Кэйко Ёсимура

108 ударов колокола

Keiko Yoshimura

108 RINTOCCHI

Серийное оформление и дизайн обложки В. Половцева

Печатается с разрешения The Italian Literary Agency and ELKOST Intl. literary agency.

© Yoshimura Keiko, 2023

© Перевод. М. Емельянова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

Беспечные чудес не познают.

Алехандро Ходоровски

1

Когда море хмурилось, жители острова только покачивали головами.

– Соганай-на, – говорили старики. – Ничего не поделаешь!

– Соганай-на, – вторили им дети, еще не понимавшие смысла этих слов.

Ясно было одно: все, что приходило с моря, было предметом сделки с богами, повелевавшими погодой и морскими волнами. В холодное время года волны вздымались могучими валами, достигавшими порой шестнадцати метров.

Остров умел ждать. Зимой он погружался в особенное, древнее уединение, напоминавшее о давних временах, когда человек противостоял стихии и неизменно терпел поражение в столкновениях с ней. Из всех кораблей, отходивших с материка в сторону скалистого берега острова, едва ли десятая часть достигала цели.

В ту памятную, необычайно суровую зиму, суда с продовольствием для новогодних столов выходили в море одно за другим, но никто не мог с уверенностью сказать, смогут ли они причалить к берегу или будут вынуждены задержаться на соседнем острове. Островитяне целыми днями лениво сидели перед экранами телевизоров, настроившись на особый канал, по которому круглосуточно показывали трансляцию с камеры наблюдения, установленной на причале. Дети грезили красно-белым рулетом камабоко и черными бобами куро-маге. Пожилые женщины уже целый год ждали икру сельди и ростки кувая. Мужчины жаждали выпить сакэ, чтобы проводить старый год и встретить в забытьи новый. Камеру установили несколько лет назад для наблюдения за морем. Если набережную захлестывали волны и вокруг бушевал океан, то с большой долей вероятности можно было предположить, что и в этот день события пойдут по привычному сценарию.

Зиму того необыкновенного года жители острова провели, затаив дыхание. Наконец, двадцать девятого декабря случилось чудо и наступило затишье. С соседнего острова в море вышли корабли и выстроились вереницей. Они везли ящики, наполненные всем необходимым для приготовления традиционных новогодних блюд, а также сезонными плодами и готовыми угощениями.

Когда пришло известие о том, что суда получили долгожданное разрешение и отчалили, Сохара Мамору был дома у госпожи Хасегавы. Она вот уже тридцать лет передавала официальные сообщения из внешнего мира.

– Корабли отчалили! – воскликнула госпожа Хасегава, выглянув из гостиной. На шее у нее висели большие наушники, предназначенные для приема радиосигналов. Ответа не последовало, и она вышла в сад. Господин Сохара стоял на лестнице, приставленной к крыше, и конопатил шифер. – Корабли отчалили! – повторила она громче.

– Наконец-то, – сказал Сохара и стряхнул стружку. Он заделал трещины, как следует законопатил щели паклей и теперь собирался красить аккуратно выложенную новую черепицу. – Осталось только покрасить…

– Это можно сделать завтра, если хочешь, или ближе к вечеру.

– Ладно, сейчас спущусь. Подвезти тебя до порта?

– Спасибо, я поеду на своей машине. Надо заехать к сестре на обратном пути.

Новость о прибытии кораблей быстро разлетелась по деревне, перескакивая с крыши на крышу, из дома в дом, из машины в машину и залетая в ресторан. Автомобили, фургоны и мотоциклы заполонили центральную улицу, выстроившись в торжественную процессию. Машины стремительно неслись по извилистым улочкам с единственной вулканической горы, величественно возвышавшейся над островом. Когда шестилетний Коэру впервые увидел его с палубы корабля, он воскликнул: «Остров – это гора!» Пляжей здесь не было. При взгляде с разных ракурсов остров напоминал то шоколадную конфету, то пудинг, которому придали остроконечную форму чайной ложкой, а то и врытый в землю кулак с торчащей костяшкой пальца.

По улицам текли потоки автомобилей и пешеходов, словно радужная лава, стекающая с вершины спящего вулкана к морю. Все были охвачены каким-то особым волнением.

К бригаде из тридцати человек, которые обычно разгружали корабли, присоединилось еще человек сорок. Попутный ветер подгонял суда с контейнерами, но следовало торопиться, пока волны снова не поднялись. В тот день на остров прибыл весьма необычный груз, предвещавший скорое наступление Нового года и требовавший участия всех жителей.

Сохаре было уже за шестьдесят, но он привык к тяжелой работе. Он ловко спустился с крыши госпожи Хасегавы, положил на место ящик с инструментами и, попрощавшись с хозяйкой, стоявшей у двери, поспешил в порт. Сняв с ремня пояс с торчавшими из него отвертками и плоскогубцами, Сохара положил его на пассажирском месте, повернул ключ, и грузовичок тронулся.

С главной улицы, пересекавшей остров и объединявшей все его части, Сохара увидел, как солнечный луч упал на берег, где находилась единственная набережная, служившая портом. Появилась радуга, и Сохара подумал, что, наверное, праздник состоится.

Слово «минато», означавшее «порт», прижилось на острове несмотря на то, что причал, к которому подходили суда, настоящим портом, конечно же, не был. Когда на горизонте возникли корабли, послышались восторженные крики.

В сказках о далеких странах молодой юнга на мачте всегда первым замечает сушу. Ребенок, сидевший на плечах у отца, тоже первым увидел корабли. Его пальчик указал на черную точку на горизонте, и тут же рядом с ней появились еще три точки. В сказках юнга обычно кричит: «Земля!» – но из уст мальчика прозвучало:

– Корабль! Я вижу его!

– Что?

– Корабль! Нет, их несколько!

– Мой сын увидел корабли!

Недоуменные возгласы: «Где, где они?» – вскоре сменились радостными криками тех, кто тоже заметил корабли и указывал на горизонт:

– Вон там! Видите?

Встречающие пришвартовали суда прочными канатами и подготовили сходни и тележки. После двух часов работы разгрузку закончили. Вскоре поднялись волны, и остров вновь превратился в отдаленную точку, отрезанную от внешнего мира.

2

Все ветшает и ломается. Люди, как и вещи, приходят в негодность, Сохаре это было хорошо известно. Брак родителей Сохары развалился. Его мать Ханако – уроженка острова – была обещана в жены своему однокласснику, отпрыску одного из самых благородных семейств тамошнего общества. Однажды ночью она сбежала из дома и незаметно от хозяина рыбацкой лодки спряталась там. Всеми правдами и неправдами она упросила рыбака высадить ее где-нибудь подальше. Но далеко уйти не успела. В ту ночь рыбак возвращался с богатым уловом, и в лодке почти не оставалось свободного места. Он высадил девушку на соседнем острове. Через сутки туда прибыл ее отец и забрал дочь, прежде чем Ханако успела сесть на очередной корабль, надеясь добраться до большой земли. При встрече с дочерью, отец отвесил ей такую оплеуху, что девушка упала на причал и сломала зуб. Из-за этого мать Сохары сделалась похожей на маленькую трудолюбивую мышку со сколотым передним зубом.

В итоге женщина смирилась и вышла за одноклассника. Однако ходили слухи, что ребенка она родила не от мужа, а от парикмахера, к которому устроилась на работу вскоре после свадьбы. Ханако научилась стричь секущиеся кончики волос, делать объемные прически, завивать и выпрямлять волосы, а также окрашивать их в разные цвета, следуя веяниям моды и предпочтениям клиенток. Знавшие ее характер никогда не просили у госпожи Сохары сложную стрижку. Они понимали, что женщине, охотно взявшей у законного мужа только фамилию, лучше не перечить. «Сохара хорошо звучит! Мне нравится!» – говорила она.

Разумеется, это были лишь сплетни и слухи, без которых на крошечном острове жить просто невозможно. Тем более что они всегда затихали сами собой ради мирного сосуществования его обитателей. И все же Сохара Мамору был совсем не похож на отца. В итоге внешность ребенка стала одной из причин распада семьи: с каждым годом черты лица Сохары приобретали новые особенности и все сильнее отличались от отцовских.

Когда Мамору исполнилось четыре года, отец нашел работу на материке и больше на остров не возвращался. Иногда он писал родным, но жене оставил только две вещи: фамилию и дом, в котором она жила с сыном.

За последующие двадцать лет остров покинуло столько жителей, что его население уменьшилось вдвое, будто пораженное безымянной лихорадкой. Члены семейства Сохара, некогда включавшего каждого пятнадцатого жителя острова, и вовсе исчезли. Из представителей этого рода остались только мать с ребенком.

Но несмотря ни на что, детство у Мамору было счастливым. Его мать, в отличие от большинства женщин своего поколения, не боялась одиночества. Она с головой ушла в работу и так увлеклась парикмахерским ремеслом, что переняла дело своего учителя, заразившегося континентальной лихорадкой и переехавшего в крупный город на северном побережье Японии.

На протяжении тридцати лет эта парикмахерская оставалась единственным местом на острове, где можно было постричься. Именно возле салона матери много лет спустя Сохара встретил женщину, которая впоследствии стала его женой. Все события, имевшие для него значение, произошли на территории крошечного острова площадью четыре квадратных километра. Все близкие ему люди появлялись на свет, жили или умирали на этой земле.

Скрипящие ставни, перекошенные двери, заедающие замки, прохудившиеся крыши. Берешь молоток, выкручиваешь старый болт из балки, вставляешь новый, счищаешь ржавчину, извлекаешь гнездо личинок или вырезаешь целый кусок, чтобы в следующий раз устраивались в другом месте.

Сохара рано научился исправлять все, что выходило из строя. В детстве он с любопытством изучал мир предметов. К тому же он был «единственным мужчиной в семье», о чем ему часто напоминали подруги матери. Особенно живо его интересовало внутреннее устройство вещей: ему хотелось узнать, на чем держится дом, как собираются столы и шкафы, как проложить проводку и провести канализацию.

«Если неполадку можно поправить, это надо делать сразу! – говаривала мать. По дому она с удовольствием управлялась сама, его ни о чем не просила, зато научила сына самостоятельности, потому что на острове нельзя полагаться на других. – Не будешь приносить пользу, пропадешь».

Все ломается, приходит в негодность, пропадает. Вот и тепло растворяется в ночной мгле, когда температура опускается так низко, что лед начинает искриться на морозе. Краска на фасадах облупляется, а на оконных рамах в дождливую погоду проступают темные капли смолы. Изъяны повсюду: в кондиционерах по весне гнездятся ласточки, на чердаках еноты устраивают себе норки, а в ливневой канализации заводятся змеи. Ничто не стоит на месте, все движется.

Однажды Сохара поссорился с одноклассником. Тот обозвал его ублюдком и песьим сыном, присвоившим одну из знатнейших фамилий острова без всякого права. Мать спокойно объяснила сыну, что вместе с проблемой возникает и ее решение. Может, дворовая драка и впечатляет, но конфликтовать на маленьком острове не самая удачная мысль. В классе и так не больше десятка учеников. Не говоря уже о том, что на острове нет даже больницы, поэтому шрам на щеке у Сохары останется на всю жизнь.

Мать без умолку говорила, обрабатывая рану, а Сохара думал, что жизнь состоит из сплошных вопросов. И хотя у каждого человека свое предназначение, поиск ответов на эти вопросы – главная задача людей. Мир постоянно искривлялся, и все должны были стараться выпрямить его. Этот закон действовал везде и тем более на острове. В условиях ограниченности небрежность становится недопустимой.

– Что же мне было делать?

– Этого я не знаю. Жизнь полна вопросов. Людям приходится искать на них ответы. Каждый находит свои.

Мальчик просидел несколько часов, грустно глядя на разодранный школьный ранец. Наконец, он решил, что если что-то ломается, ответ на вопрос может быть только один – починка. На следующий день госпожа Хасимото, близкая подруга матери, научила его шить, а ее муж показал, как аккуратно скрепить страницы учебников, порвавшихся во время драки.

Спустя неделю Сохара, желая окончательно помириться, тайком подклеил учебники одноклассника, обозвавшего его ублюдком и песьим сыном. Он не рассказал об этом никому, даже своему обидчику, но это помогло ему усмирить гнев и избавиться от неприятного чувства. С тех пор Сохара больше никогда не сердился на людей, и обида забылась.

С годами Сохара в целом начал воспринимать жизнь как нечто требующее исправления, налаживания, оздоровления. Все было непрочным, зыбким, уязвимым. Став подростком, Сохара и дальше думал, что жизнь разрушается, как браки, книги, люди. Взять хотя бы курицу госпожи Маэда – она осталась без глаза в драке; или ножку стола госпожи Фукуда, из-за которой вечно дребезжала посуда. Или потолки, трескавшиеся после каждого землетрясения. Сломалась даже ручка у соседского немого мальчика, хотя его мать утверждала, что сын просто стесняется, потому и молчит. Но его застенчивость так и не прошла.

Сохара помнил, как однажды, когда ему было шесть, тот мальчик с грустным видом протянул ему неисправную шариковую ручку. Устроившись на их обшей веранде, Сохара разобрал ее, развинтил корпус и колпачок, достал шариковый стержень, протер его уголком рубашки, наладил спусковой механизм и, наконец, расправил пружину.

– Теперь ручка щелкает, смотри.

Он впервые чинил вещь для другого человека. Лицо соседского мальчика озарилось радостной улыбкой, и в тот миг Сохара понял: это и станет делом всей его жизни. Он будет устранять все неполадки и ошибки, с которыми столкнется на острове.

3

Весне можно простить все, но зима – другое дело. Ее пропускают, как торопливого прохожего, в надежде, что тот поскорее пройдет. Январь, прошу тебя, беги! Будь попроворнее и ты, февраль!

Декабрь обещает холода, но сдерживают обещание январь и февраль. Терпеть капризы погоды мы начинаем с конца марта. Тогда мы прощаем ей метели, высокие волны, из-за которых суда не могут подойти к берегу, испорченный груз, ледяной ветер, от которого у стариков ноют кости, дворы зарастают сорняками, а дети грустят, потому что, несмотря ни на что, им хочется поиграть на улице.

Но урожденный островитянин Сохара любил зиму. Особенно ему нравилось, когда с конца ноября усталыми шагами начинал приближаться Новый год. В эту пору нужно срубать большие сосновые ветви и надежно прилаживать их ко входу в дом, а затем чистить и менять татами. Дома расчесывали как конские гривы, после чего вся грязь, изъяны и износ оставались на щетке. В генеральной уборке участвовали все жители острова. Они переставляли мебель в гостиных, укрепляли крыши домов, чтобы подготовиться к шквальному ветру, наводили порядок на чердаках, избавляясь от хлама и отправляя туда новый.

В такие дни времени у Сохары было в обрез. Ему предстояло обойти энное количество домов, но он никому не отказывал в помощи. Список имен разрастался с каждым днем. Рядом с каждым именем он кратко записывал суть предстоящего дела: ручная работа, лестницы, гвозди.

Хасегава – проконопатить крышу.

Йосимура – заменить стекла в ванной комнате.

Кодама – сквозит из окна с видом на порт.

Школа – заменить во дворе две треснувшие водосточные трубы (может, после Нового года).

Рабочая одежда Сохары пачкалась и пропитывалась потом так быстро, что он едва успевал ее стирать. Каждый день он полоскал и чистил одежду в мыльной воде в раковине, но часто она не высыхала к утру, и Сохаре приходилось надевать еще влажные вещи.

– Эта промозглая сырость тебя доконает, – ворчала жена.

Однако Сохара считал, что в это время он должен выглядеть с особым достоинством, чтобы не портить грязной спецовкой праздничное настроение людей, занятых приготовлениями к застольям. В эти дни жители острова чистили рыбу, тонко нарезали и закручивали морковь для украшения блюд, нарезали корни лотоса, варили рис с красной фасолью адзуки и доставали из закромов местные водоросли. У берегов острова собирали растущие на скалах ива-нори, богатые натрием, калием и железом. Особо ценились водоросли хаба-нори, которые женщины собирали в зимние приливы вплоть до самой весны. Встречались и мясистые тосака-нори с алыми прожилками и неровными ветвями. Люди напевали старинные песни и много смеялись, кто тихо, а кто и звонко. Так и наступал Новый год.

Когда Сохара припарковал грузовичок и собирался войти в дом, жена уже стояла на пороге. Она куталась в шерстяной свитер и улыбалась. Был крепкий мороз, и при каждом ее слове изо рта вырывались клубы густого пара.

– Уми ва окотэрунэ, – сказала она и указательными пальцами показала над головой рога чудовища. – Море сердится!

– Окотэтакедо, има ва дайдзебу, – рассмеялся Сохара. – Море сердилось, но теперь успокоилось.

– Успели все выгрузить до того, как поднялись волны?

Сохара кивнул и ответил утвердительно.

– Пообедаешь дома?

– Я ненадолго. Надо заехать на почту и закончить крышу Хасегавы, ее еще нужно покрасить.

– Звонил Судзуки. Спрашивал, сможешь ли зайти к ним завтра и помочь с татами. В этом году их сын не приедет на праздник.

– Наверное, нужно поднять все циновки и тщательно вымыть их…

– Да, без тебя им не справиться.

Под Новый год суетились все, даже самые неторопливые пытались наверстать упущенное время. Бегая из дома в дом, Сохара уставал больше, чем в другие месяцы. И все же он любил Новый год. Воздух на улицах был напоен ароматом праздничных блюд, от которого улучшалось настроение, как и от традиционных новогодних песен – энка, столь любимых стариками и давно полюбившихся ему самому.

Уже в начале декабря Сохара вместе с несколькими товарищами отправлялся на другой склон горы нарубить сосновых веток. С каждым годом веток в грузовичке становилось все меньше: население острова постоянно сокращалось, а восполнения было недостаточно. Сосновые ветви складывали в кузов горизонтально, словно обувь, оставленную у порога.

В Новый год на острове со всех сторон дул ветер, и люди разжигали праздничные костры, а кошки лакомились объедками ужина. Снег не выпадал почти никогда. Затем люди молились предкам, пытаясь увидеть их образы в языках пламени: мертвым тоже нужно тепло.

– Ойсисо, – пробормотал Сохара, глядя, как его жена Йоко поливает рис в миске зеленым чаем. Ломтики тунца и тонко нарезанные сушеные водоросли плавали среди зернышек риса. – Ойсисо, – повторил он.

Что бы ни готовила Йоко, он всегда замечал: «Выглядит аппетитно!»

Сидя за кухонным столом, Сохара беседовал с женой о холодах и полученном с материка сообщении. В нем говорилось, что в марте на остров прибудут два новых ученика, которые будут учиться в местной школе в течение года. Поселить их собирались у госпожи Хасегавы.

– Наконец-то… – вздохнула Йоко. – Есть ли надежда, что в этом году приедет новая семья?

– Пока нет, – пожал плечами Сохара.

– Жаль, – нахмурилась Йоко.

Островитяне тревожились из-за того, что с каждым уходящим поколением численность населения сокращалась, а у оставшихся жизнь становилась все труднее. Хотя на островах архипелага близ Токио не так уж мало семей решалось пожить несколько лет.

Жителям острова приходилось быть самодостаточными. Каждый был вынужден заниматься хотя бы двумя делами. Например, один человек мог быть кондитером и помогать в идзакае, а другой – управлять единственной местной гостиницей (она вмещала не более четырех постояльцев за раз) и рестораном «Дикие лилии», а одновременно содержать птицеферму, снабжающую население куриными яйцами. Сохара в детстве работал на фабрике по производству камелиевого масла, помогал матери в парикмахерской, а в свободное время занимался любимым с детства делом – ремонтом и починкой.

* * *

Каждый год из Токио на остров приезжали новоиспеченные учителя младших и средних классов. Их переезд курировала городская администрация, и по завершении учебного года они возвращались домой. Йоко, жена Сохары, тоже была учительницей, но в отличие от остальных на материк она так и не вернулась.

Население острова теперь представляло собой смесь коренных жителей и приезжих, решивших по разным причинам остаться и создать семьи на новом месте. Время от времени с материка приезжали дети, чтобы учиться в местной школе в течение года, или целые семьи, желающие пожить в более спокойной обстановке. Однако это было лишь временным явлением: за несколько лет дети успевали пройти путь от детского сада до последнего класса средней школы, и семьям приходилось возвращаться в город, чтобы дать детям возможность продолжить образование.

– Тока отплывает послезавтра, – сказала Йоко, положив палочки на дымящуюся миску, а затем нахмурилась и продолжила: – Я говорила ей, что сегодня корабль наконец пристал к берегу. Жаль, что она на нем не поехала.

– Значит, у нее были важные дела, – ровным голосом ответил Сохара, думая о длинных черных волосах дочери.

Тока тоже получила общее образование на острове, но в местной школе не было старших классов. Ей пришлось переехать с матерью на материк, а Сохара провел три года совсем один, вдали от Йоко и девочки. Но сделал это охотно. Он гордился талантливой и умной дочерью, учившейся так усердно, что он не сомневался в ее блестящем будущем. Тока знала, чего хочет от жизни, и благодаря стараниям и жертвам родителей легко поступила в отличный университет в Токио. Она не станет ремонтировать вещи, как ее отец. Вместо этого она будет реставрировать произведения искусства.

– Не знаю. Кажется, ей надо идти на последнее собрание секции бадминтона.

– Секция бадминтона…

– Вот именно! Неужели секция важнее Нового года и дня рождения отца?! – воскликнула Йоко недовольным голосом.

Сохара появился на свет в полночь тридцать первого декабря, и эта ирония судьбы сопровождала его всю жизнь. Когда он родился, храмовый колокол ударил сто восьмой раз. В детстве Сохаре рассказывали, что при каждом ударе колокола человека покидает одна из страстей. Согласно учению буддистов, число сто восемь олицетворяет количество человеческих страстей и страданий.

– Нельзя пренебрегать предновогодними встречами, – спокойно ответил Сохара жене. – Бонэнкай важны для поддержания связей. Тока правильно решила пойти.

– Возможно… – фыркнула Йоко. – Но девочка слишком полагается на случай. Она знает, что зимой корабли могут не выходить в море по десять дней.

– Бадминтон… – кивнув, задумчиво пробормотал Сохара. – Интересно, что это за игра?

– Говорят, она хорошо играет.

– Охотно верю. Тока всегда была спортивной девочкой.

Сохаре нравилось совершать внезапные экскурсии в новые для него миры. Когда дочка была еще совсем маленькой, он брал ее с собой на работу. Пока папа чинил шкафы, окна, раковины и крыши, она бегала во дворе или болтала с клиентами. Под конец девочка доставала из кармана кусочек лейкопластыря и, подражая отцу, прилепляла его к стене или полу. «Мы вылечили домик!» – провозглашала она с серьезным видом, и на этом работа заканчивалась.

Сохара так и не привык к тому, что у него есть дочь. Он смотрел на нее с удивлением, гордостью и нескончаемой радостью. В последний раз это случилось три месяца назад, когда Тока подала заявку на участие в студенческом обмене с итальянским университетом во Флоренции. Ей удалось получить стипендию, которая покрыла университетские налоги, расходы на жилье и перелет. Правительство острова выделило ей еще одно пособие для частичного покрытия расходов на питание. Сохара выразил готовность отдать ей все свои сбережения, чтобы помочь с остальными тратами.

– Это не слишком? Почему она не посоветовалась с нами перед подачей заявки? – сетовала Йоко. – Нам и так на жизнь едва хватает!

– Все она правильно сделала. Всегда надо стараться прыгнуть выше собственной головы, – радостно ответил Сохара. – К тому же у нас есть сбережения в банке.

Каждый месяц на протяжении тридцати лет Сохара откладывал небольшую часть зарплаты в банк, или «загашник», как он его называл. Иногда, когда приходилось экономить, он клал туда всего одну купюру в тысячу иен, но делал это неукоснительно. Со временем Сохара забыл, откуда у него взялась привычка откладывать деньги, но именно благодаря ей он обрел спокойствие и уверенность в том, что всегда сможет поддержать семью, если что-то приключится.

Тем временем проект студенческого обмена Токи получил официальное одобрение, и девочка едва сдерживала радость при мысли о том, что весной отправится в путь. Радости Сохары тоже не было предела.

– Моя дочь будет учиться во Флоренции! – воскликнул он взволнованным голосом на ежемесячном собрании мэрии в начале декабря.

Все встретили новость восторженными аплодисментами.

– Дочь острова встретится с Микеланджело лицом к лицу!

– Она назовет Мону Лизу по имени! – добавил один из присутствующих.

– Мона Лиза не во Флоренции, она в Париже… – возразил кто-то.

– Она выучит наизусть список веществ, из которых в древности делали краски и писали картины! Представляешь, Сохара? Она вернется и перечислит на латыни названия всех вымерших растений и минералов, которые сохранились только в произведениях искусства!

Под конец изумленные жители острова хором воскликнули: «Дочь острова!» Так они выразили свою нежную приязнь к Сохаре.

