутку призраком и явиться к другу, который ждет этого визита. Если не получится, я тотчас вернусь… О, благодарю вас, ваше святейшество!»

Итак, я взял на себя риск смерти друга под моей крышей и пообещал не упрекать его посмертно, если это произойдет. Родерик, со своей стороны, пообещал не умирать, насколько это будет в его силах, и приехать ко мне на следующей неделе, чтобы полюбоваться, как трудится апрель в его любимом сельском краю.

– Я же еще не рассказал тебе о моем новом доме! – спохватился я. – Он стоит на вершине холма – квадратный домик из красного кирпича в георгианском стиле. На первом этаже холл, столовая и гостиная, обшитые деревянными панелями, наверху еще несколько комнат, тоже с панелями. А еще сад с газоном, окруженный высокой кирпичной стеной, и большой флигель, полный книг, с эркером, выходящим на булыжную мостовую. Какую хочешь спальню – окнами в сад или на улицу? Могу даже отдать свою, если пожелаешь.

Родерик слушал меня с жадным вниманием и, не колеблясь, ответил:

– Я бы хотел квадратную, обшитую деревом спальню с окнами в сад. Вторая дверь по правую руку, если смотреть с верхней площадки лестницы.

– Но откуда ты знаешь? – удивился я.

– Потому что однажды был в этом доме – три года назад, когда его снимала Маргарет Олтон. Там она и умерла – на моих глазах. Если бы я знал, что это твой дом, сразу принял бы приглашение, забыв о хороших манерах, не велящих умирать под чужой крышей. Я узнал его, едва ты начал описывать сад и флигель. Меня всегда тянуло туда вернуться. Когда я могу приехать? Ждать следующей недели слишком долго! Ты ведь уезжаешь сегодня днем?

Я взглянул на часы: пора было отправляться на вокзал.

– Да. Поехали вместе, сегодня же!

– Сегодня не смогу, но значит, ты не против, если я приеду завтра. А я приеду обязательно. Боже! Подумать только – ты выбрал именно этот дом! Думаю, ты будешь там невероятно счастлив – ведь я видел… Впрочем, об этом я, возможно, расскажу, когда приеду. Только ни о чем не спрашивай: я заговорю, когда и если смогу, как выражаются юристы… Ты правда уже уходишь?

Я действительно спешил и был уже в дверях, когда Родерик проговорил:

– Естественно, я выбрал ту самую комнату.

Конечно, я даже не стал спрашивать, что значит «ту самую».

История была известна мне лишь в самых общих чертах, и ее подробности за много лет поблекли в памяти, хотя продолжали, судя по всему, цвести в сердце Родерика. Предоставив своему разуму свободно блуждать в прозрачных весенних сумерках, я постепенно вспомнил то немногое, что знал. Родерик никогда об этом не рассказывал (и даже теперь сомневался, сумеет ли), так что мне пришлось самостоятельно реконструировать целое из обрывков воспоминаний.

Когда он познакомился с Маргарет, чью девичью фамилию я безнадежно забыл, та была изумительной юной красавицей, и Родерик, не без поощрения с ее стороны, влюбился в нее по уши. Казалось, его ухаживания имели успех, и он летал от счастья, когда на сцене появился дерзкий красавец Ричард Олтон, богатый наследник дядюшки-барона. Под его натиском Маргарет скоро сдалась – может быть, действительно влюбилась (очень уж красив был бездельник), а скорее, как все тогда сочли, последовала зову своего тщеславия. Так или иначе, ухаживаниям Родерика настал конец, и не прошло и года, как она вышла замуж за другого.

В ту пору я раз или два встречал ее в Лондоне – ослепительно красивую, блистательно богатую. Весь мир лежал у ее ног. Она родила двоих сыновей, достигла вершин светского Олимпа – однако исполнение заветных желаний обернулось язвой для ее души [73]. Муж не скрывал своих бесконечных измен, его изощренная жестокость в быту ходила по тонкой грани законного, а потом он вовсе бросил жену и стал открыто жить с другой женщиной. Отчего Маргарет не развелась с ним, мне неизвестно. Может, из гордости, может, по-прежнему любила (если вовсе любила когда‐нибудь) и была готова принять обратно, а может, мстила.

Беда не приходит одна. Сыновья Маргарет погибли один за другим на войне в Европе. Сама она, насколько я слышал, стала жертвой какой‐то злокачественной болезни, обезобразившей лицо, и с тех пор вела жизнь отшельницы, пока не скончалась три года назад – как выясняется, в моем доме и в присутствии Родерика. Вот и все, что я знал об этой истории, подробности которой он пока не решался мне рассказать.

Родерик прибыл на следующий день. Он ехал на автомобиле, чтобы не переутомиться, и явно в этом преуспел: никогда я еще не видел его таким оживленным, как вечером, когда после ужина мы устроились во флигеле.

– О, как хорошо, что я все‐таки приехал! Такое необыкновенное спокойствие и удовлетворение! Все здесь пропитано присутствием Маргарет, и я даже не представлял, насколько мне его не хватало. Пусть все это иллюзия – но какая разница, если я так чувствую?.. До чего впечатываются в обстановку произошедшие в ней события! В моей комнате все дышит Маргарет – ведь это, как ты теперь знаешь, была ее комната. Единственное, чего мне хочется, – быть здесь и, мурча от наслаждения, по-кошачьи тереться носом о свои воспоминания. Ты, наверное, находишь странным, что я не избегаю места ее смерти, а, наоборот, купаюсь в его воздухе. Но для меня то был счастливейший миг.

– Потому что?.. – начал я.

– Нет, не потому, что она освободилась, если ты об этом, а от того, что я видел… – Он не закончил фразы, и я промолчал, помня о просьбе ничего не спрашивать, пока и если он не решит рассказать мне сам.

Несмотря на весну, вечерами было еще прохладно, и в камине пылал огонь. В его свете глаза Родерика искрились – не отражением пламени, а глубоким счастьем.

– Нет, я еще не готов продолжать, – признался он, – хотя думаю, что все же решусь напоследок. А пока предоставлю тебе гадать, отчего место, где случилось такое печальное событие, наполняет меня счастьем. Ну и раз уж я отказываюсь говорить о себе, давай поговорим о тебе. Что нового, чем ты занимался, а самое главное, о чем думал?

– В основном я занимался переездом – таскал мебель, пытался уместить ее там, где ей не место, и сыпал проклятиями.

Родерик окинул комнату взглядом.

– Кажется, она на тебя не в обиде – выглядит довольной. Что еще?

– Когда не оставалось сил таскать и ругаться, я писал страшные рассказы – все о нашей любимой границе между жизнью и смертью.

Он рассмеялся.

– Любимой, говоришь? Что ж, не буду возражать. И каковы твои взгляды на предмет?

– Мои взгляды к вашим услугам, сэр, – ответил я, указывая на письменный стол, засыпанный машинописными листами.

– Прекрасно. Если позволишь, возьму почитать на ночь. Ты мастер сочинять жуткие истории, но ошибаешься, считая, что жуть – неотъемлемое свойство потустороннего. Без сомнения, там бывает страшное – как и везде, ведь гроза порой куда страшнее бестелесных видений. Тем не менее, когда подойдешь вплотную к этой границе, понимаешь, насколько она чудесна и сколько очарования таится по ту сторону. Однажды я побывал у этой границы – здесь, в этом самом доме, о чем, скорее всего, тебе расскажу, – и никогда еще не видел места столь счастливого и благостного. Уже скоро я, вне всякого сомнения, отправлюсь туда сам, и это наверняка будет чрезвычайно интересно и торжественно, как первое представление новой пьесы в театре. Поднимется занавес, и я увижу то, чего никогда еще не видел. Ведь насколько хорошо хранится этот секрет, несмотря на обрывочные послания и видения, пробивающиеся время от времени с того света! Не терпится узнать, что за новую драму мне покажут.

– Ты не веришь рассказам медиумов?

– Конечно, нет. Терпеть не могу сопливые – иначе не скажешь, да и зачем, когда есть такое подходящее слово, – сопливые сказочки заурядных, безупречных медиумов высшей категории по полгинеи за сеанс, которые спрашивают, знал ли кто‐нибудь из присутствующих Чарльза, а если не Чарльза, то Уильяма или Томаса. Естественно, находится дама в черном, которая знала какого‐нибудь недавно умершего Чарльза, Томаса или Уильяма – сына, брата или кузена, – и медиум принимается сочинять, как тот счастлив, занят добрым делом и помогает другим… Боже упаси! Месяц назад, незадолго до того, как заболел, я был на таком сеансе, и медиум заявила, что некая Маргарет хочет с кем‐то поговорить. Нас откликнулось двое, и Маргарет заявила, что она – дух моей жены. Жены! Согласись, впечатляющий промах. Когда я сказал, что не женат, Маргарет назвалась моей матерью – которую на самом деле звали Шарлоттой. Боже, боже!.. Что ж, отправляюсь спать с радостью, неся призраков твоих…

– Нести положено снопы [74], – поправил я.

– Чем же это не снопы? Ведь мы колосок за колоском собираем знания, которые унесем с собой по ту сторону, и их вполне можно назвать призраками – видениями будущей жизни.

– Ни слова не понимаю.

– А ты пойми! Все сколько‐нибудь стоящие знания, которые мы приобретаем здесь, кладут начало жизни там. Мы трудимся в поте лица, собирая колоски, и через этот упорный труд постигаем, что такое настоящий урожай. Что пожнем, то и унесем с собой…

Когда он ушел, я взялся за корректуру, но между мной и текстом стояло жутковатое осознание того, что все наши земные дела – лишь семена грядущей жизни, и в вознаграждение за труды мы время от времени получаем шанс заглянуть за колышущийся занавес новой драмы – во всяком случае, так я истолковал слова Родерика.

Наутро он спустился к завтраку в высшей степени довольный и честно признался:

– Не прочел ни строчки из твоих рассказов! Оказавшись в спальне, я испытал такое безмерное удовольствие, что не рискнул отвлекаться ни на что другое. Долго лежал, пощипывал себя, чтобы не заснуть и продлить минуты чистейшего счастья, но плоть слаба: от счастья и уснул. Притом наверняка храпел – надеюсь, ты не слышал. Счастье диктовало мне сны, которых я, впрочем, не помню, и едва меня пришли будить, как я сразу же встал – не хочу ничего упустить. А теперь практический вопрос: какие у тебя планы на утро?

– Я собирался играть в гольф, если…

– Никаких «если», если ты обо мне! Мой план сложился сам собой: я поеду с тобой, буду сидеть в ложбине у четвертого колышка и читать твои рассказы. Могучий юго-западный ветер небесной метлой вымел облака, в ложбине меня не продует, а в перерывах между чтением я буду с удовольствием наблюдать за тщетными попытками игроков одолеть большой бункер [75]. Играть в гольф я больше не могу, но приятно посмотреть, как другие пытаются.

– А что же насчет «мурчать и тереться носом»? – спросил я.

– Не сейчас. Главное – я здесь, и мне так хорошо, что я хочу заняться чем‐нибудь еще, а сидеть в укрытой от ветра ложбине – предел доступных мне занятий вне дома. Видишь, я сам это понимаю, так что можешь не беспокоиться на мой счет.

Приехав в клуб, я нашел партнера, а Родерик отправился в свою ложбину. Когда полчаса спустя игра привела меня туда, он с преступным восторгом наблюдал, как ветер отбивает непродуманные высокие удары в проклятый бункер, а хитрые низкие мячи утыкаются в песчаный гребень. Игроки перед нами с сарказмом велели немного подождать, пока они закончат раскопки, а там и мы сможем заняться археологией. Перерыв весь бункер, они наконец перевалили за большую дюну, отделявшую бункер от грина, и Родерик выхватил у меня из рук клюшку.

– Нет сил терпеть. Я просто обязан еще хоть раз ударить по мячу! Колышек пониже, кедди… Ах нет, не нужно колышка!

Удар вышел превосходный – мяч взлетел достаточно высоко, чтобы миновать песчаный гребень, но не настолько, чтобы встречный ветер отбросил его в бункер. Родерик расхохотался.

– Будут знать, как оскорблять моего друга! Мяч наверняка приземлился на пути их тщательно продуманных ударов. А теперь меня ждут страшные рассказы.

Я описываю этот эпизод, так как он лучше всего иллюстрирует отношение Родерика к жизни и смерти. Он прекрасно знал, что напряжение может оказаться смертельным, но пожелал еще хоть раз сделать идеальный удар по мячу и выиграл очко у смерти. Даже если бы после этого безупречного удара он упал замертво, не сомневаюсь, успел бы подумать, что оно того стоило. Родерик любил жить, ценил жизненные радости, среди которых всегда числил гольф, однако не боялся поплатиться за это жизнью, поскольку ничуть не возражал и против смерти. То и другое было для него равнозначно. Почему – я узнал тем вечером.

Рассказы, которые взял почитать Родерик, были довольно страшными: один – о вампире, другой – об элементале, третий – о реинкарнации подлеца, – и, когда после чая мы устроились во флигеле, мне доставляло удовольствие наблюдать, как мой друг, оторвавшись от страницы, с подозрением окидывает комнату взглядом, словно желая убедиться, что никто не притаился в темных углах. Это меня порадовало: значит, рассказы производят именно то впечатление, на какое я рассчитывал.

Дочитав последнюю страницу, Родерик спросил:

– Ты собираешься сделать из этого книгу? Какие еще рассказы включишь?

– Еще страшнее, – сказал я с профессиональным самодовольством торговца ужасами.

– Нужна ли тебе критика? Впрочем, я все равно скажу. Ты собираешься сделать книгу, лишенную художественного вкуса: только тени, и ни одного светлого пятна. А что еще хуже, она не будет правдивой. Художественная проза по своей природе и не обязана быть правдивой, но ты рассказываешь свои истории от первого лица – по крайней мере, те, что я прочел, – и пусть это не значит, что все произошло лично с тобой, тем самым ты подтверждаешь, что на границе между жизнью и смертью обитает лишь ужас. А это неправда. Да, наверняка там есть страшное – охотно верю, например, в элементалей и прочих жутких духов, – и все же я убежден: по своей сути эта граница невообразимо прекрасна. У меня есть все основания так считать.

– Охотно выслушаю аргументы, – откликнулся я.

Глаза Родерика вновь мерцали – не отраженным пламенем камина, а внутренним светом сияющего воспоминания.

– Что ж, до ужина еще час, а моя история не займет и половины. Она касается моего прошлого визита в этот дом и того, что я увидел в комнате, где теперь сплю. Именно потому, естественно, я ее и выбрал. Итак…

За двадцать лет, что Маргарет была замужем, – начал Родерик, – я ни разу с ней не виделся, не считая случайных встреч в театре и мало ли где еще. Ее сыновей я знал в лицо, но ни разу не разговаривал ни с ними, ни с их матерью. Я знал, как и все, что ее жизнь ужасна, однако в тех обстоятельствах не мог обратить на себя ее внимания – тем более что она ни знаком, ни жестом не выразила потребности в моем обществе. И все же не проходило дня, чтобы я не тосковал о возможности показать ей свою любовь и сочувствие – лишь бы знать, что она этого действительно хочет.

Конечно же, я слышал о гибели ее сыновей во Франции. Они погибли с разницей в несколько дней. Одному едва исполнилось восемнадцать, другому – девятнадцать. Поскольку мы давно были чужими друг другу, я послал Маргарет формальные соболезнования и получил столь же формальный ответ. После смерти сыновей она поселилась совсем одна в этом доме. Год спустя я узнал, что она уже несколько месяцев страдает от некой злокачественной болезни, обезобразившей лицо.

Об этом мне рассказал знакомый, когда мы прогуливались по Пиккадилли, и я почувствовал, что обязан ехать к ней – не вскоре, не завтра, а сейчас. Трудно описать эту инстинктивную и непоколебимую уверенность. Бывают вещи, которые нельзя не сделать – не оттого, что тебе хочется, а потому, что это необходимо. Например, если на тебя мчится автомобиль, ты отступишь в сторону, если только не желаешь покончить с собой. Так и тут: у меня не оставалось выбора, если только я не думал совершить духовное самоубийство.

Несколько часов спустя я был здесь, у твоей двери. Открывшая мне горничная объяснила, что Маргарет тяжело больна и никого не принимает, но я уговорил ее передать, кто пришел. Вскоре спустилась медсестра и сообщила, что Маргарет меня примет. Она будет в вуали, скрывающей обезображенное болезнью и двумя операциями лицо, и вряд ли сможет побеседовать со мной, так как говорить ей очень тяжело. В любом случае мне позволено провести у нее лишь несколько минут. Вполне вероятно, что она скончается в ближайшие часы, так что я приехал вовремя.

В это мгновение я отдал бы все на свете, чтобы не приезжать: инстинкт, приведший меня в этот дом, теперь подталкивал спасаться бегством. Плоть восстала против духа, и, поддавшись слабости, я сказал, что мне, наверное, лучше уйти… Однако медсестра повторила, что Маргарет хочет меня видеть, и, возможно догадавшись о причине моих колебаний, добавила: «Можете не опасаться, ее лицо будет полностью закрыто».

Я вошел в комнату один. Маргарет сидела, опершись на подушки. Ее голову покрывала густая черная вуаль, за которой не проглядывались даже очертания лица. Когда я опустился на стул рядом с кроватью, Маргарет робко, неуверенно протянула мне руку, словно опасаясь, что я ее не приму. А для меня это стало знаком, которого я давно ждал…

Родерик умолк, погрузившись в воспоминания, и на лице его сияла счастливая улыбка.

– Я говорю о невыразимом, – признался он. – Невозможно передать, что значило для меня это мгновение, как не передать восхищение закатом, просто перечисляя цвета… Я сидел, сжимая в руке ее ладонь, и молчал. По сравнению с этой золотой тишиной все слова на свете показались бы шлаком. А потом из-под вуали донесся шепот: «Я не могла умереть, не увидевшись с тобой. Я верила, что ты придешь. Хочу, чтобы ты знал, милый: я любила тебя и попыталась задушить любовь, а затем долгие годы пожинала плоды. Пыталась убить любовь, но та оказалась сильнее. А теперь конец жатве. Я жестоко страдала, но благодарна каждому мгновению боли. Я должна была испить ее до дна…»

Еще несколько минут назад я боялся ее увидеть, а теперь жаждал взглянуть ей в глаза. «Сними вуаль, любимая, я должен тебя увидеть», – попросил я. «Нет, нет, – прошептала она. – Я напугаю тебя. Я ужасна…» Я возразил: «Для меня ты не можешь быть ужасна», – и поднял вуаль.

Что же я увидел? Мог бы сразу догадаться, что в этот миг наивысшего счастья буду смотреть на нее истинным взглядом. Ни шрамов, ни ран, ни уродства я не нашел под вуалью. Маргарет была краше прежнего, и лицо ее сияло рассветом вечного дня. Она сбросила тленную смертную оболочку, и передо мной явился ее бессмертный дух – очищенный, искупивший свой грех, смиренный и святой. Моим слабым смертным глазам была дарована сила видеть истинное. Мне позволили заглянуть вместе с любимой за пределы смертного мира…

А потом я понял, что мы не одни: по обе стороны кровати стояли двое мальчиков. Я их узнал и совершенно не удивился. «Милая мама, нам позволили прийти за тобой, – сказал один из них. – Вставай». Маргарет повернулась к ним. «О мои родные! Как я рада! Но дайте мне еще мгновение. – Она наклонилась и поцеловала меня. – Благодарю тебя, Родерик. До скорого свидания!»

Тогда сила истинного зрения покинула меня. Голова Маргарет безжизненно упала на подушки, и, прежде чем отпустить вуаль, я на мгновение увидел ее обезображенное лицо. Увидел – но не запомнил: как дурной сон, оно стерлось из памяти. Пожатие ее руки ослабло, и ладонь безвольно выскользнула из моей. В сопровождении своих мальчиков Маргарет ушла куда‐то далеко, и больше я ее не видел…

Помолчав, Родерик сказал:

– Вот и вся история. Удивительно ли, что я выбрал именно эту комнату? Как я жду, что Маргарет придет за мной!..

Моя комната примыкала к комнате Родерика, и изголовье моей кровати располагалось прямо напротив его изголовья по ту сторону стены. Ночью, едва я лег в постель и потушил свет, у меня над головой раздался резкий стук. Сперва я подумал, что это случайный шум – картина качнулась на сквозняке, – но стук повторился, и меня осенило, что стучит Родерик, которому, наверное, что‐то понадобилось. Еще не тревожась, я зажег свечу и отправился к нему. Мой стук остался без ответа. Приоткрыв дверь, я спросил:

– Тебе что‐нибудь нужно?

Ответа вновь не последовало, и тогда я вошел. В комнате горел свет. Родерик сидел в постели, неотрывно глядя перед собой, и не заметил моего появления. На его губах играла улыбка, глаза лучились радостью, как тогда, когда он рассказывал мне свою историю. Он приподнялся на локте, воскликнул:

– О Маргарет, любимая!.. – Затем судорожно вздохнул и рухнул на подушки.

Святилище

В январе Фрэнсис Элтон отдыхал в Энгадине, когда пришла телеграмма с известием о смерти его дяди, Хораса Элтона, сделавшей Фрэнсиса наследником весьма приятного состояния. Сообщалось, что кремация состоится в этот же день и ему нет нужды торопиться с возвращением, поскольку он все равно не успеет на похороны.

Два дня спустя пришло письмо от стряпчего, мистера Ангуса, с дополнительными подробностями. Наследство состоит из надежных ценных бумаг стоимостью около восьмидесяти тысяч фунтов стерлингов и имения мистера Элтона в окрестностях небольшого городка Уэддерберн в Гемпшире. Оно включает очаровательный дом с садом и небольшой участок земли под застройку. Все это достанется Фрэнсису, однако имение обременено на сумму пятьсот фунтов стерлингов в год в пользу преподобного Оуэна Бартона.

Фрэнсис плохо знал своего дядю – тот жил уединенно, и в последний раз они виделись почти четыре года назад, когда Фрэнсис провел три дня у него в гостях в Уэддерберне. Визит оставил по себе смутные и слегка неловкие воспоминания. Теперь, блуждая мыслями под монотонный стук колес, Фрэнсис стал понемногу восстанавливать в памяти те дни. Явных поводов для неловкости не было, лишь намеки, догадки, косвенные впечатления – словом, все, что он подметил, так сказать, краем глаза и не рассматривал напрямую.

Стоял знойный, душный август. Фрэнсис, тогда еще юнец, недавно окончивший школу, отправился навестить дядю, перед тем как ехать в Лондон к репетитору французского и немецкого языка для подготовки к экзаменам.