4

В час дня солнце медленно начинало клониться к горизонту. Сохара доел горячий отядзукэ и вышел из дома, тихо попрощавшись с женой: «Иттэкимасу». Он решил не говорить ей, что после крыши Хасегавы ему еще предстояло заменить стекло в ванной господина Ёсимуры, а также поставить новые прокладки на окна госпожи Кодамы («Ветер в доме завывает! Одни сквозняки!» – жаловалась она). К тому же надо было успеть навестить господина Каваками, старого школьного учителя.

Несколько дней назад Сохара заходил к нему, чтобы поболтать и угостить клубничными моти, которые Йоко всегда готовила в это время года. Зайдя на кухню за десертными тарелками, Сохара обнаружил, что чайник у учителя разбился, вероятно, выскользнув из рук хозяина. Учитель смущался из-за этих несуразностей, которые в последнее время случались с ним все чаще. Поэтому он замотал осколки чайника в тряпку и сунул ее в буфет. Не сказав ни слова, Сохара взял сверток и положил его себе в рюкзак. Несколько часов спустя, сидя в темной мастерской, он склеил чайник и покрыл его серебряным лаком.

В тот день после крыши Хасегавы, ванной Ёсимуры и окон Кодамы Сохара собирался заехать к старому учителю под вымышленным предлогом. Он дождется, пока Каваками уйдет с кухни, и незаметно поставит склеенный чайник на место.

– Сегодня очень холодно, иди в дом. Я скоро поеду, – сказал он Йоко, стоявшей на пороге в шерстяном свитере.

Она подошла к окну и с улыбкой посмотрела на мужа. Сохара забрался в грузовик и, орудуя ножом, вскрыл коробку, полученную утром в порту. Порывшись в куче резиновых прокладок, он закрепил матовое оконное стекло в кузове и, наконец, направился на склад за рюкзаком, в котором лежал чайник, завернутый в старую толстовку. В тот день Сохара работал до самого вечера.

Сохаре никогда не приходилось скучать, и не только потому, что на острове не хватало рабочих рук и каждый житель был вынужден работать по меньшей мере за двоих. Просто в какой-то момент своей жизни Сохара начал чинить весь остров. Он не просто чинил поломки по просьбе местных жителей. Зачастую он предвосхищал их просьбы и, заметив неисправность, сам ее устранял.

Сохара будто превратился в ёкая – маленькое сказочное существо, которое незаметно помогает людям. Он менял шестеренки в сломанных часах, чистил заржавевшие отбойники, выравнивал покосившиеся доски заборов и восстанавливал гармонию в семьях. Он делал это незаметно для окружающих не только потому, что понимал: у хозяина сломанной вещи нет лишних денег. Починка приносила ему неподдельную и откровенную радость.

Сам того не подозревая, он привнес в жизнь островитян дух праздничного фатализма и веру в маленькие чудеса бытия. Детская музыкальная шкатулка вдруг волшебным образом снова начинала играть, и балерина кружилась на одной ножке. Сломанная дверная ручка, которая вечно царапала всем руки, вдруг становилась гладкой.

В прошлом месяце госпожа Кодама обнаружила, что с ее вроде бы разбитого зеркала внезапно исчезла трещина. Как-то ночью по пути в ванную она опрокинула его, пытаясь нащупать в темноте кнопку выключателя. Наутро она повесила зеркало на место и с огорчением обнаружила на нем темную трещину. Через две недели Сохара обратил ее внимание на то, что зеркало, похоже, испачкалось. В ответ она провела пальцем по зеркальной поверхности, показывая, что это не грязь, а трещина. И вдруг, к своему удивлению, заметила, что трещина чудесным образом исчезла.

– Надо же… – прошептала женщина. – Оно не треснуло, а просто испачкалось.

– Такое бывает, – ответил Сохара, пряча разбитое зеркало за спиной.

Он завернул его в кусок ткани и поспешно спрятал в рюкзак, пока хозяйка заваривала гречишный чай, которым собиралась угостить Сохару в саду.

– Знаешь, это зеркало купила моя мама, – сказала госпожа Кодама, потягивая чай. Она все никак не могла отделаться от удивления. – Не такая уж ценная вещь, но я расстроилась, когда разбила его. – Она взглянула в сторону дома и взволнованно улыбнулась. – Выходит, мне все приснилось.

Сохара промолчал. Он ответил кивком головы, с тем особым спокойствием, которое, казалось, наделяло его способностью проникать в непостижимую сложность мира.

5

Когда вечером Сохара вернулся домой, Йоко сообщила, что пришло письмо на его имя. Надо было заехать к госпоже Маэде и забрать его. Маэде недавно исполнилось восемьдесят три года, но она продолжала заведовать почтовым отделением острова. Сохара подумал, что, наверное, пришла очередная новогодняя открытка, и не придал новости особого значения.

После ужина он пожелал жене доброй ночи и пошел спать. Йоко еще сидела за кухонным столом и возилась с ножницами, соломой и клеем. Ночь выдалась тихой, и остров устало погрузился в сонное предвкушение праздника. Жителям еще предстояло провести тридцать первое декабря в предновогодних хлопотах.

На следующий день Сохара вышел из дома на заре и увидел, что Йоко повесила на дверь соломенный венок. Он остановился и подошел к нему вплотную, чтобы вдохнуть запах соломы. У жены были золотые руки, и Тока унаследовала их от матери. Сохара улыбнулся при мысли о ловких, трудолюбивых пальцах дочки. Заметив, что из венка выбилась былинка, Сохара поправил ее и воткнул обратно в золотистый венок, увитый красными гроздьями ягод и плодов дайдай. Венок был очередным напоминанием о том, что Новый год стоял на пороге и вот-вот должен был переступить его.

Приготовления к празднику шли полным ходом. Накануне вечером жители острова с нетерпением вскрыли посылки, прибывшие с кораблем как раз вовремя, чтобы успеть приготовить осэти рёри – праздничные блюда, требующие трех дней кропотливой работы под традиционные песнопения. С двадцать девятого по тридцать первое декабря женщины трудились не покладая рук, чтобы создать сложные композиции новогодних блюд.

В первый день дома наполнялись ароматами рыбного бульона, очищенных каштанов, соевого соуса и сахара. Из этих продуктов готовили густую подливу к крошечным рыбкам и морским водорослям. Ко второму дню на кухнях витал запах роллов из водорослей конбу и камабоко – белоснежно-розового рулета, свернутого из рыбного фарша с добавлением крабовых палочек. Также нужно было успеть почистить сладкий картофель и приготовить смесь из сахара, семян гардении и засахаренных каштанов.

Зимой, гуляя по улицам, жителям острова приходилось говорить громче обычного, чтобы преодолеть рев ледяного ветра и гул высоких волн. Разговоры велись преимущественно о еде: корне лотоса, уксусе, мирине и густоте бульона. Люди обменивались советами и обещаниями, заключали сделки по обмену ингредиентами, делились залежавшимися или просроченными продуктами.

Приготовление новогоднего меню происходило в соответствии со сроком годности продуктов. Сначала хозяйки делали заготовки из ингредиентов, которые могли долго храниться в холодильнике, а затем приступали к блюдам, портящимся за сутки. Некоторые женщины, включая жену Сохары, заранее запасались продуктами. Они делали заказы в начале месяца и за неделю до тридцать первого декабря клали в морозилку каштановый кинтон или тушеную свинину. Когда Тока жила на острове, она всегда с радостью помогала матери, и Йоко начинала готовиться к празднику немного позже. После отъезда дочери ей пришлось вернуться к былым привычкам. И все же, несмотря на множество хлопот, на острове царила веселая атмосфера.

Сохара направился через двор к грузовику. Он закутался в пальто и выдыхал облачка пара. На улице было не больше трех градусов. Он остановился на мгновение, чтобы полюбоваться гирляндами лампочек, украшающими, словно веревки для белья, внутренний двор соседей напротив. Отец и сын семейства Оно по ночам уходили в море на лодках, а утром возвращались с синей бочкой, в которую складывали улов: там бились серебристые рыбки такабэ, спинку и хвостовой плавник которых украшала длинная золотистая нить. Попадались колючие омары исэ-эби, а также моллюски сазаэ с большими раковинами, напоминающими тюрбаны. Маленький Такэру, старший сын рыбака Оно, очень любил свои лампочки. Сохара развесил их года три назад под восторженные визги ребенка. Спустя некоторое время он незаметно подменил несколько прозрачных лампочек на разноцветные – желтые, красные и синие – и потом видел, как мальчик обрадовался внезапному чуду.

В отличие от Нового года, Рождество появилось на острове сравнительно недавно – лет пятьдесят назад. Поначалу праздник отмечали довольно скромно, но со временем к нему стали готовиться все основательнее. К Рождеству украшали дома, окна, школьные витражи, и в итоге весь поселок искрился праздничными огоньками. За час до заката и вплоть до десяти часов вечера на единственном населенном склоне острова зажигались праздничные огни. Чарующая и мимолетная красота рождественского освещения, которое появлялось в начале ноября и исчезало сразу после двадцать пятого декабря, приводило детей в такой восторг, что некоторые из них, включая Такэру, ни в какую не хотели расставаться с огоньками после завершения праздников.

Сохара сел в грузовик и сразу тронулся. В тот день ему предстояло помочь жителям острова убрать рождественские украшения – елки, игрушки и венки, чтобы заменить их на новогодние: бамбуковые стволы, ветки цветущей сливы, оригами и белоснежные моти. А еще в трех домах нужно было поднять циновку татами.

Перебирая в уме список предстоящих дел, Сохара подъехал к дому четы Судзуки, наскоро припарковал грузовик и взял инструменты. Взглянув на горизонт, он увидел, что день уже начал распускаться, словно цветок. Лодка отца и сына Оно подходила к берегу в сопровождении беспорядочной стаи птиц. На причале собирались кошки, поджидающие рыбаков.

– Охаё, – поздоровался с порога господин Судзуки. – Доброе утро!

– Мороз аж до костей пробирает!

– Еще как!

Сохара разулся, оставил инструменты у входа и поднялся в дом.

– Доброе утро! – раздался голос госпожи Судзуки из кухни. – Охаё!

– Вы встали?

– Знаешь, Сохара, возраст сон ворует. В половине четвертого я уже таращилась в потолок, – призналась женщина и кивнула в сторону мужа. – Ему еще труднее, чем мне.

– Я с трех не сплю, – заверил тот.

– Присаживайся, проходи на кухню, это самая теплая комната в доме.

– Я принес ржавые гвозди, – объявил Сохара.

– Отлично! Я очень на это надеялась…

Сохара запустил руку в рюкзак и вынул коробочку с гвоздями. С начала месяца жители острова ходили за Сохарой по пятам и даже звонили ему домой с просьбой дать им пару-тройку ржавых гвоздей. Если в кастрюлю, где варятся черные бобы, добавить немного ржавых гвоздей, то бобы приобретают удивительный блеск. Готовясь к праздникам, Сохара всегда откладывал горстку гвоздей, а потом раздавал их женщинам, чтобы те клали их в воду с бобами куро-мамэ.

– Разве Тока-тян не приедет в этом году на новогодние каникулы?

– Она собирается приплыть на следующем корабле. Завтра, если море позволит…

– Мы ждем ее, чтобы лично поздравить! – улыбнулась женщина. Затем, повернувшись, воскликнула: – Флоренция! Кто бы мог подумать!

– Просто восхитительно, – добавил муж, доставая из буфета две рюмки и бутылку сакэ.

– Да, потрясающе… – пробормотал Сохара.

– Давайте выпьем за здоровье маленькой Токи.

– Одну рюмочку можно, – перебила его жена, – но потом сразу за работу. Наверное, у Сохары сегодня много дел. Не стоит его задерживать!

Сохара улыбнулся и глотнул мутноватую жидкость. Госпожа Судзуки повертела в ладони ржавые гвозди и, вернувшись на кухню, положила их на столешницу.

– Наш сын Такахару в этом году не приедет, – сказал господин Судзуки, – много работы.

– Да, Йоко говорила.

– Дети острова улетают, – пробормотала госпожа Судзуки, не оборачиваясь. – Все рано или поздно уезжают.

– Но некоторые возвращаются, – тихо заметил Сохара.

6

Для большинства уроженцев острова рано или поздно наступал день, когда они пытались уехать. Сохара не был исключением и пробовал покинуть остров сначала в юности, а потом в более зрелом возрасте.

В первый раз он лишь мечтал о городе, мечтал о том, как будет ходить на концерты и фестивали, случайно встретится с кумирами, купит модную одежду и станет гулять в ней по улицам Харадзюку и других районов столицы. Во второй раз ему удалось уехать по-настоящему.

К тому времени Сохаре исполнилось двадцать лет, и он уже успел подзаработать некоторую сумму денег. Пожилые островитяне всегда щедро вознаграждали труд молодых и даже, бывало, просили у них о помощи под вымышленным предлогом. В этом присутствовала трудноуловимая печаль: помогая молодым уехать с острова, они всем сердцем надеялись, что молодежь останется. «По крайней мере у них будут приятные воспоминания о доме», – думали они и незаметно помогали не только с отъездом, но и с возвращением на остров.

В молодости Сохара не только занимался ремонтом вещей, но и читал вслух тем, у кого в силу возраста ослабло зрение. Он читал романы, газеты, волшебным образом приукрашивая хорошие новости, а также устраивал культурные мероприятия. Всякий раз, когда Сохара осваивал что-то новое, его охватывал неодолимый восторг. Он мог неделями крутить в голове новые знания, а затем устраивал танцевальные вечера и шоу фейерверков собственного изготовления (требовался лишь бумажный купол, взлетающий в небо на пару метров, и спичечный коробок). Однажды он превратил школьный спортзал в кинотеатр с красным занавесом и показывал там фильмы, от которых у стариков на глазах выступили слезы ностальгии.

Сохара с удовольствием ходил в школу, но смог получить только восьмилетнее образование. Он хотел учиться в старших классах, но для этого нужно было отправиться в город, а у матери не было денег на трехлетнее обучение на большой земле. Поэтому после окончания средней школы Сохара сразу пошел работать. Он ходил по домам с лестницей, белым защитным шлемом и рабочим поясом с инструментами и карманами. По завершении работы он всегда задерживался на крыльце и читал книги, щедро оставляемые специально для него. Мальчик понимал, что каким-то таинственным образом эти бумажные гармошки могут стать большим подспорьем в жизни людей. В итоге все жители острова стали возлагать на него большие надежды, и Сохара как будто оправдал их.

Когда ему исполнилось двадцать два, он сообщил матери о своем решении уехать («Я отправлюсь в столицу, освоюсь, найду работу, закончу учебу, накоплю денег и стану профессором»). Сын напомнил матери одного из тех сказочных героев, о чьих славных подвигах она читала ему в детстве. Затем настало время, когда сын читал вслух, а мать слушала. Женщина решила, что не стоит мешать мальчику предаваться мечтам.

К концу июля, когда дожди перестали и небо прояснилось, Сохара отправился в столицу. После сезона дождей жители острова, истосковавшись по свету, высыпали на согретые солнцем улицы и ныряли в море, где уже вовсю резвились дельфины и скользили легкие лодки. Летом бельведер превращался в место дружеских встреч с пивом и бесконечными разговорами. Целыми днями люди наслаждались свежим воздухом и делились мыслями и рассказами. Сохаре показалось, что лучшего времени для отъезда не найти.

С переездом ему помог дядюшка из Токио. Он ничего не знал об острове, но смутно помнил, как когда-то в детстве ездил туда летом с родителями. На острове еще жили дальние родственники, которых он каждый год поздравлял с праздниками. Получив письмо с просьбой помочь далекому племяннику, он согласился лишь потому, что помнил рассказы матери о родине дедушки – красивом и цветущем острове, жителям которого, однако, приходилось очень трудно, потому что им не хватало денег на переезд. Однажды в детстве, возвращаясь с очередных каникул, проведенных на острове, он сказал матери, что местные жители показались ему свободными. Они наслаждались жизнью, всегда улыбались и могли купаться в чистом море сколько угодно. На что мать ответила фразой, запомнившейся ему на всю жизнь: «Когда нет выбора и ты не можешь уехать, даже если очень этого хочешь, свобода лишена всякого смысла».

Дядя стал гарантом договора аренды крошечной однокомнатной квартиры, в которой поселился Сохара, и предложил помочь с поиском работы, чтобы юноша сразу начал зарабатывать себе на жизнь. Однако дядя совершенно не понял, ради чего племянник решил переехать в город.

До этого момента Сохара подрабатывал небольшими ремонтными работами и помогал матери в парикмахерской. Его переезд в столицу в первую очередь преследовал цель наверстать упущенное. Сохара мечтал о столичных библиотеках и бесчисленных книгах, хранившихся там. Он верил, что усердный труд, даже если он потребует пойти на лишения, принесет ему аттестат о полном среднем образовании и предоставит доступ к сдаче вступительных экзаменов в университет. Он осведомился о стоимости аттестатов, составил список необходимых учебников и рассчитал, что ежедневные занятия по шесть часов позволят ему успешно сдать выпускные экзамены уже через год.

Когда мать Сохары разговаривала с дядей по телефону, связь была очень плохой, и дядя услышал только обрывки фраз о том, что сын занимается «ремонтом, крышами, неисправной бытовой техникой». Вместо того чтобы найти для мальчика временную подработку, которая позволила бы ему немного заработать и одновременно учиться, дядя предложил ему подписать годовой договор в качестве плотника с крупной строительной фирмой в Токио.

Когда Сохара понял, что за бумагу он подписал, было уже поздно. Он не хотел держать зла на мать и так и не спросил ее, знала ли она о подробностях договора. О договоре он узнал вечером по прибытии в столицу, после утомительного одиннадцатичасового путешествия на корабле и автобусе. Дядя почувствовал, что обязан пригласить племянника на ужин, и заказал ему рис с мясом и овощами.

Мальчик ел горячее, а дядя приговаривал: «Молодец! Ни пуха ни пера! Вот и началась твоя жизнь в городе! Наконец-то ты выбрался с острова, ты справился!» Затем он расплатился и канул в пучину будней, столь непохожих на будни, в которые предстояло погрузиться племяннику.

Юноша не стал разбираться в этом недоразумении и не потому, что пасовал перед лицом трудностей, а потому, что ему показалось, будто он сам виноват в сложившейся ситуация. Скорее всего, ему не хватило ума, чтобы толком все объяснить, или же он неправильно понял дядины слова. Ведь дядя хотел бескорыстно помочь Сохаре, и юноша не хотел разочаровывать его. Если бы он отказался от этой работы, то не только его семья, но и все жители острова были бы опозорены. Осознав, что изменить судьбу он уже не в силах, наутро Сохара явился на первую из семи строек, где ему предстояло работать весь этот бесконечный год. Он протянул прорабу договор, громко сказал: «Меня зовут Сохара, рад знакомству с вами», – и поклонился так низко, что вокруг него образовался воздушный пузырь.

Он сразу понял, что новая работа, какой бы простой она ни считалась, требовала полной отдачи и не позволяла заниматься по ночам. Сохара решил набраться терпения, и это решение помогло пережить унижение, вызванное отсрочкой экзаменов. Каждый день с рассвета до заката он взбирался со строповкой по многоэтажным высотным зданиям, которые прежде видел только на экране телевизора. Он научился смешивать и дозировать тошнотворные на запах вещества с такой точностью, словно это были волшебные зелья. С огромным интересом он погружался в изучение причудливых рабочих инструментов, требующих исключительной осторожности: малейшая оплошность при работе с ними могла привести к летальному исходу.

Со временем Сохара освоил множество новых навыков. Поначалу он не хотел даже думать об этом, но вскоре понял, что однажды все эти навыки пригодятся ему на острове и помогут местным жителям. Сохара любил работать руками и с удовольствием учился строить, укреплять каркасы, разбираться в устройстве сооружений, монтировать гидравлику, электрику и даже канализацию. В свободное от работы время ему приходилось гораздо тяжелее.

Прежде всего он не понимал, как можно испытывать столь мучительное чувство одиночества среди такого огромного скопления людей. Даже если бы Сохара собрал на одной улице всех людей, которых встречал за всю свою жизнь, это не могло бы сравниться с той толпой, которую он увидел в Токио. Но это разнообразие ничего не значило, потому что о людях, проходивших мимо него, он ничего не знал и никогда не узнает.

– Попробуй подружиться с товарищами по работе! – посоветовала мать во время телефонного разговора из будки, в которую он едва успевал опускать монеты.

В тот день Сохаре просто захотелось услышать ее голос. Он не стал рассказывать маме, что большинство его коллег были иммигрантами и с трудом говорили по-японски. К тому же на работе он предпочитал заниматься делом, а не вести разговоры. По правде говоря, больше всего он опасался ностальгии, которая охватывала его всякий раз, когда его спрашивали, откуда он родом. В таких случаях ему приходилось рассказывать о россыпях звезд, украшающих ночное небо над островом, о крутых склонах, на которых стояли дома, о пряном аромате гигантских лилий сакуюри, распускавшихся в дождливые дни и покрывавших все луга к востоку и западу от деревни. Или о сладком аромате женщин, которые в любом возрасте смазывали кожу и волосы маслом камелии, чтобы придать им блеск.

– А главное – не забывай об отдыхе! – весело сказала напоследок мать.

Сохара кивнул:

– Ты права, мама. Наверное, я просто устал.

Он повесил трубку, так и не признавшись в том, что самыми тяжелыми были дни, когда он не работал. Дни, когда он бродил по чужим местам и чувствовал себя потерянным в толпе вечно торопящихся людей в поездах.

По субботам и воскресеньям Сохара вставал рано, по будильнику, и выходил из дома вскоре после рассвета. Но он шел не на стройку, а на станцию, где садился на первый попавшийся поезд, доезжал до конечной остановки и гулял по окрестностям до вечера. Он где-то обедал, затем устраивался на обочине и отдыхал. С наступлением сумерек покупал обратный билет и, чувствуя себя совершенно обессиленным, возвращался домой.

Спустя годы, оглядываясь назад, Сохара думал о том, что, возможно, его бесконечные странствия были поиском смысла в пустоте города, границы которого он не обнаружил ни на земле, ни на море. Тогда Сохара не смог принять простую истину: нет у Токио ни конца, ни края.

Как-то в выходной день он написал старому школьному учителю длинное письмо. Письмо о том, как он устал, не сделав ничего конкретного, как ему одиноко, как он долго ждал этого момента, а теперь разочарован, словно вовсе не хотел уезжать, может быть, он ошибся и должен был остаться дома.

«Много дорог надо пройти, а выйти только на одну», – коротко ответил Каваками-сэнсэй на очередное письмо Сохары, в котором юноша недоумевал, почему Токио кажется таким прекрасным по телевизору и в рассказах других людей. Ему же город напоминал дракона из западной сказки или слона, который на картинке кажется очень милым, а в жизни выглядит устрашающе. Получив письмо, Сохара решил, что в следующее воскресенье он не станет бродить по столице и вместо этого пойдет в зоопарк.

Дома он видел только собак, кошек, дельфинов, белоглазок мэзиро и пестрокрылых буревестников. Эти таинственные птицы умели легко парить над океаном, но на суше становились до того неуклюжими, что за рулем приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы не наехать на них. Теперь, в Токио, он наконец-то увидит настоящих животных! Так думал Сохара, проходя через ворота зоопарка Уэно. Он смутно представлял себе, что его там ожидает, помимо палящего августовского солнца и криков школьников. И вот он увидел невероятно длинную шею и язык жирафа, неуклюжую морду и страшные ноздри носорога, стал свидетелем неловкого процесса испражнения бегемота и столкнулся с надменным безразличием льва.

Спешить ему было некуда, и Сохара простоял шесть часов в нескончаемой очереди, чтобы увидеть недавно привезенную из Китая панду. За те три минуты, дарованные ему толпой, он успел увидеть, с какой безмятежностью панда поглощала бамбуковые стебли, разрывая их на мелкие кусочки, проглатывая и начиная заново.

В тот день он последним вышел из зоопарка, и смотрители с поклоном затворили за ним высокие железные ворота. Тогда Сохара понял, что рассказать о зоопарке ему было совершенно нечего. Его ошеломил не только организм города с его многоквартирными домами, растущими упрямо, как сорняки в огороде, и толпами людей, снующих по улицам, поездам и ресторанам. Все эти люди спали по ночам, но не умели отдыхать. Казалось, что каждый из них существовал отдельно от остальных. Даже животные разочаровали Сохару, хотя в детстве он с упоением рассматривал их в книжных иллюстрациях и документальных фильмах. Ему показалось, что его обманули. Много дорог надо пройти, а выйти только на одну.

«Много дорог?» – написал Сохара учителю и тут же побежал на почту, чтобы приклеить марку и опустить письмо в почтовый ящик. «Чтобы выйти на верный путь, нужно по крайней мере пять раз свернуть не на ту дорогу. Так было со мной», – одной строчкой ответил Каваками-сэнсэй.

После окончания договора, подписанного со строительной компанией, Сохара продержался в городе еще полгода. Некоторое время он продолжал свои поездки по выходным. Он побывал на всех конечных остановках железнодорожных и автобусных линий, ходивших в его районе. А потом и вовсе прекратил свои вылазки. По выходным он просто лежал в однокомнатной квартире, смотрел в потолок и тосковал по звездам, книгам, старикам и огромным волнам.

Двенадцать суббот и воскресений он провел в своей комнатушке, погруженной во мрак тоски и тишины, и в конце концов понял, что так продолжаться не может, иначе он заболеет. Сохара попросил выплатить ему выходное пособие, оставил дяде, с которым не виделся уже больше года, сообщение на автоответчике («Благодарю тебя за все, ты был очень щедр ко мне»), собрал немногочисленные пожитки и уехал.

Зима выдалась, как всегда, суровой. Сохара терпеливо ждал разрешения выйти в море и четыре ночи подряд спал на скамейках в порту, куда приходил корабль. Он питался онигири и гораздо реже мясными шашлычками. На пятый день он, наконец, отчалил и навсегда вернулся на остров.

7

Господин и госпожа Судзуки подняли тост за здоровье Токи. Затем хозяйка взяла рюмки с сакэ и отправилась на кухню. Сохара последовал за хозяином в глубь дома.

– Вчера мы почистили потолки и осиирэ, – сказал Судзуки. – Осталось только привести в порядок татами.

Они трудились целый час, пока не сняли все циновки. Воздух наполнился ароматом тростника и призраками, которые возникали из клубов пыли и сажи. Аккуратно пропылесосив пол, они повесили на крюк, специально принесенный Сохарой, плетеные тростниковые циновки татами и тщательно вычистили их со всех сторон.

– Тряпка готова. Я уже смочила ее чаем, – сказала госпожа Судзуки, войдя в комнату с двумя чашками ароматного напитка.

Она передала мужу свернутое потрепанное полотенце, источавшее запах чайных листьев, и тут же исчезла. Мужчины неторопливо приступили к чаепитию, беседуя о сыне Судзуки, чья карьера в городе складывалась весьма успешно. Он работал в IT-компании в Токио и по вечерам возвращался домой очень поздно. Порой, когда требовалось пересмотреть всю систему безопасности, ему даже приходилось ночевать на работе.

– Жена волнуется за него, потому что у Такахары нет девушки. Он говорит, что времени на личную жизнь не хватает, но недооценивает тяготы жизни. Когда некому тебя поддержать, приходишь домой вечером, а тебя никто не ждет. Никто не приготовит вкусный ужин, а у тебя нет времени на готовку, разве это можно назвать жизнью? Он питается дрянной готовой едой из магазинов комбини.

Сохара молча кивнул.

– Мы так ждали его к Новому году, – признался Судзуки с волнением в голосе, – но в итоге пришлось опять побеспокоить тебя, чтобы ты помог с уборкой. Нам очень жаль.

– Даже если бы Такахара приехал, я все равно помог бы вам. Ему бы следовало отдохнуть.

– Это верно, – пробормотал Судзуки, склонив голову.

– К тому же, вы меня не беспокоите. Давайте я закончу, – сказал Сохара, увидев, что Судзуки собрался встать. – Присядьте, иначе вечером у вас заболит спина.

Тот ответил благодарной улыбкой.

– Кстати, господин Судзуки, я давно хотел вас спросить кое о чем.

– Конечно, спрашивай.

– Иногда я задаюсь вопросом: каким было детство на острове до появления интернета, когда в домах были только телефоны? Каким было ваше детство? Наверное, было бы интересно собрать все ваши истории и составить книгу воспоминаний жителей острова. С рассказами о детских играх, о том, каким был остров в те времена.

– Мне кажется, все бы с радостью согласились поучаствовать! – оживился Судзуки. – В детстве, говоришь? Как мы только ни шалили. Жизнь в те годы была трудной, но мы были счастливы.

Ответ на этот и следующие вопросы Сохара знал наизусть. Судзуки уже тысячу раз рассказывал ему о детстве, да и мать Сохары, которой сейчас было бы примерно столько же лет, будь она жива, любила делиться воспоминаниями и рассказами других жителей острова.

Постепенно вопрос возымел нужное действие, на которое и рассчитывал Сохара: Судзуки расслабился, и тоска по сыну уступила место радостным воспоминаниям о школьных годах, когда дети любили подшучивать над учителями. Потом Судзуки рассказал о том, как однажды, будучи семилетним мальчиком, положил два дергающихся хвоста ящерицы на руку матери, отчего та в испуге выскочила в окно.

– Хорошо, что ее комната была на первом этаже, – рассмеялся Судзуки.

Сохара слушал, слегка одурманенный ароматами чая, соломы и детских воспоминаний, и, стоя на коленях, протирал татами влажной тряпкой. Зеленый чай придавал соломе блеск и уничтожал микробы. Он трудился до восхода солнца. В полдесятого, закончив работу, Сохара незаметно приклеил к стене невидимый пластырь. В этот миг ему показалось, будто тень дочери, а не кошки, промелькнула среди зимних цветов. Он представил себе Току, гордо указывающую на пол и произносящую звонким торжественным голосом: «Мы вылечили домик!»

Супруги Судзуки проводили его в прихожую:

– Ты так помог нам, Сохара!

– Увидимся на церемонии в храме Азусавакэ-но-микото?

– Разумеется. Хасегава сказала, что зал с барабанами уже готов. В этом году мы собираемся участвовать в обходе горы, если ноги не подведут.

– Не перестарайтесь! В любом случае, праздник будет замечательным. Лучше поберегите силы для костра дзикува, песнопений и молитв. Новогодняя ночь обещает быть длинной!

Он попрощался, помахав рукой, и поехал дальше на своем грузовичке.

За рулем Сохара всегда вспоминал список предстоящих дел. Прежде всего надо починить окно госпожи Кодамы, страдающей от сквозняков. Затем он отправится к Кавабате и поможет с чисткой татами. Кавабате, хотя еще и не пожилой, приходилось самой справляться со всеми домашними делами, поскольку ее мужа направили работать на материк. Потом Сохара поедет к госпоже Канде, хозяйке единственного мини-маркета на острове, чтобы заменить листы бумаги васи на дверях сёдзи. Так, а что дальше? Ах, да. Надо подрезать сосну госпожи Нагахары. В прошлом году ее муж пытался сделать это сам, но упал с лестницы, а потом долго лежал с распухшей ногой, пока его не перевезли в больницу на соседнем острове. Наконец, вечером не забыть заехать на почту и забрать письмо у госпожи Маэды.

Загорелся красный свет, и Сохара остановился перед безлюдным пешеходным переходом. На острове светофоры были не нужны. Их установили ради детей, но не для того, чтобы уберечь от опасностей дорожного движения, а для того, чтобы дети понимали значение зеленого и красного цвета. Когда они поедут в город продолжать обучение в старших классах, то вновь столкнутся с этими загадочными устройствами, управляющими автомобильным движением. Сохара помнил, как строго его заставляли подчиняться красному свету и без видимых причин дожидаться зеленого. Тогда он решил, что определенным цветам наверняка присуще какое-то волшебство, магическая сила, проявляющаяся в чередовании красного, желтого и зеленого. Даже спустя много лет, когда он наконец понял, для чего все это было нужно, красный свет продолжал олицетворять ожидание, зеленый – облегчение, а желтый – нечто среднее.

Раздался короткий гудок, и Сохара поднял голову: соседи возвращались с рыбалки. Отец Оно сидел за рулем открытого грузовичка, а сын примостился в кузове, придерживая голубое ведро, в котором трепыхались задыхающиеся рыбы и моллюски. Сохара ответил на приветствие и одновременно заметил, что на светофоре перегорело как минимум пять зеленых лампочек. Сделав запись в разделе блокнота, посвященном техобслуживанию острова, он двинулся дальше.

Успеет ли Тока к Новому году? Дочери искренне хочется домой или поездка ей в тягость? Может быть, она возвращается только ради меня и мамы? Или все же скучает по острову?

Сохара вспомнил о сыне четы Судзуки и обо всех детях острова, чье возвращение из года в год, из лета в лето, с нетерпением ожидали родители. Интересно, когда настанет их черед и приезды Токи превратятся в чудесные, радостные сюрпризы? «Соганай-на, – печально подумал Сохара. – Такова жизнь».

Выйдя из машины, он услышал музыку, сливающуюся с голосом зимнего ветра: госпожа Кодама вдохновенно играла на фортепьяно. Она делала это каждое утро на протяжении семидесяти лет, и звуки музыки разлетались по улицам, словно сахарная пудра. Особенно это ощущалось летом, когда окна были распахнуты настежь и ноты проникали в дома вместе с благоуханием цикламенов и лилий, чьи бутоны были самыми большими в мире. Тогда жители острова начинали беззаботно напевать слова старинных песенок или просто вторить голосу фортепьяно.

Госпожа Кодама всю жизнь проработала на фабрике камелиевого масла. Каждый день, с понедельника по пятницу, она собирала заказы для отправки на материк. Сотни тысяч коробок были собраны, обернуты в пластиковую пленку и надежно скреплены скотчем. Дом, где родилась Кодама, стоял на краю деревни. Его первым видел каждый, кто прибывал на остров. Семьдесят семь лет прожила она в этом доме. Отсюда начиналась деревня и, словно дерево, тянущееся к небу, росла и поднималась вверх по склону горы.

Госпожа Кодама предавалась игре с настойчивой радостью. Она играла в тот день, когда прогнала мужа из дома, в день смерти матери и в день, когда после долгих и мучительных родов на свет появилась ее дочь. В звуковом хаосе затерялось бесчисленное множество фальшивых нот, и причиной тому было не отсутствие таланта у исполнительницы, а расстроенный инструмент. Каждый день он рисовал в воздухе новую партитуру, которая менялась сообразно переменам в мыслях и пальцах пианистки. Струны фортепьяно Кодамы искажали знакомые мелодии, превращая их в эксцентричную музыку. Жители острова воспринимали это явление так же естественно, как детские голоса по окончании учебного дня или пронзительный стрекот цикад.

– Слышишь? – говорили они.

– Кодама, – звучало в ответ.

– Интересно, что она играет?

– Что бы ни играла, все у нее звучит по-другому.

Сохара, как известно, мог починить любой предмет, но фортепьяно Кодамы трогать не стал. С годами он понял, что чинить надо не все, что ломается, и не всякая починка приносит радость. Порой новая привычка успешно заменяет старую – замок, который стал открываться определенным образом, или засорившаяся душевая лейка, которая выпускает слабую, но приятную струйку воды. В таких случаях ремонт был не просто нежелателен, он мог оказаться губительным. Сохара понимал: что ни делается в мире, все к лучшему. Даже когда нам так не кажется.

Так было и с расстроенным фортепьяно Кодамы, к звукам которого все давно привыкли. В приглушенном звучании инструмента отражалась невыразимая нежность и хрупкость острова. Ее мелодии рассказывали о кораблях, которые не могли пристать к берегу зимой, об опухшей ноге господина Нагахары, о потертых татами Судзуки, об их сыне, не вернувшемся домой на Новый год, о разбитом чайнике учителя Каваками.

Сохара долго стоял неподвижно у дома Кодамы. Он смотрел на море и ждал, пока закончится «Канон ре мажор» Пахельбеля. Когда наступила тишина, он потер озябшие руки и позвонил в дверь.

8

Издалека остров казался настолько крошечным, что напоминал заостренный камешек с плоским основанием, подобранный у дороги. Остров был единственным клочком земли посреди многих квадратных километров соленой воды. Только приблизившись к нему, удавалось разглядеть домики, стоявшие елочкой на одном из его склонов. Остальные склоны окутывал лес. Дома были в основном окрашены в белый цвет и обнесены крепкими стенами с деревянным каркасом. Крыши делались из синего шифера или металлических листов, напоминавших сушеные водоросли на квадратных онигири. Домики прижимались друг к другу, словно боясь одиночества. И все же, думал Сохара, внешний вид этих домов ничего не говорил о жизнях, протекавших за их стенами. По крыльцу или террасе невозможно было определить, в каком из них царило больше счастья. Счастье оставалось неразгаданной тайной.

Госпожа Кодама встретила Сохару в отличном расположении духа, но ее мучил сильный кашель. В ее доме, хотя и наполненном музыкой, благоуханием пряных водорослей и камелиевого масла, стоял пронизывающий холод. Сохара быстро загерметизировал окно и поменял уплотнители, однако после обследования других комнат понял, что дело совсем плохо.

Кодама вернулась на кухню, чтобы заняться приготовлением жирного паштета из бобов для осэти рёри и выложить икру трески на неровные кружочки корня лотоса. Сохара постарался как можно лучше заклеить остальные окна, чтобы утеплить их. На Кодаме было несколько свитеров, но зима грозила ей воспалением легких. По дому гулял холодный ветер.

– У меня сильный кашель. Он проходит только тогда, когда я играю на пианино или смотрю телевизор.

– Вам следовало позвать меня раньше. В доме почти нет теплоизоляции.

– Я привыкла к ветру. Океан всегда заходит ко мне в гости, – пошутила хозяйка. – Вот, посмотри на это окно: обычно я сижу возле него в кресле и слушаю радио. В последнее время сквозняк вел себя крайне невоспитанно, он дул мне прямо в лицо!

Сохара улыбнулся и промолчал, а Кодама вновь закашлялась. Он заменил как можно больше уплотнителей и пообещал принести полиуретановую пену, чтобы утеплить рамы остальных окон.

– Приходи в новом году! Представляю, как ты занят сейчас из-за нас, стариков.

– Да и я уже не мальчик, – ответил Сохара.

В полночь следующего дня ему исполнится шестьдесят два года.

– Для нас ты всегда будешь мальчиком. До семидесяти лет жители острова считаются молодыми! Взгляни на мою дочь, ей сорок два, а для меня она малышка. Акатян, – повторила она и рассмеялась. Ни дать, ни взять – Малышка!

– Кстати, как дела у Макико?

– Как могут быть дела у матери шестерых детей? – давясь смехом и кашлем, сказала Кодама. – Она нарожала потомство за меня и мою маму.

– Они приедут на летние каникулы?

– Да. Детям здесь раздолье, а Макико сможет хоть немного отдохнуть. Новый год они всегда встречают у родителей зятя в Кумамото.

Макико, единственная дочь Кодамы, вышла замуж за считанные дни до появления на свет Токи. В утро, когда новобрачные совершали традиционный обход домов, произошло совпадение, которое запомнилось жителям острова. Как только молодожены постучали в дверь Сохары, раздался крик Йоко, за которым тут же последовал плач маленькой Токи. Так и вышло, что после акушерки и родителей, первой с Токой познакомилась Макико.

– А Тока-тян? Мы увидим ее в Новый год?

– Она должна прибыть на следующем корабле.

Кодама кивнула и протянула гостю чашку горячего черного чая. Сохара дотронулся до ее холодных рук и успел подхватить поднос, спасая чашку: хозяйку одолел очередной приступ кашля.

– Извини, – с трудом выговорила Кодама.

– Если вы не заняты, я зайду к вам вечером, у меня будет свободное время в шесть. Иначе вся утренняя работа пойдет насмарку, и в следующий раз мне придется начинать сначала, – солгал он. Увидев, что хозяйка колеблется, Сохара добавил: – К тому же я успею выбросить баллончики из-под монтажной пены во вторсырье.

Кодама опять закашлялась и лишь кивнула в ответ.

Сохара завел мотор грузовичка, и тут же зазвонил телефон.

– Ты где? – раздался из трубки звонкий голос Йоко, и Сохара включил громкую связь.

– Я все сделал у Судзуки и только вышел из дома госпожи Кодамы. Надо предупредить доктора Такеути, что у Кодамы начинается воспаление легких.

– Неужели?

– Да, она постоянно кашляет. Сможешь позвонить доктору?

– Конечно. Сейчас договорим, и я сразу ему позвоню.

– Хорошо. Вечером я опять к ней заеду, чтобы заклеить остальные окна.

– Это надолго?

– От силы на час.

– Танака звонила, просила к ней заехать.

– Раковина?

– Как обычно…

– Ладно. Если перезвонит, передай, что буду во второй половине дня.

– Не пообедаешь дома?

– Уже не успеваю.

– А письмо?

– Какое письмо?

– Которое пришло вчера с кораблем. Ты когда его заберешь?

Сохара замешкался. Он почувствовал тревогу в голосе жены.

– Вечером постараюсь. В крайнем случае завтра. Наверное, поздравительная открытка.

– Забери его сегодня, пожалуйста.

На этот раз голос Йоко прозвучал совсем строго, и Сохара растерялся.

– Зачем? Завтра же Новый год, все заняты.

Йоко выдержала небольшую паузу, и Сохара внезапно понял, в чем дело.

– Это письмо от… Ямады. От Такуми-кун.

Услышав это имя, Сохара сделал над собой усилие, чтобы сохранить спокойствие. С трудом скрывая волнение, он сказал:

– Хорошо, я заеду до пяти.

– Я могу сходить сама, когда сделаю роллы с водорослями.

– Нет, я сам.

– Тогда до вечера.

– До вечера.

9

Вместо того чтобы завернуть домой, Сохара поехал по дороге, огибавшей остров и ведущей почти к самой вершине вулкана. Он заправил машину. Все это он сделал молча, вокруг не было ни души.

Поразительным образом на фотографиях в книгах и каталогах остров всегда выглядел погруженным в небытие. Безлюдные пейзажи с их безымянными, невыразимо прекрасными очертаниями являли собой только одно – отсутствие всего: безмолвие на рассвете, одиночество в полдень и пустота на закате, когда солнце стремительно опускается за горизонт.

Остров казался необитаемым даже туристам, приезжавшим всего на несколько часов. Они гуляли, с трудом взбираясь по склону горы, осматривали деревню и поспешно возвращались на корабль, так и не встретив местных жителей. В карманах они увозили купленный в уличном автомате флакончик камелиевого масла, а в телефонах на память о поездке сохраняли несколько фотографий, сделанных на борту корабля.

Дело в том, что остров даже туристам никогда не показывали таким простым, каким он был. Время здесь крошилось вместе с краской, крышами и набивкой подушек и кресел. Когда зимой завывал ветер, поднимая десятиметровые волны, даже те, кто всегда выходил на улицу, предпочитал терпеливо отсиживаться дома, предаваясь тишине. Остров словно погружался в сон, предпочитая спячку бесполезной борьбе с морем.

И все же, думал Сохара, даже в это время года на острове царила необыкновенная красота. В морозный декабрьский день достаточно было прогуляться по деревне, вдыхая ароматы праздничных угощений: взбитого яйца с креветочным пюре датэмаки, побегов бамбука и корневищ клубня таро, приносящих удачу. Можно было послушать неспешные стариковские разговоры, которые, казалось, зависали в воздухе, столь протяжно они звучали; или тихую беседу с учителем Каваками и приглушенные клавиши пианино Кодамы. Конечно, красота острова таилась в его природе, Сохара ощущал ее, вдыхая полной грудью бескрайний морской воздух. Но красота заключалась и в людях – каждый из них был для него дорог и важен.

В Новый год торжества проходили с размахом. Перед праздником шла подготовка к красочным ритуалам, ради которых пожилые жители острова выходили из дома в любую погоду, даже в тех редких случаях, когда шел снег. По правде говоря, с точки зрения Сохары, это было самое удивительное время года. Мерцание костра дзикува, отражающегося в глазах людей, дожидающихся наступления Нового года. Сто восемь ударов в барабан освобождали их от страстей. Столько же раз бил колокол в Храме Вечности, Чокю-дзи, на склоне горы – одном из семи священных мест острова. А раз в четыре года еще проводилась церемония со ста двенадцатью стрелами ябусамэ. Суть этой церемонии состояла в том, что в небо выпускали рой стрел, и в зависимости от того, в какую сторону они падали – на сушу или в море, – жители предсказывали, откуда придет больше достатка в новом году: от урожая или из океана.

Сохара, Йоко, госпожа Хасегава с сестрой, семья Оно, Судзуки и все молодые и пожилые жители острова – никто из них не испугался бы даже самых лютых морозов ради участия в празднике. Больше того, на рассвете первого января самые отважные отправлялись на традиционную прогулку и поднимались на вершину дремлющего вулкана.

Даже уехавшие, чья жизнь, казалось бы, «удалась», те, кто переехал на материк, и те, кто не смог вернуться к Новому году, в отличие от Токи, которая вот-вот сядет на корабль, или братьев Симидзу, приехавших в отличном настроении на вчерашнем корабле с продуктами, – все они будут вспоминать праздник на родном острове. Конечно, их новая жизнь могла сложиться весьма удачно, и на крохотном острове они, скорее всего, страдали от тесноты и были бесконечно рады покинуть его. Но в ту особенную ночь, когда ровно в полночь колокол храма ударит в сто восьмой раз, возвещая о наступлении Нового года, многие из уехавших сглотнут слезы тоски по дому.

Сохара притормозил у обочины. На душе у него сделалось тревожно, хотя он старался не думать об имени, упомянутом женой. Теперь он знал: на почте лежала не поздравительная открытка, а письмо с новостями. От Ямады хороших новостей никогда не приходило.

Сохара заглушил мотор – у него было немного свободного времени до визита к Танаке. Он глубоко вздохнул, отстегнул ремень безопасности и достал из рюкзака небольшой кожаный блокнот с тонкими страницами. Красным карандашом он вычеркнул:

Хасегава – проконопатить крышу.

Йосимура – заменить стекла в ванной комнате.

Судзуки – почистить татами.

Кодама – сквозит окно во двор.

Он взял ручку и нарисовал горизонтальную галочку, чтобы вписать в распорядок дня повторный визит к Кодаме. Затем привычным, но неуловимым движением он открыл в блокноте потайное отделение, о существовании которого невозможно было догадаться. Внутри, как в матрешке, лежал еще один крошечный блокнот. Он раскрыл его и пробежался глазами по мелко исписанным страницам. К каждой записи прилагался краткий комментарий. Сохара добавил: «Танака, кран», – и оставил место для дальнейших записей.

На этих страницах, которые он не показывал никому, даже жене, хранилась память о том, как Мидзуно долгое время лежал в больнице, а Сохара, пользуясь его отсутствием, соорудил на кухне световой люк, о котором Мидзуно давно мечтал, чтобы лучи полуденного солнца проникали в комнату. Или о том, какие материалы потребовались, чтобы соорудить домик на дереве для маленького Коэру. Мальчик давно выпрашивал такой домик у отца, но тот не знал, как выполнить просьбу сына. В последней строке значился разбитый чайник учителя Каваками; далее следовал перечень материалов, необходимых для незаметного выполнения этой работы, дата и точное указание места, куда надлежало вернуть предмет.

В этом блокноте, как и в десятках других исписанных блокнотов, годами хранившихся на дне шкафов и ящиков, каждый житель острова мог найти свое имя и вспомнить день, когда в его жизни случилось маленькое чудо. Порой эти чудеса обнаруживались не сразу. Бывало, потерянный или сломанный предмет внезапно возвращался на место в целости и сохранности. А иногда происходило нечто совершенно неожиданное, но очень желанное.

Сохара заносил эти записи с той же аккуратностью, с которой вел официальный блокнот для подсчета расходов. Это не только помогало ему помнить о поступках и желаниях окружающих, но и удивительным образом воодушевляло его.

Когда Такэру указал на разноцветные огоньки и воскликнул: «Как красиво!» Когда госпожа Такада с гордостью продемонстрировала супругу отремонтированные туфли и сказала, что, должно быть, она починила их во сне. Когда я вошел в дом дяди Ямады и увидел, что с подлокотников его кресла пропал след от окурка. Он, наконец, внимательно смотрел трансляцию бейсбольного матча со стадиона Косиэн и громко кричал.

Сохаре вовсе не нужно было вести такие подробные записи. Стоило ему открыть блокнот и увидеть против чьего-то имени дату, как в памяти возникали все подробности. Все подарки, материалы и время, потраченное на эту работу, Сохара оплачивал из собственного кармана. Но он бы никогда не признался в этом и был готов сохранить эту тайну даже дорогой ценой.

Творить чудеса он начал еще в детстве. Мать привыкла к его играм и знала, что если она вместо пуговицы обнаружит цветок, а вместо палочек рядом с миской будут лежать две сливовые веточки, если с крыши полетят лепестки камелий, а дурное настроение улетучится благодаря небольшому кладу, вдруг найденному в саду, то за всем этим будет стоять ее мальчик. После отъезда Сохары в Токио она часто вспоминала, как он в пять, шесть или семь лет, когда маме было грустно, спрятался в саду и начал пускать мыльные пузыри. Мама подняла голову и, наблюдая за проплывающей мимо стаей разноцветных шаров, восхищенно воскликнула: «Какая красота!» Но стоило ей выглянуть в окно, чтобы найти Сохару или поблагодарить его за волшебство, как мальчик незаметно убегал и даже отрицал свою причастность к происходящему.

Чудеса стали происходить чаще после возвращения Сохары из Токио. Вернувшись, он решил, что останется на острове до конца своих дней. Это решение утвердилось после встречи с молодой учительницей, приехавшей с материка, чтобы преподавать в местной школе на протяжении года. Учительницу звали Йоко.