Дядюшка Хорас произвел на него яркое впечатление. Это был седой, высокий, чрезвычайно полный мужчина средних лет с двойным подбородком, наплывавшим на воротничок. Несмотря на полноту, двигался он легко и проворно, а веселый внимательный взгляд голубых глаз, казалось, всюду следовал за племянником.

У дяди гостили две дамы, мать и дочь: миссис Иза-бел Рэй и Джудит – девушка на год-два старше Фрэнсиса. В первый же вечер после ужина она повела его на прогулку в сад и держалась как давняя подруга: обняла за шею, засыпала вопросами о школе и наконец спросила, влюблен ли он в кого‐нибудь. Несмотря на ее дружелюбие, Фрэнсиса немало смутили эти расспросы.

Когда они вернулись в дом, мать вопросительно посмотрела на Джудит, и та в ответ пожала плечами. После этого за него взялась сама миссис Рэй: усадила на диванчик в оконной нише и стала рассказывать о репетиторе, к которому он собирался. В Лондоне у него будет куда больше свободы, чем в школе, и Фрэнсис производит впечатление юноши, который сумеет этим воспользоваться. Она заговорила с ним по-французски и довольно высоко оценила его владение языком, после чего пообещала дать ему почитать книгу превосходного французского стилиста Гюисманса «Там, внизу» [76]. Нет, она не скажет, о чем книга, – Фрэнсис должен узнать сам. На протяжении беседы миссис Рэй не сводила с него внимательного взгляда узких глаз, а когда пошла к себе, пригласила зайти за книгой. В ее спальне была и Джудит; она знала эту книгу и со смехом сказала: «Почитайте, дорогой Фрэнсис, и сразу ложитесь спать. Завтра расскажете, что вам снилось. Только не говорите, если что‐нибудь непристойное!»

Под усыпляюще ритмичное качание вагона разум продолжал воскрешать фрагменты воспоминаний. Был в доме дяди и еще один человек – молодой секретарь лет двадцати пяти, статный, чисто выбритый и такой же веселый, как остальные. Все относились к нему со странным почтением – непонятным, но явственным. Тем вечером он сидел рядом с Фрэнсисом за ужином и все подливал ему вина, невзирая на протесты, а на следующее утро явился к нему в комнату в пижаме. Присел на краешек кровати, пристально посмотрел на Фрэнсиса с неясным вопросом во взгляде и поинтересовался, как ему книга, а затем повел его купаться в обсаженном деревьями бассейне на дальнем конце сада, заявив, что купальный костюм не требуется. Вдоволь наплававшись, они вытянулись на солнышке, как вдруг из-за деревьев вышли Джудит и ее мать. Фрэнсис, страшно смутившись, закутался в полотенце, и все весело смеялись над его очаровательной стыдливостью…

Как же звали секретаря?.. Ах да, Оуэн Бартон – тот самый, кого мистер Ангус в своем письме назвал «преподобным». Интересно почему? Может быть, он потом принял сан?..

Весь день они наперебой расхваливали красоту Фрэнсиса, его умение плавать и играть в теннис. Никогда еще он не знал такого внимания к своей персоне и такого количества многозначительных, намекающих взглядов. Днем дядя повел его к себе в спальню – показать сокровища. Он распахнул перед Фрэнсисом большой гардероб, полный роскошных предметов облачения, в каком священники возносят молитвы и хвалы Господу Вседержителю: шитых золотом капп [77]; украшенных вышивкой и жемчугами епитрахилей и риз; перчаток, усыпанных драгоценными камнями. Дядя вынул из шкафа одеяния для мальчика, прислуживающего во время мессы, – алую сутану из плотного переливающегося шелка и стихарь из тончайшего муслина, отороченный по воротнику и подолу ирландским кружевом шестнадцатого века. По его просьбе Фрэнсис надел облачение и переобулся в бесшумные алые тапочки.

Явился Оуэн Бартон. Шепнув дяде: «Боже, какой служка!» – он надел парчовую каппу и приказал Фрэнсису опуститься на колени. Тот пришел в полное замешательство. Что это за игры? Шарады?.. Зачем Бартон, с торжественным лицом и горящими глазами, поднял руку будто в благословении, а самое удивительное – почему дядя облизнулся и сглотнул, словно у него потекли слюнки?.. Для обоих за этим переодеванием стояло что‐то важное, однако Фрэнсис ничего не понимал, был смущен и встревожен. Он не стал преклонять колени, снял облачение и проговорил: «Не представляю, что все это значит». И опять, как вчера Джудит с матерью, мужчины обменялись многозначительными взглядами. Равнодушие Фрэнсиса их почему‐то разочаровало, а он не питал к странной затее ни малейшего любопытства – лишь смутное отвращение.

Возобновились дневные развлечения – теннис, купание и прочее, – однако интерес к Фрэнсису как будто ослаб. Тем вечером он спустился к ужину раньше остальных и устроился в оконной нише в гостиной с книгой миссис Рэй. Чтение не давалось: сюжет был странный, и знания французского не хватало. Фрэнсис решил вернуть книгу и сказать, что она для него слишком сложная. Тут в гостиную вошли дядя и миссис Рэй, за разговором не заметив его в глубокой нише.

«Нет, Изабел, ничего не выйдет, – сказал дядя. – У него нет ни интереса, ни склонности – это лишь вызовет отвращение и оттолкнет его. Так душу не привлечешь, и Оуэн со мной согласен. К тому же он чересчур невинен. Я в его возрасте… Ба, да здесь Фрэнсис! Что читаешь?.. А, вижу, вижу. Как тебе?»

Закрыв книгу, Фрэнсис признался: «Я сдаюсь. Для меня это слишком сложно».

Миссис Рэй, рассмеявшись, проговорила: «Я тоже согласна, Хорас. Но до чего жаль!» – и Фрэнсису показалось, что речь шла о нем. Если так, к чему же у него нет склонности?

Тем вечером он поднялся к себе довольно рано, почувствовав, что остальные будут этому рады, и скоро уснул, а среди ночи проснулся от звуков церковного пения. Трижды пробил колокол, после небольшой паузы прозвучали еще три удара, однако Фрэнсису так хотелось спать, что он не придал услышанному особого значения.

Вот и все, что ему удалось вспомнить о человеке, сделавшем его своим единственным наследником, не считая пятисот фунтов стерлингов в год для преподобного Оуэна Бартона. Поразительно, насколько яркими и смутно тревожными оказались эти воспоминания, четыре года пылившиеся на задворках памяти. Впрочем, чем глубже Фрэнсис засыпал, тем бледнее они становились, а к утру он и думать о них забыл.

Едва прибыв в Лондон, он отправился к мистеру Ангусу. Некоторые ценные бумаги предстояло продать для выплаты налога на наследство, а в остальном имущество не требовало забот. Фрэнсису хотелось больше узнать о своем благодетеле, однако мистер Ангус мог рассказать совсем немногое. На протяжении нескольких лет Хо-рас Элтон вел чрезвычайно уединенную жизнь в Уэддерберне, и единственным близким ему человеком был секретарь, тот самый Оуэн Бартон. Помимо него, в доме часто подолгу гостили две дамы. Как же их звали?..

– Миссис Изабел Рэй и ее дочь Джудит? – подсказал Фрэнсис.

– Именно! Они часто бывали у мистера Элтона. Нередко приезжали и другие гости – довольно поздно вечером, около одиннадцати или даже позже, и всего на час-два. Немного загадочно. Буквально за неделю до смерти мистера Элтона у него собралось большое общество, человек пятнадцать-двадцать.

Фрэнсис некоторое время молчал, пытаясь приладить на место эти фрагменты головоломки. Картина получалась чересчур фантастической…

– А что насчет болезни и смерти дяди? – спросил он. – Как я понял из вашей телеграммы, тело кремировали в тот же день.

– Верно, – подтвердил мистер Ангус.

– Но к чему такая спешка? Я мог бы немедленно вернуться в Англию, чтобы присутствовать на похоронах. Разве это не странно?

– Да, мистер Элтон, странно, однако тому были причины.

– Мне хотелось бы о них узнать. Я его наследник, и мне следовало присутствовать. Почему же так поспешили?

Немного поколебавшись, мистер Ангус проговорил:

– Вопрос резонный, и я обязан на него ответить. Начну немного издалека… Несмотря на чрезмерную полноту, ваш дядя всегда был совершенно здоров и бодр. А потом пришла беда. Примерно за неделю до смерти у него развилось тяжелое душевное расстройство. По какой‐то причине он решил, что скоро умрет, и это вызывало у него исступленный ужас на грани истерики. Он телеграфировал мне, желая изменить завещание, но я был в отъезде и приехал в Уэддерберн лишь на следующий день, когда мистер Элтон был уже слишком болен и не мог связно выражать свои мысли. Насколько я понимаю, он хотел вычеркнуть мистера Оуэна Бартона из завещания. – После минутного колебания стряпчий продолжил: – Как я узнал, утром того дня мистер Элтон послал за приходским священником и исповедовался – в чем, я не имею, естественно, ни малейшего понятия. До исповеди он был физически здоров, несмотря на отчаянный страх смерти, но сразу же после его сразила кошмарная болезнь, похожая на заражение. Вызванные из Лондона и Борнмута врачи не могли поставить диагноз и лишь предполагали, что кожу, мягкие ткани и кости поразила неизвестная бактериальная инфекция стремительного и кошмарного течения. Казалось, тело разлагается изнутри, как если бы он был уже мертв… Право, не понимаю, зачем я вам это рассказываю.

– Я хочу знать, – настаивал Фрэнсис.

– Что ж. Происходило разложение. В теле, словно в трупе, кишели насекомые. Сиделок тошнило. В комнате роились мухи – большие жирные мухи ползали по стенам и кровати. Все это время мистер Элтон находился в сознании и отчаянно боялся смерти, хотя, казалось, в таком положении она стала бы избавлением.

– Был ли с ним мистер Оуэн Бартон? – спросил Фрэнсис.

– Исповедовавшись, мистер Элтон отказался его видеть, а когда тот все же вошел, закричал и забился в ужасе. Не желал он видеть и двух дам, о которых я упоминал. Не представляю, почему они не уехали. На следующее утро больной уже не мог говорить и неразборчиво нацарапал несколько слов на бумаге. Судя по всему, он хотел причаститься. Послали за священником. – Пожилой стряпчий вновь умолк. Руки у него тряслись. Наконец он продолжил: – А затем случилось страшное. Мистер Элтон пожелал, чтобы я был рядом, поэтому все произошло у меня на глазах. Священник налил в потир вино, положил гостию на дискос и уже готовился произнести благословение, как вдруг на него налетел рой жирных мух. Словно пчелы, они облепили чашу и дискос, выпили все вино, сожрали гостию и набросились на лицо умирающего, превратив его в шевелящуюся черную массу. Он стал задыхаться, забился в конвульсиях, и через мгновение, слава Богу, все было кончено.

– А дальше? – спросил Фрэнсис.

– Мухи исчезли, словно их и не было. Однако тело пришлось немедленно кремировать вместе с постельным бельем. Омерзительное зрелище! Не стал бы рассказывать, если бы вы не настояли.

– А что с прахом?

– Как вы увидите, в завещании мистера Элтона есть распоряжение похоронить его под Иудиным деревом [78]возле бассейна в саду. Так и было сделано.

Фрэнсис не отличался живым воображением, не питал склонности к суевериям и беспочвенным домыслам, а потому этот жуткий рассказ не заронил в его душу тревожных фантазий и подозрений. История в самом деле ужасала, но все осталось в прошлом.

На Пасху он отправился в Уэддерберн с овдовевшей сестрой и ее одиннадцатилетним сыном. Все трое немедленно влюбились в имение, и было решено, что Сибил Маршам сдаст на лето свой лондонский дом, а сама поселится здесь. Дики, хрупкий, миниатюрный и довольно странный мальчик, проведет несколько месяцев на благотворном свежем воздухе, а Фрэнсису не придется заботиться об управлении домом, и он в любой момент сможет приехать отдохнуть от работы.

Дом из кирпича и дерева стоял на холме над маленьким городком и мог вместить дюжину человек. Приехав, Фрэнсис обошел его и поразился тому, как знакомые интерьеры в мельчайших подробностях воскресили воспоминания четырехлетней давности. Вот гостиная с высокими книжными шкафами и глубокими оконными нишами с видом на сад: в одной из этих ниш он сидел, когда дядя и миссис Рэй вошли, беседуя, и не сразу его заметили. На втором этаже располагалась обшитая деревянными панелями спальня дяди, которую Фрэнсис решил занять сам. Никуда не делся и большой гардероб, заполненный церковными одеяниями. Укутанные в папиросную бумагу, они мерцали алым шелком, золотым шитьем и тончайшим батистом в пене ирландского кружева, источая слабый аромат ладана. По соседству находилась дядюшкина гостиная, а за ней – комната, в которой Фрэнсис спал в свой последний визит. Теперь там поселили Дики.

Все три комнаты выходили окнами на запад, в сад, и Фрэнсис спустился туда, чтобы возобновить знакомство с цветущими весенними клумбами, стриженой лужайкой и строем деревьев вокруг бассейна. Пройдя меж пестрых ковров первоцветов и анемонов, он вступил в кольцо деревьев и вышел к воде. На дальнем краю бассейна располагалась купальня, и шлюз извергал в бассейн бурлящие водопады из богатого мартовскими водами ручья. Поодаль стояло раскидистое Иудино дерево в пышном ярко-розовом цвету, отражаясь в водной ряби. Где‐то под благоухающей сенью покоилась урна с прахом. Фрэнсис прошелся вокруг бассейна. Сюда не долетал апрельский ветерок, и между благоухающими цветами деловито сновали пчелы, а еще – большие жирные мухи в немалом количестве.

Приближались сумерки, и Фрэнсис с сестрой сидели в оконной нише, когда слуга доложил о мистере Оуэне Бартоне. Фрэнсис охотно его принял и представил Сибил.

– Вы едва ли меня помните, мистер Элтон, – начал Бартон, – но я был здесь, когда вы гостили у дядюшки четыре, если не ошибаюсь, года назад.

– Я прекрасно вас помню, – возразил Фрэнсис. – Мы вместе купались, играли в теннис – вы были очень добры к застенчивому юноше. Вы по-прежнему живете в этих краях?

– Да. После кончины вашего дядюшки я снял дом в Уэддерберне. Шесть счастливейших лет я провел здесь в качестве секретаря мистера Элтона и сильно привязался к этим местам. Мой дом стоит прямо за оградой вашего сада, напротив калитки, ведущей в рощу вокруг бассейна.

Открылась дверь, и вошел Дики. Заметив незнакомца, он замер.

– Поздоровайся с мистером Бартоном, Дики, – сказала Сибил.

Тот вежливо поприветствовал гостя и стал внимательно его разглядывать, а потом, несмотря на свою обычную застенчивость, положил руки ему на колени и заявил:

– Вы мне нравитесь!

– Не досаждай мистеру Бартону, Дики! – довольно резко осадила его мать.

– Но он мне ничуть не досаждает, – возразил гость и привлек мальчика к себе, зажав между коленями.

Сибил поднялась.

– Идем, Дик, прогуляемся в саду до темноты.

– А он тоже пойдет? – спросил мальчик.

– Нет, он останется поговорить с дядей Фрэнсисом.

Когда Сибил с сыном ушли, Бартон заговорил о Хорасе Элтоне. Тот всегда был ему таким добрым другом! Постигший его конец ужасен, хотя милосердно избавил от страданий. А лично для Бартона ужасен был отказ покойного мистера Элтона видеться с ним в последние два дня до смерти.

– Думаю, его разум помутился от чудовищных страданий. Так иногда бывает: человек отворачивается от тех, с кем был особенно близок. Я долго горевал об этом… Должен вам кое-что объяснить, мистер Элтон. Вы, несомненно, озадачены тем, что в завещании вашего дядюшки я назван «преподобным». Меня действительно можно так назвать, хотя сам я не пользуюсь этим титулом. Некоторые духовные сомнения и трудности вынудили меня оставить сан, однако ваш дядюшка настаивал, что священник остается священником навсегда. Он был твердо в этом убежден, и не без оснований.

– Не знал, что дядюшка интересовался делами церкви, – заметил Фрэнсис. – Ах, впрочем, я забываю об одеяниях в его спальне. Но я полагал, что он собирал их исключительно из любви к искусству.

– Ни в коем случае, – возразил Бартон. – Для него это были священные предметы, благословленные для святых дел… Могу ли я спросить, что сталось с его прахом? Помню, он как‐то высказывал желание упокоиться возле бассейна.

– Его тело кремировали и урну захоронили именно там, – ответил Фрэнсис.

Бартон вскоре ушел, чем немало порадовал Сибил, которой не пришлось вновь видеться с ним после прогулки. Гость ей не понравился: она нашла в нем что‐то странное и зловещее. Фрэнсис посмеялся над этими словами – сам он счел Оуэна Бартона довольно приятным малым.

Конечно же, сновидения – всего лишь мешанина дневных впечатлений и ассоциаций, потому неудивительно, что ночью Фрэнсису приснился чрезвычайно яркий сон о том, как он плавает в бассейне с Оуэном Бартоном, а полный, румяный дядюшка наблюдает за ними под сенью Иудиного дерева. Во сне он был жив, и это казалось вполне естественным. Выйдя из воды, Фрэнсис обнаружил вместо своей одежды алую сутану и отделанный кружевом стихарь, что тоже показалось ему вполне естественным, как и парчовая каппа на Бартоне.

Весело улыбаясь и облизываясь, дядюшка подошел к ним, и, взявшись под руки, все трое отправились в дом, распевая гимн. Дневной свет померк, и лужайку они пересекали глубокой ночью, а в окнах горел свет. Продолжая петь, они поднялись в дядюшкину спальню, где теперь спал сам Фрэнсис. Напротив кровати обнаружилась открытая дверь, которой он никогда не видел. Оттуда лился ярчайший свет. Тут сновидение превратилось в кошмар: спутники, крепко схватив Фрэнсиса, потащили его к двери, а он отчаянно сопротивлялся, зная, что там его ждет нечто жуткое. Как он ни бился, расстояние сокращалось. Внезапно из проема вылетел рой больших жирных мух: они облепили Фрэнсиса, лезли в глаза, в рот, не давали дышать. Наконец, ужас достиг предела, и он проснулся – весь в поту, с бешено бьющимся сердцем. В комнате было все спокойно, за окном занимался рассвет, и птицы начинали утреннюю распевку.

Отпуск Фрэнсиса пролетел быстро. Он навестил Бартона и нашел его небольшой домик чрезвычайно симпатичным, а хозяина – исключительно приятным. В один из вечеров Бартон ужинал у них, и даже Сибил признала, что поспешила с выводами на его счет. К тому же он замечательно относился к Дики, а тот его просто обожал, и это расположило к нему Сибил. Когда потребовалось найти мальчику учителя, Бартон охотно согласился им стать, и каждое утро Дики бегал к нему через сад и лесок за бассейном. Из-за слабого здоровья мальчик изрядно отставал в учебе, но теперь, стремясь порадовать наставника, жадно впитывал знания и быстро наверстывал упущенное.

Именно в ту пору я познакомился с Фрэнсисом в Лондоне, и за несколько месяцев мы стали близкими друзьями. Он говорил, что недавно унаследовал от дяди имение в Уэддерберне, однако описанной выше предыстории я тогда не знал. Как‐то в июле Фрэнсис сказал, что собирается уехать туда на весь август, а Сибил с сыном неделю-две не будет – они отдыхают у моря. Он предложил мне разделить с ним одиночество и спокойно поработать вдали от лондонской суеты. Идея была очень привлекательная, и одним знойным предгрозовым днем в начале августа мы отправились на автомобиле в Уэддерберн. По дороге Фрэнсис предупредил, что на ужин приглашен Оуэн Бартон, бывший секретарь его дяди.

Когда мы приехали, в запасе еще оставался целый час, и Фрэнсис предложил мне искупаться в бассейне на дальнем конце сада, а сам остался заниматься домашними делами. Меня очаровал бассейн с кристально чистой спокойной водой и деревья в пышном летнем облачении. Раздевшись, я нырнул и вдоволь наплавался, а затем просто лежал и отдыхал на воде, когда заметил у дальнего края бассейна очень полного пожилого мужчину в смокинге и черном галстуке. Догадавшись, что это, должно быть, мистер Бартон, а значит, до ужина осталось совсем немного времени, я поплыл к купальне одеваться. Выйдя из воды, я оглянулся и с удивлением обнаружил, что у бассейна никого нет.

Неожиданное появление и такое же исчезновение мистера Бартона показалось мне странным, однако не настолько, чтобы долго об этом размышлять. Я поспешил в дом, быстро переоделся и спустился, рассчитывая обнаружить Фрэнсиса и мистера Бартона в гостиной. Как выяснилось, спешка была напрасной – до ужина оставалась еще четверть часа, а Фрэнсис с гостем, видимо, ушли наверх. Чтобы скоротать время, я наугад взял с полки книгу и погрузился в чтение. Вскоре сделалось темно, и я собирался включить свет, как вдруг заметил в саду человека, заглядывающего в окно. Темный силуэт очертили последние лучи предгрозового заката, и я угадал в нем незнакомца, которого видел у бассейна, а когда зажег свет, узнал его в лицо. Очевидно, мистер Бартон, обнаружив, что явился слишком рано, решил прогуляться в саду до ужина. Правда, теперь перспектива сидеть с ним за одним столом меня совершенно не радовала. Хорошенько рассмотрев гостя вблизи, я нашел его весьма пугающим. Что‐то нечеловеческое, потустороннее виделось в его чертах. Он бесшумно удалился, и в парадную дверь тотчас постучали. Я слышал, как Фрэнсис спустился открыть и поприветствовал вошедшего, а вскоре они оба появились в гостиной – хозяин и высокий статный мужчина, которого мне представили как мистера Оуэна Бартона.

Мы провели приятный вечер: Бартон умел поддержать беседу и оживленно рассказывал нам о своем друге и ученике Дики. Около одиннадцати он собрался уходить, и Фрэнсис посоветовал ему срезать путь до дома через сад. Хотя гроза еще не разразилась, снаружи было очень темно, и Бартон вскоре растворился во мраке. Внезапно сверкнувшая молния высветила на лужайке знакомый силуэт полного мужчины – он стоял, словно поджидая Бартона. Я уже хотел спросить, кто это, когда понял, что Фрэнсис его не заметил. Тогда мне стало совершенно очевидно то, о чем я лишь смутно догадывался: сегодня передо мной предстал не человек из плоти и крови. На плиты дорожки упали первые капли дождя, и мы поспешили в дом. На прощание Фрэнсис крикнул: «Спокойной ночи, Бартон!» – и из темноты донесся веселый ответ.