Когда Йоко согласилась стать женой Сохары, ответственность, лежавшая на его плечах, сделалась еще больше. Глядя на звездопад в ночном небе, Сохара думал о том, что, наверное, именно благодаря этим звездам, падающим на крыши домов, дельфинам, играющим среди волн, и зарослям благоухающих камелий ему удалось покорить сердце Йоко и убедить ее остаться на крошечном острове, который можно обойти пешком всего за час. Теперь ему предстояло приложить огромные усилия, чтобы сохранить красоту острова и оправдать доверие любимой женщины.

Остров всегда выглядел ухоженно и опрятно. В основном благодаря Сохаре все работало исправно, а с появлением Йоко он стал трудиться и устранять неполадки еще усерднее: счищал ржавчину с ограждений, ремонтировал дороги, вовремя заменял фонари, красил скамейки, восстанавливал заброшенные дома. И если чей-то дом начинал приходить в упадок, Сохара помогал жильцам поправить дело. Иногда достаточно восстановить равновесие и взглянуть на вещи под иным углом, чтобы в зарослях сада разглядеть сказочную рощу, полную шмелей и ящериц.

С рождением Токи чудеса Сохары стали твориться еще чаще. Девочка сразу поверила в сказки, легенды и добрых духов, обитающих среди людей. Когда она выросла, сила ее воображения позволила ей увидеть то, что происходило за пределами полотен великих мастеров. Возле сада Клода Моне в Живерни распускалось целое поле ирисов, а за портретом женщины, сидящей в соблазнительной позе в гостиной Джованни Больдини, возникал оживленный город со множеством красивых домов. Сохара понимал, что двадцатилетней Токе не терпится увидеть мир своими глазами. И все же он надеялся, что настанет день, когда дочь вернется на остров. Он желал ей посетить каждый уголок Вселенной, увидеть морское дно и вершины высочайших деревьев, но в глубине души мечтал о ее возвращении и возвращении всех детей острова – если не навсегда, то хотя бы на летние каникулы или к Новому году. А еще лучше – и летом, и зимой. Он мечтал о том, чтобы все неудобства, вызванные отсутствием товаров и капризами моря, показались бы сущей мелочью по сравнению с ощущением непрекращающегося чуда.

10

– Беда с моей раковиной, – сказала хозяйка, впуская его в дом.

– Добрый день, Танака-сан.

– Хонтони сумимасэн, – извинилась она. – Мне так жаль, что пришлось тебя побеспокоить… – и тут же повторила, словно напевая: – Просто беда…

– Не волнуйтесь, давайте посмотрим, что с ней на этот раз.

С раковиной Танаки-сан действительно была беда. При этом Сохара понимал, что заменить раковину невозможно, поскольку проблема была не в ней, а в одиночестве, подтачивающем сердце хозяйки. Танака боялась умереть в одиночестве. Из-за этого у нее то и дело подгорал ужин, и соседка приглашала ее в гости. У нее побаливала спина, и приходилось вызывать врача, чтобы хоть кто-то прикоснулся к ее телу и на время прогнал предчувствие старости и смерти.

Танака не выносила мысли о смерти и сочиняла множество предлогов, чтобы с кем-то повидаться. Ее любили хотя бы за то, что она была неотъемлемой частью мозаики острова, и делали вид, что не замечают этих выдумок. Готовили ужин на двоих, массировали спину; она говорила, будто ее заклинило, но это было не так. Из водопроводной трубы, словно из пасти дракона, извлекали брошь, три перламутровые пуговицы, семь ракушек, пластиковую крышку от бутылки, небольшую вилку, шарик из алюминиевой фольги и тканое оригами.

«Интересно, что угодило в раковину на этот раз?» – подумал Сохара и вошел в ванную. Поставив на пол ящик с инструментами, он повязал на голову белую рабочую повязку. Только за последний год из этой удивительной раковины он извлек кольцо, пластиковый шарик и деревяшку для резки вагаси – мягких конфет из бобовой пасты. Однажды он достал из нее восемь жевательных конфет и ком земли с листьями, среди которых застрял чудом уцелевший муравей.

Но Сохара ничего не говорил по этому поводу. Каждый раз он чинил раковину Танаки, слушал ее разговоры, сидел с ней после завершения работы и, чтобы не смущать хозяйку, делал вид, что ничего из раковины не доставал. Он объяснял поломку тем, что у раковины иногда сжималась горловина, и она переставала пропускать воду. В таких случаях ей требовался массаж для снятия напряжения и восстановления работоспособности. «Пожалуйста, обращайтесь без всякого стеснения. Я всегда рад помочь».

– Вы придете завтра на костер дзикува? – спросил Сохара, прочистив сток.

– С удовольствием, около костра всегда тепло. Тока-тян тоже приедет? Флоренция, наверное, прекрасный город… – пробормотала мечтательным голосом Танака.

– Вероятно, она приплывет на следующем корабле, – ответил Сохара, и женщина весело кивнула.

Сохара помнил, какой была Танака в молодости, хотя ему – тогда еще ребенку – она казалась старой. Танака была первой красавицей острова. Поговаривали, что за ней ухаживал известный кинорежиссер, а еще что она состояла в длительной переписке с великим писателем, для которого стала музой. Однако красота не принесла ей счастья, став проклятием Танаки. Строгий отец, будучи мэром острова и директором местной школы, считал недостойными всех претендентов на руку дочери. Когда отец умер в пожилом возрасте, Танака осталась наедине со своей красотой и нежным, кротким нравом, из-за которого так и не обзавелась семьей. Зато она не утратила любовь к творчеству и рукоделию. В каждом доме на острове висела хотя бы одна картина кисти Танаки. Обычно это были портреты, которые для многих стали заменой семейным фотографиям. Танака вручную шила одежду, и женщины острова выходили замуж исключительно в ее платьях. Не стала исключением и жена возлюбленного Танаки – доктора Такеути. Когда-то Такеути отвечал ей тайной взаимностью, но смирился с отказом отца девушки.

– Будем надеяться, что Тока-тян успеет к ста восьми ударам колокола. Ты и в этом году будешь бить в барабан? – спросила Танака.

– Да, вместе с Мураками и одним из сыновей Судзуки.

Всякий раз, когда Сохара навещал Танаку, их встреча неизменно завершалась неспешным чаепитием на веранде. Летом они освежались прохладительными напитками, а зимой согревались горячим чаем. В тот день они пили ароматный настой из ромашки, меда, имбиря, ванили, розмарина и других целебных трав. По воспоминаниям Танаки, эту смесь особенно любил ее отец в ветреные декабрьские дни. Танака и Сохара сидели на веранде, смотрели на неспокойное море и беседовали. Наконец, Сохара поднялся, поблагодарил хозяйку и направился к выходу, спрятав в карман предмет, который Танака обронила в раковину только ради того, чтобы исполнить привычный обряд. Он подошел к грузовику и завел мотор, а Танака встала у порога, провожая гостя взглядом. На душе у нее сделалось легче.

Лишь свернув за угол, Сохара притормозил и, не глуша мотор, достал из рюкзака блокнот. В тайном отделении, рядом со словами «Танака, раковина», он записал: «чайная ложка без ручки и клубок синих ниток».

Между тем письмо никуда не делось, и его следовало забрать. Сохара и представить не мог, что это простое дело перевернет всю его жизнь. Правда, к вечеру дурное предчувствие нарастало, и он погрузился в воспоминания. Сидя за рулем, Сохара часто смотрел на длинную белую полосу, делившую дорогу пополам. С тех пор как ему исполнилось шестьдесят, перед его внутренним взором все чаще возникали картины детства; так случилось и в этот день.

Я играл в мяч. Однажды я пнул его так сильно, что мяч упал в море и доплыл до берегов Америки. Я посылал анонимные письма понравившейся мне девочке и вкладывал в них лепесток ромашки. Это был лепесток от той самой ромашки, которая подтвердила, что девочка меня любит. Мама сидела рядом, когда я писал кандзи в школьной тетради. Иногда она поправляла меня, но часто ошибалась, а я ничего ей не говорил. От мамы пахло тряпкой, которую она всегда держала на коленях, и лосьоном для волос ее клиенток. Я мечтал о том, что вырасту и стану пилотом. Я подарил все свои наклейки Ямаде, а он рассердился и выбросил их в море.

Обо всем этом Сохара мог бы и забыть за долгие годы. Но когда он вышел из своего грузовичка и направился к дому Маэды, чтобы забрать письмо от того самого Ямады, с которым они когда-то вместе учились, Сохара почувствовал, что до этой минуты прожил хорошую жизнь. Вдруг он вспомнил, как Йоко, еще будучи учительницей в классе из шести учеников, говорила с ним о «ностальгии по настоящему». Тогда она пыталась объяснить Сохаре, что испытывает человек, который родился и вырос в большом провинциальном городе, а затем оказался на крошечном острове. «Остров – это не место. Это время, древнее время, он похож на далекое прошлое Земли», – сказала она, и Сохара запомнил эти слова на всю жизнь.

Он открыл калитку и направился к дому Маэды по дорожке, которую осеняли арки цветущих зимних роз. У входа в дом висел знак почтового отделения: ╤. Он покачивался на ветру, словно вывеска ресторана. Сам дом был выкрашен в красный и белый цвета, и это тоже делало его похожим на почтовое отделение.

Я помню, как мы прыгали на волнах, помню синие хвосты ящериц и как мы подложили куриное яйцо в ботинки учителя. Помню, как мы тайком от взрослых плавали вокруг острова и соревновались, кто быстрее. Помню, как Ямада приходил в класс с синяками, а Сибата крал дома пластыри и наклеивал ему до начала урока. Помню, как Ямада бил других детей, но потом, когда никто не видел, сидел на корточках на заднем дворе и плакал.

Кроме Сохары, никто не хотел дружить с Ямадой. Никто не понимал их странную дружбу, ни мама в детстве, ни жена теперь. И вот теперь его ждет письмо от Ямады. Сохара глубоко вздохнул и постучал в дверь Маэды.

11

Муж Маэды был еще совсем молодым почтальоном, когда однажды зимой заболел неизвестной болезнью и умер. Недолго думая, Маэда заняла его место на работе, чтобы не лишиться стабильного источника дохода. Теперь ей предстояло в одиночку воспитывать ребенка. В итоге Маэда проработала на почте пятьдесят лет. Когда сын вырос, то стал ей помогать, пока его не перевели в город на северо-востоке Японии. После того как Маэде исполнилось шестьдесят, она стала сортировать письма, сидя дома. Хотя к тому моменту почтовое отделение уже закрыли – численность населения острова не предусматривала его наличия, – Маэда продолжала собирать и разносить почту. Даже когда у нее отказали ноги, в день прибытия корабля Маэда готовила мешок и чистила форму, чтобы соответствовать принятому образцу. Теперь не она с сумкой или на мотоцикле доставляла почту, а жители острова сами после обзвона приходили к ней за письмами.

Особенно Маэда любила свою работу за то, что та позволяла ей слушать рассказы и откровения людей. Но ежедневные подъемы и спуски по склонам острова натрудили ей колени. К тому же она, как и почти все жители острова, всю жизнь проработала на сезонном производстве камелиевого масла. Когда доктор Такеути строго запретил Маэде работать, ей пришлось выезжать на улицу в инвалидной коляске. До этого она регулярно помогала другим женщинам ухаживать за тысячами деревьев камелии и за подлеском. Вместе с подругами детства они надевали широкополые шляпы и комбинезоны, чтобы уберечь кожу от солнца и укусов насекомых, и расстилали у корней деревьев огромные полотнища ткани, на которые сыпались семена перезревших плодов. Согнувшись в три погибели, женщины вели разговоры о будущем, которое, впрочем, не сулило особых тревог и было вполне предсказуемым. Затем она стерегла коричневые зерна, пока те сушились на солнце, и отвозила урожай к маслобойне, где из выжатых и отфильтрованных семян получали драгоценное масло камелии. Из года в год, когда заканчивался очередной сезон работы на маслобойне, Маэда возвращалась домой, не только натрудив больные почки, но и унося с собой радость от наполненных солнцем дней. Что бы ни делала Маэда, все приносило ей счастье: она радовалась своей работе почтальона, бережно хранила истории людей и наслаждалась сбором семян камелии.

К старости от обеих работ у нее осталось огромное желание поболтать. Но возраст и подступающая деменция все чаще мешали ей насладиться этим удовольствием сполна. Маэда открывала рот, как будто взвешивая каждое слово, но речь ее получалась столь туманной, что часто смысл ускользал от слушателя. Иногда нужно было сложить ладони, поймать тишину, порхающую в комнате, и отпустить ее, словно бабочку, в окно. Стоило лишь спросить: «Как ваши дела, Маэда-сан?» – как воздух тут же менялся, и Маэда отвечала с присущим ей неуемным желанием посудачить.

– Сумимасэн, – сказал Сохара, плавно открывая дверь. – Можно войти?

На острове почти никто не закрывал двери на ключ.

– Сохара? Заходи, заходи!

Сохара снял обувь в прихожей, поправил инвалидное кресло, случайно задев его, и поднялся в дом.

– Можно войти? – повторил он. – Сумимасэн.

Стены комнаты были сплошь увешаны рамочками, в которых хранились марки и монеты. Эту коллекцию Маэда собирала всю жизнь, и всякий раз, когда кто-то из жителей острова отправлялся в заграничное путешествие, он обязательно привозил для Маэды новые марки. Однажды – никто уже и не помнил, как это началось, – ей стали дарить монеты. Теперь в ее поразительной коллекции были экземпляры из самых разных стран, в том числе и из тех, что уже исчезли с политической карты мира. У нее были монеты всех европейских государств до того, как они приняли единую валюту, – монеты, которые звенели в карманах людей, никогда не слышавших о существовании маленького японского острова.

– Наконец-то ты пришел, добро пожаловать! Заходи, я ждала тебя, – сказала Маэда хриплым голосом.

Сохара увидел, как она суетится у стола. Одной рукой она тянулась за письмом, а другой – за форменной фуражкой с козырьком, которую всегда надевала, когда вручала почту.

– Вот это волны! – воскликнула Маэда, поглубже усевшись в кресле.

– Не говорите, Маэда-сан! Волны огромные!

Она тоже спросила Сохару о Токе, и тот вновь ответил, что дочь вернется домой на следующем корабле. В этот миг, в который раз услышав собственный ответ, Сохара впервые испугался: вдруг корабль не выйдет в море и Тока не приедет?

– Скажи-ка, как тебе розы?

– Какие? На дорожке?

Маэда кивнула головой.

– Они прекрасны. Белые и красные. Получилась восхитительная арка.

– Как жаль, что мне их не видно отсюда.

– Хотите, я срежу один цветок и принесу вам?

– Нет, пусть растут. Им там место.

Тогда Сохара заметил, что цветочную арку загораживает заброшенный сарай для инструментов, который мешает Маэде наслаждаться красотой цветущих роз со своего кресла.

– Вас проводить?

– Нет, сама справлюсь. Сегодня слишком холодно, на улицу не выйдешь. Послушай, как волны грохочут. Даже отсюда ясно, что море волнуется.

Сохара мысленно отметил желание Маэды видеть розы. Позже он занесет его в тайный блокнот и вернется к ее дому, чтобы понять, как действовать дальше: сдвинуть сарай или просто снести.

– Хорошо, что вчера кораблю удалось пристать, – пробормотала женщина как бы про себя.

При виде белого конверта, лежавшего на столе, Сохара с особенной силой почувствовал смутное беспокойство, которое уже около двух часов тяготило его.

– Садись, Сохара.

Он сел напротив Маэды и, чтобы немного успокоиться, мысленным взором обратился к высоким волнам; они пучились и разбивались о берег за стенами дома. Внезапно они стихали, чтобы пропустить корабль – маленькую точку на горизонте, – и на нем Тока, размахивая руками, приветствует отца. Дочь едет домой, и совсем скоро он ее увидит.

– Вот оно, – сказала Маэда, протягивая Сохаре белый конверт. – Письмо Ямады.

– Спасибо.

– Прости за любопытство, но давненько я не видела писем от Ямады, – продолжала Маэда, – как он поживает?

Сохара склонил голову, словно отвечая: сам не знаю. Ему захотелось остаться одному и спокойно прочесть письмо. Но, следуя негласному закону, каждый, кто заходил к Маэде за почтой, считал своим долгом задержаться, чтобы поболтать, рассказать ей новости с материка и развлечь какими-нибудь приятными пустяками, которые становились предметом откровенной беседы (и заодно главным событием дня пожилой хозяйки почты). На острове общение служило универсальной валютой, на которую можно было обменять любую услугу или вещь.

Сохара вынул письмо из конверта и принялся медленно читать. Между тем Маэда с трудом скрывала любопытство. Ее взгляд метался между Сохарой и окном, за которым, как ей казалось, пышно цвели зимние розы.

Закончив чтение, Сохара вновь пробежал глазами письмо Ямады, столбец за столбцом, чтобы убедиться, что все правильно понял. Наконец он положил письмо на колени и посмотрел на Маэду. Взгляд его был отрешенным, словно Сохара только что вернулся из очень далекого путешествия.

– Все в порядке? – спросила Маэда. – Дайдзёбу?

Не в силах скрыть растерянность, Сохара кивнул. Слова Ямады обрушились на него, как потоп. Он даже не попытался укрыться от него.

– Дайдзёбу? – повторила Маэда. – Все в порядке?

Сохара машинально поднялся, поблагодарил ее и, пятясь к двери, пробормотал, что ему нужно идти за покупками.

– Куда ты собрался? – крикнула Маэда со своего кресла. – С тобой точно все в порядке, Сохара?

– Мне нужно купить тофу для Йоко, – пробормотал он.

– Ты в магазин?

– Да, – сказал Сохара. Он солгал.

12

Сохара разложил инструменты на столе в мастерской и расстегнул поясную сумку, на которой висели его отвертки и плоскогубцы. После каждого вызова он наспех протирал их, чтобы не пачкать тканевый пояс. В конце рабочего дня, сидя в мастерской, он аккуратно стирал грязь с каждого инструмента сухой тряпкой. Во время этого ритуала Сохара вспоминал о множестве починок, связанных с этими инструментами. И хотя до совершенства ему было далеко, он мог хотя бы на время продлить срок службы различных предметов.

На столе перед ним лежали гаечные ключи, молотки, гвозди – орудия его труда на протяжении десятилетий. С их помощью он оживлял часовые механизмы, укреплял стены, чинил ставни, рамы, крыши, бельевые стойки, обновлял интерьеры гостиных, а заодно и заурядные жизни обитателей острова. Держа в руках эти инструменты, Сохара пытался замедлить старение того мира, который он знал.

Но радость в сердце омрачалась тенью сомнения: он считал, что совершенство недостижимо. Все сущее подвержено воздействию времени, которое всегда сглаживает острые углы. Это напоминало то, как изнашиваются обои у самого пола от соприкосновения с ногами, пылесосами, сумками и мордами домашних животных.

В тот день Сохара положил поясную сумку на стол и, даже не помыв руки, вышел из мастерской и направился к дому. Йоко принимала душ и ничего не заметила.

Сохара поднялся на второй этаж, осторожно открыл дверь, ведущую в комнату Токи, и тут же оказался в подростковом царстве. На стенах висели плакаты с загнувшимися краями, старые наклейки и фотографии ее кумиров с эксцентричными, невообразимыми прическами. Когда Тока уезжала в город, эта комната со всеми ее игрушками и учебниками выглядела осиротевшей.

Сохара присел на край кровати и обхватил голову руками. Голова вдруг сделалась такой тяжелой, что, казалось, вот-вот оторвется и покатится по полу. Прочитав ужасное известие, Сохара первым делом подумал о Токе. Вернее, он подумал только о ней. Сам он никогда не стремился к тому, чтобы как-то улучшить свою жизнь. Йоко, конечно, иногда сетовала на скромность их быта. Но когда она выходила за Сохару, то прекрасно понимала, что этот островитянин никогда не покинет родной дом и изо дня в день будет выполнять свою работу с неизменной радостью.

Сохара сделал ей предложение без лишних церемоний. Они стояли на смотровой площадке в парке Минамига-яма, под ногами расстилался ковер из опавших камелий, и воздух был напоен благоуханием, от которого однажды они страстно прильнут друг к другу. Сохара предложил ей свою любовь, не произнеся ни слова о любви, со скромностью, присущей мужчинам его поколения. Он подарил ей крутой спуск к морю, сияние ночных звезд, лес камелий и спящий вулкан, на склонах которого протекала их скромная жизнь, состоявшая, по сути, из ничего.

Но Тока ничего не выбирала. Сохара помнил ее улыбку и непоколебимый взгляд, которым она одарила его ровно два года назад, в канун Нового года, объявив, что окончит школу, но на остров не вернется.

– Прости, – сказала она в тот день. – Мир огромен, а мне так интересно! Глупо нигде не побывать и ничего не увидеть. Я хочу увидеть хотя бы частичку мира, – добавила она тихим голосом, словно испугавшись собственных слов.

Сохаре было приятно смотреть, с какой аккуратностью дочь собирала вещи. В детстве она так же вешала ленточки и мишуру на елку, плела венки из сосновых веток и помогала матери на кухне. Сначала ей приходилось забираться на стул, потом вставать на коленки; наконец, Тока подросла и могла уже сама стоять рядом с раковиной и тщательно мыть корень лотоса, прежде чем нарезать его тонкими ломтиками для осэти рёри.

– Каэттетанда! – удивленно воскликнула Йоко, открывая дверь. – Ты вернулся!

Сохара поднял голову и сощурился, когда жена зажгла свет.

– Я недавно поела. Пойдем, я разогрею тебе ужин.

Он медленно проследовал за ней в гостиную и сел за стол. Йоко поставила тарелку в микроволновую печь и убрала использованную посуду со стола. Своим разговором она, казалось, откладывала момент, когда придется задать мужу некий вопрос.

– Я почти доготовила осэти рёри. Раз от разу возиться с ним становится все тяжелее, годы уже не те, зато пахнет на диво. Тока обожает этот аромат, ей понравится.

Сохара молчал, его взгляд блуждал где-то далеко.

– Как прошел день? – спросила Йоко, стараясь говорить ровным голосом. – Ты заехал за письмом?

– Да, заеха… – голос Сохары дрогнул и прервался.

Тревога мужа тут же передалась Йоко. Она резко остановилась – хотя собиралась вымыть раковину, протереть посуду, накрыть готовые блюда фольгой и убрать их в холодильник – и посмотрела на Сохару.

– Что случилось? – спросила она испуганно. – Что-то случилось?

К утру слухи разлетятся по всему острову, и Йоко узнает, что письмо Ямады сразило Сохару, что он перечитывал его, а потом придумал неотложное дело, чтобы поскорее уйти из дома Маэды.

* * *

Сохара провел бессонную ночь. В два часа, устав от тщетных попыток заснуть, он накинул пальто и тихо вышел на мороз.

Летом, проходя мимо кустов гортензий, покрытых каплями росы, он чувствовал, как они стряхивают с себя влагу. Он поправлял тяжелые шапки цветов, и чем больше они разрастались (Йоко нравилось, что в их саду растения могли расти свободно, как на природе), тем глубже Сохара погружался в утреннюю росу. Зимой кусты стояли неподвижно, словно в ожидании чего-то, как и все вокруг.

Спускаясь по улице, Сохара остановился и обратил взгляд к мрачной морской глади. Это он все испортил. Сможет ли он когда-нибудь простить себя?

– Я все сделал неправильно, – пробормотал Сохара, с трудом сдерживая слезы.

Время властвует надо всем. Над покосившимся домом учителя Каваками, над обветшалыми окнами Кодамы, над клавишами ее расстроенного пианино, над раковиной Танаки, которая вечно забивается мусором из-за одиночества. И над Сохарой тоже.

Стоя под звездным небом, охваченный чувством случившейся беды, Сохара мысленно перенесся в Токио. Когда что-то шло не так, как ему хотелось, он всегда вспоминал о днях, проведенных на материке. В двадцать с небольшим лет он прожил полтора несчастных года в столице. Отказавшись от мечты обосноваться в Токио, он поначалу боялся угодить в ловушку спокойной, но бессмысленной жизни, где каждый новый день окажется похож на предыдущий и будет лишен смысла. Но больше всего Сохара боялся, что за эти полтора года он сам вырастет настолько, что возвращение к жизни на крохотном острове станет для него невозможным. Откусив кусочек волшебного печенья, Алиса то стремительно росла, то уменьшалась, но никак не могла приспособиться к размерам окружающего мира. Сумеет ли он вернуться домой?

Вскоре после возвращения Сохара понял, что его навыки приносят пользу жителям острова. Иногда ему звонили и просили починить стиральную машину или повесить на стену полку. С каждым месяцем Сохара все сильнее чувствовал, что он нужен этим людям. И это чувство стало для него источником счастья.