Вскоре мы поднялись наверх, и Фрэнсис показал мне свою спальню – просторную комнату, обшитую деревянными панелями, с огромным гардеробом у кровати. Рядом висел небольшой портрет маслом.

– Завтра я покажу тебе, что в гардеробе, – пообещал Фрэнсис. – Изумительные вещи… А это портрет моего дяди.

С холста на меня смотрело лицо человека, которого я видел нынешним вечером.

Следующие два-три дня прошли без потустороннего визитера, однако я ни на мгновение не мог расслабиться, так как чувствовал его присутствие, как – не знаю. Быть может, это ощущение вызывал всего лишь страх увидеть его вновь. Хотелось сказать Фрэнсису, что срочные дела вынуждают меня вернуться в Лондон, однако любопытство боролось с ледяным страхом. Вскоре я заметил, что Фрэнсис ничуть не спокойнее меня. Вечерами он бывал до странности насторожен – обрывал фразу на полуслове, прислушиваясь, или отвлекался от карт, когда мы играли в безик[79], и всматривался куда‐то в угол комнаты, а чаще – в темный прямоугольник распахнутых двустворчатых дверей в сад. Видел ли он нечто скрытое от меня и, как я, не решался об этом заговорить?..

Все эти наблюдения – пусть редкие и мимолетные – лишь укрепляли мою уверенность: здесь неладно; нечто скрытое во тьме набирается сил, наполняя дом своим присутствием… А потом наступало очередное райское утро, полное солнечного света, и я вновь убеждал себя, что тревожусь понапрасну.

Я гостил у Фрэнсиса с неделю, когда произошло событие, ускорившее развязку. Меня поместили в спальне Дики, и однажды ночью, когда я, проснувшись от жары, пытался откинуть одеяло, подоткнутое под матрас, на пол упал какой‐то шелестящий предмет. Наутро, вспомнив об этом, я заглянул под кровать и обнаружил маленький блокнот. Без особого интереса перелистывая страницы, исписанные круглым детским почерком, я неожиданно наткнулся на такую запись: «Вторник, 11 июля. Сегодня утром я опять видел в лесу дедушку Хораса. Он рассказал кое-что, чего я не понял, и пообещал, что мне понравится, когда я стану постарше. Мне нельзя говорить об этом и о том, что он здесь, никому, кроме мистера Бартона».

Встревоженный, я перелистнул страницу, ничуть не заботясь о том, что читаю личный дневник: теперь было не до щепетильности. Следующая запись гласила: «Воскресенье, 21 июля. Я снова видел дедушку Хораса и сказал ему, что передал мистеру Бартону его слова, а тот рассказал мне кое-что еще. Мистер Бартон был доволен, сказал, что я делаю успехи, и пообещал скоро взять меня с собой на молитву».

Не передать, какой ужас вызвали у меня эти записи, сделавшие призрак покойника куда более реальным и зловещим. Это опасное порочное существо стремится осквернить и других. Но что же делать? Разве могу я безо всякого намека со стороны Фрэнсиса сообщить, что дух его дяди (о котором я ровным счетом ничего не знаю) является не только мне, но и его племяннику, которого хочет развратить?.. А ведь в дневнике упомянут еще и Бартон – он соучаствует в гнусном деле, и на это нельзя закрыть глаза… Моему встревоженному разуму рисовался целый культ порока. Что значит «взять с собой на молитву»?.. Слава Богу, Дики был далеко и оставалось время все обдумать. Злосчастный дневник я положил в сундучок и запер на ключ.

Внешне день прошел прекрасно. Утром я работал, днем мы с Фрэнсисом играли в гольф. И все же на душе было тяжело. Дневник названивал по ментальному телефону: «Что ты собираешься делать? Как ты поступишь?» Фрэнсис тоже выглядел встревоженным, хотя я не знал, что его волнует. В разговоре то и дело повисали паузы – не естественное молчание друзей, лишь подчеркивающее их близость, а искусственная тишина, в которой каждый о чем‐то переживает и не решается сказать. Напряжение неуклонно росло. Все общие темы казались банальностью – уловкой, чтобы не говорить о главном.

Душным вечером, незадолго до ужина, мы сидели на лужайке перед домом, когда Фрэнсис внезапно прервал очередную тревожную паузу, указав на фасад.

– Гляди, как странно! На первом этаже три комнаты: столовая, гостиная и маленький кабинет, где ты пишешь. А теперь посмотри на второй этаж. Там тоже три комнаты: твоя спальня, моя спальня и моя гостиная. Я их измерил: не хватает двенадцати футов. Такое впечатление, что где‐то есть тайная комната.

Наконец‐то стоящая тема для разговора!

– Очень интересно! Почему бы нам ее не поискать? – предложил я.

– Этим и займемся – сразу после ужина. А вот еще странность, хотя не имеющая отношения к делу. Помнишь, я показывал тебе церковные одеяния? Сегодня я открыл гардероб, и оттуда вылетел рой больших жирных мух, гудящий, словно дюжина аэропланов – как будто вдалеке, но громко. А потом они исчезли.

Я почувствовал, что нашему молчанию вот-вот настанет конец. Больше нельзя было оставаться в стороне.

Внезапно Фрэнсис вскочил.

– Хватит тайн! Он здесь – мой дядя. Я не говорил тебе: он умер, облепленный мухами. Хотел причаститься, но потир даже не успели благословить, когда налетели мухи и выпили все вино. И я знаю, что теперь он рядом. Может, тебе это покажется бредом, но он здесь.

– Знаю – я его видел.

– Почему же ты мне не сказал?

– Думал, что ты посмеешься надо мной, – пожал плечами я.

– Еще несколько дней назад посмеялся бы, а теперь не буду. Рассказывай.

– В первый же вечер я видел его у бассейна, а позже, когда мы провожали Оуэна Бартона, – на лужайке во вспышке молнии.

– Но откуда ты узнал, что это он? – удивился Фрэнсис.

– Я узнал его на портрете в твоей спальне. А ты его видел?

– Нет, но он здесь. Ты что‐нибудь еще заметил?

В этот момент признание стало не только естественным, но и неизбежным.

– Не только я. Дики тоже его видел.

– Мой племянник? Быть не может!

Тут из двустворчатых дверей гостиной вышла горничная с подносом. Когда она поставила на плетеный садовый столик между нами графин с хересом и два бокала, я попросил ее принести сундучок из моей комнаты и вынул оттуда блокнот.

– Это дневник Дики. Ночью он выпал у меня из-под матраса. Слушай. – И я зачитал первую запись.

Фрэнсис по недавно приобретенной привычке нервно оглянулся.

– Все это похоже на ночной кошмар. Мы, должно быть, спим. Что за жуткие дела здесь творятся? И что за секреты у Бартона с Дики?.. Там есть еще что‐нибудь?

– Да. «Воскресенье, 21 июля. Я снова видел дедушку Хораса и сказал ему, что передал мистеру Бартону его слова, а тот рассказал мне кое-что еще. Мистер Бартон был доволен, сказал, что я делаю успехи, и пообещал скоро взять меня с собой на молитву». Не знаю, что это значит.

Фрэнсис вскочил.

– Что?! Взять на молитву? Погоди-ка. Когда я впервые сюда приехал, мне едва исполнилось девятнадцать, и для своего возраста я был жутко, до нелепого наивен. Женщина, гостившая здесь, дала мне почитать книгу под названием «Там, внизу». Тогда я ее не одолел, зато теперь знаю, о чем она.

– О черной мессе и поклонении сатане, – сказал я.

– Да. В один прекрасный день дядя одел меня в алую сутану, а Бартон облачился в каппу и назвал меня служкой. Он ведь когда‐то был священником, ты не знал?.. Еще я как‐то ночью слышал звуки пения и звон колокола. Между прочим, завтра Бартон придет на ужин…

– Что думаешь делать?

– С ним? Пока не знаю. Но сегодня нам будет чем заняться. В этом доме творились страшные дела. Где‐то здесь должна быть часовня, комната, где они служили свою мессу. Кстати, на втором этаже как раз не сходятся измерения.

После ужина мы отправились на поиски. Тайная комната должна была находиться где‐то на втором этаже со стороны сада. Мы включили во всех комнатах наверху электрический свет, вышли в сад и увидели, что расстояние между окнами спальни и гостиной Фрэнсиса куда больше, чем следовало бы. Значит, скрытое помещение находится между ними. Со стороны гостиной стена выглядела настоящей – из кирпича, через равные промежутки укрепленного толстыми деревянными балками. Когда один из нас постучал по обшитой панелями стене спальни, другой не услышал в гостиной ни звука, и мы принялись обследовать деревянные панели в поисках скрытого дверного проема.

Слуги давно спали, в доме стояла тишина, однако все время нас сопровождало чье‐то незримое присутствие. Войдя в спальню, мы закрыли дверь, а теперь она сама собой отворилась и закрылась вновь. Кто‐то незримый вошел в комнату, задев мое плечо.

– Что это? – воскликнул я. – Кто‐то вошел!

– Неважно, – отмахнулся Фрэнсис. – Гляди.

На грани одной из панелей притаилась черная кнопка вроде той, что приводит в действие звонок. Фрэнсис нажал ее, потянул, и одна из панелей отъехала в сторону. За ней обнаружился дверной проем, закрытый красным занавесом. Фрэнсис отдернул его, звякнув металлическими кольцами, и из темноты на нас пахнуло застоявшимся ладаном. Пошарив возле двери, я нащупал выключатель, и тьма сменилась ослепительным светом.

Внутри была часовня. В ее западной (а не восточной) стороне располагался алтарь, над которым висела картина кого‐то из ранних итальянских мастеров. Композиционно она напоминала «Благовещение» кисти Фра Анджелико [80]. В открытой лоджии сидела дева, в цветущем саду перед ней стоял ангел с крыльями летучей мыши и головой черного ворона, подняв в благословении левую (а не правую) руку. Одеяние девы из тончайшего красного муслина украшали отвратительные символы, вместо лица у нее была морда собаки с высунутым языком.

В нишах на восточной стороне часовни стояли статуи обнаженных мужчин, подписанные «Святой Иуда» и «Святой Жиль де Ре». Один подбирал с земли серебреники, другой со смехом и с вожделением смотрел на изуродованное тело мальчика, распростертое у его ног. Окон не было, и часовню освещала люстра в виде тернового венца; электрические лампочки сияли меж серебряных шипов. С потолка возле алтаря свисал колокол.

В первое мгновение я ощутил по отношению к этим гротескным богохульным символам лишь легкое презрение, какое вызывают непристойные надписи на стенах. Однако тотчас оно сменилось ужасом: я осознал, насколько фанатична вера тех, кто с таким тщанием обставил часовню. Искусные мастера ваяли статуи и писали картины во славу зла, поклоняясь ему весьма деятельно и воодушевленно. Сам воздух часовни был пропитан ликованием тех, кто возносил здесь молитвы.

– Ты только посмотри! – воскликнул Фрэнсис, указывая на маленький столик у стены, сразу за алтарным ограждением.

На нем стояли фотографии, одна из которых запечатлела юношу, собирающегося нырнуть в бассейн.

– Это я, – пояснил Фрэнсис. – Фотографировал Бартон. Что там написано?.. «Ora pro Francisco Elton» [81]. А вот миссис Рэй, мой дядя и Бартон в каппе. Помолитесь уж и за него. Что за ребячество!.. – Он внезапно расхохотался, и смех, многократно усиленный сводчатым потолком, заполнил часовню. Фрэнсис остановился, а эхо не умолкало: смеялся кто‐то еще. Но где и кто?.. Кроме нас, в часовне никого не было – во всяком случае, зримо.

Хохот все гремел, и мы в ужасе уставились друг на друга. Свет сияющей люстры померк. В сгустившихся сумерках зашевелилась некая адская, смертоносная сила, и в воздухе соткалось туманное, слегка покачивающееся, будто на сквозняке, хохочущее лицо Хораса Элтона. Фрэнсис вскричал:

– Борись с ним! Не поддавайся! Оскверняй все, что для него свято!.. Боже, чувствуешь ли ты запах ладана и тления?

Мы порвали фотографии, разломали столик, оторвали фронталь алтаря и оплевали проклятую мраморную плиту, а затем опрокинули его, и мрамор раскололся пополам. Мы повалили статуи, и они разлетелись на куски, ударившись о плитчатый пол. Наконец, потрясенные размахом собственного иконоборства, мы остановились. Смех умолк, и в сумраке больше не качалось призрачное лицо. Мы покинули часовню, вернув на место панель, закрывавшую вход.

Фрэнсис устроился на ночлег в моей спальне, и мы допоздна обсуждали планы на завтрашний день. Круша часовню, мы позабыли о картине над алтарем. Теперь ей предстояло сыграть важную роль в нашем замысле. Ночь прошла бестревожно. По меньшей мере нам удалось сокрушить место и предметы нечестивого культа – это уже что‐то. Однако самое трудное и непредсказуемое ждало нас впереди.

Перед ужином мы повесили картину из часовни прямо напротив места, отведенного Бартону за столом. Поначалу он ничего не заметил: в комнате было сумрачно, но не настолько, чтобы включать свет. Бартон был, как всегда, весел и оживлен, остроумно шутил и спрашивал, когда вернется его друг Дики. Ближе к концу ужина зажегся свет, и он наконец увидел картину. Лицо его на мгновение посерело, на лбу выступила испарина. Потом он взял себя в руки и сказал:

– Какая странная картина. Уверен, что раньше ее здесь не было.

– Нет, она висела в комнате наверху, – спокойно ответил Фрэнсис. – Что до Дики, то пока не могу сказать, когда он вернется. Мы нашли его дневник, и я должен с вами поговорить.

– Дневник Дики? Надо же, – проговорил Бартон и облизнул губы, вероятно догадываясь о грядущей катастрофе.

Он сидел, подперев лоб рукой, и был похож на человека, который в обществе тюремщиков ожидает предстоящей казни. Вскоре подали кофе, и мы остались наедине.

– В дневнике Дики, – негромко начал Фрэнсис, – упоминается ваше имя, а также имя дяди, которого он видел неоднократно. Впрочем, вам это, конечно, известно.

Бартон сделал глоток бренди и насмешливо проговорил:

– Это рассказ с привидениями? Прошу, продолжайте.

– В том числе с привидениями, но не только. Мой дядя – его призрак, если угодно, – кое о чем рассказал Дики и велел держать это в тайне ото всех, кроме вас. А вы рассказали кое-что еще и пообещали скоро взять его с собой на молитву. Куда же? Не в комнату ли как раз над нами?

Бренди придало осужденному минутной храбрости.

– Сплошная ложь, мистер Элтон. Мальчик очень развращен. Он рассказывал мне такое, чего не положено знать ребенку его возраста, и притом хихикал. Наверное, следовало сообщить об этом его матери.

– Теперь уже поздно, – отрезал Фрэнсис. – Завтра в десять утра дневник, о котором я говорю, будет в руках полиции. Они также осмотрят комнату наверху, где вы имели обыкновение служить черную мессу.

Подавшись вперед, Бартон вскричал:

– Нет, нет! Не делайте этого, умоляю! Я признаюсь вам во всем без утайки. Вся моя жизнь – воплощенное богохульство. Но я сожалею и раскаиваюсь. Отныне я отрекаюсь от этих мерзостей во имя Господа Всемогущего!

– Слишком поздно, – повторил Фрэнсис.

А затем произошло страшное, отчего у меня и до сих пор мороз по коже. Несчастный откинулся в кресле, и со лба на белую манишку упал, извиваясь, длинный серый червь. Наверху прозвонил колокол. Бартон вскричал:

– Нет! Беру назад все свои слова! Я ни от чего не отрекаюсь, и мой истинный повелитель ждет меня в святилище! Спешу принести ему смиренную исповедь. – С этими словами он змеей выскользнул из комнаты и взбежал по лестнице на второй этаж.

– Ты видел? – прошептал я. – И что прикажешь делать? В своем ли он уме?

– Теперь уже ничего не поделаешь, – откликнулся Фрэнсис.

Раздался звук падающего тела, и мы, не сговариваясь, бросились наверх. Двери гардероба были распахнуты, облачения вывалены на пол, стенная панель отодвинута. За ней царила тьма. Содрогаясь при мысли о том, какое чудовищное зрелище может нас поджидать, я нашарил выключатель, и часовня озарилась ярким светом.

Колокол, звонивший несколько мгновений назад, еще раскачивался, не издавая ни звука. Бартон в шитой золотом каппе лежал перед разбитым алтарем. По лицу его пробежала судорога, раздался предсмертный хрип, и возникший ниоткуда рой больших жирных мух облепил разинутый рот.

Приемы по четвергам

Со смертью миссис Джорджианы Уоллес в 1920 году разомкнулось важное звено, связывавшее нас с миром искусства викторианской эпохи. Миссис Уоллес было далеко за восемьдесят, однако ее разум ничуть не помрачился (а звено не проржавело), и буквально за несколько дней до смерти она дала последний из своих знаменитых приемов по четвергам. Меня привел туда друг. То был первый и последний раз, когда я видел миссис Уоллес живой.

Тем вечером она с особенным жаром воспевала былые времена и (мелко качая хорошенькой фарфоровой головкой и всплескивая руками в траурных кольцах) порицала гротескных богов нынешней эпохи, захвативших храм Искусства. Ясность ума миссис Уоллес наглядно иллюстрировал тот факт, что большую часть произведений золотого века викторианства она называла «прискорбной чепухой». Например, она на дух не переносила «ужасного старого циника» Теккерея и одиозного бытописца вульгарной жизни низов Диккенса, а когда кто‐то неосторожно упомянул Суинберна, порозовела и сменила тему.

Словом, этих прославленных авторов она не считала не то что золотыми, а даже позолоченными, и я стал гадать, где же, в ее представлении, пролегает золотоносная руда. Но вот лицо миссис Уоллес просветлело, и она заговорила о памятном вечере, когда присутствовала на первом исполнении знаменитой песни «Утраченный аккорд».

– Вот что такое настоящая музыка! – заявила она. – Такой теперь не пишут. На днях я была на концерте в Куинс-холл – не вынесла и часа. В жизни не слышала такого кошачьего концерта! Давали увертюру этого ужасного мистера Вагнера, симфонию Брамса – совершенно невыносимую, – а последним ударом стала пьеса Дебюсси. Говорят, она называется «Послеполуденный отдых фавна». Что же бедняжка съел на обед, если ему так плохо отдыхалось! Я заткнула уши, мои дорогие, и так просидела до конца, а потом поспешила домой и дважды спела «Утраченный аккорд», чтобы выбросить эти жуткие звуки из головы. Ах, никогда не забуду вечер, когда в Сент-Джеймс-холле впервые исполняли эту песню! Все были в слезах. И что за дивные стихи мисс Аделаиды Энн Проктер!

После очень недолгих уговоров, понюхав лавандовых солей, почтенная леди позволила увести себя к «инструменту», как называла фортепиано, и вновь исполнила нетленный шедевр – слабым голоском, доносившимся будто из соседнего дома.

Она вспоминала о невероятном оживлении, царившем на закрытом показе «Дня дерби» [82] в Академии художеств, а когда зашла речь о литературе, рассказала, как мистер Уоллес в первые дни брака читал ей вслух великолепную поэму мистера Роберта Монтгомери «Сатана», которую называл лучшим произведением после «Потерянного рая» Мильтона. Мистер Уоллес придерживался весьма прогрессивных взглядов на литературу: когда «Адам Бид» [83] произвел в мирных читающих кругах эффект разорвавшейся бомбы, напугав и шокировав столь многих, муж миссис Уоллес говорил, что, несмотря на отдельные, чересчур откровенные эпизоды, делающие книгу непригодной для чтения вслух, в остальном это прекрасный роман, и так же считала она сама. Для женщины невиданное дело – затрагивать такие темы, но, случись миссис Эванс принять приглашение на прием, чета Уоллес тепло приветствовала бы ее во имя Искусства.

Говорила миссис Уоллес и о тех временах, когда традиция приемов по четвергам только зарождалась. В этой самой студии, где мы теперь сидели, собирался весь цвет искусства и культуры. «И уверяю вас, – бесстрашно заявила миссис Уоллес, – джентльменов всегда было множество!» Прием всякий раз начинался с ужина, на который приглашали десятка два лучших талантов, и беседы за столом разили своим остроумием в самое сердце. Когда дамы удалялись в шуршании кринолинов, джентльмены не засиживались за вином, ибо в ту пору охотно искали женского общества (заявила миссис Уоллес до того кокетливо, что я задумался, сколько же сердец она в свое время разбила). К тому же никто тогда не имел отвратительной привычки злоупотреблять табаком (что и поныне запрещалось в этом доме), поэтому джентльмены скоро присоединялись к дамам. Постепенно собирались другие гости – художники, музыканты, писатели, актеры (она привела целый каталог имен, которые я не запомнил), и на следующий день из уст в уста передавались рассказы об остроумных разговорах, о декламациях, музыке и пении на вчерашнем приеме.

Миссис Уоллес была из Шотландии, и обои в шотландскую клетку, по сей день украшавшие стены, тогда только поклеили. Мы сидели на тех же стульях красного дерева (довольно жестких); те же гарусные шторы приглушали шум лондонских улиц; те же салфетки украшали спинки диванов; те же масляные лампы отражались в массивных зеркалах и полированных столах; даже «инструмент», нынешним вечером дребезжавший под пальцами миссис Уоллес, был тот же и стоял на прежнем месте. Словом, ничто не изменилось в этом храме, освященном присутствием лучших умов золотого века.

Слушая рассказы миссис Уоллес, я будто воочию видел то самое звено, связывавшее золотой век с нашим. Неделя за неделей на протяжении викторианской эпохи дух «Утраченного аккорда», «Дня дерби» и поэм мистера Монтгомери наполнял эту комнату, запечатлеваясь не только в мебели красного дерева и масляных лампах, гарусных шторах и цветочном орнаменте ковра, но и, самое главное, в атмосфере. Капля за каплей эссенция времени, вобравшая в себя остроумие бесед и шелест кринолинов, ароматная, как лаванда, и недосягаемая, как звезды, пропитывала самый воздух этого места, и ощутить ее можно было лишь при посредстве нашей достопочтенной хозяйки. Уйдет она – и тонкий аромат старины неизбежно рассеется, неуловимый для наших органов чувств, привыкших к суете современности.