Порой островитяне добродушно посмеивались и говорили о возвращении Сохары из Токио, как о неудавшейся поездке: «Жаль, что ты вернулся! У тебя был отличный шанс, надо было оставаться в Токио. И что теперь? Застрянешь здесь до конца своих дней? Очень жаль, скажу я тебе, интересно, что бы было, если бы ты остался!» Но Сохара нашел в своей поездке в город иной смысл. Именно благодаря этой вылазке, стоя на пороге взрослой жизни, он сумел найти ключ к разгадке главной тайны бытия! Он осознал, что истинное величие жизни кроется не в материальных достижениях или личных победах, а в искренних отношениях с другими людьми. Количество не имеет значения, важно другое. Чем лучше человек умеет устанавливать глубокие и искренние связи, тем больше жизней становится частью его собственной, и наоборот. Иногда мы сближаемся с людьми, когда нуждаемся в их помощи: например, когда кто-то приносит нам продукты или помогает вывести упрямые пятна с фартука или скатерти. Даже жалкая хижина, окруженная пышными садами, старинными дворцами и волшебными летними кострами, каким-то непостижимым образом сливается с этой красотой. Для ее обитателя великолепие окружающего мира становится естественным продолжением его скромного жилища.

Что же теперь будет? Как сложится его дальнейшая жизнь? Сохаре больше не требовалось убеждать себя в том, что если однажды он нашел выход из трудного положения, то сможет сделать это снова. Злополучное письмо лишило его сбережений, накопленных за целую жизнь. Поняв, что по его вине дочери придется отказаться от планов на будущее, Сохара впал в глубокое отчаяние. Тока не поедет в Италию, ей придется бросить университет. Она вернется на остров и возненавидит отца за то, что ее заставили вернуться. Он обрекал дочь на обиду и печаль. Что с ней будет? Что будет со всеми ними?

13

В ту ночь на острове сны видели все. Госпоже Кодаме между тремя и четырьмя часами приснился младший сын ее дочери. Это был поздний ребенок; он появился на свет с безумным и прекрасным лицом, очаровавшим Кодаму, несмотря на злые языки людей, шептавших: «У него синдром Дауна», «Он дебил», «Вот что бывает, когда женщины поздно рожают».

Тринадцатью домами выше маленький сын рыбака Оно Такеру увидел во сне, как Сохара протягивает на ниточках между домом и двором не гирлянду, а рыбок. Их брюшки светились разноцветными огоньками, и мальчик подумал, что, наверное, рыбки проглотили зажженные лампочки.

Йоко снился сон, который она всегда видела под Новый год. На кухне внезапно наступала невесомость, и посуда начинала парить в воздухе. Палочки, кастрюли и грязные тарелки взмыли к самому потолку. Йоко тянулась к тарелкам, пытаясь схватить их, чтобы приготовить ужин. Внезапно волны начинали захлестывать дом, и Йоко видела, как к берегу пристает корабль. Но несмотря ни на что, она продолжала закручивать роллы из омлета и морских водорослей.

Сохаре не снилось ничего. Он отказался от отдыха, боясь, что во сне к нему вернутся далекие воспоминания, от которых на душе сделается еще тяжелее. Вероятно, жизнь не раз предупреждала его об опасности, но он так ничего и не понял.

Учителю Каваками снились ученики, дети на школьном дворе. Пятеро из них широко раскинули руки, тщетно пытаясь обнять огромный черный ствол сосны. Каваками видел, как Сохара Мамуро прячет в рюкзаке Ямады Такуми книгу с подклеенными страницами. Ямада Такуми в отчаянии убежал куда-то, а затем оторвал ногу у саранчи и отдал ее муравью. Пожилой учитель начал ворочаться и покрываться потом во сне, который на самом деле был воспоминанием. Он ругал Ямаду Такуми за то, что тот сжег муравейник, к которому уже бежал муравей с полученной в дар лапкой саранчи.

Никто не представлял себе, что сны на острове были исключительно земными. Сны навевал не океан, обступивший жителей острова, а та материя, которая миллиметр за миллиметром расширяла их жизнь. Островитянам снился вулкан, и они рассказывали друг другу древние легенды о том, как много веков назад все население острова было уничтожено потоками пепла, газа и лавы. Их бегству препятствовало все вокруг: небо, земля, воздух и вода. Островитянам снился лес, белые стены домов с шиферными крышами и лица близких людей. Ведь с острова нельзя убежать, и только те, кто способен вырваться, возвращаются домой.

14

– Охаё, – сказал кто-то, заходя в магазин. – Доброе утро!.

– Доброе утро! – ответила госпожа Канда. – Охаё.

Ледяной ветер проник в помещение, и человек в капюшоне подошел к газовой печи, возле которой уже стояли двое других.

– Вы тоже здесь, Судзуки-сан?

– Мне нужна зажигалка, моя вчера сломалась.

– Кодама, доброе утро!

– О чем говорят в храме?

Из глубин магазинчика, заставленного белыми, в основном пустыми полками и огромными холодильниками, раздался голос:

– Все ли готово к костру дзикува?

– Да, мы только что говорили об этом. Все готово, и барабаны расставили.

– Но… Где же Сохара?

– Его никто не видел.

С раннего утра в мини-маркет потянулись покупатели. Многие приходили под выдуманным предлогом и подолгу обсуждали продукты, которые не собирались покупать. Особенно любили это занятие пожилые жители острова. Они могли долго и подробно разговаривать о вещах, которые видели по телевизору, но которых никогда не бывало в продаже.

На самом деле всем не терпелось узнать: что за письмо получил Сохара? От кого оно? И если оно действительно от Ямады, не было ли в нем дурных вестей? Все слухи и сплетни обычно распространялись через мини-маркет, единственный магазин на острове, и к утру кануна Нового года новость о письме уже разнеслась по всему острову. В конце концов, люди решили, что ничего хорошего от мошенника и негодяя Ямады ждать не стоит. Ямада был трусом, а Сохара слыл поистине щедрым человеком.

Час проходил за часом, и в магазинчике становилось все более людно. Одни уходили домой к предновогодним хлопотам, другие просили у Канды табуретку, чтобы присоединиться к картежникам и их разговорам об икре и прогнозе погоды.

Госпожа Судзуки подлила господину Хиракаве его любимого сётю, приготовленного из луковиц лилий и ферментированного риса. Хиракава занимал должность управляющего на фабрике по производству камелиевого масла и одновременно выполнял обязанности официального садовника острова. С Судзуки они вели неспешную беседу, как это свойственно пожилым людям. Жена Хиракавы тем временем стояла у окна, скрестив руки за спиной, и задумчиво смотрела на море.

– Какую погоду обещают?

– Кажется, к полудню море успокоится.

– Сейчас оно еще волнуется. Интересно, корабль сможет причалить сегодня?

– На нем должна прибыть только маленькая Тока, и мы будем в полном составе. Надеюсь, привезут еще кое-какие мелочи, которые я заказывала.

– Должны приехать два туриста в гостиницу «Дикие лилии».

– Они забронировали номер?

– Да, бронь пока не отменяли.

– На сколько?

– На две ночи – тридцать первого декабря и первого января.

– Туристы-оптимисты… Они вообще понимают, что даже если им удастся попасть на остров, то вернуться будет очень сложно?

– Вот я больше волнуюсь за Сохару.

– Я тоже. Может, попробуем позвонить ему?

– А как же Йоко? Вдруг мы ее перепугаем?

В это время Сохара уходил в глубь леса камелий. Он вышел на традиционную предновогоднюю прогулку раньше обычного, потому что во время ходьбы ему всегда лучше думалось. Это напоминало ему мисо-суп: когда во время еды помешиваешь суп палочками, гуща, осевшая на дно миски, поднимается на поверхность.

В девять часов утра зазвонил домашний телефон. Звонки следовали один за другим, и к Сохаре обращались с самыми странными просьбами: вроде бы кабаны наткнулись на забор, который раньше не замечали; видать, змея угодила в водопроводную трубу; а спящая черепаха поди заблудилась в саду. Йоко, словно официантка, сидела на кухне и принимала заказы, записывая их в блокнот.

Сохара все шел и шел. Кости ныли, колени подкашивались, но он упорно карабкался к вершине вулкана. На эту тропу он ступил еще на рассвете и хотя был уверен, что никто ему не встретится и никто его не видит, все равно пытался обуздать нетвердую походку и тяжесть прожитых лет. Скомканное письмо Ямады лежало в кармане и обжигало пальцы при соприкосновении с ним. Почему Ямада решил погубить именно Сохару? И, главное, как Сохара позволил Ямаде разрушить свою жизнь? Он знал лишь одно: в шестьдесят лет никто не поднимается после падения.

Стало совсем светло, и Сохара провел рукой по щеке; в морщинах прятался шрам, полученный в первой мальчишеской драке. Он плакал, сам того не замечая. Ночью, когда пробьет сто восьмой удар колокола, начнется и его личный новый год. Сколько Сохара себя помнил, он всегда с нетерпением ждал этого момента – той самой минуты, когда календарь перевернет страницу, и петух превратится в лошадь, а собака – в курицу. Эта мысль особенно тронула его, потому что в бездонной пропасти воспоминаний, разверзшейся после смерти матери (всегда отмечавшей день рождения сына так, словно это был день сотворения мира), Сохара посадил тюльпаны и маргаритки. Ничто так живо не напоминало ему о детстве, как Новый год.

На восьмилетие мне подарили жестяной фотоаппарат. Несколько дней я бродил по острову и щелкал все, что попадалось на глаза. Я съел шесть кусков торта: два при маме, четыре тайком около гудевшего полуоткрытого холодильника. Вечером у меня разболелся живот. Так сильно он у меня никогда не болел. За три дня до Нового года я обнаружил в шкафу подарок на свой пятнадцатый день рождения.

На подходе к вершине вулкана Сохара подумал, что каждый его шаг запечатлен в памяти острова. Остров помнил о том, как Сохара стоял на месте в ожидании чего-то, как он бегал, кружился в танце, отрывался от земли, прыгал, прихрамывал, шел вперед или возвращался назад. Все это было частью его жизни на маленькой земле, окруженной бескрайним океаном. Он знал, что наступит день, когда его ноги, исходившие эту землю вдоль и поперек, остановятся навсегда. За исключением полутора лет, проведенных в Токио, вся жизнь Сохары протекла в пределах небольшого периметра острова. Но в то декабрьское утро он неожиданно сбился с пути. Сохара сомневался, что сможет вновь встать на верный путь в будущем, и виной тому было письмо Ямады. Да и существовало ли будущее?

В тот нелепый четверг мысли его путались. Сохара поднял глаза к небу и заметил, что оно поголубело, и ветер начал стихать. Канун Нового года обещал быть на редкость ясным. Волны успокоились, и корабль, скорее всего, вот-вот выйдет в открытое море. Потирая замерзшие руки, Сохара увидел камень, присел на него и посмотрел вдаль.

Мысль о долгожданном приезде Токи, согревала его в холодном предпраздничном декабре и вдруг обернулась мучительной болью. Девочке предстояло провести в пути целый день и пробороздить не одну морскую милю лишь для того, чтобы узнать, что поездка в Италию отменяется и что совсем скоро ей придется бросить свою жизнь и вернуться на остров. «Пусть море вздыбится, – взмолился Сохара. – Ветер зимних муссонов раскачает корабли и отвадит от выхода капитана и всю команду. Пусть они не смогут покинуть порт, и у кого-то стеснит дыхание в груди. Ничего страшного, пусть останется в порту».

15

Сохара не получал вознаграждения за каждую выполненную работу. На острове ему назначили оклад, а еще время от времени выдавали небольшую премию. Она зависела от бюджета острова по итогам годового объема продаж камелиевого масла, его экспорта, от курса доллара к иене и дохода от туризма. Сумма вознаграждения рассчитывалась с учетом самообложения, введенного во время экономического кризиса около сорока лет назад, когда Сохара вернулся на остров.

Зарплаты постоянно не хватало. Сохара экономил, как мог, и делал это настолько умело, что ему удавалось оплачивать материалы для дополнительных работ из собственного кармана. Он охотно тратил свои средства на то, чтобы каждый житель острова мог вести достойную жизнь и чтобы на острове не появлялись заброшенные дома-призраки из-за высокой стоимости их содержания. Почти все деньги, заработанные Сохарой в Токио, быстро разошлись, когда он решил остаться на острове. Крыши домов прогнили и покрылись ржавчиной, заборы покосились, а разбитые фонари после заката погружали деревню во тьму.

В те годы люди стали селиться рядом друг с другом в соседних домах. Даже те, кто предпочитал уединение, в конце концов решили присоединиться к остальным, потому что тишина становилась невыносимой, и море довлело над ними. В результате населенная площадь острова значительно уменьшилась. За десять лет, в течение которых Сохара возмужал, множество домов осиротело. В них жили лишь воспоминания о прошлом, а наследники прежних хозяев не приезжали, чтобы предъявить права на землю. Их, наоборот, приходилось отыскивать, чтобы уберечь дома от полного разрушения под натиском бурь и зимних ветров. Лишь с ростом туризма жизнь на острове немного наладилась.

Однажды отец одноклассника Сохары заметил, что приезжим очень нравятся дельфины. Тогда он решил устроить экскурсию, во время которой можно было поплавать с этими удивительными созданиями. Вскоре к этой экскурсии добавили фестиваль камелий, проходивший с января по март, и воркшоп по производству знаменитого камелиевого масла. На восточном склоне острова открыли небольшой искусственный пляж, где семьи могли наслаждаться отдыхом у моря. Правительство выделило деньги для прибытия учащихся с материка. С июня по сентябрь гости имели возможность совершать прогулки по тропам в сопровождении гида, восхищаться великолепием пятнистых лилий и наблюдать за полетом полосатых стрижей.

Летом в гостинице «Дикие лилии» кипела жизнь. Полностью отремонтировали несколько заброшенных домов, и теперь в них могли жить не только рабочие, чинившие на острове дороги, электросети, интернет-коммуникации или канализационные системы, но и туристы.

В конце концов весь остров превратился в подобие корабля: он подчиняется прихотям течений, то вздымаясь на волнах, то мирно скользя по морской глади, преодолевая наплывы туристов или периоды затишья. Жизнь островитян тоже стала напоминать качку: сезоны процветания сменялись сезонами нужды и лишений.

Сохара, как и остальные жители острова, привык к этому. Он никогда особо не беспокоился о деньгах. Но, обзаведясь семьей, после женитьбы на Йоко и рождения Токи Сохара начал откладывать деньги в «загашник», чтобы оградить родных от возможных опасностей. Он испытывал ответственность за жену и дочку, и будущее стало в представлении Сохары гораздо более туманным. Он представлял себе, сколько желаний может возникнуть у дочери, какие у нее появятся увлечения, когда она подрастет, какие детские мечты захочет осуществить! В «загашник» Сохара каждый месяц откладывал небольшую сумму и, следуя присущей ему осторожности, решил дождаться, пока Тока подрастет, прежде чем воспользоваться этими сбережениями. Семья жила очень скромно, но каким-то чудом им удавалось каждый месяц сводить концы с концами.

И вот теперь, после тридцати лет лишений, Сохара накопил сумму, которая хотя и не была огромной, все же позволяла оплачивать четырехлетний курс обучения дочери в университете. Подработка Токи в администрации отеля покроет часть расходов на ее пребывание в Италии. Сохара очень гордился собой: он, простой человек, сумел отправить дочь учиться в университет! Девушка с острова получит образование в Италии!

«Не видно ни зги», – приговаривали на острове, и в этой присказке звучала особая музыка. Старики повторяли: «Инасеганай», – и приезжим казалось, будто местные говорят медленно, нараспев. Действительно, местный диалект отличался неспешностью. Шли годы, эпохи сменяли друг друга – за это время трижды менялись их названия (Сёва, Хэйсэй, Рэйва). В медлительности, с которой разговаривали старики, чувствовалось течение времени. В середине прошлого века на остров приехал ученый-лингвист. Его внимание привлекли не только заросли камелий и поля зеленых и оранжевых лилий, но и местные говоры. Он сказал, что слова островитян были такими же невозмутимыми и спокойными, как эти цветы. Одним из таких словечек было инасеганай.

Старик Ямада Рюносукэ, дядя того самого Ямады Такуми, который написал письмо Сохаре, произносил эту фразу с особой грустью и прямотой. Он родился на большой земле девяносто восемь лет назад. Во время войны мать перевезла его на остров вместе с младшим братом. Мальчик вырос, влюбился и нашел свое призвание, став директором первого местного театра. Кроме того, он привозил книги по заказу местных жителей. Его книжная лавка вскоре стала популярным местом дневных встреч наравне с кафе Такахаси, где люди собирались по вечерам, чтобы пообщаться и отдохнуть. Судьба шла своим чередом: рождались дети, внуки, которые, в свою очередь, влюблялись и искали свое место в жизни. С годами все разъехались кто куда, образовав своего рода диаспору. И вот уже рядом не осталось никого, кроме его собственной тени. «Не видно ни зги, – вторил он, как заклинание. – Инасеганай».

Сохара встретил Рюносукэ, спускаясь с горы, когда солнце уже стояло высоко в небе. Дом старика стоял у самого леса, возвышаясь над деревней. Рюносукэ был единственным в своей семье, кому удалось избежать страсти к спиртному и азартным играм. Возможно, сильный инстинкт самосохранения и любовь к книгам помогли ему выжить. Сохара знал, что книги обладают магической силой, способной укрепить человека. Со временем Рюносукэ научился пропускать мимо ушей требования брата и племянника. Младший брат ушел из жизни слишком рано, за ним последовала и невестка. Семья распалась, а Рюносукэ все продолжал жить. Но даже если ему каким-то образом удалось открыть секрет долголетия, передать его было некому. Жена скончалась несколькими месяцами ранее, а прямые наследники – дети и внуки – словно тени, рассеялись по Японии, Южной Корее и Соединенным Штатам. Завидев Сохару, старик поднял руку в знак приветствия.

– Холодно сегодня!

– Да уж!

– Вечером увидимся у костра дзикува?

– Да, за мной заедут на машине. Я собираюсь поспать после обеда, чтобы вечером быть в хорошей форме. Сохара, ты будешь играть на барабанах?

Старик Ямада ни слова не сказал о письме, а Сохара и предположить не мог, что новость разнесется по острову с такой скоростью. На самом деле старик был одним из немногих, кто еще не знал о случившемся. При этом он был единственным, кто мог бы испытать угрызения совести из-за всей этой истории. Ведь он прожил спокойную жизнь только благодаря тому, что в свое время сумел воздвигнуть высокую стену отчуждения между собой и семьей брата. «Гнилое яблоко, как и его отец, – пробормотал бы он со свойственной ему невозмутимостью. – Можно только держаться подальше от него и таких, как он».

Сохара поклонился старику и зашагал к дому госпожи Сато. В то утро он был так взволнован, что забыл дома телефон и записную книжку. Но Сохара отлично помнил список дел на предстоящий день, включая те, что были записаны на тайных страницах невысказанных желаний. Желание госпожи Сато, которая не ждала Сохару, но нуждалась в его помощи, он тоже помнил.

Он обернулся и провожал взглядом дядю Ямады, пока тот не скрылся за стеной соседнего дома. Старик стоял у порога, устремив взор в пустоту, и из его уст лилась знакомая песня: «Не видно ни зги». Инасеганай.

16

Ямада Такуми появился на свет в неблагополучной семье. С ранних лет он прятался в доме Сохары, спасаясь от жестоких побоев матери и беспробудного пьянства отца. Дядя Такуми – старший брат отца – в молодости торговал книгами, а теперь искал повсюду тени своих близких.

С Сохарой они делились всем, что имели: переживаниями, конфетами, учебниками, нагоняями. Все это, по мнению Сохары, делало их лучшими друзьями. На небольшом острове, где вместе росло не более десятка детей, различия между ними казались незначительными, поэтому слово «друг» для Сохары было равносильно слову «земляк». И все же гнев Ямады, его ненависть к миру, недоверие к окружающим и непрекращающаяся внутренняя боль лишали смысла всякую дружбу. В его глазах даже Сохара не был другом.

– Рядом со мной ты чувствуешь себя круче, – упрекнул его однажды Ямада. Как-то после уроков они сидели дома у Сохары, и то, с какой нежностью мать товарища готовила им еду, пробудило в нем странные чувства. – Поэтому тебе нравится водиться со мной, – сердито сказал Ямада. – По сравнению со мной ты всегда выглядишь победителем.

Оба мальчика понимали, что это неправда. Сохара никогда не ставил себя выше Ямады или кого бы то ни было еще. Мысли о превосходстве ему были чужды. И все же тогда он почему-то ощутил укол совести. Он промолчал и с тех пор об этом дне ни разу не вспоминал. В его сердце переплелись чувство вины за то, что судьба была к нему благосклоннее, и осознание собственной беспомощности перед лицом невозможности помочь Ямаде.

Они вместе учились в начальных и средних классах, и на этом их учеба закончилась. Их семьи не могли позволить себе переезд на материк, где можно было получить полное среднее образование, и Сохара стал разнорабочим. Он выписал по почте учебники по столярному делу и строительству; в свободное время и в перерывах между работой в парикмахерской мамы изучал большую энциклопедию ремонта «Сделай сам» или иллюстрированные руководства по сантехнике и электрике. Все это приводило его в восторг. Особенно его обрадовало открытие, что починить можно почти все. Он научился не только склеивать разбитые вещи или восстанавливать переплеты книг и папок, но и браться за такие сложные задачи, как ремонт электрики, водопровода, вентиляции и стен. Теперь он мог устранять неполадки, которые обычным людям казались непоправимыми. Оказалось все можно починить, если знаешь как!

Совершив это замечательное открытие, Сохара так обрадовался, что вспомнил сказки из далекого детства. В этих сказках благодаря доброте какого-нибудь бонзы или волшебной силе священной статуэтки в пустом котле над очагом бедняка происходили настоящие чудеса: откуда ни возьмись появлялись ложки, наполненные ароматным блестящим рисом.

Ямада после окончания школы устроился на фабрику камелиевого масла. Он проработал несколько лет, но был уличен в краже и тут же уволен. С того дня он исчез, и никто его больше не видел. Сохара неоднократно наведывался к Ямаде, пытаясь выяснить, куда делся друг, но каждый раз получал от его матери один и тот же ответ: «Откуда мне знать?» – после чего она захлопывала дверь перед носом гостя.

Через несколько недель до Сохары дошли слухи, что Ямада сел на корабль и перебрался на большую землю, в Осаку или Кобэ, а может быть, даже в Токио. Для жителей острова особой разницы между этими местами не было, главное, что человек уехал куда-то. Прошло примерно полгода, и Сохара наконец получил открытку от Ямады. В нескольких строчках, написанных хираганой, друг хвастался, что зажил «настоящей жизнью» и обустраивает свое место в мире так, как ему нравится. Он писал из Токио, но не упомянул, чем зарабатывает на жизнь. Сохара был так рад получить эту весточку, что не стал задавать лишних вопросов, и между ними завязалась переписка.

Шли годы. Умерли родители Ямады: отец – от цирроза печени, мать – от истощения, вызванного опухолью, которую она даже не пыталась лечить. Ямада на похороны не приехал. Он признался Сохаре, что боялся, как бы родители не оставили ему долгов, превышавших стоимость дома и всех пожитков, находившихся в нем. У него и без того хватало кредиторов.

«Тогда-то мне и пришла в голову эта мысль», – вспоминал Сохара, измеряя крошечными шагами спуск с горы. Попрощавшись с пожилым дядей Ямады, он направился к населенному склону острова. Сохара помнил, что впереди еще много дел, а люди ждут его помощи в последний день уходящего года. Ускоряя шаг, он погрузился в прошлое, пытаясь найти ответы на мучившие его вопросы.

Впервые с тех пор, как прочитал письмо Ямады, Сохара улыбнулся. Он вспомнил идею, которая пришла ему в голову в двадцать лет, чтобы помочь другу выбраться из долгов. А еще ему почему-то вспомнился случай из далекого детства, когда им было по пять лет. В тот день Сохара, Ямада и еще семеро детей того же возраста вышли в море на рыбацкой лодке семьи Оно. Когда они смотрели на деревню с моря, Сохара неожиданно разрыдался. Взрослые недоумевали: что случилось? Может быть, маленький Мамору испугался качки? Или пожалел умирающих рыбок? Но Сохара отчетливо помнил, что его сердце сжалось при виде далеких домиков. Он плакал не из-за страха перед волнами, а потому что ему показалось, что эта кучка крыш, стен и заборов может запросто свалиться в море. Всего лишь легкий толчок, землетрясение или оползень могли уничтожить все, что он любил. Все люди и вещи, из которых состояла его жизнь, могли рухнуть в воду. Какой беззащитной и хрупкой показалась ему деревня, раскинувшаяся на крутом склоне остроконечного острова!

Сохара остановился. Перед ним возник большой бело-голубой дом, погруженный в тишину. С начала прогулки он знал, что ноги сами приведут его сюда. Он заглянул через ворота в тихий сад и увидел замок на входной двери. Дом был заперт с конца лета, когда уехали временные жильцы – четыре семьи из Хиросимы, Сидзуоки и других восточных городов. Он отчетливо вспомнил приоткрытые окна в августе. С приходом осени и наступлением зимы окна плотно закрывали, но весной, в марте и апреле, ставни распахивали настежь. Сохара знал об этом доме все: каждый камень фундамента, каждую трещину в стене, размеры каждой комнаты. Он знал, что на кухне, под полом, свернувшись калачиком, спит енот, а на заднем дворе до того, как Сохара перекопал его, валялись осколки сотен бутылок. Он помнил, как под еще неотремонтированной крышей свили гнездо ласточки. Это был дом, где вырос Ямада. Первый дом, который Сохара полностью отремонтировал своими руками.