Поэтому, два дня спустя увидев в газете известие о кончине миссис Уоллес, я подумал, что ее любимый золотой век викторианства закончился навсегда. С тихим шипением, словно спичка, упавшая в воду, он погрузился в глубокий колодец лет и безвозвратно погас…

Никогда в жизни я не ошибался столь жестоко и безнадежно.

Обстановка миссис Уоллес пошла с молотка, и, хотя мебель тогда стоила баснословных денег, выцветшие ковры с цветочным узором, тяжелые стулья красного дерева и масляные лампы не соблазнили жадных покупателей. А ведь подумать только: всего несколько недель назад эти предметы составляли гордость и украшение почитаемого святилища! Увы, храм опустел, и они были брошены, никому не нужные и оскверненные, замерзать на тротуарах возле лавок подержанной мебели, пока не разойдутся по мозолистым рукам совершенно неутонченных домохозяев. Не более завидная судьба постигла гравюры – «Король долины», «День дерби», «Королева Виктория на открытии Всемирной выставки», – которые ушли за сумму, едва покрывающую стоимость позолоты на рамах.

Имущество миссис Уоллес сбывали лот за лотом в непочтительной спешке, и под конец дня я обнаружил себя обладателем стеклянного футляра с восковыми цветами и двух розовых ваз, до того безобразных, что невозможно было устоять. С этими трофеями в руках я напоследок еще раз заглянул туда, где столько лет проходили приемы по четвергам. Аукционист заканчивал распродажу обстановки «будуара», так что я ненадолго остался в студии один и уже собирался уходить, как вдруг у меня под ухом отчетливо прозвучал знакомый голос:

– Пусть избавляются от моих вещей – им не избавиться от меня!

От неожиданности я уронил одну из розовых ваз и, прижав к себе покрепче остальные покупки, на цыпочках удалился.

Вскоре продали и сам дом: его приобрел композитор Хамфри Лодж, кумир просвещенных умов, женатый на художнице, которая пишет портреты в стиле кубизма, интерпретируя лицо модели как серию проекций, разделенных цветными линиями. Через несколько недель интерьер заново отделали в соответствии с самыми новаторскими идеями. Обстановка напоминала не то декорации безумной постановки русского балета, не то сцену для маскарада. Естественно, повсюду провели электрическое освещение. На лампы надели бумажные абажуры в виде гигантских соцветий цветной капусты, пучков моркови и связок спаржи, расписанные миссис Лодж. Стены студии выкрасили в фиолетовый цвет. По ним плыли большие зеленые тучи, мечущие молнии цвета фуксии, между которыми тут и там были разбросаны дома, колокольни и человеческие лица. Половину огромного помещения заняли мольберты миссис Лодж, а во второй половине расположился большой письменный стол ее мужа. Он работал над своей двадцать третьей симфонией для камерного оркестра, состоящего из сигнальных свистков, трущихся друг о друга кусков наждачной бумаги, колотушек ночного сторожа и свистулек. Оба супруга непрерывно курили сигареты и отнюдь не были безумны – всего лишь чрезвычайно современны.

Как‐то утром они работали в студии: жена – над портретом мужа, а тот – над медленной частью своей симфонии. Нацарапав на последнем листке дату, он поднялся из-за стола и заявил:

– Я закончил.

– Ах, милый, сейчас ты мне все сыграешь, – откликнулась миссис Лодж, – только посиди еще минутку – хочу поймать… Да, вот так.

Некоторое время она молча работала кистью, а он заново обдумывал последние такты и в конце концов добавил целую ноту фортиссимо[84] для колотушки си-бемоль.

– Я тоже закончила, – объявила миссис Лодж, выписав алую линию в проекции его носа, откинула голову и озадаченно принюхалась. – Странно: все утро мне чудится запах фиолетовых колосков, которые выращивают в садах и кладут в шкафы с одеждой.

– Лаванды? – подсказал мистер Лодж.

– Точно. Раз ты не чувствуешь, значит, мне просто кажется. Сыграй же свою медленную часть!

Он подошел к фортепиано – единственному, что осталось после миссис Уоллес. На аукционе, пробежавшись пальцами по старинным клавишам, он нашел приглушенное дребезжание идеально подходящим для кое‐ каких неожиданных оркестровых эффектов и тут же приобрел фортепиано. Теперь он расставил на пюпитре ноты и взял со стола полдюжины своих странных инструментов.

– Я могу дать тебе лишь самое общее представление. И возьми две колотушки – будешь стучать ими, когда я скажу.

Зазвучала безумная музыка. С невероятным мастерством Хамфри одной рукой играл арпеджио[85] на фортепиано, другой то постукивал по ксилофону, то потирал друг о друга два куска наждачной бумаги, а во рту держал свисток, время от времени производя им резкие хроматические[86] акценты. Джулия дополняла музыкальную картину колотушками ми-бемоль и си-бемоль, однако, несмотря на это, композитору удалось воспроизвести лишь отдаленную тень истинного звучания. Впрочем, внутренним слухом музыканта он, следуя за нотным текстом, слышал партии, которые не мог исполнить за нехваткой рук, и в его голове симфония звучала во всю силу. Внезапно он остановился.

– Вот опять! То и дело слышу это все утро.

– Что слышишь? – спросила Джулия, опустив колотушку.

– Странный писк, которого нет в моей музыке. Будто в соседнем доме поет старушка и постоянно перебивает меня. Иногда я улавливаю пару тактов мелодии – какой‐то гимн в соль-мажоре. Вроде такого… – И он с раздражением наиграл на фортепиано несколько тактов «Утраченного аккорда». В глазах Джулии мелькнуло смутное узнавание.

– Это настоящая мелодия, я ее когда‐то слышала… Сыграй еще разок, Хамфри, я вспомню.

Он повторил духовный мотив и проворчал:

– Не назвал бы это мелодией. К тому же в моей партитуре нет ничего хотя бы отдаленно похожего. Почему она без конца мне слышится?

– Вспомнила! – воскликнула Джулия. – Мама пела эту песню, «Утраченный аккорд». Начинается со слов «Я сел однажды за орган…» и дальше что‐то про алые сумерки и звук великого «Аминь!». – Она попыталась одним пальцем изобразить на фортепиано звук великого «Аминь!», весьма далекий от истины, и с надеждой проговорила: – Кажется, вспоминаю.

Хамфри вскочил.

– Вот опять! Она как будто поправляет тебя – разве не слышишь?

На мгновение Джулии и в самом деле почудилось слабое сопрано, доносящееся откуда‐то из-за мольберта. Почти сразу оно смолкло, и на смену ему вновь пришел запах лаванды.

– Да, как будто слышала. Что же это?.. – озадаченно спросила Джулия, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. – Наверное, фантазия разыгралась. Давай дослушаем твою чудесную медленную часть! Где мои колотушки…

С того утра в доме началась серия загадочных происшествий – незначительных, но досадных, словно камушек в ботинке. Невозможность найти им объяснение ставила в тупик. Казалось, над Лоджами шутит какой‐то проказник. Однажды утром на столике в прихожей появился пакет для Джулии, надписанный высоким косым почерком.

Внутри обнаружилась плохая репродукция «Короля долины». Там же и в тот же день возник пакет, адресованный Хамфри, с засаленными нотами одной из песен на слова мистера Уэзерли. Обе посылки прибыли не по почте, но даже если допустить сговор с прислугой, супруги не представляли, кто стал бы тратить время на такие ребяческие проделки. Еще труднее было объяснить, как в нотах новой увертюры Хамфри появилась партия альта, представлявшая собой первые такты старой песенки «Дрезденский фарфор» некоего мистера Моллоя – как выяснилось, популярного композитора девятнадцатого столетия. Естественно, Хамфри с возмущением вымарал эту вставку, и, когда он скреб бумагу ножом, откуда‐то из темного угла студии донесся не то всхлип, не то фырканье.

Как‐то другим утром Джулия обнаружила кубистский портрет мужа на полу. Непросохшая краска впечаталась в ковер, и картина погибла. Все это сопровождалось едва слышным звуком, похожим на хихиканье, и навязчивым запахом лаванды. А однажды в обед на крышке фортепиано появился потрепанный экземпляр «Адама Бида» – книги, о которой ни Хамфри, ни Джулия никогда не слышали, – с многочисленными подчеркиваниями и одобрительными пометками на полях.

В доме раздавались странные звуки – стук каблучков, шелест юбок, а как‐то раз, когда Джулия с мужем ужинали не дома, слуги в кухне, расположенной прямо под студией, с изумлением услышали бренчание фортепиано у себя над головой, и горничная поднялась с подносом виски и содовой, полагая, что хозяева вернулись. Полоска света под дверью однозначно свидетельствовала, что внутри кто‐то есть, но, когда горничная открыла дверь, ее встретила кромешная темнота, пропитанная запахом масляных ламп. Полночи она билась в истерике, а на следующее утро уволилась, и Джулии пришлось пожертвовать несколькими днями работы, чтобы найти новую горничную.

Примерно в это время у меня завязалось близкое знакомство с новыми соседями, и как‐то вечером, встретившись в театре, мы отправились после представления к ним домой – выкурить по сигаретке и немного поболтать. Тогда я еще не знал о странных происшествиях, однако заметил, как Хамфри, войдя, окинул студию подозрительным взглядом, а Джулия с тревогой посмотрела на мольберт. Оба, казалось, думали о чем‐то своем, и между нами повисло молчание. Наконец Хамфри решительно проговорил:

– Давай расскажем ему, – и поведал мне удивительные подробности, изложенные выше. Я сразу вспомнил, как от неожиданности уронил в студии одну из розовых ваз.

– Уверена, что здесь поселился призрак! – воскликнула Джулия, когда муж закончил свой рассказ. – И думаю, что это женщина, потому что к Хамфри она относится гораздо лучше, чем ко мне. Ты многое опустил, Хамфри! Она вечно оставляет на твоем туалетном столе букетики фиалок в бумажных оборках. Она… – Захлебнувшись, Джулия ткнула пальцем в угол, где стоял мольберт, и сдавленно прошептала: – Глядите!

Я быстро обернулся и успел увидеть зеленый кринолин, корсаж с глубоким декольте, венок из искусственных роз в волосах и оживленное, но злое лицо, которое сразу же узнал, пусть оно и помолодело на полвека. Теперь я ни капли не сомневался, что за странными происшествиями стоит миссис Уоллес – ныне полтергейст бесконечной изобретательности.

– Это миссис Уоллес, – твердо сказал я, и мольберт Джулии вновь рухнул на пол.

Та возмутилась:

– Что ж, это очень невежливо с ее стороны! Ей здесь больше нечего делать. Это дом Хамфри, он его купил. Как вы думаете, почему она не уходит? Может быть, она совершила в этой комнате какое‐нибудь страшное преступление?

Хамфри фыркнул:

– Джулия, это смешно! Хотя в этой комнате и впрямь десятилетиями совершались страшные преступления: здесь говорили об искусстве 1860‐х. Здесь пели «Утраченный аккорд». Вся комната пропитана преступным духом. Но призраки?.. Их не бывает!

Тут что‐то хрустнуло, и Хамфри бросился к письменному столу.

– А теперь она сломала мне свисток! – в раздражении воскликнул он, беря в руки один из своих оркестровых инструментов.

Джулия, как хорошая жена, не стала обращать внимания на удивительную противоречивость его высказываний. Подняв упавший мольберт, она покраснела от гнева.

– Она опять все испортила! Но мы не сдадимся – будем бороться с противной старухой всеми силами! Это спиритический шантаж – она хочет нас запугать. Возмутительно, что призраки с того света так беспардонно вмешиваются в дела живых!

Хамфри бросил останки свистка в камин.

– Что за чушь! – воскликнул он и повторил, будто желая убедить себя: – Чушь!

Тем вечером я оставил их в твердом намерении высоко нести знамя материализма. Однако на следующей неделе потустороннее присутствие резко усилилось. Дух стал материализовываться самым убедительным образом, и стало очевидно, что в посмертии он, а точнее, она оставалась не меньшей кокеткой, чем пятьдесят лет назад. Она постоянно являлась Хамфри в образе жеманной викторианской дамы, одаривала его застенчивыми улыбками и явно пыталась к нему подольститься. А вот по отношению к Джулии она вела себя все более враждебно: не только роняла мольберт всякий раз, как та изобразит на холсте особенно вдохновенный куб, но и посещала ее в чудовищных ночных кошмарах, душила ароматом лаванды и разбила зеркало. Заходя в свою черную ванную комнату с фиолетовым потолком и розовым полом, Джулия слышала шелест юбок за бачком; поднявшись переодеться к ужину, обнаруживала на кровати призрачный зеленый кринолин и розовый венок. Было совершенно очевидно, что миссис Уоллес поставила целью вывести женщину из себя, а мужчину – завлечь и покорить потусторонней воле.

Как‐то вечером неделю спустя миссис Лодж позвонила мне с просьбой зайти по важному делу, если я ничем не занят. Придя, я нашел обоих сильно изменившимися. Хамфри затравленно оглядывался, Джулия то и дело вздрагивала. В отчаянии они пересказали мне события последних дней, и Джулия робко спросила:

– Может быть, вы знаете, что доставило бы ей удовольствие? Ведь вы однажды с ней встречались. Что она больше всего ценила в этом доме?

– Думаю, свои приемы по четвергам, – ответил я.

– Ерунда, – без особой уверенности буркнул Хамфри. – И как мы их вернем? Нельзя же устроить прием для покойников.

Джулия взяла со своего стола у окна записную книжку и перелистала ее под капустным абажуром одной из ламп.

– Завтра четверг. Мы ужинаем не дома.

Повисло молчание. Поскольку дом стоял в тупике на северном конце площади, шум уличного движения сюда не долетал, и в звенящей тишине я услышал мелодию. Должно быть, услышал ее и Хамфри: он взвыл и вцепился себе в волосы.

– Ну вот опять! Я сойду с ума! Прошлой ночью не спал до трех часов ночи – читал «Адама Бида», совершенно против своей воли. Не сомневаюсь, что сегодня продолжу. Слава богу, осталось всего пятьдесят страниц.

– Потом она заставит тебя читать другую книгу, – пожала плечами Джулия. – Например, «Широкий, широкий мир» [87].

– И что же ты предлагаешь? – спросил Хамфри.

– Милый, давай завтра вечером уйдем из студии и запрем дверь. А если сработает, в следующий четверг поступим так же. Стоит попробовать.

Несколько дней назад, а именно в прошлый четверг, я ужинал у Лоджей. Мы сидели за круглым столом, как вдруг Джулия, взглянув на часы, поспешно встала и объявила:

– Не будем сегодня сидеть в студии – наверху приятнее.

Мы поднялись, и я спросил, как идут дела. Джулия рассказала, что теперь она каждый четверг раскладывает в студии пучки лаванды, расставляет подходящие книги и картины, а также уносит свой мольберт и партитуру мужа (который сопровождал ее рассказ неубедительными восклицаниями «Чушь!» и «Бред!»), чтобы не раздражать «их». С тех пор как она завела эту традицию, в доме сделалось спокойно.

Пробило десять. Я вспомнил, что знаменитые приемы миссис Уоллес всегда начинались в полдесятого, и мной овладело любопытство.

– Забыл сигареты в кармане пальто – спущусь за ними, – сказал я.

Хамфри не дурак – не стал говорить: «Здесь полно сигарет». У Джулии заблестели глаза.

– Посмеете? – спросила она.

Выйдя из гостиной, я зачем‐то снял туфли и бесшумно спустился по лестнице.

В коротком коридоре, ведущем из прихожей в студию и столовую, было темно. Из-под двери студии пробивалась узкая полоска света. Подкравшись ближе, я услышал отдаленный гул голосов и постепенно разобрал слова:

– Хорошая книга, несмотря на грубость стиля, но не стоит об этом говорить… Ах, Джорджиана, мистер Моллой просит позволения проводить вас к инструменту.

Раздались звуки фортепиано – менее дребезжащие, чем когда я слышал его в последний раз, – и пение, слабое и отдаленное, будто принесенное ветром из далекого далека.

«А сейчас я открою дверь и войду», – сказал себе я и ничего подобного не сделал. Как последний трус, прокрался обратно к лестнице, оглядываясь в страхе увидеть, как из приоткрытой двери студии какой‐нибудь дух прошлого подсматривает за дерзким будущим. Взбежав по лестнице, я вернулся в гостиную с туфлями в руке.

– Ну что? – хором спросили Хамфри и Джулия.

– Из-под двери студии льется свет, доносятся голоса и музыка.

– И вы не вошли? – поинтересовался Хамфри.

– Конечно, нет. Если уж на то пошло, почему бы вам самому не зайти? Они там.

Он на мгновение задумался и прочувствованно заявил:

– Чушь!

Признание Чарльза Линкворта

На неделе перед смертной казнью доктору Тисдейлу случилось один или два раза навестить приговоренного, и он отмечал, что после утраты последней надежды на помилование тот, как часто бывает, совершенно успокоился и смирился со своей судьбой. Казалось, он без малейшего страха ждет рокового утра, приближавшегося с каждым часом. Едва осужденный узнал, что апелляция отклонена, горькое отчаяние перед лицом смерти оставило его, но, пока надежда была жива, он ежесуточно пил это отчаяние сполна. За всю свою практику доктору еще не приходилось видеть человека, который с такой дикой страстью цеплялся бы за жизнь и был так прочно привязан к материальному миру чисто животной жаждой жить. Когда приговоренному сообщили, что надежды нет, мучительная агония ожидания закончилась, и он равнодушно принял неизбежное. Перемена была разительной, и доктор подозревал, что известие, скорее всего, лишь оглушило того, а за внешней апатией скрывалась прежняя неистовая тяга к материальному. Услышав весть об отклонении апелляции, осужденный лишился чувств, и к нему вызвали доктора Тисдейла, однако припадок оказался мимолетным, и он очнулся с полным сознанием произошедшего.

Убийство носило столь чудовищный характер, что общественность не питала к преступнику ни малейшего сочувствия. Приговоренный к казни Чарльз Линкворт был хозяином небольшого канцелярского магазина в Шеффилде и жил в том же доме вместе с женой и матерью. Последняя и стала жертвой ужасающего преступления, совершенного с целью завладеть принадлежавшими ей пятью сотнями фунтов. Как выяснилось на суде, Линкворт к тому времени задолжал сто фунтов. Однажды его жена уехала погостить к родственникам, и он задушил мать, а ночью закопал труп в маленьком садике позади своего дома. Когда жена вернулась, он дал отсутствию пожилой миссис Линкворт вполне убедительное объяснение.

Дело в том, что на протяжении последних одного-двух лет сын с матерью постоянно ссорились; та не раз грозилась съехать, лишив его восьми шиллингов в неделю, составлявших ее вклад в домашнее хозяйство, и приобрести ежегодную ренту. Пока молодая миссис Линкворт была в отъезде, между матерью и сыном произошла жестокая ссора по тривиальному бытовому поводу, и пожилая женщина сняла все деньги с банковского счета, намереваясь следующим же утром покинуть Шеффилд и обосноваться в Лондоне, где имела друзей. Тем вечером она рассказала сыну о своем решении, и ночью он ее убил.

Следующий его поступок перед возвращением жены был вполне здравым и логичным. Он упаковал пожитки убитой, отвез на вокзал и позаботился об отправке багажа пассажирским поездом, а вечером пригласил на ужин нескольких друзей и между делом упомянул об отъезде матери. При этом он не стал разыгрывать сожаление (что тоже было логично и соответствовало представлениям друзей об отношениях между миссис Линкворт и ее сыном), заявив вместо этого, что никогда не ладил с родительницей и после ее отъезда в доме наконец настанут тишина и покой. Вернувшейся жене он рассказал историю, идентичную до мелочей, но вдобавок признался, что они сильно повздорили и потому мать не сообщила своего нового адреса. Это тоже был весьма разумный поступок: таким образом молодая миссис Линкворт лишалась возможности написать свекрови. Она, судя по всему, приняла рассказ мужа на веру – ведь в нем и впрямь не было ничего странного или подозрительного.

Некоторое время Линкворт действовал спокойно и прозорливо, как и многие преступники до того момента, пока не совершат первый промах, ведущий, как правило, к раскрытию преступления. Он, например, не стал немедленно расплачиваться с долгами, а сдал освободившуюся комнату внаем молодому человеку и уволил своего помощника, взяв обслуживание клиентов целиком на себя, что создало видимость экономии. Одновременно с этим Линкворт стал рассказывать, что торговля пошла в гору. Целый месяц он не притрагивался к деньгам, найденным в закрытом ящике комода у матери в комнате, а потом обналичил две банкноты по пятьдесят фунтов и расплатился с кредиторами.

После этого спокойствие и прозорливость ему отказали. Линкворт открыл счет в местном банке и внес на него сразу четыре пятидесятифунтовые банкноты, вместо того чтобы терпеливо наращивать баланс фунт за фунтом. Кроме того, его стало тревожить зарытое глубоко в саду и, полагая себя обезопасить, он заказал тележку шлака и щебня, из которого летними вечерами при содействии своего жильца соорудил на месте захоронения декоративную каменную горку. Искрой, от которой загорелся весь этот опасный хворост, стало одно случайное событие. На вокзале Кингс-Кросс произошел пожар в отделении невостребованного багажа, откуда Линкворт не забрал имущество своей матери, и одна из двух коробок частично обгорела. Компания была обязана выплатить компенсацию, а в багаже обнаружилось белье с вышитым на нем именем миссис Линкворт и письмо с шеффилдским адресом. На этот адрес направили формальное уведомление о том, что компания готова рассмотреть претензию. Поскольку письмо было адресовано миссис Линкворт, его получила и прочла жена Чарльза Линкворта.

Этот, на первый взгляд, невинный документ и привел его к смертному приговору. Линкворт не сумел объяснить, почему багаж его матери лежит невостребованный на вокзале Кингс-Кросс, и лишь предположил, что с ней случилась беда. Следовало, разумеется, передать дело в руки полиции, чтобы проследить перемещения пропавшей, а в случае, если подтвердится ее смерть, заявить права на деньги, которые она сняла с банковского счета. По крайней мере, так Линкворту советовали поступить жена и постоялец, в чьем присутствии было зачитано письмо от железнодорожной компании. Отказаться от их совета не представлялось возможным, и бесшумная, хорошо смазанная машина правосудия – гордость Англии – пришла в действие. Тихие люди прогуливались по Смит-стрит, заходили в банки, наблюдали за предполагаемым ростом торговли и осматривали из окон соседнего дома садик, где на декоративной горке уже вовсю рос папоротник.

Затем последовали арест, суд, не занявший много времени, и судебный приговор, оглашенный одним субботним вечером. Нарядные женщины в больших шляпах расцветили зал судебного заседания, и никто из собравшихся не питал ни малейшего сочувствия к атлетичному молодому человеку, осужденному на смерть. Среди присутствовавших было немало почтенных матерей, а преступление оскорбляло самую суть материнства, поэтому они выслушали безупречные доказательства обвиняющей стороны с большим одобрением и пришли в некоторое волнение, когда судья, надев свою ужасно нелепую черную шапочку, прочел уготованный Господом приговор.

Линкворт понес расплату за чудовищное преступление, в его причастности к коему не мог бы усомниться никто из выслушавших представленные доказательства, с тем же равнодушием, с каким держал себя все время после отклонения апелляции. Навестивший его тюремный капеллан приложил все усилия, чтобы побудить преступника к признанию, однако напрасно – до последней минуты тот настаивал, хотя и не протестуя, на своей невиновности.

Ясным сентябрьским утром в ярких лучах солнца страшная процессия пересекла тюремный двор и проследовала в отдельно стоящее сооружение, где был воздвигнут аппарат смерти. Правосудие свершилось, и доктор Тисдейл с удовлетворением засвидетельствовал, что смерть была мгновенной. Он присутствовал на эшафоте, видел, как открылся люк и связанная фигура в накинутом на голову капюшоне рухнула вниз, слышал скрип и потрескивание внезапно натянутой веревки, наблюдал за конвульсиями. Длились они не более секунды – казнь прошла идеально.

Час спустя доктор осмотрел тело и убедился в правильности своих наблюдений: шейные позвонки были сломаны и смерть наступила моментально. Не требовалось даже рассекать плоть, чтобы это засвидетельствовать, однако для соблюдения процедуры доктор сделал надрез и в этот момент испытал очень странное и отчетливое ощущение присутствия покойника, словно дух его до сих пор обитал в погибшем теле. Оно тем не менее было однозначно мертво уже на протяжении часа.

За этим последовало еще одно маленькое происшествие, на первый взгляд показавшееся доктору незначительным, но все же любопытным. Один из тюремщиков заглянул к нему с вопросом, не попала ли по ошибке в покойницкую вместе с телом веревка палача, на которой оно было повешено. Веревка не обнаружилась ни в покойницкой, ни на месте казни, ни где бы то еще, хотя пропажа такого своеобразного предмета – дело удивительное. Больших последствий это происшествие не имело и все же осталось необъясненным.

Доктор Тисдейл, обеспеченный холостяк, жил в просторном доме с высокими окнами на Бедфорд-сквер. Превосходная кухарка ведала столом доктора, а ее муж – обслуживанием его особы. Доктору не приходилось зарабатывать себе на жизнь, и практиковал в тюрьме он исключительно из исследовательского интереса к устройству преступного ума. Большинство преступлений – то есть нарушений кодекса поведения, который человечество выработало ради выживания, – доктор Тисдейл приписывал или умственным отклонениям, или голоду. Например, кражи он никогда не объяснял одной причиной: хотя часто они являются результатом действительной нужды, еще чаще они диктуются невыявленными заболеваниями мозга. В отдельных случаях всему виной клептомания, однако доктор считал, что существует и множество других причин, не проистекающих напрямую из физической нужды. В особенности справедливо это для насильственных преступлений, и именно к их числу он отнес и деяние человека, при казни которого присутствовал утром. Нужда в деньгах была не столь острой, чтобы побудить к совершению столь омерзительного убийства, противного самой природе, и доктор склонен был полагать преступника безумным. Линкворт слыл спокойным и любезным человеком, хорошим мужем и добрым соседом. Содеянное им выходило за рамки понимания. Со столь чудовищным злодеянием, будь оно совершено безумцем или человеком в здравом уме, невозможно было мириться, и убийце надлежало исчезнуть с лица земли. Тем не менее доктор чувствовал, что свершившееся правосудие принесло бы ему больше удовлетворения, если бы осужденный признался. Не было сомнений в том, что тот виновен, и все же лучше бы он, лишившись всякой надежды на избавление, признал справедливость приговора.

Тем вечером доктор поужинал один, а после перешел в кабинет рядом со столовой и, не чувствуя себя расположенным к чтению, устроился в большом зеленом кресле у камина и дал волю мыслям. Почти сразу же ум его обратился к необычному ощущению, пережитому утром, – ощущению присутствия Линкворта в покойницкой, хотя тот был мертв уже целый час. Доктору Тисдейлу и раньше приходилось сталкиваться с подобным ощущением, особенно в случаях внезапной смерти, хотя, пожалуй, ни разу оно еще не было столь отчетливым, как сегодня. Тем не менее, с его точки зрения, этому было вполне естественное физическое обоснование. Дух – а стоит отметить, что доктор верил в жизнь после смерти, – наверняка не может или не желает сразу покинуть свое земное обиталище и некоторое время витает поблизости. На досуге доктор Тисдейл весьма интересовался оккультными явлениями, поскольку, как и большинство наиболее передовых опытных врачей, ясно сознавал, сколь тонкая грань отделяет душу от тела и какое огромное влияние нематериальное имеет над материальным, а потому ничуть не исключал, что дух, лишенный тела, может напрямую общаться с теми, кто все еще подчиняется ограничениям материального мира.

Мысли доктора уже начали выстраиваться в логичную цепочку, как неожиданно их прервали: зазвонил стоявший на столе телефон – не с обычной металлической настойчивостью, а очень слабо, словно из-за падения силы тока или механического повреждения. Тем не менее аппарат явно звонил, и доктор поспешил снять с крючка трубку, объединявшую приемник и передатчик.

– Да-да, кто говорит?

Ответом ему стал едва различимый шепот.

– Я вас не слышу, – сказал доктор, и вновь в ответ прозвучало неразборчивое шептание. Потом все смолкло.

Около минуты доктор простоял в ожидании, однако, кроме шелеста и потрескивания, свидетельствовавшего о том, что установлено соединение с другим аппаратом, ничего больше не услышал. Тогда он дал отбой, перезвонил на телефонную станцию и попросил сообщить, откуда только что звонили. После недолгой заминки ему продиктовали телефонный номер тюрьмы, в которой он работал. Доктор попросил соединить его с тюрьмой и, когда там сняли трубку, проговорил:

– Вы мне только что звонили. Это доктор Тисдейл. В чем дело? Вас было плохо слышно.

– Это, верно, ошибка, сэр, – ответил ему вполне ясный и четкий голос. – Мы вам не звонили.

– Однако на телефонной станции мне сообщили, что звонок три минуты назад поступил от вас.

– Они ошиблись, сэр.

– Очень странно. Что ж, доброй ночи. Это Дрейкотт, верно?

– Да, сэр, доброй ночи, сэр.

Доктор Тисдейл вернулся в кресло, еще менее расположенный к чтению. Он позволил своим мыслям свободно блуждать, но снова и снова они возвращались к этому странному телефонному происшествию. Очень часто доктору звонили по ошибке, очень часто телефонная станция соединяла его не с теми номерами, и все же в приглушенном звонке и неразборчивом шепоте на том конце провода было нечто, придавшее его мысли весьма странное направление, и уже вскоре доктор обнаружил себя вышагивающим по комнате в увлеченных размышлениях на весьма неожиданную тему.

– Но ведь это невозможно! – проговорил он вслух.

На следующее утро доктор Тисдейл, как обычно, отправился в тюрьму и вновь ощутил там чье‐то незримое присутствие. Ранее ему уже случалось сталкиваться со странными физическими проявлениями, и он знал, что обладает определенной чувствительностью, то есть может при определенных обстоятельствах ощущать сверхъестественное и на мгновение заглядывать в окружающий нас невидимый мир. Этим утром он чувствовал присутствие казненного накануне человека. Присутствие это было ограничено местом и острее всего чувствовалось в тюремном дворике, а также возле камеры казненного. Ощущение было столь сильным, что доктор Тисдейл не удивился бы, появись перед глазами фигура покойника. Выходя из коридора, он даже оглянулся, рассчитывая увидеть привидение. Одновременно с этим доктор испытывал глубокий ужас: невидимое присутствие странным образом пугало его. Он чувствовал: несчастный чего‐то хочет. В объективности своих ощущений доктор не усомнился ни на мгновение: то был не воображаемый призрак, порожденный его собственным разумом, а подлинный дух Линкворта.

Доктор вошел в лазарет и на несколько часов погрузился в работу, однако все это время не переставал чувствовать невидимое присутствие, хотя здесь оно было слабее, чем в местах, с которыми дух имел более тесную связь. Перед уходом доктор решил заглянуть туда, где проходила казнь, и почти сразу же вышел оттуда, смертельно бледный, поспешно закрыв за собой дверь: на эшафоте стояла опутанная веревками фигура в капюшоне – едва различимый и все же явственно видимый силуэт.

Нервы у доктора Тисдейла были крепкие, и почти сразу он пришел в себя, устыдившись своего мимолетного смятения. Бледность его лица объяснялась не столько ужасом, сколько внезапным потрясением, и все же, несмотря на большой интерес к сверхъестественным явлениям, он не мог заставить себя вновь заглянуть внутрь – вернее, заставлял, но тщетно: мышцы не повиновались. Если несчастный неупокоенный дух действительно хотел нечто сообщить, доктор однозначно предпочел бы услышать это сообщение на расстоянии. Передвижения духа, судя по всему, были ограничены тюремным двором, камерой, местом казни и лазаретом, где его присутствие ощущалось довольно слабо.

Затем доктору пришла в голову новая мысль, и, вернувшись в свой кабинет, он послал за тюремщиком Дрейкоттом, с которым накануне вечером разговаривал по телефону.

– Вы твердо уверены, что прошлым вечером никто мне не звонил перед тем, как я позвонил вам сам? – спросил доктор.

Тюремщик замялся.

– Не представляю, как это могло бы случиться, сэр. Перед вашим звонком я полчаса и даже больше сидел рядом с телефоном. Если бы кто‐то звонил, я бы видел.

– И вы никого не видели? – уточнил доктор, интонацией подчеркнув последнее слово. Тюремщик замялся еще больше.

– Нет, сэр, я никого не видел, – наконец ответил он, тоже сделав упор на последнем слове. Доктор Тисдейл отвел взгляд и как бы невзначай спросил:

– Но вам, возможно, показалось, что там кто‐то был?

Дрейкотта явно что‐то смущало, и он не слишком хотел в этом признаваться.

– Что ж, сэр, можно и так выразиться. Только вы скажете, что мне приснилось или я съел чего‐нибудь не того.

– Ничего подобного! – живо возразил доктор Тисдейл. – Иначе вы с таким же успехом можете сказать, что мне приснился вчерашний телефонный звонок. Понимаете, Дрейкотт, он звучал необычно, едва слышно, хотя я сидел рядом. А когда я снял трубку, то услышал лишь неразборчивый шепот, в то время как вас потом было слышно вполне отчетливо. Я полагаю, нечто, а точнее, некто присутствовал вчера вечером у телефона. Вы были здесь и, хотя никого не увидели, тоже почувствовали чье‐то присутствие.

Дрейкотт кивнул.

– Я не трус, сэр, и в небылицы не верю, но здесь и правда что‐то было. Оно кружилось около аппарата, и это не был ветер – вечер выдался теплым, ни дуновения, да к тому же я закрыл окно, чтобы убедиться. Оно блуждало по комнате, сэр, с час или больше. Шелестело страницами телефонной книги, ерошило волосы у меня на голове, когда подходило ближе. И было оно, сэр, жутко холодное.

Доктор взглянул ему прямо в глаза и неожиданно спросил:

– Не напомнило ли это вам о том, что произошло вчера утром?

Поколебавшись, Дрейкотт ответил:

– Да, сэр. Об осужденном Чарльзе Линкворте.

– Так и есть, – ободряюще кивнул доктор. – Скажите, сегодня вы дежурите?

– Да, сэр, хотя уж лучше бы нет.

– Представляю, что вы чувствуете, – я и сам испытывал ровно то же. Послушайте, что бы это ни было, оно как будто хочет со мной поговорить. Кстати, не случилось ли вчера в тюрьме каких‐либо происшествий?

– Да, сэр, полудюжине человек приснился кошмар. Даже самые тихие кричали. Иногда после казни такое бывает, но чтобы у стольких разом, я еще не видел.

– Понятно. Итак, если эта незримая сущность сегодня вновь попытается проникнуть к телефону, не препятствуйте. Вероятно, это произойдет в то же время – не знаю почему, но чаще всего так и бывает. Если только у вас не будет неотложных дел, постарайтесь уйти из кабинета с телефоном на часок, с полдесятого до пол-одиннадцатого, чтобы времени было достаточно. А я буду ждать у себя. Если мне позвонят, я вам перезвоню, чтобы убедиться, что это не обыкновенный вызов.

– И вы думаете, сэр, что нечего бояться?

Доктор Тисдейл припомнил собственный ужас нынешним утром и все же искренне заверил тюремщика:

– Я убежден, что бояться нечего!

Этим вечером доктор отказался от приглашения на ужин и в полдесятого засел у себя в кабинете. Поскольку законы, повелевающие движениями духов, человечеству неизвестны, он не мог объяснить тюремщику, отчего эти явления так часто происходят в одно и то же время, в точности согласуясь с нашими земными часами, однако в большинстве известных доктору случаев возвращения умерших, особенно остро нуждающихся в помощи – как, вероятно, обстояло дело и с этим духом, – они обыкновенно являлись в одно и то же время дня или ночи. При этом, как правило, их способность делаться видимыми или слышимыми возрастала в течение некоторого времени после смерти, а затем ослабевала или вовсе пропадала по мере того, как слабела связь духа с земным миром. Зная это, доктор рассчитывал нынешним вечером на более определенный контакт. В первые часы разлучения с телом дух, судя по всему, слаб, как мотылек, едва освободившийся из кокона… Тут размышления доктора прервал звон телефона – не такой слабый, как накануне, но все же далекий от своей обычной настойчивости.

Доктор Тисдейл вскочил, снял трубку и услышал рыдания, столь сильные, словно плачущий разрывался от горя. Несмотря на смутный леденящий страх, доктор всей душой желал помочь, если то было в его силах. Немного подождав, он дрогнувшим голосом проговорил:

– Да-да… Я доктор Тисдейл. Что я могу для вас сделать? И кто вы? – добавил он, чувствуя, впрочем, что вопрос излишний.

Постепенно рыдания стихли, и на смену им пришел шепот, прерываемый всхлипываниями:

– Я хочу рассказать, сэр… Я хочу рассказать… Я должен рассказать…

– Да, говорите – что?

– Нет, не вам – другому джентльмену, который меня навещал. Сможете ли вы передать ему мои слова?.. Я не могу сделать так, чтобы он меня увидел или услышал.

– Кто вы? – неожиданно спросил доктор Тисдейл.

– Чарльз Линкворт. Я думал, вы знаете. Я очень несчастен, не могу покинуть тюрьму, и мне так холодно… Вы позовете другого джентльмена?

– Вы говорите о капеллане? – спросил доктор Тисдейл.

– Да, о капеллане. Он служил службу, когда вчера меня вели через двор. Мне станет легче, когда я ему расскажу.

Доктор немного поколебался. Странно будет объяснять господину Докинзу, тюремному капеллану, что на проводе – дух казненного накануне человека. И все же он всерьез верил, что это так: несчастный дух в отчаянии и хочет признаться – не трудно догадаться в чем.

– Да, я попрошу его прийти сюда, – наконец проговорил доктор.

– Спасибо, сэр, тысячу раз спасибо! Вы ведь обязательно его приведете? – Голос становился все тише. – Завтра вечером. Я не могу больше говорить. Я должен идти, чтобы увидеть… о боже, боже!.. – Голос утонул в рыданиях, которые делались все слабее. Охваченный одновременно ужасом и интересом, доктор Тисдейл воскликнул:

– Увидеть что? Расскажите, что вы делаете, что происходит с вами?

– Я не могу вам рассказать, я не должен, – едва слышно прошелестел голос. – Это часть… – Тут он пропал совсем.

Доктор немного подождал, но больше не услышал ничего, кроме потрескивания телефонной линии. Он повесил трубку и только теперь осознал, что лоб его покрыт испариной от страха. В ушах звенело, сердце колотилось, и доктору пришлось присесть, чтобы совладать с навалившейся слабостью. Он спросил себя, возможно ли, что кто‐то сыграл с ним чудовищную шутку, и ответил на этот вопрос отрицательно. Он был твердо уверен, что разговаривал с духом, испытывающим страшные муки раскаяния в непоправимом злодеянии, которое совершил. Не являлось это и обманом чувств. Здесь, в этом уютном кабинете на Бедфорд-сквер, где за окном весело гудит Лондон, он говорил с духом Чарльза Линкворта.

Впрочем, времени (да и, признаться, желания – слишком уж трепетали нервы) на долгие размышления не было. Первым делом доктор позвонил в тюрьму.

– Это Дрейкотт?

– Да, сэр, – ответил тюремщик с явственной дрожью в голосе. – Доктор Тисдейл?

– Да. У вас что‐нибудь произошло?

Дважды Дрейкотт пытался что‐то сказать и не мог совладать с голосом. Наконец с третьей попытки он проговорил:

– Да, сэр. Он был здесь. Я видел, как он вошел в кабинет, где стоит телефон.

– А! Вы говорили с ним?

– Нет, сэр. Я обливался потом и молился. А еще сегодня кричали во сне полдюжины заключенных. Но теперь все спокойно. Думаю, он ушел на место казни.

– Да. Что ж, полагаю, на сегодня волнений больше не предвидится. Между прочим, дайте мне, пожалуйста, домашний адрес господина Докинза.

Получив адрес, доктор Тисдейл сел за стол, чтобы написать капеллану и пригласить его на ужин завтрашним вечером, однако внезапно почувствовал, что не в силах оставаться здесь, рядом с телефоном, и поднялся в гостиную, где проводил время редко, если только не принимал гостей. Там он обрел душевное спокойствие и сумел совладать с пером. В записке он просто пригласил господина Докинза на ужин и объяснил, что хочет рассказать одну странную историю и попросить о помощи. «Даже если у вас есть другие планы, серьезно прошу вас их отменить. Сегодня я поступил так же и весьма сожалел бы, если бы этого не сделал».

На следующий вечер доктор Тисдейл угощал капеллана ужином в своей гостиной. Когда пришло время кофе и сигарет, доктор заговорил.

– Не сочтите меня сумасшедшим, дорогой Докинз, когда услышите мой рассказ.

– Могу с уверенностью обещать, что этого не случится! – рассмеялся капеллан.

– Прекрасно! Итак, прошлым и позапрошлым вечером, немного позже, чем сейчас, я разговаривал по телефону с духом человека, казненного два дня назад, Чарльза Линкворта.

Капеллан больше не смеялся. С досадой он отодвинулся на стуле и проговорил:

– Тисдейл, хотите сказать, что ради этой, не хочу показаться грубым, байки о привидениях вы меня сегодня и пригласили?

– Да. Вы не дослушали до конца. Минувшим вечером он попросил меня привести вас. Он хочет вам что‐то сказать – думаю, можно догадаться, что именно.

Докинз встал.

– Прошу, увольте. Мертвые не возвращаются. В каком виде и при каких обстоятельствах они существуют, нам неведомо, однако никакой связи с материальным у них нет.

– Но и это еще не все, – настаивал доктор Тисдейл. – Позавчера вечером у меня зазвонил телефон – очень слабо, и в трубке раздавался лишь шепот. Я немедленно перезвонил на телефонную станцию, и мне сообщили, что звонок был из тюрьмы. Я связался с тюрьмой, однако тюремщик Дрейкотт сказал, что мне никто не звонил. И он тоже чувствовал чье‐то присутствие.

– Полагаю, он пьет, – резко заметил Докинз.

После небольшой паузы доктор возразил:

– Мой дорогой друг, не говорите так! Это один из самых надежных наших людей. А если он был пьян, значит, был пьян и я?

Капеллан сел.

– Простите, но я не могу принять в этом участие. Слишком опасно иметь дело с такими материями. Да и к тому же откуда вам знать, что это не розыгрыш?

– Чей? – спросил доктор и вдруг воскликнул: – Тише!

– Вы слышите? – Он явственно услышал, как в кабинете зазвонил телефон.

– Что?

– Звонит телефон.

– Ничего я не слышу, – сердито возразил капеллан. – Телефон не звонит.

Доктор молча прошел в свой кабинет, зажег лампу и снял трубку.

– Да?.. – проговорил он дрогнувшим голосом. – Кто это?.. Да, господин Докинз здесь. Я постараюсь убедить его поговорить с вами. – Доктор вернулся в гостиную. – Докинз, несчастная душа мучится. Умоляю, выслушайте его! Ради Господа, пойдемте со мной и послушайте.

Поколебавшись, капеллан ответил:

– Как вам будет угодно.

Он прошел в кабинет и взял трубку.

– Докинз слушает. – Подождав немного, он пожал плечами: – Я ничего не слышу… А! Постойте, что‐то есть! Едва слышный шепот.

– Ах, постарайтесь, постарайтесь услышать! – воскликнул доктор.

Капеллан прислушался, потом внезапно отложил трубку и нахмурился:

– Нечто… некто сказал: «Признаюсь, я убил ее. Я хочу быть прощен». Это розыгрыш, мой дорогой Тисдейл! Кто‐то, зная о вашей склонности к спиритизму, сыграл над вами очень злую шутку. Я не верю.

Доктор взял трубку.

– Это доктор Тисдейл. Вы можете подать господину Докинзу какой‐нибудь знак, что это действительно вы?.. – Выслушав ответ, он положил трубку. – Он сказал, что попытается. Подождем.

Вечер вновь выдался теплый, и окно, выходившее на мощеный задний двор, было открыто. Около пяти минут доктор и капеллан молча простояли в ожидании. Ничего не произошло. Тогда капеллан проговорил:

– Думаю, это достаточно убедительный ответ.

Тут в комнату внезапно влетел ледяной ветер и зашуршал бумагами на столе. Доктор Тисдейл закрыл окно и спросил:

– Вы почувствовали?

– Да, дуновение холодного воздуха.

Хотя окно было закрыто, ветер продолжал гулять по комнате.

– А это вы почувствовали? – спросил доктор.

Капеллан кивнул, внезапно задрожав, и вскричал:

– Спаси и сохрани нас от всех бед и угроз нынешней ночью!