17

Сохара сам предложил Ямаде отремонтировать дом. Это случилось после похорон родителей Ямады. Сохара позвонил другу, и тот попросил его зайти в дом и поискать гитару. Гитара для Ямады была единственной ценной вещью.

– Хочешь, отремонтирую?

– Гитару?

– Нет, дом…

– Дом? Это слишком серьезная работа.

– Я учусь, можешь мне довериться.

– Ну да… А деньги на ремонт? Тебе ведь нужны деньги, правда? У меня сейчас ни гроша…

– Конечно, я понимаю. Постараюсь что-нибудь придумать.

Полгода ушло на то, чтобы вынести все из дома. Сохара старался не брать на себя ту боль, которая еще незримо присутствовала в этих стенах. Он все вымыл и, получив согласие Ямады, продал самые ценные вещи. На вырученные деньги он купил материалы для ремонта полов и стен, а также для восстановления электропроводки и водоснабжения.

Работа над домом Ямады стала для Сохары настоящей школой. С годами он понял, что уроки, усвоенные в стенах этого дома, общей площадью около двухсот пятидесяти квадратных метров, остались с ним навсегда. Именно здесь он воплотил в жизнь то, о чем раньше читал только в книгах. Закончив ремонт, Сохара тут же побежал звонить Ямаде. После двух лет непрерывной работы, он гордо и радостно воскликнул: «Ямада, все готово! Можешь возвращаться домой!»

Ямада тут же вернулся. Правда, на острове он пробыл всего несколько дней. Оказалось, что за эти годы он сильно изменился: волосы окрашены в желтый цвет, на шее татуировка, а на лице выражение строптивости. Ямада был вне себя от радости. Он горячо поблагодарил Сохару: «Ты – настоящий друг! Невероятно, как ты все это сам сделал? Переедешь в Токио, далеко пойдешь, точно говорю!» Он сфотографировал во всех подробностях интерьер и фасад дома, а затем уехал, прихватив с собой ключи и свидетельство о праве на наследство.

Сохара надеялся, что дом станет для друга поводом вернуться на остров хотя бы на время отпуска, и тогда, возможно, он постепенно сблизится с местными жителями. Однако вскоре он узнал, что Ямада дорого продал отремонтированный дом некой богатой семье из Сетагая.

Сохара ничего не сказал. Наоборот, он защищал Ямаду перед теми, кто утверждал, что Ямада лишь воспользовался другом, что Сохара проявил излишнюю щедрость, а Такуми-кун повел себя как обычный негодяй. «Если бы все доверяли ему, вместо того чтобы критиковать, он бы вернулся, – сказал Сохара матери. – Он такой же сын острова, как и все. Им бы следовало помогать ему». Богатая семья из Сетагая провела одно лето в новом доме, но развлечений на острове быстро мало, и им стало скучно. Тогда они решили сдавать дом туристам через специализированное агентство.

Вскоре до острова дошли слухи о том, что Ямада Такуми связался с преступным миром и попал на учет полиции. «Это просто сплетни с материка», – говорил Сохара. Даже если бы это оказалось правдой, Ямада не был злодеем и не мог им стать. Как они могли подумать такое?

С годами Сохара становился все более похожим на отца, черты лица которого едва помнил. Внешность менялась, но Сохара оставался верен своим убеждениям. Когда ему показали газетную статью, в которой говорилось, что его друг детства сидит в тюрьме за ограбление или соучастие в темных делах, он почувствовал неприязнь к взрослым жителям острова. Ведь именно они могли помочь Ямаде, когда тот был ребенком и гонял по улице камушки, пиная их в море, или катался на черном брезенте, покрывавшем емкости для сбора дождевой воды. Они могли вмешаться, когда родители издевались над мальчиком, а он, в свою очередь, издевался над насекомыми и одноклассниками. Где они были, когда Ямада плакал в одиночестве и его сердце черствело из-за несправедливости жизни? Почему они молча наблюдали со стороны, как страдает и меняется ребенок? Какое право они имели обвинять его, когда сами ничего не сделали, чтобы помочь мальчику? Ямада считал, что мир перед ним в долгу, и Сохара это чувствовал. Скорее всего, это лишь усугубляло гнев Ямады и толкало его на новые ошибки. Но Сохара был уверен: каждый был чем-то обязан Ямаде.

Сохара спустился к морю и, как это часто бывало, увидел радугу, возникшую между набережной и волнами. Волны вздымались, набухали морской водой, их пронизывал солнечный свет. На острове была традиция – приводить детей на смотровую площадку и показывать им эту удивительную радугу, которая не нуждалась в небе. Хотелось нежно провести рукой по крышам, как по седым головам стариков. Вообразить, что в этих домах живут дети, которыми давным-давно были эти седоволосые, беззубые и сгорбленные старики.

Утром на острове царила тишина. Но Сохара помнил о том, что в полночь наступит Новый год: Акемаситэ омедэто. Воздух будет напоен ароматом сосны и праздничного костра дзикува. Все будут пить горячий сакэ и кричать: «Отандзёби омедэто – С днем рождения!». Йоко испечет торт, и когда они вернутся домой в час или два ночи, споет песенку Happy birthday, а Тока вручит папе подарок. В свертке, как обычно, окажется новая книга и флакон его любимого одеколона.

Сердце Сохары вновь наполнилось ужасом. Как он расскажет обо всем дочери? Какие слова нужно подобрать, чтобы сохранить у девочки хотя бы крупицу надежды? Корабль уже вышел в море?

– Сохара! – вдруг услышал он голос пожилого мужчины, приближающегося к нему сзади на позвякивающем велосипеде.

– Нозато-сан, доброе утро!

– Ты знаешь, что тебя все ищут?

– Все?

– Ну, почти все, – рассмеялся старик.

– Что-то случилось? – спросил Сохара с тревогой в голосе. Он вдруг испугался: не произошел ли какой-нибудь несчастный случай? Или он забыл о чем-то важном из-за суматохи и бессонницы? А может быть, его тайна раскрылась? Ему совсем не хотелось делиться своими страданиями. Жители острова не должны знать.

– Нет, обычные предновогодние хлопоты. Все в возбуждении, как всегда. Сколько ни встречай Новый год, привыкнуть к нему невозможно. Новый год всегда остается Новым годом.

– Мне надо заглянуть к госпоже Канехаре, а потом я заеду домой, послушаю автоответчик. Забыл сотовый в мастерской.

– Ладно, только больше не пугай нас, – усмехнулся Нозато. – До встречи!

И покатил себе дальше, позвонив в звонок и свернув с главной дороги в один из проулков, расположенных «елочкой». Сохара стоял и смотрел на сгорбленную фигурку старика, думая о том, что из всех образов, способных его успокоить, этот, несомненно, был из лучших.

18

Как-то в детстве Нозато Кадзухиро впервые оседлал велосипед и с тех пор передвигался только на нем. Каждый день на протяжении всей своей жизни он объезжал остров на велосипеде. А в юности несколько раз в месяц ездил на материк участвовать в спортивных соревнованиях и тренировках. Каждое утро с невероятным упорством он взбирался на гору, одолевая самые крутые подъемы. Затем он спускался по склонам, искусно вписываясь в резкие повороты и стараясь не задеть головой ветви камелий, чтобы не сломать их. Он осторожно объезжал беззащитных пестрых буревестников, сидящих на дорогах. Зимой на горе он ловко лавировал между корнями огромных деревьев, стойко перенося дожди и северный ветер. Летом пролетал над лилиями, чтобы не повредить их стебли.

Однажды, когда Нозато исполнилось восемнадцать лет, он решил подняться на вершину вулкана и спуститься оттуда на велосипеде. Этот день жители острова запомнили навсегда. Для своего подвига Нозато выбрал гоночный велосипед, купленный на первую зарплату и привезенный из далекой Европы всего за час до восхождения на вулкан. Парень разрывался от гордости, таща новый велосипед вверх по склону. За ним тянулась целая толпа зевак. Спуск его был прекрасен и совершенно безрассуден. Опьянев от волнения, под изумленными взглядами родных и друзей, Нозато стремительно летел вниз. Наконец он оказался у края дороги, где кончалась деревня, а вместе с ней и остров. Ему не удалось затормозить или хотя бы замедлить движение. Он так и не решился спрыгнуть на землю, надеясь до последней секунды, что велосипед не поцарапается и не повредится при падении. Со свойственными молодости красотой и безрассудностью Нозато улетел прямо в море, вцепившись в руль своего нового велосипеда. Свидетели полета запомнили его навсегда, и в деревне еще долго говорили о подвиге юноши. Ведь даже когда Нозато коснулся поверхности океана и волны поглотили его, страх ни на мгновение не овладел им. «Он словно летел к небесам», – заметила Хасегава, двоюродная сестра Нозато. «Никогда не видела ничего более прекрасного и безумного», – прошептала Кодама, а потом вдохновилась этим случаем и переложила его на музыку. «Такое бывает раз в жизни. Он оказался самым смелым из всех нас», – сказал учитель Каваками, который с детства был лучшим другом Нозато. Велосипед, разумеется, не смогли поднять с морского дна. Вернее, поднять его даже не пытались, какое там. Но как же трудно было уговорить безутешного юношу выйти из воды! С какой горечью вспоминал он этого великолепного железного коня, родившегося в далекой стране и объехавшего полмира, чтобы закончить свой путь на склоне вулканического острова в японском архипелаге Изу!

Но постигшее его разочарование не остановило Нозато. С годами ему удалось накупить множество новых велосипедов, и Сохара помогал ему развешивать их на стенах гаража, а позже и дома, используя специальные крепления. Нозато бережно смахивал пыль с каждого велосипеда и следил за чистотой книжных полок, заставленных книгами и журналами по велоспорту. На протяжении всей своей жизни он выписывал журналы, чтобы быть в курсе последних новинок фурнитуры, вилок, эргономичных седел, колес, рулей, преимуществ и недостатков различных передач. Он изучал лучшие велосипедные маршруты в Японии и в мире, а также узнавал о методах повышения эффективности тренировок на грунтовых и асфальтированных дорогах.

Когда Нозато исполнилось семьдесят пять, и он несколько раз упал с велосипеда, доктор Такеути строго запретил ему кататься. Одно дело – упасть в двадцать или даже в сорок, но совсем другое – в семьдесят или восемьдесят лет. С тех пор Нозато стал реже выходить из дома. Его основная работа была связана с информационными технологиями, но он также работал в турагентстве по аренде домов на острове. Нозато часто помогал в «Диких лилиях» и, как и все остальные жители, участвовал в производстве масла камелии в сезон сбора и отжима семян.

Он всегда был вежливым и веселым человеком, но когда ему запретили ездить на велосипеде, Нозато захандрил так сильно, что даже друзья детства не смогли его утешить. Крутить педали и вдыхать полной грудью свежий воздух – в этом и заключалась вся его жизнь. И теперь она закончилась. Вскоре Нозато начал распродавать свою бесценную коллекцию: редкие журналы, модели, шлемы, специальные седла, снаряжение.

Как-то в августе Сохара помогал Нозато упаковывать очередную посылку для отправки на материк. Вечером, когда стемнело, он осторожно пробрался в гараж Нозато и установил два дополнительных колеса по бокам последнего оставшегося велосипеда, который хозяин тоже собирался продать. Нозато теперь так редко выходил из дома, что обнаружил новые колеса лишь спустя несколько дней. Он вообще старался не заходить в гараж, чтобы лишний раз не расстраиваться. Заметив колеса, Нозато поначалу растерялся. Ему показалось, что к его сокровищу прикрепили нечто чужеродное. Потом он задумался: что это было? Шутка? Но чья? Он присмотрелся и увидел, что колеса закреплены прочно и умело и что подобраны они были со вкусом; кроме того, цепь была смазана, а вилка, хромированные детали, педали и остальные части велосипеда тщательно отполированы. Он собрался с духом и выкатил велосипед на улицу, где сразу же почувствовал его удивительную устойчивость. Нозато не мог понять, каким образом произошло это чудо.

В первый же день он оседлал новый велосипед и медленно прокатился по своей улице, а затем осторожно развернулся и поехал домой. Его сердце бешено колотилось. Следующее утро выдалось дождливым, и Нозато Кадзухиро долго сидел в гараже, любуясь велосипедом. Старик крутил пальцами колеса, то одно, то другое, внимательно рассматривая спицы и шины. Из глубин его сознания, подобно нитям из прялки, вытягивались длинные воспоминания, и чем быстрее вращались колеса, тем быстрее прялась нить. Чистый и равномерный звук колес напомнил Нозато о маме, учившей хранить равновесие на его первом красном велосипеде («Смотри прямо на горизонт, Кадзухиро, не упускай из виду цель. Вот так, молодец, ножки уже всему научились, теперь доверься ручкам и… прямо на горизонт, Кадзухиро, не упускай из виду финишную черту!»). Потом, когда мальчик побежал к отцу, чтобы позвать его ужинать, он увидел силуэт мужчины, склонившегося над женщиной. Эта женщина не была мамой, но мужчина был отцом, тем самым человеком, который каждый вечер молился и звонил в колокол, обращаясь к мертвым. Колесо крутилось перед глазами Нозато, время близилось к полудню. Он вспомнил слова любимой бабушки по материнской линии: «Играй, Казу-тян, ни о чем не думай!» Как же он злился, что непохож на других! Вспомнились короткое лето и любовь всей его жизни, смысл которой он пытался понять. «Кто ты, Казухиро? Кем ты стал? Что ждет тебя впереди? Не отвернутся ли от тебя остальные?» – думал он тогда. Титановые спицы колеса продолжали крутиться, и Нозато погрузился в воспоминания о тех тяжелых днях, когда он уплывал далеко в море, огибая остров, казавшийся ему плевком в море. Он носился на велосипеде, чтобы смахнуть на ветру слезы желания. Наступил вечер, а он все сидел и крутил колесо. Нозато вдруг живо вспомнил свой полет в океан. Тогда, в восемнадцать лет, он впервые ощутил, что рожден для этого, и это чувство успокоило его. Он вспомнил, как, вцепившись в руль велосипеда, увидел перед собой море. Секунда – и море было уже под ногами, а потом и над головой («Ты будто взлетел, Нозато!», «Ты лучший из всех нас, самый смелый!»). Глубокой ночью Нозато остановил колесо. Он подумал о том, что наступила старость, и эта мысль успокоила его. Сначала он встретил ее с радостью, потому что она освободила его от чувства вины. Но когда силы начали покидать его и пришлось отказаться от любимого велосипеда, старость привела его в отчаяние. Отказ от велосипеда был равносилен отказу от самой жизни. Той ночью Нозато съел немного риса, неторопливо принял ванну и заснул таким глубоким сном, какого не знал уже много лет.

На следующий день погода наладилась, и Нозато решил прокатиться на велосипеде до главной улицы. Несмотря на лужи, образовавшиеся за ночь, благодаря исправно работающему переключению передач он доехал до дома Кодамы, который находился на краю деревни. Там он остановился, послушал ее причудливую мелодию и на закате вернулся домой. Спустя неделю Нозато уже уверенно колесил по всему острову. Однажды в пасмурный воскресный день Сохара увидел Нозато на улице, и тот радостно поприветствовал его.

– Доброе утро, Сохара!

– Отличный новый велосипед, Нозато-сан.

– Он не новый, но почти… Скоро пойдет дождь, наверное, мне пора домой.

– Вы могли бы закрепить зонтик на руле, чтобы укрываться от дождя или палящего солнца.

– Ты думаешь?

Сохара кивнул. Он понимал, что для Нозато, бывшего участника спортивных состязаний и коллекционера гоночных велосипедов из Италии и Франции, это было большим компромиссом. Но он понимал еще и то, что стоит лишь позволить себе начать меняться, как все становится проще.

– Это не испортит внешний вид велосипеда? – спросил Нозато и тут же задумчиво добавил: – Хотя, конечно, с новыми колесами вид все равно уже не тот.

– Вот что я думаю на этот счет, – сказал Сохара. – Раньше вы должны были приспосабливаться к велосипеду, а теперь пусть велосипед приспосабливается к вам. Постель меняется, подстраиваясь под спящего на ней человека, дом меняется, чтобы соответствовать привычкам хозяина, и даже человек меняется ради любимого человека. Почему же велосипед не может измениться?

– Хм, наверное, так и есть… – пробормотал Нозато.

– А сзади можно еще добавить корзину для продуктов. Мигом домчите до магазина, и тележка не нужна.

– Ты думаешь?

19

Женщинам вид высоких волн напоминал их малышей, дрыгающих ножками. А мужчинам – рыбок, попавших в сети, и то, как они бьются, повторяя движения, которые в открытом море могли бы спасти их от смерти. Детям не виделись среди волн ни ножки младенцев, ни плавники акул. Вместо этого они вспоминали сказки, которые слушали с рождения и в которых боги весело плясали по морю, раздвигая волны необъятными животами. Сохара смотрел на затихшее море и думал о том, что корабль Токи, скорее всего, уже вышел из порта, и тысячи маленьких ручек ласкали его под водой, если верить рассказам учителя Каваками. К ночи корабль доставит дочь Сохары домой.

Настал канун Нового года, и жители острова были охвачены праздничным настроением. Предновогодние хлопоты, наконец, завершились: угощения для осэти рёри были готовы, над воротами развесили сосновый лапник, а в главном зале расставили барабаны для новогодних обрядов. На алтаре красовались огромные рисовые пироги и сладкие моти, разложенные кругами и украшенные плодами дайдай. Благодаря усилиям Сохары, все помещения были очищены от копоти, а большой колокол, который ночью ударит сто восемь раз, сиял после тщательной полировки.

В обычные дни в залах, где праздновали наступление Нового года, собирались члены клуба лучников, любители икебаны и поклонники хокку. На острове был также кружок по изучению языка жестов – все потому, что полвека назад здесь родилась немая девочка. Тогда для местных жителей организовали занятия, чтобы они могли выучить ее язык. Девочка выросла, стала женщиной и уехала в Токио, где голоса звучали громче, а жизнь была гораздо сложнее и разнообразнее. Но Сохара не забыл, как на языке жестов будет «корейская драма». Порой он даже ловил себя на том, что использует жесты этого языка, словно дополняет ими обычную речь.

Услышав отдаленный гул, Сохара поднял глаза к небу. Казалось, еще вчера его дочь бегала по улицам деревни, а ее одноклассник, в которого она была влюблена, прятался от нее (кажется, его звали Тадао?). До Сохары доносился веселый детский смех и шорох гальки под бегущими ножками. Когда Тока поделилась с отцом своими чувствами, он вдруг понял, что жизнь не стоит на месте: его дочь взрослела и влюблялась! И вот снова наступил декабрь. Токе почти двадцать, а ему через несколько часов стукнет шестьдесят два.

До дома оставалось совсем немного. Йоко встретит его вопросами, рассказами, переживаниями, но также и той неожиданной радостью, которую она умела находить в себе каждый раз, когда случалось несчастье. Он полюбил Йоко и за ее звонкий смех, которым летом она могла разбудить кузнечиков и цикад или спугнуть ворон, белоглазок мэзиро и пестрых буревестников. Когда она смеялась, птицы взмывали в небо. Иногда они поднимались стайкой, как облако, а иногда поодиночке, как костяшки домино. Одно движение – и мир, казавшийся таким устойчивым, рушится, как карточный домик.

Сохара почувствовал, что замерз. Он поднял воротник и вспомнил о грелках кайро, лежавших у него в кармане. Сняв защитную фольгу, он задумался, куда лучше приложить грелку – к груди или к животу – и в конце концов решил согреть шею, которая уже начала ныть, немея от холода.

Помню, как впервые дотронулся до холодной руки мертвеца. Помню теплую кожу Ханы-тян, прикосновение ее влажных губ к моему лицу. Помню, как прикоснулся к животу беременной кошки, как почувствовал, что одна жизнь может существовать внутри другой. Помню, Кана рассказывала, что ее мама нашла у Нозато стопку манги для взрослых. А однажды вечером я поссорился с мамой. Не помню, из-за чего. Я остался мерзнуть на улице, на лестнице нашего дома. Мама не звала меня обратно. Она просто открыла дверь, и я вошел.

Очнувшись от детских воспоминаний, Сохара тихо вошел во двор. Вдалеке он услышал голоса Като и Хасегавы: они обменивались любезностями о погоде и о празднике, который должен был начаться через несколько часов. Веселое звяканье велосипеда Нозато доносилось до окна госпожи Маэды. Она сидела за столом, заваленным письмами и посылками, и пыталась разглядеть аллею зимних роз за сараем. Прямо сейчас в мини-маркете госпожа Судзуки, скорее всего, подливала в рюмки мужа и господина Хиракавы сётю из риса и луковиц лилий. Днем они любили посидеть в магазинчике не меньше, чем в идзакае Като по вечерам. Йоко тем временем лихорадочно писала дочери, усиливая с ней связь по мере ее приближения к дому.

«Я прожил жизнь в крошечном мире», – подумал Сохара, войдя в мастерскую, взял пояс с инструментами и направился к дому. Раньше он как-то не задумывался об этом, но теперь понял: все, что делало его счастливым, умещалось на острове площадью не больше четырех квадратных километров. Возможно, именно поэтому он совсем не тратил сбережения на себя: Сохара не умел покупать счастье. Если бы не Тока с ее планами на будущее, он бы так сильно и не расстроился из-за мошенничества Ямады. Ведь на самом деле он всегда был счастлив. «Да, – подумал он с удивлением, – я всегда был счастлив».

Но Тока была для него важнее всего на свете, и он готов был сделать все, чтобы спасти дочь. Он понимал, что сам не справится, что нужна помощь. Но у кого попросить? Сохара был человеком, который хотя бы в силу своего возраста всем помогал и заботился о других, все ремонтировал, чинил и лечил. Трудно было вообразить обратное. Как всегда, придется со всем справляться самому. Но как? Как поправить такое?

20

Вдали послышался гул лопастей вертолета, а вскоре и сам вертолет показался вдалеке. Пролетев над крышами домов, он направился к Ниидзиме, Косусиме или даже Аогасиме – самому отдаленному острову архипелага с двумя огромными вулканическими кратерами, вставленными друг в друга, подобно матрешкам.

В эту ничем не примечательную минуту по всему крошечному острову, словно цветы после дождя, начали появляться вопросы. Десятки, сотни вопросов возникали повсюду: одни произносились шепотом, другие вслух, а некоторые оставались невысказанными, рождаясь лишь мысленно.

– Йоко? – спросил Сохара у жены. Та тут же ответила вопросом на вопрос:

– Это ты? Где ты был? Тебя все ищут с самого утра. Где ты был? Ты не спал?

Маленький Такэру стоял во дворе дома напротив и рассматривал разноцветные огоньки. Они горели даже днем, и мальчик наблюдал, как они покачиваются на ветру. Звук вертолета заглушил телевизор, и Такэру поспешил к стеклянной двери. Быстро открыв ее, он выбежал во двор.

– Вертолет здесь приземлится? Он остановится на нашем острове? – спросил он.

Мама поспешила к мальчику, чтобы надеть на него теплый свитер.

– Мам, а можно я в день рождения полетаю на вертолете?

В шести домах к северо-западу от них Кодама стояла на кухне рядом с Хасегавой.

– Это туристы или что-то случилось? – спросила Кодама.

Она держала в руках деревянные палочки, которыми уже несколько часов раскладывала угощения по лакированным коробкам дзюбако. Вечером они отнесут их в храм. Хасегава была немного моложе подруги, и зрение у нее было острее. Она выглянула в окно и сказала, что это не санитарный вертолет, а, скорее всего, туристы или кто-то очень спешит.

– Летят в сторону Аогасимы, – предположила она и добавила слова из игры, в которую они часто играли в детстве: – Или на край света.

Старик Ямада, у которого полностью оглохло левое ухо, смотрел, как Нозато проезжает мимо на велосипеде, и рассеянно думал о том, какой могла бы быть его жизнь, если бы в детстве он тоже чем-нибудь страстно увлекся. Возможно, его жизнь сложилась бы лучше или, наоборот, сделалась бы более ограниченной («Что бы я выбрал вместо велосипеда?»).

На перекрестке возле единственного мини-маркета на острове царило молчание, но у людей возникало множество вопросов.

Что же там в письме, которое получил Сохара? Что на этот раз натворил Ямада? Смогу ли я не заснуть вечером у костра дзикува? Приедут ли туристы в гостиницу «Дикие лилии» и будут ли они участвовать в нашем новогоднем празднике? Когда кораблю удастся подойти к берегу? Буду ли я жива, когда колокол ударит в последний раз? Доживу ли до следующего Нового года? Вернется ли Тока с хорошими новостями? Она будет счастлива?