– Что‐то приближается! – воскликнул доктор, и тут свершилось. Посреди комнаты, всего в нескольких шагах от них, возникла фигура человека со склоненной на плечо головой и повернутым в сторону лицом. Человек взялся за голову обеими руками, поднял ее, словно груз, и посмотрел на них. Глаза его были выпучены, язык свисал изо рта, шею опоясывала багровая полоса. Потом доски пола с шумом затряслись, и человек исчез, а на том месте, где он стоял, лежала новая веревка.

Долгое время никто не говорил ни слова. По лицу доктора струился пот, капеллан побелевшими губами шептал молитвы. Наконец огромным усилием воли доктор Тисдейл взял себя в руки и, указав на веревку, проговорил:

– Она пропала после казни.

Вновь зазвонил телефон, и на этот раз капеллана не пришлось уговаривать. Он сразу же снял трубку и некоторое время молча слушал, а потом произнес:

– Чарльз Линкворт, перед лицом Господа, пред чьи очи ты предстал, раскаиваешься ли ты искренне в своем грехе?

Последовал неслышимый ответ. Капеллан закрыл глаза, и доктор Тисдейл опустился на колени под слова отпущения грехов.

Наконец капеллан повесил трубку и сказал:

– Я больше ничего не слышу.

В комнату вошел слуга, неся поднос с горячительными напитками и сифоном сельтерской воды. Доктор Тисдейл, не глядя, махнул рукой туда, где стоял призрак.

– Возьмите эту веревку, Паркер, и сожгите ее.

– Но здесь нет никакой веревки, сэр, – после минутной заминки ответил Паркер.

Облако пыли

Высокие двустворчатые двери были распахнуты на газон, и после ужина пара-тройка человек из гостивших у Кумб-Мартинов в последнюю неделю августа вышла на террасу полюбоваться морем, над которым низко плыла восходящая луна, стеля бледно-золотистую дорожку от горизонта к берегу. Другие гости, менее склонные к любованию луной, отправились играть в бридж и бильярд. Сразу же после десерта подали кофе, и завершение ужина, по очаровательному обычаю дома, вышло столь же непринужденным, как и завтрак. Каждый был волен уйти или остаться, курить, пить портвейн или воздерживаться в полном соответствии со своими предпочтениями. Поэтому так вышло, что тем вечером мы с Гарри Кумб-Мартином скоро остались в столовой одни. Остальные разошлись, утомленные (что неудивительно) нашей непрекращающейся болтовней об автомобилях – вернее, о конкретном автомобиле и его технических совершенствах, а именно о шестицилиндровом нейпире, приобретенном Гарри в припадке экстравагантности. Он ничуть не жалел о своем поступке и даже предложил мне завтра съездить на обед к другу, жившему близ Ханстантона, с обоснованной гордостью отметив, что рано вставать не придется – ведь ехать всего восемьдесят миль, и на пути нет полицейских засад.

– Странная штука эти большие машины, – перешел Гарри к обобщениям, когда мы поднялись из-за стола. – Порой с трудом верится, что мой новый автомобиль – лишь механизм. Чудится, будто он живет своей жизнью и больше похож на чистокровного жеребца с исключительно чувствительным ртом.

– А как насчет норова? – поинтересовался я.

– Рад сказать, что характер у него отличный. Он не противится, если его придержать или даже вовсе осадить на всем скаку. Многие крупные автомобили этого терпеть не могут и, если их часто сдерживать, дуются – уверяю, в самом деле! – Он остановился, чтобы позвонить. – Например, автомобиль Гая Эльфинстона был настоящий дикий и кровожадный зверь с дурным характером.

– Что за модель? – поинтересовался я.

– «Амадей» двадцати пяти лошадиных сил. Нервная порода автомобилей – слишком худые, с узкой костью, а, как известно, широкая кость благотворно влияет на темперамент. Зверь любил переезжать всякую мелкую живность вроде кур и кроликов. Впрочем, возможно, дурной нрав был не у автомобиля, а у самого бедняги Гая. Так или иначе, он заплатил за это сполна. Ты его знал?

– Нет, хотя имя знакомое… Ах, да не тот ли это, что насмерть сбил ребенка?

– Именно, а потом разбился о ворота собственного парка.

– Насмерть?

– О да, погиб на месте, машина – в щепки. Говорят, в деревне по этому поводу ходит одна байка вполне в твоем вкусе, – заметил Гарри.

– О привидениях? – спросил я.

– Да, о призраке его автомобиля. Очень уж современно, правда?

– И что же рассказывают?

– А вот что. Дом его находится неподалеку от деревеньки Берчем, в десяти милях от Норвича. Туда ведет длинная прямая дорога, на которой Гай и сбил ребенка, а в нескольких сотнях ярдов от того места – довольно неудобный поворот к воротам парка. И вот месяц или два назад, вскоре после катастрофы, один деревенский старикан божился, что видел, как из-за поворота бесшумно выскочил автомобиль и растворился у закрытых ворот парка. А другой потом заявил, что слышал на этом самом месте рев мотора и чудовищный вопль, но ничего не видел.

– Вопль – довольно жуткая подробность! – заметил я.

– А! Понимаю, к чему ты клонишь. Я-то подумал, он о сирене. У Гая, видишь ли, была сирена, издававшая совершенно жуткий вой. У меня от него всегда волосы дыбом вставали.

– И это вся история? Одному старику почудился бесшумный автомобиль, а другому – невидимый? – уточнил я.

Гарри стряхнул пепел с сигареты в камин.

– Нет, что ты! Человек шесть нечто видели или слышали. Байка подкреплена множеством свидетельств.

– Несомненно, тщательно обговоренных в трактире, – вставил я.

– Так или иначе, по темноте там никто ходить не желает. А привратник уволился через неделю-две после катастрофы. Заявил, что каждую ночь слышит, как у ворот сигналит автомобиль, и устал бегать проверять.

– И что же автомобиль?

– А не было никакого автомобиля. Пусто. Привратник счел это чертовщиной и отказался от хорошего места. Да еще жена его всякий раз слышала детский крик и, пока муж ходил до ворот, проверяла, как там дети. А сами дети…

– Как, они тоже? – поразился я.

– Они все спрашивали у матери, что за девочка ходит туда-сюда по дороге и отказывается с ними играть и говорить.

– Многогранная история, – заметил я. – Все свидетели видели и слышали разное.

– Да, потому‐то я и думаю, что байка стоящая, – объяснил Гарри. – Меня истории о привидениях не слишком интересуют, но раз уж есть на свете привидения, а на том месте погибли Гай и ребенок, почему бы людям не наблюдать разные феномены? Один слышит автомобиль, другой – видит; один слышит ребенка, другой – видит. Как ты считаешь?

Должен признать, что эта мысль не приходила мне в голову, и чем дольше я ее обдумывал, тем более логичной она мне представлялась. Ведь у большинства оккультные способности к восприятию духовного мира (который, как я полагаю, населен весьма густо) запечатаны – другими словами, большинство людей никогда не видят и не слышат призраков. И разве в таком случае не вероятно, что у немногих оставшихся – тех, кому случалось или может случиться стать свидетелями оккультных феноменов, – проявятся не все способности, а лишь некоторые: у кого‐то – ясновидение, а у кого‐то – яснослышание?

– Да, пожалуй, это логично, – согласился я. – Не отвезешь ли меня туда?

– Разумеется! – ответил Гарри. – Если останешься до пятницы, я свожу тебя в четверг. Остальные уедут, и мы сможем оказаться там, когда стемнеет.

– Увы, я не могу задержаться до пятницы, – покачал головой я. – Мне обязательно нужно уехать в четверг. А как насчет завтра? Не можем ли мы заехать туда по дороге в Ханстантон или обратно?

– Нет, придется сделать крюк в тридцать миль. К тому же если мы хотим оказаться в Берчеме после наступления темноты, то сюда вернемся лишь к полуночи, а у меня все же гости.

– Ах, так что‐то слышно и видно только в темноте? – переспросил я. – Это не слишком интересно. Будто киносеанс в темном зале.

– Катастрофа‐то произошла ночью, – объяснил Гарри. – Не знаю, как полагается, но, думаю, это могло повлиять.

На языке у меня вертелся еще один вопрос, но мне не хотелось его задавать – я предпочел бы получить ответ, не спрашивая напрямую.

– А я не знаю, как полагается вести себя автомобилям, – заметил я, – и не понимаю, что ты имеешь в виду, когда называешь машину Гая Эльфинстона норовистым диким зверем, который любил переезжать кур и кроликов. Ты упоминал, что норовистым был скорее владелец. Он не терпел остановок?

– Он выходил из себя, если останавливаться приходилось слишком часто, – ответил Гарри. – Никогда не забуду свою единственную поездку с ним, когда нам буквально через каждые сто ярдов встречались телеги и пешеходы. Жуткое было путешествие – словно с сумасшедшим. А когда мы въехали в ворота парка, навстречу выбежал пес Гая, однако тот ни на дюйм не свернул с пути – переехал беднягу, скрежеща зубами от ярости. Больше я с ним никогда не ездил. – Гарри остановился, угадав мою мысль. – Послушай, только не подумай… не думай, что…

– Нет, конечно.

Дом Гарри Кумб-Мартина стоит близ песчаных утесов суффолкского побережья, изъеденных ветрами и жадностью ненасытного бездонного моря. В нескольких сотнях ярдов оттуда, в глубине волн, лежит старинный город Данвич – некогда второй порт в Англии. Из семи его великолепных церквей уцелела лишь одна, да и та наполовину разрушена силами наступающего моря, разъедающего утес. Фут за футом она исчезает, и уже половина церковного кладбища канула в бездну, так что из песчаного утеса, словно соломинки в стакане, торчат кости тех, кто некогда упокоился в доброй твердой земле.

Не то воспоминания об этом мрачном зрелище, увиденном днем, не то рассказ Гарри взбудоражили мой ум, а может быть, меня лишил сна суровый воздух этого края, столь непривычный для человека, обитающего в дремотном спокойствии норфолкских озер, – так или иначе, едва я потушил свет и улегся в постель, как вспыхнули софиты моего мысленного театра, и меня охватила исключительная бодрость. Тщетно я считал до ста и в обратном направлении, воображал стадо овец, выходящих по одной через дыру в воображаемом заборе, и пытался счесть их однообразные морды, играл сам с собой в крестики-нолики и подсчитывал очки в парном теннисе – каждое повторение этих якобы усыпляющих упражнений лишь пробуждало меня еще больше. Я продолжал упорствовать в этих выматывающих подсчетах даже после того, как они доказали свою полную бесполезность, – не в надежде уснуть, а потому, что до странности не желал проводить бесконечные ночные часы за размышлениями о выпирающих из утеса останках, равно как и о теме, на которую лишь несколько часов назад пообещал Гарри не задумываться. Именно потому я предавался на протяжении ночи этим дурманящим умственным упражнениям, прекрасно сознавая, что стоит мне остановить изнурительный конвейер моих мыслей, как им на смену тотчас придут размышления об отвратительных предметах. Словом, я вынуждал свой ум громко разговаривать с самим собой, чтобы заглушить другие голоса.

Постепенно эта абсурдная ментальная зарядка сделалась невозможна – мой ум решительно отказался продолжать, и я обнаружил себя за напряженным обдумыванием – не костей, торчащих из полуразрушенного утеса, а темы, над которой обещал не задумываться. И сразу же меня озарило, почему Гарри предостерегал меня от размышлений – конечно, для того чтобы я не пришел к тем же выводам, к каким пришел он сам.

Здесь нужно сказать, что вопрос о явлениях призраков – в определенных местах, домах и так далее – всегда представлялся мне малоисследованным: недостает доказательств ни их существования, ни их отсутствия. С древнейших времен и уж во всяком случае согласно самым ранним из известных египетских текстов существует убеждение, что на месте преступления часто является дух убийцы – следует полагать, в тщетных поисках покоя – или, что менее объяснимо, дух его жертвы – вероятно, взывающий к отмщению, словно кровь Авеля. И хотя деревенские сплетни в трактире о бесшумных видениях и невидимом шуме оставались пока что не проверенными и ненадежными, я не мог исключать вероятность того, что они, каковы бы ни были, указывают на действительный феномен, относящийся к этой категории оккультных явлений. Куда более примечательными, чем россказни трактирных стариков, я находил вопросы привратниковых детей. Как могли они выдумать девочку, которая не желает с ними играть и говорить? Возможно, девочка настоящая – всего лишь маленькая бука. Вполне возможно. Но может быть, и нет.

Наконец, эти размышления привели меня к вопросу, о котором я обещал не думать. Возможная причина этих явлений интересовала меня больше, чем они сами. Что именно совершил Гай Эльфинстон, безумный водитель? Стала ли смерть ребенка чистой случайностью, которую он не сумел предотвратить, находясь за рулем? Или же он, раздраженный сверх меры остановками и задержками в пути, не затормозил, когда мог бы, и переехал ребенка точно так же, как переезжал кроликов, кур и переехал собственного пса? И, как бы то ни было, о чем думал этот несчастный безумец в краткий промежуток между гибелью ребенка и тем мгновением, когда на всем ходу врезался в ворота собственного парка и разбился насмерть? Охватило ли его горькое, отчаянное раскаяние? Маловероятно, иначе он, зная наверняка, что сбил ребенка, остановился бы и приложил все силы, чтобы хоть каким‐нибудь образом восполнить невосполнимый ущерб. Однако он не остановился, а помчался дальше – судя по всему, на полной скорости, раз его автомобиль от удара разбился в щепки. И опять‐таки, будь это чудовищное происшествие совершенной случайностью, он бы остановился. Значит ли это – самый ужасный вопрос, – что после совершения убийства он помчался навстречу своей гибели, охваченный адским ликованием вследствие своего злодеяния? Ответ на этот вопрос торчал на виду, словно кости покойников из церковного утеса.

Я заснул лишь к тому времени, как бледные слабые лучи рассвета расчертили жалюзи светящимися квадратами, а когда проснулся, разбудивший меня слуга уже с шумом поднимал их, впуская в комнату безмятежные лучи августовского дня и соленый воздух с моря, ароматы цветов и пение птиц. Все это подействовало на меня исключительно умиротворяюще, прогнав из мыслей жуткие призрачные силуэты, и, вспоминая минувшую ночь, я чувствовал себя точно путешественник, благополучно достигший суши после бурного плавания по волнам: теперь, когда мои терзания принадлежали к прошлому, мне уже не удавалось воскресить их с прежней живостью и силой. Определенное облегчение доставляла и мысль о том, что на подозрительное место я точно не поеду – ведь Гарри сказал, что в сегодняшнем путешествии мы будем за тридцать миль оттуда, а завтра я уезжаю. Дотошный искатель истины, несомненно, пожалел бы, что обстоятельства не дают ему посетить Берчем после наступления зловещей темноты и убедиться посредством своих собственных органов зрения или слуха, правдивы ли деревенские сплетни. Я такого сожаления не испытывал. По милости берчемских баек я провел отвратительную ночь и не желал теперь даже приближаться к тому месту, хотя вчера вполне искренне говорил, что желаю. Благодаря яркому солнцу и свежему морскому ветру я не испытывал обычного недомогания после бессонной ночи – напротив, чувствовал себя исключительно хорошо, был особенно счастлив жить и чрезвычайно рад тому, что мне не придется ехать в Берчем. То, что мое любопытство останется неудовлетворенным, меня вполне удовлетворяло.

Автомобиль приехал за нами около одиннадцати, и мы немедленно отправились в путь. Гарри и его кузина миссис Моррисон устроились на просторном заднем сиденье, где могли бы поместиться и трое, а я занял место слева от водителя, исполненный, не постесняюсь признаться, радостного предвкушения. В ту пору автомобили – еще новинка – были окутаны флером романтических приключений. При этом садиться за руль я отнюдь не желал, как и Гарри, поскольку для того, чтобы вести машину, нужно полностью сосредоточиться и посвятить ей все свое внимание.

Увлеченные автомобилисты не имеют возможности наслаждаться своей страстью осознанно. А ведь страсть к автомобилям – вкус, если не сказать дар, столь же индивидуальный, как страсть к музыке или математике. Те, кто пользуется автомобилями больше всего (всего лишь как средством быстрого передвижения), зачастую ее совершенно лишены, в то время как у тех, кому неблагоприятные обстоятельства непреодолимой силы не позволяют часто пользоваться автомобилями, эта страсть может быть развита в высшей степени. Для первых любое ее объяснение выглядит бессмыслицей; вторые в нем не нуждаются. Тем не менее в основе этой страсти лежит скорость, власть над ней и, самое главное, ее чувственное восприятие, а любовь к быстрой езде, будь то на мчащейся галопом лошади, скользящих по льду коньках или несущемся с холма велосипеде, как и любовь к стремительному полету меча в теннисе, гольфе или крикете, свойственна большинству людей. Однако обязательным условием наслаждения является, как я сказал, чувственное восприятие скорости, которое возможно при путешествии в кабине машиниста экспресс-поезда, но недостижимо в вагоне с закрытыми окнами, заглушающими свист ветра.

Добавьте к этому осознание того факта, что огромный механизм стремительно рассекает воздух, повинуясь маленькому рычагу да небольшому рулевому колесу, на котором с такой обманчивой небрежностью лежат руки водителя. Дикий, прежде необъезженный зверь теперь откликается на малейшее прикосновение к узде, словно вышколенная лошадь, как и говорил Гарри. Зверь этот одержим неутолимым голодом и жадно лакает бензин, который в его пасти обращается в пламя; черпалом ему служит электричество – сила, которая разрывает грозовые тучи и наводит дрожь на высокие башни; непрестанно поглощая свою похлебку, зверь мчится вперед, разрывая дорогу, словно полотно. Но как же послушен он и податлив! Легкого прикосновения к уздечке довольно, чтобы он, будто ласточка, помчался вдвое быстрее или, напротив, умерил шаг, предвосхищая желание своего повелителя. И все же милее всего зверю быстрый бег, и, зная об этом, хозяин велит ему громко оповещать окружающих о своем приближении, чтобы не пришлось натягивать поводья. Весел хриплый голос зверя, когда он сигналит путникам, а если те не внемлют, громкий крик несется из его недр, поднимаясь с октавы на октаву, и эхом отражается от изгородей, проносящихся мимо размытой чертой зелени.

Тому, кто мчится вот так, доступно наслаждение одиночеством, какое известно покорителям глубин. Ведь даже если рядом несутся такие же путники, их лица скрыты за капюшонами и масками, и внимание каждого приковано к рваной ленте дороги, которая в ночи освещается огромными горящими глазами зверя, днем прищуренными; к двум похожим на уши крыльям; к длинному стройному капоту, за которым скрывается черепная коробка, повелевающая неутомимой силой, добываемой из огня и несущей две тонны веса по горам и долам, словно единственное, чему подвластна эта махина, – некий новый закон физики, столь же неоспоримый, как земное притяжение, и точно так же вынуждающий ее мчаться все быстрее и быстрее.

Эти радости, любое описание коих в сравнении с действительностью – не более чем стоячий пруд в сравнении с бодрым бегом горного ручья, на протяжении первого часа нашего путешествия занимали все мое внимание. Перед нами простиралась ровная холмистая дорога, и зверь бесшумно несся вниз, а потом взлетал наверх, едва слышно выдыхая «ха-ха – ха-ха – ха-ха». Я отвечал за его мощные голосовые связки (поскольку в те дни клаксон и сирена располагались слева от водителя, прямо под рукой у пассажира переднего сиденья) и с превеликим удовольствием позволял ему сигналить ползущим впереди повозкам с пони, а когда этого оказывалось недостаточно, приказывал зверю кричать фальцетом. Вот впереди показался перекресток. Наш дорогой зверь проехал его смирно, словно говоря: «Глядите, какой я покорный и осторожный, иду не торопясь!» Потом на дорогу выскочил храбрый фермерский щенок, и зверь прогудел: «Малец, беги домой к маме, не то я по-другому заговорю!» – а когда малец не внял предупреждению, зверь замедлился, рявкнул и тихонько рассмеялся, глядя, как перепуганный щенок спасается под изгородью. Миг спустя ветер уже вновь свистел у нас в ушах.

Наполеон, помнится, говорил, что сила войска – в ногах. То же оказалось справедливо и для зверя. Неожиданно раздался оглушительный хлопок, и через несколько мгновений мы остановились. Зверь охромел на переднюю лапу. «Да, сэр, лопнула шина», – подтвердил шофер.

Прохудившийся башмак сняли и надели вместо него новый, неношеный, для чего переднюю лапу подняли домкратом, а новую обувку накачали насосом. Все это заняло ровно двадцать пять минут. Потом оголодавший зверь вновь принялся за свою похлебку, умоляя дать ему волю, и пятнадцать миль беспрепятственно несся по ровной пустой дороге. Я записывал время, но не стану оглашать здесь хронологию к удовольствию полиции.

После первого происшествия поводы для дифирамбов были исчерпаны. Предполагалось, что мы окажемся в Ханстантоне к обеду. Вместо этого без четверти два, в двадцати пяти милях от цели, мы остановились для ремонта уже четвертого прокола, вызванного осколком камешка размером в три четверти дюйма – острым и все же весящим не больше двух пенсов, в то время как мы весили две тонны. Какова дерзость!

Мы отобедали в придорожной гостинице. За столом эксперты держали совет и пришли к следующим выводам.

Обувки для зверя у нас не осталось, так как его передний правый башмак один раз лопнул и один раз продырявился, что потребовало двух сменных носков и одного переобувания, а задний правый башмак лопнул дважды, что потребовало двух сменных носков и двух переобуваний. Насколько мы знали, надежного сапожника в Ханстантоне не имелось, зато в Кингс-Линне существовал универсальный магазин. Расстояние до обеих точек было одинаковое.

Кроме того, шофер сказал, что у зверя капризничает черпало – зажигание, – поэтому мы сочли благоразумным не ехать в Ханстантон (где планировался обед, час коего уже миновал), а отправиться в изобильный Кингс-Линн. Оставалось надеяться, что мы сумеем туда добраться.

Зарычал мотор, зверь загудел и понесся вперед, со свистом рассекая воздух. Последний башмак держался крепко, зверь неустанно черпал топливо, и мы быстро достигли Кингс-Линна. Обратно нам предстояло возвращаться иным путем, но, одурманенный свежим воздухом и движением, я не пожелал узнать, какой дорогой мы поедем. Здесь важно отметить один маленький, но значимый факт. Пока мы ждали в Кингс-Линне и ехали обратно, я даже не вспоминал о Берчеме, а стало быть, воспоследовавшая галлюцинация (если считать ее таковой) не являлась, насколько я могу утверждать, результатом самовнушения. Я знал лишь, что мы свернули с намеченного пути ради ремонтной мастерской. Гарри тоже признавался, что не подозревал, куда приведет нас обратная дорога.