Хозяйка почты, Маэда, неподвижно сидела в кресле, придавая желаниям форму молитвы: «Интересно, как пахнут розы? Вечером, когда за мной приедут, прежде чем сесть в машину, я бы хотела остановиться у входа и вдохнуть их аромат. Получится ли?»

Шесть женщин из соседних домов окидывали взглядами многочисленные блюда, которые они несколько дней готовили к праздничному осэти рёри. Несмотря на усталость в плечах, шеях и суставах, они думали: «Вкусно ли получилось?»

Через несколько минут вертолет превратился в маленькую точку в небе. Шум перешел в отдаленный гул и наконец стих. Жители острова замерли, словно прислушиваясь к чему-то или заразившись всеобщим молчанием. И тогда вновь зазвучали голоса, посыпались вопросы, требующие точных ответов. Где оранжевое пальто? Где туфли? Сколько градусов ожидается ночью? Все ли в порядке с Бонзо? Не заболеет ли он, как в прошлом году в новогоднюю ночь?

Это длилось всего несколько минут. Всякий раз, когда над островом пролетал самолет или вертолет и чьи-то глаза наблюдали за ними сверху, жители острова почему-то начинали задаваться множеством конкретных или вымышленных вопросов. Стоило ли им поднимать все эти вопросы? Порой мы произносим чье-то имя вслух просто для того, чтобы услышать, как оно звучит. Точно так же можно задавать вопросы, не особенно желая получить на них ответ.

Чтобы оберечь Йоко от неприятностей, Сохара с годами научился сохранять деланное спокойствие. Он выслушал список просьб, записанных женой в его отсутствие, и быстро всем перезвонил. Оказалось, что забор, поваленный, скорее всего, кабанами, мог подождать пару дней. Змея, даже если и заползла в трубу, не угрожала непосредственной опасностью. Спящая черепаха каким-то образом добралась до своей норки под кустами азалий. Вскоре Сохара успокоил каждого, кто утром хотел с ним поговорить. Ровным голосом, почти ничего не сказав, он заверил Канду, Канегару, чету Сато, Нагахару, чету Танака и всех остальных, что с ним все в порядке, что ничего страшного не произошло, что скоро они увидятся и будут вместе встречать Новый год. Дрова были заготовлены, колокол начищен до блеска, дочка должна была вот-вот приехать, и, как и каждый год, будет большой праздник. Сохара будет бить в барабаны, и все оставалось по-прежнему. Да, он немного устал, но жизнь продолжала идти своим чередом. Сохара повесил трубку после последнего разговора. Он так убежденно всех успокаивал, что ему самому начало казаться, что все в порядке. Возможно, он напрасно волновался?

– Надо перекусить и приниматься за дела. Я немного замешкался.

– Кажется, у тебя сегодня не так много дел.

Йоко протерла стол и принялась его накрывать.

– Да, но сегодня короткий день, и я успею подняться в храм Адзусавакэ-но микото. А еще я хотел зайти в главный зал и проверить, все ли там в порядке.

– Сегодня не короткий, а самый длинный день в году! Раньше двух ночи мы домой не попадем. Тебе следовало выспаться вчера… Ты, наверное, устал.

– Нет, все в порядке. Я отлично прогулялся.

– Корабль уже вышел в море, я тебе говорила. Но он может надолго задержаться у других островов, прежде чем доберется до нас. Хасегава обещала сообщить, когда что-то узнает. Сейчас он опаздывает на час… Причалит примерно в десять вечера.

Сохара кивнул и придвинул стул, чтобы сесть. Йоко открыла рисоварку и наполнила чашу мужа.

– Тока написала, что в порту Токио было не протолкнуться. Наверное, там собрались все, кто не смогли выехать раньше и, как и она, пытались успеть домой к Новому году.

Перед Сохарой на столе стояло не меньше десяти мисок. Каждый год в обед тридцать первого декабря он пробовал многочисленные блюда осэти рёри и высказывал свое мнение. Мама учила его в детстве, что после каждого нового блюда нужно съесть немного белого риса, чтобы освежить вкусовые рецепторы.

– Надеюсь, все получилось вкусно, – пробормотала Йоко, внезапно разволновавшись. – Мне показалось, что в этом году ростки кувая были сомнительного качества. Зато бобы приобрели красивый яркий цвет благодаря твоим гвоздям.

Сохара держал палочки для еды и поочередно указывал ими на миски, всякий раз вызывая беспокойство жены.

– Я чуть не испортила роллы с водорослями. Мне позвонила Тока, чтобы рассказать о турнире по бадминтону, и я отвлеклась. Наверное, переварила.

Йоко сидела рядом с мужем, вокруг ее талии был повязан фартук. Сама она тридцать первого декабря ела только вечером.

– Думаю, я достаточно вымочила корень гобо. Я торопилась, потому что зашел господин Нозато и принес нам сакэ. Мы немного заболтались. Надеюсь, не горчит…

Сохара подносил ко рту еду, а Йоко делилась маленькими историями о каждом блюде: о том, как они готовились, с какими сложностями пришлось столкнуться из-за различных ингредиентов или кухонной утвари. Она быстро и весело описывала случайные события, которые происходили, пока она чистила рыбу или варила бульон: неожиданные телефонные звонки, появление животных в доме, фотографии, найденные в кулинарной книге, или воспоминание, внезапно возникшее в памяти.

Сохара очень любил тридцать первое декабря. За годы совместной жизни у них с Йоко сами собой сложились новогодние традиции, о которых они никогда не договаривались. Ему нравилось, что на лице Йоко, словно маленький фейерверк, вспыхивала радость каждый раз, когда он хвалил ее. Он любил подыскивать самые выразительные слова, чтобы его похвалы звучали убедительнее. С наслаждением вдыхал аромат хвои, наполнявший дом, и прислушивался к хорошо знакомому потрескиванию костра дзикува, который, по словам островитян, можно было почувствовать еще утром, за несколько часов до того, как его зажигали. Для Сохары и всех остальных Новый год на острове отождествлялся с ощущением уходящего времени и радости от повторяющихся встреч.

Пообедав, он тихо сказал: «Готисосама дэсита», – сложил ладони и поблагодарил. Затем, улыбаясь Йоко, застегнул рабочий пояс на талии и вышел из дома.

21

В центре стола стоял чайник учителя Каваками. Благодаря серебряному лаку, которым Сохара склеил его, чайник теперь блестел как новый.

– Превосходный ячменный чай, старый коллега из Канадзавы прислал.

Старик неспешно наполнил две чашки горячей коричневатой жидкостью. Вверх потянулись тонкие струйки пара, похожие на маленьких змеек, вырвавшихся на свободу после схватки с большой рыбиной. Составляя план на предстоящий день, Сохара решил начать с Каваками. Хотя его имени не было в списке, и еще ночью Сохара не думал об этом, но утром он понял, что ему надо встретиться с учителем.

– Завтра твой день рождения, Мамору, – добродушно напомнил старик. Он был единственным, кроме матери и иногда Йоко, кто обращался к нему по имени.

– Шестьдесят два…

– Кто бы мог подумать, что однажды у меня будет такой взрослый ученик, – усмехнулся Каваками. – Не зря я так долго живу.

Класс Сохары стал первым для молодого учителя Каваками, которому тогда было двадцать пять лет. Сидящий перед ним человек с морщинистым лицом и кожей, иссушенной солнцем, когда-то давно впервые назвал Каваками сенсеем. Потом они часто вспоминали тот день, и Каваками каждый раз испытывал волнение и необыкновенное чувство озарения. В такие редкие минуты человек понимает, что это событие сохранится в его памяти на многие годы, а, может быть, и навсегда.

Учитель часто заводил с учеником разговоры о былых временах, будто пытаясь вновь ощутить их вкус, – так дети иногда достают изо рта леденец, чтобы еще раз насладиться его сладостью перед тем, как доесть. В этой шкатулке общих воспоминаний хранились первые слова «Добрый день, Каваками-сенсей!» и тот день во втором классе, когда все вышли во двор и увидели, что расцвела пурпурная ипомея Сохары (которому тогда было семь лет) и даже раскрылись (все!) бутоны! Была там и свадьба Каваками, женившегося на молодой женщине из Сендая, и речь Сохары от лица всего класса. А потом сам Сохара женился на Йоко, и учитель произнес речь на их свадьбе.

– Учитель… – вдруг пробормотал Сохара, опустив руки, в которых держал чашку.

– Тебе написал Ямада?

Сохара кивнул.

– Прошлой ночью я видел его во сне, – продолжил учитель. – Вы все мне снились.

Сохара молчал.

– Мамору, что случилось?

Сохара посмотрел на учителя исподлобья и задумался: почему из всех мест на острове ноги привели его именно сюда? Ему не хотелось делиться своими тревогами, но он подумал, что, возможно, именно этот добрый человек, который всегда помогал ему советом в трудную минуту, сможет найти ответ на его вопрос.

– Мои сбережения…

Произнести первое слово было труднее всего. Зато остальные полились рекой. Сложно признаться в первой лжи, но, когда это происходит, все остальные, которые долго прятались в самых укромных уголках души, с легкостью выходят наружу («Я украл ленточку из волос Каори, ловил бабочек и крошил их руками, тайком брал мелочь из маминого кошелька»). Сохара говорил, а учитель Каваками молча слушал его, не прерываясь даже для того, чтобы сделать глоток чая. Он рассказал о деньгах, которые копил всю жизнь, о просьбе Ямады, о его отчаянии из-за кредиторов, угрожавших расправой над ним и его девушкой, о его обещаниях («Я верну тебе все до последней иены через несколько месяцев, а может быть, даже недель, если все сложится удачно. Мне должны прислать большую сумму, я очень ее жду, но из-за нее я сейчас по уши в долгах»). Сохара рассказал о своей доверчивости, из-за которой теперь чувствовал себя глупо, об университете Токи, о поездке в Италию, о разбитых надеждах дочери и о том, что он оказался плохим отцом. Ведь самое главное для родителя, даже важнее любви, – это помочь ребенку состояться. Но у него ничего не вышло. Из-за него дочь жила пустыми иллюзиями, и теперь Сохара был в отчаянии и совершенно не понимал, как быть дальше. В письме Ямады так откровенно говорилось о жульничестве, что было окончательно ясно: друг детства даже не попытается вернуть деньги.

Слова лились из уст Сохары бурным потоком. Воспоминания о невероятных и запутанных событиях, которые нарушили его покой за последние два дня, вывалились на стол. В комнате потрескивал огонь, который Каваками разжег час назад. Он подбросил в огонь дрова камелии; они горят медленно и потухнут на закате, когда все отправятся в храм встречать Новый год.

Сохара опустил руку в карман, где лежало письмо, положил его на стол и вновь почувствовал, как бумага обжигает пальцы. Каваками молча отодвинул чашку с чайником и подумал о том, что со дня смерти жены три года назад стол стал казаться ему непомерно большим. Нацепив на нос очки, старик приступил к чтению письма.

Сохара, я сам пишу тебе, но искать меня не нужно. Ты вообще-то нормальный чувак. Тысячу раз помогал мне, и мне жаль так с тобой поступать. Я не могу вернуть тебе деньги, ни сейчас, ни, наверное, потом. Могу только сказать, что ты спас мою голову, хотя и ненадолго. Обещаю, что больше никогда не напомню о себе и не испорчу вновь твою жизнь. Знаю, я негодяй и вор. Прощай и прости меня! Правда, прости!

Ямада

– Мамору… – тихо произнес Каваками, опуская письмо и глядя ученику прямо в глаза.

Сохара стиснул зубы и нахмурился. Он не мог допустить, чтобы хоть на секунду ненависть проникла в душу. Но страх уже овладел им, а ведь страх – это самое далекое и в то же время самое близкое чувство по отношению к ненависти.

22

Для Сохары встреча с Ямадой Такуми стала одним из тех событий, которые продолжаются вечно. В них моральные поражения, неудачи и сострадание переплетаются с яростным гневом, направленным не столько на того, кто причинил нам боль, сколько на самих себя – за то, что позволили этому случиться.

На протяжении всей своей жизни Сохара возвращался мыслями к встрече с Ямадой, снова и снова спрашивая себя: как так вышло, что он не обратил внимания на грубость друга, его странные разговоры о деньгах, споры и тех подозрительных типов, от которых нужно было держаться подальше, чтобы не пострадать? Разве можно слепо доверять такому человеку? Сохара вспоминал историю их дружбы, проведенное вместе детство: вот они возвращаются домой после уроков, обхватывают руками ствол огромной черной ели, росшей напротив школы, а вот сидят на скалах и удят рыбу. Он видел перед собой раздраженную улыбку ребенка и татуировки взрослого мужчины с копной желтых волос. Он помнил, как в газетах появились опознавательные снимки, на которых Ямада выглядел постаревшим и огрубевшим. По телефону друг сначала понижал, а потом повышал нетрезвый голос, полный досады из-за того, что он так ничего и не добился. И все же Сохара знал, что несмотря на все эти обстоятельства, он не мог поступить иначе и никогда ни в чем не отказал бы Ямаде. Он готов был простить другу все, потому что понимал причину его раздражения, когда тот принимал деньги или подарки, будь то в магазине, ресторане или в гостях. Если Ямаде нравилась какая-то вещь, и он решал, что она ему нужна, то просил ее без промедления, не колеблясь ни минуты: он заслужил ее! Сохара помнил, как Ямада, получив сдачу в магазине, клал ее себе в карман. Он делал это с наглостью человека, осознающего свою неправоту, но делающего это на другом, более значимом основании. Из-за трудностей и лишений, выпавших на долю Ямады в детстве и юности, все вокруг стали его должниками. Теперь, что бы с ним ни случилось, он мог получать, не давая ничего взамен; наслаждаться жизнью, не прилагая усилий; одерживать победы, избегая поражений.

В Ямаде Сохара видел прежде всего отчаяние человека, который всю жизнь стремился исправить чужие ошибки. Он тщетно пытался избавиться от тяжелых воспоминаний детства и преодолеть неспособность взрослых указать ему верный путь. По сути, у него не осталось иного выбора, кроме как учиться на собственных ошибках.

Когда несколько месяцев назад Сохара получил письмо со словами «Я в беде», он понял, что на самом деле нет никакой разницы между мальчиком, с которым он дружил в школе, и мужчиной, которым стал Ямада. В детстве с ним тоже постоянно случались неприятности, он тоже нуждался в деньгах, просто тогда он тратил их на сладости и воздушные шары, а теперь – на азартные игры и женщин. Даже когда удача была на его стороне, Ямада упускал ее. Он постоянно начинал жизнь сначала, уничтожая прошлое ради чего-то нового.

– В этом есть и моя вина, – пробормотал Сохара.

Наступал вечер тридцать первого декабря. Новый год приближался. Этой ночью корабль Токи причалит к острову.

– Разве это твоя вина, Мамору? – спросил учитель Каваками. – Ямаде всегда было трудно, с самого детства. Ему не хватало сил, в том числе и из-за таких родителей. Но он ни разу даже не захотел найти эти силы. Он не сумел защитить вашу дружбу и твою дочь…

– Нет! – тут же перебил его Сохара. – Он не знал о Токе!

Когда Ямада попросил Сохару одолжить ему денег, тот не стал рассказывать, для чего ему нужны сбережения. Сохара также умолчал о том, что его дочь учится в университете и собирается поехать в Италию. Для Ямады это были отголоски отдаленной, привилегированной жизни. Учитель Каваками кивнул с задумчивым видом и посмотрел на остывший чай в чашке.

– Ямада не подлец, – сказал Сохара. – Я уверен, что каким бы негодяем он ни был, если бы он знал о Токе и о том, как много эти деньги значат для нашего счастья, он никогда бы не взял их.

Учитель Каваками посмотрел на человека, который когда-то был его учеником, и понял, что Сохара никогда не утратит веру в людей. Он всегда будет искать способы исправить то, что другим кажется окончательно испорченным.

– Сам посуди, Сохара, – сказал старик ровным голосом, разворачивая письмо. – Ямада признается, что он негодяй и вор. Эти слова выдают его уверенность в том, что он сможет избежать наказания.

Сохара, конечно, был в полном смятении из-за случившегося, но мысль обратиться в полицию даже не пришла ему в голову. Он понимал, что это не принесет ничего, кроме дополнительных страданий. Ведь даже если они найдут Ямаду, скорее всего, денег при нем уже не будет. Сохара, конечно, мог отправить его в тюрьму или продлить срок его заключения, в случае если Ямада вновь угодил туда. Но это не только не облегчит его страданий, а расстроит еще больше.

– Выходит, ты не собираешься ничего предпринимать? – спросил учитель, впрочем, уже зная ответ на этот вопрос.

Сохара медленно покачал головой, и учителю захотелось протянуть руку и погладить ученика по голове, как он иногда делал в классе лет пятьдесят назад.

– Мы как-нибудь справимся, Мамору…

Теперь старик протянул руку и сжал ладонь маленького Мамору. Сохара склонил голову и расплакался, а Каваками показалось, что стол сделался похожим на бескрайнее море, обступившее остров.

– Мамору, не бойся, мы тебя не бросим.

И все же Сохара не осмеливался признаться учителю, что больше всего его терзала еще одна мысль, которую он тщетно пытался отогнать, – мысль не только о дочери, но и о мучительном чувстве собственной никчемности, расточительности, презрении к себе и ко всей своей жизни. Сохара, не произнося ни слова и не признаваясь в этом даже самому себе, вспомнил каждую покупку, сделанную для жителей острова. На самом деле все эти вещи были ему не по карману: новые трубы, разноцветные гирлянды лампочек, яркие краски. Он вспомнил, как ночами перекрашивал ограды и чинил сломанные вещи.

Ему было горько осознавать, что, возможно (и даже наверняка!), эти подарки, которые он с упорством продолжал дарить изо дня в день, на самом деле никому не были нужны. Он делал это из тщеславия, из желания ощутить свою значимость для окружающих, хотя они об этом не догадывались и, скорее всего, даже не хотели всего этого. Утром, поднимаясь на вершину спящего вулкана и спускаясь обратно в деревню, Сохара размышлял о том, как тщательно он все эти годы рассчитывал семейные расходы. Каждый месяц он покупал особый клей и фосфоресцирующую краску, чтобы расцветить потолки детских спален звездами, починить рамки, украсить электрические столбы и укрепить ступени лестниц. Осознание тщетности и бессмысленности собственной жизни причиняло ему глубокую боль.

– Репетиция, – прошептал учитель Каваками.

– Что? – спросил Сохара, поднимая залитое слезами лицо.

– Репетиция, Мамору! Слышишь? Началась новогодняя репетиция.

Сохара смахнул слезы и прислушался. Действительно: вдалеке послышались мягкие, размеренные удары барабанов. Три храма, которые традиционно посещались в канун Нового года, – храм Адзусавакэ-но микото, храм Большой и Малой горы и храм Восхождений и Спусков – готовились к проведению новогодних церемоний. Вскоре в них разожгут костры, начнется оживленная беседа взрослых и зазвучат радостные возгласы детей. Мелодии флейт присоединятся к общему шуму, и воздух наполнится ароматами праздничных блюд и веселым смехом. В полночь будут разносить сладкий и теплый амасакэ, а за оградой, посвященной божеству – хранителю храма, зазвучат праздничные песнопения. Чтобы никто не утомился от долгого подъема, особенно те, у кого были больные ноги, все жители острова собирались у входа в первый храм. Амулеты уходящего года обреченно лежали среди дров, готовых вот-вот вспыхнуть. Приближался Новый год.

23

Сохара редко задумывался о том, как еще могла бы сложиться его жизнь. Ему не хватало слов, чтобы рассказать о ней, а огромный мир за пределами острова оставался для него тайной, которую он уже не стремился постичь. Сохара собрался уходить, и учитель Каваками поднялся, опираясь на трость.

– Мамору, я понимаю, как тебе сейчас нелегко, но помни, что ты очень много значишь для всех нас.

Сохара пожал плечами.

– Моя жизнь никогда не имела особой ценности, и я не считаю себя особенным.

– С самого твоего детства я пытался донести до тебя эту мысль и продолжаю делать это сейчас, когда ты становишься стариком, – с улыбкой сказал учитель. – Даже маленький человек способен вызвать революцию. – Затем, не дожидаясь ответа Сохары, учитель уверенно, но спокойно произнес: – Один человек может спасти все общество.

Сохара застыл в дверях, словно размышляя над словами Каваками. Наконец, он поднял голову и спросил:

– Как это возможно?

– Как? Вот это вопрос! День за днем надо просто выполнять свой долг, работать над собой и заботиться о других. Исполнять возложенные на тебя обязанности.

Кавакама устал и вновь сел.

– Помнишь, я говорил тебе об этом, когда ты поехал в Токио? Тогда ты был еще мальчиком…

Сохара вспомнил переписку с учителем.

– Самое трудное – это выполнять свой долг, именно потому, что часто нам кажется, будто он не имеет никакого значения. Он может даже показаться банальным, но в нем заключается самое главное.

– Но я всего лишь чиню окна, ремонтирую крыши… Это просто вещи.

– Ты делаешь нечто гораздо большее, Мамору, – улыбнулся учитель. – Ты возвращаешь нам мужество. Благодаря тебе мы вновь обретаем силы, чтобы жить дальше. Ты вселяешь в нас веру в то, что все может наладиться, что все так или иначе можно исправить.

За эти годы они десятки, а может быть, и сотни раз говорили о том, что жизнь на маленьком острове намного труднее, чем где-либо еще. Только здесь человек осознает свою беспомощность перед стихией, особенно в долгие зимние месяцы, когда остров оказывается во власти морских волн. На этом клочке суши природа сама решала, когда людям можно покинуть остров и отправиться на большую землю, а когда – вернуться домой. В распоряжении человека был лишь миг. На острове не было ничего постоянного, и даже доходы жителей зависели от капризов природы. Несмотря на то, что камелии росли повсюду, из года в год, сколько бы цветов на деревьях не распустилось, количество плодов предсказать было невозможно. Бывали годы обильного урожая, но случались и голодные времена. Люди научились описывать жизнь более деликатно, избегая таких прямолинейных слов, как «богатство» и «бедность». Вместо этого они стали подводить итоги не ежегодно, а каждые десять лет, чтобы в особенно трудные времена поддерживать эмоциональное равновесие.

– Мне пора, Каваками-сенсей, у меня еще остались дела.

– Мамору?

– Да?

– Увидимся вечером в большом зале и спокойно все обсудим. Пообещай мне, что не будешь сильно переживать.

Рожденные на острове росли вместе с камелиями. Как и эти деревья, люди нуждались в уходе круглый год: их требовалось подрезать, собирать, заворачивать, вдыхать их аромат или же оставлять в покое, наблюдая со стороны, как они прорастают, распускаются, укореняются, приносят плоды и опадают. Все – мужчины, женщины, старики, дети, коренные жители и приезжие – были подобны цветам этих покрывших остров деревьев, в конце своего существования внезапно сбрасывающим головки вместе со всеми лепестками.

– Вот почему, – говорил учитель Каваками своим ученикам, – самураи не любили камелию. Они так привыкли отрубать головы, что считали этот цветок дурным предзнаменованием насильственной смерти.

И все же в этой драматической истории была своя красота, которая, как известно, неподвластна радости и печали. В истории камелии можно увидеть жизненный путь всякого человека, начинающийся с ростка и заканчивающийся тлением.

Сохара помнил, как Тока еще маленькой девочкой пыталась прикрепить опавшие лепестки обратно на цветок. Потом она протягивала ручки к отцу и просила его исправить то, что было неисправимо. Он ремонтировал ножки стульев, черепицу крыш и разбитые чашки. Почему он не мог починить камелии?

Выходя из дома учителя Каваками, Сохара улыбнулся при мысли о Токе. Хотя у него не было причин избавиться от волнения, беседа со старым учителем успокоила его. Интересно, почему люди доверяют друг другу и без видимых причин просто следуют совету: «Не беспокойся, может быть, найдется решение. Как-нибудь справимся, Мамору. Пообещай мне, что не будешь сильно переживать».

Сохара обратил взгляд к горизонту, прислушиваясь к мелодии флейт и бою барабана. Он посмотрел на очертания соседних островов. Неопытному глазу могло показаться, что до них рукой подать, но из-за постоянных колебаний температуры и капризов погоды добраться до них часто было невозможно. В такие дни их оставалось только ласкать взглядом: вот большой остров Осима, откуда отчаливали быстроходные корабли, длинный и узкий Нии-дзима, Сикинэ-дзима с тысячей небольших бухт, дальше – Козу-сима, на котором процветало рыболовство, Миякэ-дзима, где раньше была исправительная колония, и, наконец, ласковый остров Микура-дзима, на котором обитали орхидеи. Сохара помнил эти острова, как мы запоминаем профиль предков на старых снимках. Дома, возле алтаря усопших, он внимательно изучал серьезные, суровые лица этих пар, понимая, что при малейшем изменении ракурса фотографий он бы ни за что не узнал тех же людей.

– Сохара!