Далее следует совершенно неприкрашенное изложение произошедшего, которое представляется мне, скромному исследователю оккультного, любопытным.

За ожиданием мы выпили чаю в отеле, выходящем окнами на большую пустую площадь в окружении домов, а после еще долго дожидались, когда же за нами заедет наш зверь. Потом из мастерской позвонили и попросили к телефону «джентльмена на автомобиле», а поскольку Гарри вышел за вечерней газетой с результатами последнего тестового матча, приложить ухо и рот к этому загадочному аппарату пришлось мне. Услышанное меня не обрадовало: зажигание действительно не в порядке, и все, «возможно», будет готово через час. Было полседьмого, а до Данвича предстояло ехать семьдесят восемь миль.

Вскоре вернулся Гарри, и я передал ему сообщение из мастерской. Он заметил:

– Тогда мы вернемся лишь поздним вечером. Все равно что поехали бы смотреть на твоих призраков.

Как я уже сказал, мысли о Берчеме меня не посещали, а если бы даже и посетили, то это замечание Гарри подразумевало, что через Берчем мы не поедем.

Час превратился в полтора, и вот наконец поправивший здоровье зверь появился из-за поворота. Мы сели, и Гарри велел шоферу:

– Гоните, Джек. Дороги сейчас пусты. Отправляемся немедленно!

И зверь помчался стрелой. Никогда в жизни меня не везли так бережно и так быстро. Джек избегал малейшего риска, однако на пустой дороге позволял зверю бежать во всю прыть. Горящими глазами тот освещал путь, и на пятьдесят ярдов вперед было светло как днем, а вокруг нас сгущалась сказочная ночь. Зайцы выскакивали на дорогу и бежали впереди, сворачивая как раз вовремя, чтобы всепобеждающий зверь не задел их ушами. Порхали мотыльки, привлеченные сиянием его глаз, и миля за милей стелилась позади дорога. Мы двигались на полной скорости, когда случилось нечто вовсе не эффектное, но притом совершенно необъяснимое – если только не считать справедливыми мои ночные размышления.

Как упоминалось, я отвечал за клаксон и сирену. Мы летели со всей мыслимой скоростью – мотор работал, хотя дорога шла под уклон. Внезапно я увидел впереди густое облако пыли и в тот же миг инстинктивно угадал, что оно означает. Очевидно, перед нами неслось нечто большое (иначе оно бы не поднимало столько пыли), двигаясь в том же направлении, что и мы, – ведь в противном случае мы сначала увидели бы едущий нам навстречу автомобиль и лишь потом попали бы в поднятое им облако пыли. А будь это тихоходное средство передвижения – например, двуколка, – пыли было бы куда меньше. Я же моментально понял, что перед нами мчится автомобиль и в скорости он нам уступает, иначе пыльное облако окружило бы нас постепенно, а мы въехали в него неожиданно, словно перед нами опустили занавес.

Я прокричал Джеку:

– Сбросьте скорость, тормозите! Впереди кто‐то есть! – и отчаянно засигналил клаксоном, тщетно нашаривая сирену.

Раздался дикий вопль ужаса, словно мне все же удалось ее задействовать. Джек тоже шарил в поисках сирены, и наши руки столкнулись. Потом нас окутало пыльное облако, и мы, с исключительной быстротой сбросив скорость, медленно двинулись сквозь него, вглядываясь вперед. После остановки в Кингс-Линне я не надел защитные очки, и пыль разъедала мне глаза, а следовательно, являлась именно пылью и вовсе не туманом.

На плечо мне легла рука Гарри.

– Впереди что‐то есть, – сказал он. – Гляди! Видишь задние фонари?

Но я ничего не видел. Не прибавляя скорости, мы выбрались из облака пыли и обнаружили, что дорога впереди пуста. С обеих сторон ее окружала живая изгородь, никакого поворота направо или налево не наблюдалось – лишь закрытые ворота особняка, в окнах которого не горели огни.

Мы остановились. Воздух был недвижен, на деревьях не шевелилось ни листика, и ни пылинки не реяло над дорогой. Тем не менее позади нас по-прежнему висело пыльное облако, резко обрывавшееся перед закрытыми воротами. Последнюю сотню ярдов мы двигались крайне медленно, а значит, не могли поднять столько пыли. Необычно хриплым голосом Джек проговорил:

– Это наверняка был автомобиль, сэр. Но где же он?

Я не знал, что ответить. Сзади донесся голос Гарри – такой напряженный и дрожащий, что я не сразу его узнал:

– Ты сигналил сиреной? Совсем не похоже на нашу. Она звучала так, будто…

– Я не сигналил сиреной, – ответил я.

Мы тронулись с места и вскоре у обочины замелькали огни домов.

– Где мы? – спросил я у Джека, и тот ответил:

– В Берчеме, сэр.

Сверхъестественные Малларды

Тимоти Маллард принципиально отличался от любых других детей, с какими приходилось иметь дело его родителям: с младенчества он обладал всевозможными сверхъестественными способностями и невольно проявил их, не прожив на свете еще и месяца. Однажды он так долго и громко плакал (притом что все предыдущие четыре недели своего земного существования вел себя «как золотко»), что няня достала его из колыбельки и принялась неистово качать из стороны в сторону, вверх и вниз, словно корабль в шторм, – что, как известно, является верным способом успокоить младенца, укачав его до головокружения. Минут пять она совершенно тщетно практиковала этот традиционный прием и уже готова была уложить Тимоти обратно, чтобы плач иссяк естественным образом, как вдруг огромный кусок потолка рухнул на колыбельку, превратив ее в блин из ивовых прутьев и одеяльца. Младенец тотчас умолк, словно кто‐то повернул вентиль…

Естественно, происшествие списали на случай и посчитали «большой удачей» то, что перед этим няня как раз вынула мастера Тима из колыбельки, хотя куда большей удачей было бы, если бы потолок вовсе не обрушился. Так или иначе, с тех пор вокруг юного Тимоти Малларда начала сплетаться столь густая сеть удивительных происшествий, что списывать их на случайные совпадения стало невозможным, и родители – обычные здоровые люди – вынуждены были нехотя признать, что дело в самом ребенке.

Тщетно они с обманчивой улыбкой пытались уговорить его высунуть язык и проглотить ложечку вкуснейшего смородинового джема: даже не попробовав, Тимоти уверенно заявлял, что в нем порошок. Упрямый отказ есть джем смягчался обещанием «отдумать» болезнь. Тим закрывал глаза и, подергавшись, терял сознание, но не успевали родители его потрясти, как приходил в себя, и они с изумлением обнаруживали у него совершенно здоровый, розовый, как и положено, язык. А когда Тима собрались в первый раз вести к дантисту, сказав, что они с няней просто прогуляются по Хай-стрит, малыш потряс всех заявлением, что у него не болят зубы и при попытке залезть ему в рот он откусит недружественный палец.

На это человек с научным складом ума может возразить, что Тимоти всего лишь безотчетно уловил разговор о дантисте между матерью и няней. Однако чем объяснить, что в возрасте шести лет он нарисовал подробную схему своих внутренностей, с точностью расположив на ней печень, поджелудочную железу, почки и прочие интересные органы? Когда рисунок показали семейному врачу, не называя автора, тот счел, что это работа опытного патологоанатома.

Доктор Фармер интересовался оккультными явлениями, поэтому, узнав, что столь точная карта внутренностей нарисована ребенком, заявил расстроенным родителям, что Тимоти обладает сверхъестественными способностями и может видеть то, что скрыто от обычных глаз. В других случаях Тим видел, как тетушка Энн надевает пальто и шляпу, собираясь навестить золовку, а отец, уехавший в город, упускает обратный поезд. Таким образом, этот странный дар имел практическую пользу: у матери было время предупредить горничную, что для гостей ее нет дома, и отложить ужин. Вдобавок к ясновидению у Тима развился дар яснослышания, и целыми днями он слышал голоса, которых не улавливали старшие.

В остальном же он был вполне обычным ребенком, и к тринадцати годам вырос в веселого крупного мальчишку с большими ногами и взлохмаченной головой. Отец твердо намеревался отправить его в Итон, где в свое время впитал любовь к крикету и ненависть к греческому. Он рассчитывал, что добротное классическое образование скоро развеет странные «облака славы», клубящиеся вокруг сына. Римская история, гекзаметры и латынь – верные средства от всего необычного.

Мистер Маллард, несмотря на изобилие сверхъестественных явлений в быту, подозревал, что мальчик может перестать, если захочет, и накануне отъезда напутствовал его ласково, но твердо:

– Помни, мой дорогой Тим: я трачу средства и силы на твое обучение в Итоне не только ради того, чтобы ты мог писать стихи на латыни и успешно сдавать экзамены. Уже скоро ты станешь взрослым, и следует научиться вести себя, как подобает взрослым людям. Эти твои ребяческие фокусы…

Тим, державший отца за ребенка, как принято у молодежи, терпеливо пояснил:

– Я же много раз говорил тебе, что не могу с этим ничего поделать. Постарайся, пожалуйста, запомнить. Мне вовсе не хочется смотреть, как тетушка Энн принимает ванну, и знать, что ты упадешь с велосипеда.

Отец грохнул кулаком по столу.

– Попрошу тебя, Тим, не спорить со мной в таком тоне! Ты прекрасно можешь контролировать эти фокусы, если захочешь. По словам доктора Фармера, они имеют истерико-идео-экстеризационное происхождение…

– Какое?.. – переспросил Тим.

– Такое же, как навязчивые движения. Чувствуешь, что они подступают, – займи ум чем‐нибудь другим. Если будешь вести себя странно, тебе не снискать популярности у преподавателей и сверстников. Странности – вот какое слово я хотел услышать от доктора Фармера! Нет вещи более ненавистной здоровым английским мальчикам, чем странности. Преодолей их, дорогой мой, и будь добр соответствовать стандартам великого среднего класса, к которому принадлежишь. Я могу дать тебе превосходное образование и возможность общаться на равных с теми, кто выше тебя по статусу, – об этом не переживай. Но в дальнейшем тебе предстоит самому прокладывать себе путь в мире, а ничто так не вредит человеку, как странности… – Мистер Маллард прервался, заметив, что Тим закрыл глаза и отчаянно дергается. Крайне возмущенный тем, что сын пренебрегает тщательно обдуманными отцовскими замечаниями, он повысил голос: – Тим, прекрати! Послушай меня, Тим. Тим!

Тот перестал дергаться и, тяжело дыша, откинулся в кресле. Отец, разозленный до крайности столь несвоевременной демонстрацией очередного фокуса, хотел уже сердито встряхнуть сына, как вдруг услышал за спиной громкий шум. Тяжелый письменный стул с двумя тумбами без какого‐либо видимого воздействия со стороны несся по комнате прямо к погруженному в транс мальчику. В горле у мистера Малларда пересохло, и он едва успел отскочить на дрожащих ногах, как вдруг стол замер между ним и Тимом.

Доктор Фармер уже спрашивал, случаются ли у Тима проявления телекинеза, то есть (как он любезно пояснил) перемещения неодушевленных предметов в направлении мальчика или от него без видимого воздействия. Теперь с упавшим сердцем мистер Маллард понял, что это и есть телекинез. Внезапно стол вновь заскрипел, застонал и столь же стремительно унесся на свое обычное место. Даже если предположить, что Тим каким‐то непостижимым образом притянул стол к себе на веревке, потребовался бы крепкий жесткий прут, чтобы его оттолкнуть, и здравомыслие мистера Малларда сразу отвергло эту теорию. Приходилось признать, что у его бедного сына неожиданно развились способности к перемещению предметов.

Тим все еще лежал распростертый в кресле, когда на лестнице раздались торопливые шаги миссис Маллард.

– Я сидела внизу и услышала над головой странный шум, будто ты двигаешь мебель, вместо того чтобы рассказывать Тиму об Итоне… Боже, что с ним?

– Телекинез, – проговорил сквозь зубы мистер Маллард. – Мой письменный стол сейчас носился, будто трехлетка.

Миссис Маллард, как и муж, на дух не переносила сверхъестественные явления.

– Ах, до чего же утомительно!.. Слава богу, что он вернулся на место – горничные не любят, когда двигают мебель. Доктор Фармер предупреждал, что такое может случиться. До чего непослушный мальчишка! Он… – Тут у миссис Маллард перехватило дыхание, и она дрожащим пальцем указала на сына. Мистер Маллард обернулся.

Тим, лежавший с закрытыми глазами и перекрещенными ногами в большом отцовском кресле, медленно поднимался в воздух, словно воздушный шарик, не меняя позы, как если бы сидел на другом, невидимом кресле. Вероятно, он сделался невесомым: сквозняк из двери, которую миссис Маллард оставила нараспашку, сдувал его в сторону окна. К ужасу родителей, Тим выплыл наружу и завис в тридцати футах над тротуаром Хай-стрит. Потом, вероятно подхваченный другим потоком воздуха, он дважды ударился о второе окно, пока мистер Маллард не догадался распахнуть створки, проплыл вокруг комнаты, словно в медленном вихре, и опустился на письменный стол.

– Левитация, черт ее побери! – простонал мистер Маллард. – Доктор Фармер…

Тим встряхнулся, опрокинув бутылек с чернилами, и потер глаза.

– Тьфу ты! Что теперь я натворил?.. Эй, я сижу в луже чернил! Почему, скажите на милость, никто меня не остановил?..

Мистер Маллард не счел себя обязанным рассказывать заведующему пансионом об этих утомительных происшествиях, не желая, чтобы над Тимом с самого начала нависла мрачная туча подозрений, и на следующий день тот (в новых брюках) отбыл в Итон. На протяжении нескольких недель у мистера Малларда были все основания поздравлять себя: покой учебного заведения не нарушило ни одно странное происшествие, а значит, он не зря считал, что классика и общество сверстников – лучшее средство от любых сверхъестественных расстройств. Впрочем, оккультным силам, отвечающим за эти прискорбные явления, и прежде случалось бездействовать в течение длительного времени, поэтому всякое письмо из Итона он открывал с опаской. Однако время шло, усыпляя его подозрения, и, когда утром очередного понедельника он вынул из конверта письмо от заведующего пансионом Тима, предчувствие катастрофы не омрачило его душу.

Прочтя письмо, побледневший мистер Маллард с глухим стоном протянул его жене.

«Считаю своим долгом сообщить, – писал заведующий, – что огорчен и озадачен поведением вашего сына. Вплоть до последнего времени он не давал повода жаловаться, не считая нескольких случаев мальчишеского неблагоразумия и непослушания. Однако нынешним воскресным утром на службе в часовне произошли события, на которые я не могу закрыть глаза. Судя по всему, он бросил своим молитвенником в священника (хотя воочию этого никто не видел), поскольку именно эта книга с дарственной надписью от его матери нанесла преподобному сильный удар в глаз, из-за чего тот лишился возможности продолжать святую службу. Пострадавшего увели, и его место занял директор. Особенно гнусным этот проступок делает то, что ваш сын притворился лежащим без чувств. Признайся он, что швырнул молитвенником в припадке мальчишеского гнева, я бы, вероятно, не стал тревожить вас столь серьезным письмом, и директору не составило бы труда немедленно разобраться с этим делом…»

Бледная миссис Маллард подняла голову от ужасного письма и проговорила:

– Бедный наш мальчик! Телекинез!

– Читай дальше, – дрогнувшим голосом сказал мистер Маллард.

«Я пишу вам, – продолжал заведующий пансионом, – в полной растерянности, к какой совершенно не привык. Маркиз Эссекс и Мозес Сэмюэлсон, спокойные мальчики, достойные всяческого восхищения, оба из моего пансиона, помогли вывести вашего сына из часовни. Оба заявили, с честностью, присущей представителям истинной английской аристократии и древним семитам, что на лестнице, ведущей из часовни на школьный двор, ваш сын, все еще без сознания, выплыл у них из рук («Левитация!» – всхлипнула миссис Маллард) и унесся ввысь, где напоролся на ограждение статуи Генриха VI и от сильной боли пришел в себя. Только что я имел продолжительный разговор с директором, который, как вам может быть известно, состоит в Обществе исследователей сверхъестественного. У меня сложилось впечатление, что он относится к проступку вашего сына слишком снисходительно. Тем не менее я заявил ему, как заявляю теперь и вам, что в случае повторения подобных инцидентов я не смогу оставить Т. Малларда во вверенном мне пансионе. О его физическом состоянии не беспокойтесь: школьный врач сообщил, что, за исключением нескольких ссадин и проколов, нанесенных ограждением, приключение обошлось для мальчика благополучно. Что до меня, то я питаю презрение и отвращение к любым сверхъестественным феноменам, находя их совершенно противными английскому духу, а потому в случае их повторения попрошу вас забрать Т. Малларда из моего пансиона».

Неудивительно, что известия о сенсационном происшествии вскоре стали достоянием общественности – ведь каждый мальчик написал своим родителям, как интересно обернулась воскресная служба в часовне. Всевозможные общества исследователей оккультного и сверхъестественного стали забрасывать мистера и миссис Маллард просьбами разрешить Тиму вступить на профессиональный путь медиума. Те неизменно отказывались, и призывы исполнить родительский долг, позволив сыну поставить свои молодые силы на службу благородному делу исследования незримого, ничуть на них не повлияли. Еще сложнее было устоять перед предложением значительных сумм за сеансы Тима, и то, что ни жадность, ни долг (в интерпретации оккультистов) ни на йоту не поколебали их твердую решимость дать сыну шанс вырасти обыкновенным здравомыслящим человеком, делает честь мистеру и миссис Маллард. Как достойные родители, они заботились об истинном благополучии Тима и упорно отказывали даже самым богатым обществам исследователей сверхъестественного, несмотря на щедрые посулы.

Словно им в вознаграждение, долгое время не случалось никаких происшествий, и три года пролетели в счастливом спокойствии. Тим вошел в команду по футболу, имел все шансы выступить в команде по крикету на стадионе «Лордс» [88] и приобрел исключительное отвращение к учебе. Несчастные!.. Они и не подозревали, как стремительно наполняется источник его сверхъестественных сил.

Хотя в предпоследний итонский год Тима его отца обуревали финансовые тревоги, до тех пор, пока компания «Камшот Ойл» выплачивала по тридцать пять процентов на акцию, разорение мистеру Малларду не грозило. Однако на рождественских каникулах Тим неожиданно впал в оцепенение прямо посреди своего рассказа о футбольном матче, застонал и громко прокричал: «Катастрофа в Камшоте: продавайте, продавайте, продавайте!» Было крайне досадно, что после трех лет спокойной жизни он вновь вернулся к своим чудачествам, а прогноз дивидендов «Камшот Ойл» на текущий год составлял сорок пять процентов, поэтому на следующий день мистер Маллард в знак протеста продал акции других компаний, чтобы вложить все свое состояние в «Камшот Ойл». Когда в должный срок компания выплатила дивиденды в размере сорока пяти процентов, он, естественно, сказал: «Бедняга Тим, вот тебе и ясновидение!»

Несмотря на такой рост благосостояния, рождественские каникулы Тима дались его родителям нелегко. Припадки сверхъестественного обуяли его как раз тогда, когда они надеялись, что сын вырос из своих странностей. Он то и дело впадал в глубокий транс, и по комнатам начинали носиться самые тяжелые предметы мебели; левитация наблюдалась практически ежедневно; а кроме того, у Тима развился новый неприятный дар, который доктор Фармер уверенно назвал идеопластичностью. В трансе его тело покрывалось жуткими светящимися пятнами, испускавшими некую воскообразную субстанцию, из которой формировались подобия человеческих фигур. Все это происходило среди бела дня, и доктор Фармер предупредил, что в моменты появления этих чудовищных видений Тима ни в коем случае нельзя пугать или резко будить: любое потрясение может повредить рассудок или даже привести к смерти. Приходилось ждать, призвав на помощь все мыслимое терпение, пока эти переменчивые выделения не вернутся туда, откуда пришли. Рождественский ужин пошел прахом: не успел Тим взяться за индейку, как впал в глубокий транс, и пудинг с изюмом в итоге подали только в десять.

Ясновидческие способности Тима заметно возросли, и в свете его настойчивого совета продавать акции «Камшот Ойл» мистера Малларда чрезвычайно тревожил тот факт, что предсказания неизменно оправдывались. Тим видел, как тетушка Энн переписывает завещание со своего брата на сиротский приют; видел, как с первого раза забивает мяч в лунку; видел, как мать поскальзывается на банановой кожуре и подворачивает ногу. Все эти пророчества очень скоро сбылись: тетушка Энн скончалась от пневмонии, и в ее завещании действительно обнаружилась такая отвратительная приписка; Тим забил мяч в лунку с первого раза; а его мать три дня пролежала на диване с вывихнутой ногой. Тем не менее мистер Маллард с упрямством здравомыслящего человека продолжал держаться за акции «Камшот Ойл».

Тим до сих пор с пугающей ясностью помнит Пепельную среду [89] того года, заставшую его в Итоне. С утра случилась небольшая левитация, оставшаяся незамеченной, а письменный стол проявил склонность к телекинезу, но увлекательная игра в «пятерки»[90] вернула Тиму здоровое расположение духа. Он бодро шагал в пансион, когда испытал ужасный приступ ясновидения.

О том, что ему явилось, Тим никогда не рассказывал. Придя в себя, он бросился в ближайшее телеграфное отделение и дал телеграмму матери: «Не подпускай отца к бритвам». Десять минут спустя, проходя мимо доски объявлений, он заметил большой заголовок: «Чудовищное землетрясение в Камшоте». С замиранием сердца Тим купил газету и прочел сокрушительное известие: земля раскололась, поглотив все нефтяные скважины, и остров почти целиком ушел под воду; на поверхности тут и там осталось лишь несколько рифов. Это, разумеется, объясняло смысл видения насчет отца. Оставалось лишь молиться, что телеграмма прибудет вовремя.

Увы, этого не произошло. Днем директор сообщил Тиму страшную весть: в припадке умопомешательства, вызванного утратой всего состояния, его отец перерезал горло кухарке, жене, горничной и наконец самому себе.

Юность обладает изумительной способностью к восстановлению сил, и, когда первый взрыв безутешного горя миновал, Тим решительно развернулся лицом к будущему. Он остался на свете один, денег на банковском счете отца едва хватало, чтобы оплатить текущий семестр, и было совершенно очевидно, что для завершения образования в престижном частном заведении (как того хотел бедный мистер Маллард) на каникулах требуется заработать достаточно на оплату последнего года в Итоне. С полного согласия и одобрения директора, который, как уже упоминалось, серьезно занимался исследованиями сверхъестественных феноменов, Тим снял несколько комнат с недорогой, но опрятной обстановкой на Слоан-стрит и дал во все крупные газеты объявление о том, что Тимоти Маллард, эсквайр (знаменитый медиум из Итона) проведет на пасхальных каникулах серию демонстраций ясновидения, телекинеза, идеопластичности и прочего в комнатах на Слоан-стрит. Он не заявлял, что может разговаривать с духами, не обещал предсказывать будущее и приветствовал надзор полиции и опытных исследователей оккультизма на своих сеансах. Для справок предлагалось обращаться к директору Итона и его брату, викарному епископу Уинчелси.

Под этим образовательным и духовным покровительством итонский медиум провел пасхальные каникулы весьма деятельно и прибыльно. Несмотря на все его честные предупреждения, нашлись восторженные поклонники спиритизма, уверенные, что он получает и передает послания с того света. Тщетно Тим объяснял, что всего лишь читает их собственные мысли, – они‐то прекрасно знали, что разговаривают через него со всевозможными покойными друзьями и родственниками. Большой популярностью пользовалась демонстрация материализации (идеопластичности), которую он был способен практиковать среди бела дня в самых строгих условиях наблюдения, а также необъяснимое перемещение крупных предметов мебели.

Иногда силы подводили его, но Тим весьма дальновидно (что делало честь классическому образованию) избегал любых попыток прикрыть их временное отсутствие рукотворными трюками, которые рано или поздно все равно вышли бы наружу. В такие моменты этот честный английский мальчик отказывался брать плату за сеанс и дожидался возвращения сил. Несмотря на большую выгоду, пасхальные каникулы оказались весьма изнурительными, и Тим рад был провести короткий летний отдых в тишине и покое.

В том году он участвовал в крикетном матче против команды Харроу на стадионе «Лордс» и не удержался от соблазна испытать свои сверхъестественные способности. Прочесть мысли судьи, к своему разочарованию, он не сумел, зато телекинез работал в полную силу: без особого труда Тим заставил одну из перчаток игрока, охраняющего калитку, упасть на землю и притянул ее к себе. Это придало ему непоколебимую уверенность в своих способностях бэтсмена[91]: ведь точно так же он мог приманивать мячи. При первой же сложной подаче Тим дал волю своим силам и, размахнувшись битой, мысленно заставил мяч отлететь в сторону и разбить окно павильона. Это принесло команде шесть ранов[92], и он повторил тот же прием с остальными подачами овера [93]– просто чтобы втянуться в игру. Решив продемонстрировать свои крикетные таланты, он сделал несколько эффектных ударов, мысленно управляя мячами, а потом телекинетическая сила ослабла, и его выбили из игры после сотого рана.

Тим провел в Итоне еще год и (путем благоразумного чтения мыслей) получил стипендию на обучение в Королевском колледже в Кембридже. Все каникулы он напряженно работал и к выпуску разбогател настолько, что снял просторный дом на Белгрейв-сквер вместо скромных комнат на Слоан-стрит, а также отложил тысячу фунтов стерлингов на банковский счет.

Тим прилежно разрабатывал свои способности. Обнаружив, что они усиливаются по мере использования, он стал проводить час-два в трансе без зрителей в присутствии стенографистки, которая записывала все, что он говорит и делает.

Однажды вечером он пришел в себя после продолжительного транса весь в поту, чувствуя, что его бессознательное совершило чрезвычайно далекое путешествие. Пока стенографистка приводила в порядок записи, он рассеянно глотнул «Перье-Жуэ» 1894 года и устало спросил:

– Ну, о чем я говорил?

Кашлянув, стенографистка зачла:

– «Камшот, Камшот, покупайте, покупайте, покупайте! Покупайте Камшот! Богатство и изобилие. Новое землетрясение, озера нефти. Остров поднялся из моря с огромным озером нефти, питаемым неисчислимыми фонтанами».

– Что?.. – переспросил Тим.

Мисс Грей провела пальцем по странице.

– Дальше вы сказали «Покупайте!» и принялись повторять это на все лады, мистер Маллард. А потом снова говорили об озере нефти, и больше ни о чем.

На следующее утро Тим отложил все ранние сеансы и выехал в Лондон с чеком на тысячу семнадцать фунтов стерлингов – весь баланс его счета в банке «Барклейс». Воспользовавшись криптомнезией (способностью вспоминать полностью забытое), он вызвал в памяти имя брокера, чьими услугами пользовался отец, и вложил все свои сбережения в акции «Камшот Ойл» стоимостью по несколько пенсов штука. Его денег (за вычетом комиссии брокера) хватило на пятьдесят три тысячи акций. От своего несчастного отца Тим унаследовал еще двадцать тысяч – единственное, что уцелело, – и теперь имел в сумме семьдесят три тысячи акций. После этого он вернулся на Белгрейв-сквер и возобновил сеансы. Вечером в газетах сообщили о землетрясении чудовищной силы среди рифов, которые когда‐то были островом Камшот.

В том году Лондон сходил с ума по новому медиуму – Мириам Старлайт, двадцатилетней девушке чрезвычайной красоты, и в оккультных кругах велись ожесточенные споры о том, кто обладает наиболее выдающимися сверхъестественными способностями – она или Тим. Познакомившись на одном оккультном приеме, они сразу же без ума влюбились друг в друга. Ничего удачнее нельзя было вообразить, и оккультисты Лондона замерли в предвкушении необыкновенных феноменов, рожденных объединенными силами знаменитых медиумов. Через несколько недель после знакомства они обручились, а еще через несколько поженились.

Уже в первые дни медового месяца, который молодожены проводили в Рае, стало очевидно, что лондонские оккультисты обречены на чудовищное разочарование. Не желая в блаженстве забывать о работе, Тим и Мириам понемногу практиковали левитацию, криптомнезию, телекинез, идеопластичность и по очереди входили в транс с самыми изумительными результатами: и он, и она без малейшего труда левитировали и выплывали через окно на улицу или в сад; мебель в доме (любезно предоставленном им президентом Ассоциации исследователей сверхъестественного) металась туда-сюда по комнатам, а материализации возникали одна за другой с головокружительной скоростью. Таким образом, брак не повредил их индивидуальным талантам, и при поддержке стенографистки Тима супруги приступили к экспериментам, которые, как они надеялись, откроют совершенно новую страницу подлинной истории спиритизма.

Расслабившись, они откинулись в креслах и вошли в транс вместе. Мисс Грей привыкла к сверхъестественным явлениям. Ущипнув каждого, чтобы убедиться в полноте транса, она заточила карандаши и приступила к процедуре, которую часто практиковала в наблюдениях за Тимом.

– Телекинез, будьте добры, – деловито приказала мисс Грей.

Большой стол немедленно двинулся в сторону Тима, но внезапно остановился и затрясся, будто под воздействием другой силы, препятствовавшей его движению. Раздался зловещий треск.

Умная мисс Грей сориентировалась мгновенно.

– Телекинез, мистер Маллард, в одиночку, будьте добры, – велела она, и стол тотчас стремительно покатился по ковру. – Телекинез, миссис Маллард, в одиночку, пожалуйста.

Стол покатился обратно.

Мисс Грей была бесстрашным наблюдателем, и происходящее ее крайне заинтересовало.

– Телекинез вместе, – скомандовала она, спрятавшись за креслом. – Полный вперед!

Стол не двигался с места, чудовищно сотрясаясь под воздействием двух мощных противонаправленных сил, и не успела мисс Грей сообразить, к чему это приведет, как он разлетелся в щепки. Было очевидно, что один притягивал его к себе, а другая упорно отталкивала.

Не желая рисковать еще одним предметом аннинской мебели, мисс Грей изменила тактику.

– Левитация, будьте добры, – сказала она, и влюбленные мгновенно поднялись в воздух, но, вместо того чтобы мирно выплыть в окно, с глухим стуком столкнулись. Между ними наблюдалась откровенная враждебность: они разлетались в стороны, только чтобы наброситься друг на друга с удвоенной силой. Мисс Грей отменила левитацию и разбудила молодоженов, которые тотчас взялись за руки.

– Милый, как замечательно! – проговорила Мириам. – Даже находясь в трансе, я чувствовала изумительное единение с тобой! Что мы делали, мисс Грей?.. Боже, почему комната засыпана щепками?

Мисс Грей со смущением объяснила происхождение щепок и описала ярко выраженную враждебность их левитирующих тел. Правдивость печального рассказа подтверждали ушибленный локоть Мириам и расцветающий синяк под глазом Тима.

Дальнейшие эксперименты лишь подкрепили и без того очевидные выводы, и супруги вернулись в Лондон, безумно влюбленные друг в друга, однако в глубочайшем профессиональном унынии. Вместо того чтобы взаимно умножаться, их силы сводили друг друга на нет. Вместо уравнения x + x = 2x выходило x – x = 0. Было занимательно наблюдать, как на их сеансах разлетаются в щепки столы и стулья; в изобилии происходили и другие феномены такого рода – например, материализованные ими образы вели себя друг с другом предельно оскорбительно. Однако исследование сверхъестественных явлений от этого никуда не продвигалось. Тим и Мириам не могли даже одновременно проводить отдельные сеансы: их тела немедленно вылетали в окно и сталкивались в воздухе над Белгрейв-сквер, рискуя друг друга покалечить. Все это было крайне огорчительно.

Зато с острова Камшот, словно в утешение, пришли чудесные новости: очередное землетрясение вытолкнуло его на поверхность, и, когда вода сошла, обнаружился огромный кратер нефти, ежедневно пополняемый с поразительной скоростью из множества нефтяных фонтанов. Была образована американская компания, и акции, которые Тим скупил тысячами по несколько пенсов за штуку, взлетели в цене до десяти фунтов стерлингов. При этом дивиденды составляли двадцать процентов, и, пока жена проводила сеансы, Тим пытался подсчитать, сколько дохода принесут ему вложенные тысяча семнадцать фунтов. Как обладатель классического образования, он весьма смутно понимал математику, и от подсчетов голова шла кругом. Так или иначе, с дивидендов он первым делом исполнил свой долг и установил красивые памятники на могилы не только отца и матери, но и злополучных кухарки и горничной.

А теперь эта любопытная, совершенно подлинная история получила интересное продолжение. Единственному ребенку Тима и Мириам скоро исполнится четыре года. При всей магнетической несовместимости отца и матери природа удивительным образом примирила противоборствующие силы в их отпрыске.

Буквально вчера я был на сеансе этого изумительного малыша. Он прочел на древнем иврите первую главу Бытия, и присутствовавший рабби Бен Хабаккук подтвердил точность изложения вплоть до последнего слова, а также отметил безупречное произношение (притом что ребенок знает иврит не больше моего). Потом юный медиум сообщил нам температуру в Санкт-Морице, которая сегодня подтвердилась в утреннем выпуске «Таймс», и, указав на меня своим детским пальчиком, заявил, что «этот мужчина» проживет до весьма преклонного возраста девяноста трех лет.

Что ж, если «этот мужчина» к тому времени не утратит память, он дрожащей старческой рукой оставит письменное свидетельство об исполнении сего выдающегося пророчества. Следует набраться терпения…

Примечания

1

Псалтырь 90:5–6: «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень». – Здесь и далее примеч. пер.

2

Псалтырь 38:7: «Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то».

3

Комедия британского писателя Томаса Энсти Гатри (Ф. Энсти).

4

Отсылка к нашумевшему делу наследников покойного предпринимателя Томаса Чарльза Дрюса, которые пытались доказать, что тот и покойный герцог Портлендский – одно лицо.

5

Центральноевропейское, или среднеевропейское, время – одно из названий часового пояса, который использует Швейцария. Время в Лондоне на 1 час опережает его.

6

Британская (американская) миля равна 1,6 км.

7

1 ярд равен 0,9 м.

8

Пикты – союз кельтоязычных народов, живших на северо-востоке современной Шотландии во времена позднего железного века Британии и раннего Средневековья.

9

1 кв. ярд – около 0,8 кв. м.

10

1 дюйм равен 1/12 фута (2,54 см).

11

Луксор – египетский город, ранее известный как Фивы, бывшая резиденция фараонов и столица Древнего Египта.

12

Маркер – лицо, прислуживающее при игре на бильярде и ведущее счет очков (во время игры).

13

Даная – в древнегреческой мифологии мать Персея.

14

Рашпер – решетка с ручкой для жаренья мяса, рыбы.

15

Хатшепсут – вторая женщина-фараон Древнего Египта.

16

Дейр-эль-Бахри – археологический комплекс заупокойных храмов и гробниц на западном побережье Нила напротив Луксора (древние Фивы). Является частью Фиванского некрополя.

17

Ялла – побуждение к действию на арабском языке.

18

Феллах – крестьянин в странах Ближнего Востока и Северной Африки.

19

Бакшиш – подарок, чаевые.

20

Карнак – египетский город в 2,5 км к северу от Луксора.

21

Хамсин – сухой, изнуряюще жаркий местный ветер южных направлений. Температура воздуха при нем нередко превышает +40 °C (при штормовой силе ветра).

22

Тамариск – южный кустарник или дерево с мелкими чешуйчатыми листьями и мелкими, собранными в кисти душистыми цветками.

23

Бурнус – у арабов плащ из шерстяной ткани с капюшоном.

24

Африт – в арабской мифологии могущественный демон (разновидность джинна).

25

В Балморале (Шотландия) находится частная резиденция британских монархов.

26

Кумжа – рыба из семейства лососевых, ближайший родственник семги.

27

«Нейпир» – автомобиль, который продавался компанией «Napier Motor Car Company of America» с 1904 по 1912 г. Доминировал на британском рынке автомобилей класса люкс до 1906 г., хотя был одним из самых дорогих автомобилей своего времени: его цена составляла около 1 000 фунтов стерлингов.

28

Деяния апостолов 27:29.

29

Страсбургского гуся откармливают для приготовления фуа-гра.

30

Ломонос – травянистое или кустарниковое вьющееся растение семейства лютиковых.

31

1 фут – около 0,3 м.

32

«Зеленая гвоздика» – роман Роберта Хиченса, опубликованный анонимно в 1894 г. Это остроумная пародия на роман Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея».

33

Исав – библейский персонаж, сын Исаака и Ревекки. Был старше своего близнеца Иакова, которому продал первородство (старшинство) за чечевичную похлебку.

34

Джулиус и Агнес Занциг – чета фокусников и менталистов конца XIX – начала XX века, выдававших свои фокусы за сверхъестественные способности.

35

Франческо Бартолоцци (1727–1815) – итальянский художник, мастер офорта.

36

«Пердита» – картина английского художника-прерафаэлита Энтони Фредерика Огастаса Сэндиса (1829–1904).

37

Элементаль (стихиаль, дух стихии) – в средневековой натурфилософии, оккультизме и алхимии мифическое существо (обычно дух, ангел), соответствующее одной из четырех стихий: воздуху, земле, огню, воде. Эту систематику впервые описал Парацельс в XVI в.

38

Лепра – проказа.

39

Пикет – старинная карточная игра.

40

Тинктура – настой лекарственного вещества на спирте или эфире.

41

Англо-израэлиты – последователи британской националистической, псевдоисторической, псевдоархеологической и псевдорелигиозной концепции, согласно которой народ Великобритании, англосаксы, является генетически, расово и лингвистически прямым потомком десяти потерянных колен Древнего Израиля.

42

Скунский камень – священная реликвия Шотландии, на протяжении веков играющая важную роль в коронации шотландских и английских монархов.

43

Бытие 28:10–22. История о том, как Иаков заночевал в пустыне, положив камень себе под голову, и увидел сон о лестнице к небесам, а потом основал в этом месте город Вефиль.

44

Рынок страхования, публиковавший сообщения о торговых судах.

45

Желтофиоль – редко используемое тривиальное название желтушника садового, данное по преимущественно желтой окраске цветков многих видов, входивших в этот род, и выраженному фиалковому аромату.

46

Альпхубель – горный пик Пеннинских Альп, расположенный в Швейцарии. Высота – 4 206 м.

47

Энгадин – регион Швейцарии, горно-туристический курорт.

48

Откровение Иоанна Богослова 21:1: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет».

49

Шрекхорн – гора в Бернских Альпах. Высота – 4 078 м.

50

Книга пророка Исаии 56:9: «Все звери полевые, все звери лесные! идите есть».

51

Первоначальное название рентгеновских лучей, которое им дал первооткрыватель, Вильгельм Конрад Рентген. В английском языке это название используется до сих пор.

52

Аэндорская волшебница – ветхозаветная колдунья, способная вызывать духов (Первая книга Царств, глава 28).

53

Псалтырь 90:5–6: «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень».

54

Силен – сын Пана или Гермеса и нимфы.

55

Уильям Шекспир, «Гамлет», акт III, сцена 2: «Каждое нарушение меры отступает от назначения театра, цель которого во все времена была и будет: держать, так сказать, зеркало перед природой, показывать доблести ее истинное лицо и ее истинное – низости, и каждому веку истории – его неприкрашенный облик» (перевод Б. Пастернака).

56

Исход 22:18.

57

Горячий тодди – коктейль, приготовленный из смеси крепкого алкоголя, воды, подсластителей и специй.

58

Уильям Шекспир, «Гамлет», акт III, сцена 4: «Я должен быть жесток, чтоб добрым быть» (перевод А. Радловой).

59

Диана – в древнеримской мифологии богиня луны, охоты, перепутий.

60

4 фатома – около 7 м.

61

Акр – мера земельной площади, равная 4 047 м².

62

Грин – участок поля для гольфа, покрытый коротко стриженной травой. Песчаная яма – препятствие, усложняющее продвижение по полю. Если мяч падает в яму, игрокам приходится разыскивать его в песке.

63

Кедди – помощник игрока в гольфе, в чьи обязанности входят перенос спортивного инвентаря и помощь советами.

64

Кардинал Джон Генри Ньюмен (1801–1890) – выдающийся богослов викторианской эпохи.

65

Меспот – сокращение от Месопотамия, где обитали халдеи, семитские племена, основавшие Нововавилонское царство.

66

Елена Петровна Блаватская (1831–1891) – русский религиозный философ теософского (пантеистического) направления, оккультист и спиритуалист.

67

«Изящные фрагменты» – сборник поучительных выдержек из проповедей и литературных произведений XVIII в., опубликованный в Англии в 1801 г.

68

Аделаида Энн Проктер (1825–1864) – британская поэтесса, филантроп, любимый автор королевы Виктории. Ее стихи часто клали на музыку – в частности, в одном из следующих рассказов упоминается гимн «Утраченный аккорд» на ее слова.

69

Месмеризм (животный магнетизм) – гипотеза немецкого врача и астролога эпохи Просвещения Франца Месмера (1734–1815) о том, что некоторые люди обладают магическим магнетизмом и способны излучать телепатическую энергию.

70

Фраза из стихотворения английского поэта Роберта Браунинга «Легкомысленная женщина» (A Light Woman, 1855 г.).

71

Псалтырь 22:4: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня».

72

Отсылка к стихотворению английского поэта Генри Уордсворта Лонгфелло «Дня уж нет» (The Day is Done) в переводе И. Ф. Анненского:

Ночь будет певучей и нежной,

А думы, темнившие день,

Бесшумно шатры свои сложат

И в поле растают, как тень.

73

Псалтырь 105:15: «И Он исполнил прошение их, но послал язву на души их».

74

Псалтырь 125:6: «С плачем несущий семена возвратится с радостью, неся снопы свои».

75

Бункер в гольфе – песчаная яма, через которую надо перебросить мяч, чтобы продвинуться дальше по маршруту.

76

Роман о маршале Жиле де Ре, сподвижнике Жанны д’Арк, славившемся репутацией садиста и истязателя маленьких мальчиков. В романе подробно описывается черная месса – обряд сатанистов.

77

Каппа, или капа, – предмет облачения католических и англиканских священников, полукруглый плащ с пряжкой спереди.

78

В России Иудиным деревом принято считать осину, в Западной же Европе так называют церцис (багрянник) европейский.

79

Безик – интеллектуальная карточная игра.

80

«Благовещение» – фреска художника Фра Анджелико в монастыре Сан-Марко во Флоренции (1450).

81

«Молитесь за Франциско Элтона» (исп.).

82

«День дерби» (1856–1858) – картина английского художника Уильяма Пауэлла Фрита.

83

«Адам Бид» (1859) – роман английской писательницы Джордж Элиот (настоящее имя – Мэри Энн Эванс), затрагивавший довольно смелые по тем временам темы внебрачной связи.

84

Фортиссимо – очень громкое, сильное звучание голоса или музыкального инструмента; место в музыкальном произведении, исполняемое таким образом.

85

Арпеджио – последовательное извлечение звуков аккорда (обычно от нижнего к верхнему).

86

Хроматический – основанный на восходящем или нисходящем мелодическом движении по полутонам.

87

«Широкий, широкий мир» (The Wide, Wide World, 1850) – сентиментальный роман английской писательницы Сьюзен Уорнер.

88

Старинная и уважаемая площадка для игры в крикет в Лондоне.

89

Пепельная среда – первый день Великого поста в англиканской и католической церквях.

90

Игра в «пятерки» – разновидность игры в мяч, в которой принимают участие два или четыре игрока; играют в перчатках маленьким тяжелым мячом на крытых или открытых кортах, обнесенных стеной.

91

Бэтсмен – игрок, отражающий мяч битой.

92

Ран – основная единица подсчета очков в крикете. Они начисляются за дальность броска, а также устранение бэтсмена команды противника.

93

Овер – серия из шести подач подряд, выполненных одним боулером (игроком, подающим мяч).

Content

Эдвард Фредерик Бенсон
Ужас в ночи

Комната в башне

Ужас в ночи

Канун Гавонова дня

На могиле Абдул-Али

Кондуктор автобуса

Охота в Ахналейше

Как страх покинул длинную галерею

Гусеницы

Кошка

Человек, который зашел слишком далеко

В темной тени

За дверью

Другая кровать

Тварь в зале

Дом с печью для обжига

«И мертвые заговорили…»

Отверженная

Рог ужаса

Махаон

Negotium Perambulans

На ферме

Неисповедимые пути

Садовник

Сеанс мистера Тилли

Миссис Амворт

В метро

История Родерика

Святилище

Приемы по четвергам

Признание Чарльза Линкворта

Облако пыли

Сверхъестественные Малларды

Примечания