Обернувшись на голос, он увидел рыбака Оно, с его беззубой улыбкой и усиками, которые тот начал отращивать еще в двадцатилетнем возрасте и с тех пор не сбривал. Мать рассказывала Сохаре, что в юности старик Оно долго ухаживал за ней.

– Оно, добрый вечер!

– Хасегава сказала, что корабль вышел в море. Значит, Тока-тян успеет вернуться к Новому году, как хорошо!

– Да, она уже в пути.

– Такэру с утра капризничает: у невестки много дел, а он все путается у нее под ногами. Но как только он услышал, что Тока едет домой, то запрыгал от радости. Мальчик обожает твою дочку!

Сохара засмеялся от простой радости: его дочь любят!

– Ты выглядишь усталым, Сохара. Уже закончил сегодняшний обход?

– Почти… осталось еще несколько дел, ничего сложного. Надо заглянуть к Аримото и Симаде, починить им дверь и сёдзи, а потом домой. Мы будем в главном зале в полдевятого.

– Тогда до встречи!

Сохара заменил ручку на двери ванной комнаты Аримото и, пользуясь случаем, извлек из-под стиральной машины пинцет и маникюрные ножницы, которые хозяин когда-то обронил. Затем он починил сёдзи у Симады и затянул ослабшие винты на стульях, с которых его внуки любили прыгать летом. В детской игре сад становился морем, а кусты гортензий – волнами. Когда Сохара закончил работу, ему предложили выпить горячего чая с черникой или чего-нибудь покрепче, чтобы согреться. С ним снова заговорили о наступающем Новом годе, о том, что Тока уже наверняка в пути, об усиливающемся ветре и о том, когда туристам удастся вернуться домой. Говорили об Италии и той необыкновенной гордости, которую все испытывали при мысли о том, как дочь острова прокладывает себе путь в мир. Вечером они лично поздравят ее.

Уже почти стемнело, когда Сохара забрался в грузовичок. На часах было около шести часов вечера. Убрав инструменты, он раскрыл свой заветный блокнот. Сохара знал, что там написано одно из самых дорогих для него имен. Хасимото. Хасимото Руна.

24

Хасимото Руна держала единственный на острове магазинчик сладостей, за что дети, конечно же, обожали ее. Она прибыла на остров сентябрьским днем около пятидесяти лет назад. Ходили слухи, что у нее случилась беда и жена Судзуки, приехавшая к будущему мужу из Кагосимы за несколько лет до этого, уговорила подругу последовать за ней. Поначалу казалось, что она со дня на день вернется домой, но море четырежды препятствовало ее возвращению. Когда утром первого ноября кораблю наконец удалось пристать к берегу, Хасимото так и не села на него. В тот день она даже не спустилась в порт, попросила вынести чемодан из прихожей Судзуки и помочь ей с поисками дома.

Идея открыть лавку со сладостями возникла так быстро и естественно, что, казалось, Хасимото ее вынашивала задолго до того, как решила остаться на острове. С присущими ей решительностью и оптимизмом Хасимото выбрала для своего магазина один из пустующих домов, без особой надежды выставленных на продажу последним представителем семейства Сохара («Незадолго до того, как семья начала рассеиваться по миру, и мы с мамой остались единственными, кто носил эту фамилию»).

Двухэтажный домик, первый этаж которого был разделен на две части – для магазина и склада, стоял неподалеку от дома Кодамы, прямо над причалом. Хасимото отремонтировала помещение, ориентируясь на вкус маленькой девочки. От одного вида ее магазина становилось радостно: в ассортименте были леденцы, шоколадные конфеты, разноцветные цукаты и батончики в ярких обертках, которые так и манили детей.

В честь открытия магазина в один из знойных летних дней устроили небольшой праздник; всем наливали свежий лимонад и угощали арахисом и жевательной резинкой, из которой можно было выдувать огромные пузыри. Вскоре на полках завелись насекомые, но хозяйка нашла выход из положения. Каждому, кто помогал ей наводить порядок, Хасимото дарила по леденцу, и маленькие посетители с радостью складывали в корзины рамен-жвачки вместе с мертвой саранчой. Эта необычная игра привела всех в такой восторг, что вслед за ней появились новые игры, придуманные хозяйкой: тот, кто проскачет по магазину на одной ножке, получит вторую конфету бесплатно; прочитавший по памяти всю таблицу умножения возьмет себе вишневый пломбир, а кто отыщет за десять секунд все стеклянные шарики, спрятанные среди полок, заберет приз – бутылку лимонада рамунэ. Лавка была размером с комнату, но хозяйка утверждала, что «лучше маленький магазин, но полный, чем большой и пустой!».

В нем было всего четыре полки, прилавок и красочные постеры, которые со временем выгорели на солнце. Над дверью висел колокольчик в форме дольки арбуза, а молодая женщина с весело приподнятой бровью, казалось, приехавшая только вчера, вела себя так, будто прожила на острове всю жизнь. Не одно поколение детей, количество которых никогда не превышало двадцати человек одновременно, выросло на ее леденцах со вкусом колы, шоколадных конфетах в виде зонтиков, резиновых мячиках и йогуртах размером с чайную ложку.

Сохаре эта энергичная женщина с материка была особенно дорога, ведь она была близкой подругой мамы. Когда мамы не стало, Хасимото взяла на себя все бытовые вопросы, которые возникали перед юношей. Несмотря на то, что Сохара уже мог отремонтировать любой предмет, он не умел готовить и никогда не занимался стиркой. Он ошибался, уставал, питался замороженными продуктами и портил одежду в стиральной машине. Как-то раз Хасимото нагрянула в дом Сохары и взялась наводить порядок, приговаривая: «Не обременяй невесту лишними хлопотами, я рада помочь».

В то время Йоко только входила в жизнь Сохары, и госпожа Хасимото проявила тактичность, поняв, что юноша слишком горд, чтобы просить помощи у девушки.

– Но учти, – сказала она ему, когда Сохара поначалу возмущался, – будешь выглядеть неряхой, никогда не покоришь сердце женщины! А если не докажешь свою независимость, никогда не сможешь убедить ее переехать жить в такое суровое место, как этот остров!

Эта поддержка длилась всего восемь месяцев, но Сохара ощутил всю ее силу. Хасимото обладала удивительным даром вселять надежду в тех случаях, когда людей обычно охватывал страх.

Спустя два года с тех пор, как Хасимото переехала на остров и открыла магазин дагаси, она вышла замуж за специалиста, приехавшего с материка в составе бригады по асфальтированию дороги. Познакомившись с Хасимото, мужчина, который был старше ее на тринадцать лет, вернулся на остров и провел там отпуск. Вскоре он понял, что сложности с транспортом не позволят ему часто курсировать между островом и материком. Но главное – он понял, что на этом острове, рядом с этой женщиной, он обретет счастье. Он сделал Хасимото предложение, и когда та согласилась, переехал на остров.

Мужа Хасимото назначили начальником участка по отжиму семян камелии. Он умело справлялся с новым оборудованием, установленным в те годы для автоматизации производства масла. Обходиться традиционными методами уже не представлялось возможным: рабочих рук на острове не хватало несмотря на то, что с материка присылали студентов, помогавших уничтожать сорняки и расчищать подлесок.

Своих детей у Хасимото не было, но с мужем они жили счастливо. «Это, конечно, не совсем то же самое, – говорила она с улыбкой тем, кто интересовался ее жизнью, – но я всегда чувствовала себя мамой. Ведь всю жизнь я окружена детьми!»

Через несколько лет после смерти матери Сохары ушел из жизни и муж Хасимото. Это произошло во время единственной морской аварии, произошедшей на острове на памяти Сохары. В тот день пассажирская лодка столкнулась со стаей дельфинов, удиравшей от неведомой угрозы. Муж Хасимото, который прожил на острове несколько десятков лет, но так и не научился плавать, стал единственной жертвой аварии. Во время столкновения бедняга канул в поразительном и в то же время ужасном водовороте плавников и волн.

Хасимото носила траур и в течение многих лет думала о том, как рыбы и крабы поглощали столь любимое тело. Казалось, трагедия навсегда останется запутанным клубком в ее жизни, но, как это всегда бывает, клубок стал постепенно распутываться. Жители деревни пытались поддержать вдову, и ее магазин из недели в неделю становился все более популярным. Теперь к ней заходили не только дети после уроков, но и взрослые по утрам и вечерам. Ей поручили работу мужа, как и Маэде, которая несколькими годами ранее начала работать на почте. Маэда сама подкинула эту идею Хасимото: «Чем больше работы, тем меньше мыслей, и время пойдет быстрее. Только время способно исцелить такое».

Постепенно радость снова стала бить ключом из сердца Хасимото. Но теперь это была другая радость – с перерывами на ностальгию. Ее задумчивость была вызвана воспоминаниями об ушедшей любви и утраченном счастье. Однажды она призналась Сохаре, что в этом не было ничего плохого. Воспоминания о радостных минутах, которые, как известно, неповторимы, пробуждали в ней сложные, но прекрасные чувства.

– Это борьба между настоящим и прошлым, и всякий раз мне интересно, кто победит.

– А вы за кого болеете?

– Ни за кого. Мне хочется, чтобы прошлое и настоящее уживались в согласии.

С годами суставы начали хрустеть, и Хасимото состарилась. Сначала замедлились движения, затем речь, а после и память. В физическом увядании не было ничего удивительного, ведь в этом и заключается старение. Однако вскоре даже самые дорогие воспоминания, которые обычно остаются с нами навсегда, начали пропадать из памяти Хасимото, словно деревья, вырванные с корнем мощными землетрясениями. Подобное случилось с женой учителя Каваками, мужем Кодамы и даже, в более легкой форме, с дальней родственницей Канды (она рассказывала об этом в мини-маркете, где проводила время с утра до вечера); то же самое было и у старика Ямады.

Память стала походить на папку, в которой не хватает места для новых воспоминаний, и чтобы вместить их, приходится вычеркивать старые. Некоторые считали, что жителей острова от слабоумия спасают неизбежные подъемы и спуски, позволяющие тренировать не только ноги, но и голову. Остров принуждал людей к осторожной неторопливости. Общение было крайне ограниченным, а море – переменчивым. Живя на острове, куда добраться и откуда уехать было крайне сложно, человек неизбежно отдавался на волю судьбы.

Но это было ошибочным мнением: ничто не может по-настоящему защитить от всех болезней. По словам доктора Такеути, рассудок Хасимото, к сожалению, угасал с поразительной быстротой.

– Не понимаю, что творится у нее голове. Какой-то стремительный и неудержимый обвал.

– Мы можем что-то сделать?

– Ничего. Разве что постараться сделать так, чтобы она не страдала.

Сохаре стало невыносимо грустно. Улыбка Хасимото запечатлелась в его сердце глубже, чем ее грусть, и он знал, что в памяти этой женщины хранятся самые светлые минуты жизни острова – мармеладные конфеты, детство многих поколений островитян, простые желания, дорога из школы с леденцом во рту, смех и споры на шоколадные монеты. Хасимото была живым воплощением памяти острова, а значит, и памяти всего мира, каким его знал Сохара.

25

Сохара остановил машину во дворе. Окно в гостиной еще не было зашторено, и он тут же увидел, что в комнате горит свет и мерцает экран телевизора. Хасимото сидела в кресле и смотрела документальный фильм о медузах. Сохара взял телефон и послал жене короткое сообщение: «Я у Хасимото. Напомнишь Судзуки забрать ее вечером и отвезти на праздник? Быстро все здесь проверю, помогу ей одеться и домой. До скорого!»

Двумя годами ранее жители приняли коллективное решение обратиться в министерство с просьбой о финансировании установки солнечных панелей и переходе некоторых домов на электропитание. Их предложение было одобрено еще и потому, что на острове отсутствовала пожарная станция. В случае пожара огонь стремительно охватил бы весь остров, покрытый густыми лесами и подверженный сильным ветрам. Среди домов, выбранных для установки солнечных панелей, был и дом Хасимото, так как из-за ухудшения здоровья у нее могли случиться неприятности на кухне. Хотя удивительным образом в памяти Хасимото почти полностью сохранилась та область, которая отвечала за практические дела. Туман окутывал ее эмоциональную память, где мы годами накапливаем ненужный груз и лишь в конце осознаем, что этот груз и был нашей жизнью. Сохара вызвался участвовать в обходе, организованном местными жителями, чтобы убедиться, что в домах людей, страдающих деменцией, все в порядке.

– Можно войти? – громко спросил он и крикнул: – Хасимото-сан? Это Сохара! На острове мало кто запирал двери, а дверь Хасимото всегда была открыта ради ее же безопасности.

– Хасимото-сан? – повторил он и заглянул в гостиную.

Женщина оторвала взгляд от телевизора и посмотрела на Сохару.

– Сегодня Новый год, Хасимото-сан! Мы пойдем на костер дзикува! Будем петь песни и есть вкусную еду! Вот увидите, будет замечательный праздник…

– Да, – сказала женщина, безучастно кивнув головой. – Да, пойдемте.

Она встала и выключила телевизор.

– Вы хотели надеть что-то особенное, не так ли? Кажется, вы приготовили кимоно. Госпожа Судзуки говорила, что оно лежит на кровати. Вы вместе выбрали его пару дней назад. Давайте посмотрим?

В течение последних нескольких лет он помогал ей раздеваться и одеваться сотни раз. Хасимото разрешала это только ему, Йоко, госпоже Судзуки и дочери Канды. Всех остальных она почему-то стеснялась.

С самого начала болезни, чтобы восстановить пробелы в памяти, Хасимото писала записки и беспорядочно расклеивала их на кухне и во всех остальных комнатах дома. Эти записки были словно подсказками, указывающими путь к скрытому сокровищу – узнать о том, кто она есть. Госпожа Судзуки первой обратила внимание на тревожные симптомы и посоветовалась с Сохарой, затем решила обратиться к доктору Такеути и, наконец, ко всем остальным.

Весь ее дом был усеян записками. Слова кружились и опускались между складками на кресле, прилипали к голове статуэтки, держателю для туалетной бумаги в ванной комнате. Стоило ей что-то вспомнить, как она тут же это записывала на бумажку и приклеивала ее. Поэтому в кармане у нее всегда были блокнот и ручка. Особенно Сохару (и всех остальных) удивляло то, что записки Хасимото не имели никакого отношения к работе технических устройств, паролям от компьютера или перечню лекарств, которые следует принимать. Рядом с утверждением: «Мне было шестнадцать лет, я была красивой», – находилась фраза: «Молоко начало нравиться мне только после сорока лет», – а также: «Сливы следует собирать до того, как они полностью созреют», «Я занималась любовью под ветками камелии» или «Однажды я нашла в трусиках мертвое насекомое». Некоторые воспоминания вспыхивали яркими огнями, другие раскатывались, словно стеклянные шарики. От одних она долго смеялась, другие заставляли ее молчать целыми днями.

В первое время Сохара пытался помочь ей, приводя в порядок записки: он исправлял размытые или выцветшие надписи, заменял скотч, на котором держались листочки. Он чувствовал, что таким образом заботится о Хасимото. Но со временем понял, что некоторые записки пробуждали у Хасимото болезненные воспоминания, и теперь, утратив ясность рассудка, она была не в силах справиться с ними. Особенно это касалось записок со словом «дочка». В такие дни Сохара и остальные жители острова, по очереди заботившиеся о Хасимото, замечали, что она становится нелюдимой, мрачной и растерянной. Они видели ее застывшей перед запиской или сидящей на полу с листком в руках.

Сохара никогда не пытался раскрыть тайну, связанную с дочерью Хасимото, но он был убежден, что госпожа Судзуки и, возможно, его мама всегда знали об этой истории. Сохара лишь понимал, что оптимизм Хасимото был не врожденным качеством, а осознанным выбором в пользу счастья. Он убедился в этом, когда увидел в глубине шкафа целые стопки исписанных тетрадей. Это были дневники Хасимото, где она на протяжении многих лет записывала только лучшие моменты каждого прожитого дня. «О плохом и так все знают», – написала она.

Тогда Сохара решил расклеить по стенам, на холодильнике, на дверях и окнах новые записки. Он открывал тетради наугад и крупным, ясным почерком выписывал оттуда радостные воспоминания, которые Хасимото сама решила сохранить в дневнике, когда ей было тридцать, пятьдесят или семьдесят лет.

Со временем Сохара усовершенствовал эту операцию. Он заметил, что записки мгновенно влияют на настроение Хасимото, и стал подбирать более точные, конкретные слова. Вместо «Сегодня я счастлива» женщине больше нравилось «Вечером в шесть часов я особенно рада»; вместо «Я люблю розы» – «По весне мои розы благоухают в гостиной и на кухне».

Сохара помог Хасимото надеть праздничное кимоно и вспомнил, что она сама учила его одевать маленькую Току, для которой была как родная бабушка. Внезапно его взгляд упал на записки, висящие на зеркале. «Мне нравилось кататься на качелях, когда мама подталкивала меня со спины». «Я очень, очень счастлива, что провела два года с дочкой».

26

Сохара нажал на кнопку пульта и переключил на первый канал NHK. На экране появился традиционный музыкальный конкурс, который ежегодно транслировали тридцать первого декабря. На сцене собрались участники самых разных возрастов.

– До встречи, Хасимото-сан! Увидимся у костра дзикува, – сказал он.

Женщина обернулась и спокойно улыбнулась в ответ.

– Сицурэй симасу, – попрощался Сохара, закрывая за собой дверь, и вышел на улицу, где зима уже окутала все вокруг.

Сидя за рулем, он стал вспоминать, как помогал Хасимото одеваться и усаживал ее обратно в кресло. И вдруг он понял, что произошло. Чтобы вновь обрести смысл жизни, найти силы для разговора с Токой и приготовиться к ее разочарованию, Сохара выбрал учителя Каваками и госпожу Хасимото. Встреча с ними и простое осознание того, что они есть и всегда будут рядом, наполнили его сердце теплом. Теперь, что бы ни случилось этой ночью, он был готов к этому.

– Тадаима, – сказал он, вернувшись домой. – Я вернулся!

– Окаэри, – раздался в ответ ясный голос Йоко. – С возвращением!

Сохара увидел, что жена тоже надела кимоно, и подумал, что она прекрасна.

– Пойду приму душ и переоденусь, а потом пойдем.

– Я положила твое кимоно на кровать.

– Спасибо, – пробормотал Сохара, снимая пальто и вешая его в прихожей.

– Тока приедет к одиннадцати…

– Так поздно?

– К сожалению, ветер немного усилился, и кораблю пришлось замедлить ход.

– Главное, чтобы она успела, и ей не пришлось ночевать в Осиме, – ответил Сохара, направляясь в комнату. Йоко последовала за ним.

– Звонил доктор Такеути. Он под вымышленным предлогом заходил к Кодаме и осмотрел ее. Сказал, что, к счастью, у нее не начало пневмонии, как ты опасался, а просто сильный кашель. Он дал ей лекарства и сказал, что теперь она быстро поправится.

– Отлично. А что с Судзуки? – спросил он, снимая рабочий комбинезон.

– Они уже собираются выходить, чтобы забрать Хасимото и отправиться в главный зал. Доктор Такеути заедет за Танакой и Симидзу, а Маэда и Нозато поедут в машине с Накатой.

– Хорошо, нам нужно поторопиться.

– Ах, да, чуть не забыла тебе сказать самое главное!

– О чем?

– Хасегава попросила всех задержаться на полтора часа, потому что ей надо порепетировать с маленькой Рейной-тян. Сегодня вечером девочка будет представлять детей у костра дзикува и немного нервничает. Они решили спокойно порепетировать в зале.

– А как же Хасимото? Ей нельзя оставаться одной…

– Не волнуйся, Хасегава уже предупредила Судзуки. Они побудут с ней в течение этого часа.

– Ладно, тогда все в порядке. Приму душ, а потом мы тоже посмотрим телевизор.

– Как когда-то, до рождения Токи.

Сохара улыбнулся и пошел в ванную. С тех пор, как он вернулся, Йоко незаметно наблюдала за ним, пытаясь уловить изменения в выражении его лица и движениях. Может быть, Маэда ошиблась, и в письме Ямады не было плохих новостей. Может быть, ничего страшного и не произошло.

Пока жена успокаивала себя, Сохара понимал, что ему совсем не хочется обманывать ее и говорить, что черная тень Ямады отступила. Поэтому он был благодарен Йоко за то, что она не задавала вопросов. Хотя Сохара все еще волновался, он решил подождать встречи с Токой, чтобы понять, как лучше действовать в этой ситуации. Ведь, как его научили Каваками и Хасимото, надо уметь доверяться жизни.

Два часа спустя Йоко и Сохара сняли обувь у входа в главный зал. На Йоко было коричневое кимоно с оби, вышитым узорами из хризантем и журавлей. На Сохаре – темно-синее кимоно с широкими рукавами, окаймленными белыми полосами, которое он надел поверх плотного праздничного костюма. Вечером, когда Сохара начнет ритмично ударять палочками по натянутой коже барабана, рукава его кимоно будут двигаться, словно живые, взмывая вверх и опускаясь вниз, следуя безупречным вертикальным линиям.

В комнате, устланной татами, уже стояли многочисленные праздничные блюда, их нежные цвета сочетались с яркой керамикой – красной, темно-синей и белой, как бутоны цветов уно-хана. Рядом сгрудились стопки бумажных тарелок и стаканчиков и еще не разделенные пары деревянных палочек.

Сохара думал, что они, как обычно, приехали раньше всех, но с удивлением обнаружил, что все уже собрались. Он взглянул на часы, чтобы убедиться, что не перепутал время, но стрелки стояли на своих местах. Пришла Танака, бросая взгляды на доктора Такэути, Нозато оживленно беседовал с господином Судзуки; неподалеку госпожа Судзуки расположилась возле Хасимото и подробно рассказывала, как и в этом году, несмотря на бесчисленные мелкие заботы, вовремя приготовила праздничные угощения. Когда все испугались, что корабли не успеют доставить продукты до Нового года, она придумала новые, необычные способы приготовления любимых блюд. Канда, старик Оно, Кавабата и Нагахара и прочие звонкие голоса смешались с общим гулом, создавая атмосферу наступающего праздника. Те, кто больше всего боялись холода, встали под кондиционерами или у обогревателей, приговаривая: «Самуи самуи. Как холодно, как холодно!»

Пока Сохара оглядывал присутствующих, у него возникло ощущение, что здесь, среди этих людей, только что завершилось некое дело, напрямую связанное с ним. Войдя в зал, он ощутил в воздухе легкое волнение. Оно не было вызвано появлением одного человека и не объяснялось хором приветствий, которым его встретили. Причина была в чем-то другом, но в чем именно, он поначалу понять не мог.

Конечно, его появление привлекло внимание всех собравшихся, однако их улыбки были менее естественными, чем обычно. Взгляды людей, скользнув по Сохаре, вопросительно встретились и опустились на пол, на руки или на стол, где стояла еда. Но большинство повернулись в сторону учителя Каваками, прямо стоявшего у стены, за которой находился склад. Сохаре показалось, что это был тайный знак, после которого учитель кивнул головой, откашлялся и поприветствовал вошедших:

– Йоко, Мамору, проходите!

Йоко стала расставлять на длинном столе приготовленную еду в многоэтажных лакированных шкатулках.

– Прошу прощения, может быть, мы опоздали, – сказал Сохара, смущенно повернувшись к жене. – Мы думали, что в зале будут репетировать.

– Правильно, все так и есть. Малышка Рейна-тян готова к вечеру! – воскликнула госпожа Хасегава, сидя у стены на другом конце зала. – Вы как раз вовремя, Сохара, проходи, присаживайся!

– Йоко? Можешь сходить со мной на склад? Мне нужна твоя помощь, – прервала ее Кодама и, взяв Йоко за руку, повела ее за собой.

Йоко растерянно посмотрела на мужа, но Сохара кивнул, и та пошла за Кодамой. Наконец, учитель Каваками обернулся к стоявшим в комнате людям и сказал:

– Проходите, давайте рассаживаться.

27

– Мы давно хотели поговорить с тобой, Мамору, и считаем, что лучшего времени, чем сегодняшний вечер, не найти. И потому, что мы все собрались, и потому, что сегодня Новый год, к тому же он совпадает с твоим днем рождения!

– Ты родился на сто восьмом ударе колокола! – воскликнул чей-то голос.

– Я до сих пор помню, как ты вылез из живота Ханако-тян, – добавила госпожа Маэда и засмеялась.

– А какой крик раздался! Громче, чем последний удар барабана, – подхватил кто-то еще.

– Точно, именно с последним ударом. Это был знак!

Голоса сделались оживленнее, смешиваясь с воспоминаниями о той ночи, когда родился Сохара Мамору – сын одинокой и независимой женщины, которая всю жизнь стригла островитян, выслушивала их откровения, знала об их удачах и горестях и молча хранила свои тайны вместе с чужими. Они вспоминали историю девушки со сломанным зубом, сбежавшей из дома и спрятавшейся в лодке рыбака, наказанной за бунт против брака без любви. Ее история еще раз подтвердила местную мудрость: лишь тот, кто попытается покинуть остров, может по-настоящему понять его. Чтобы полюбить эту землю, надо вспомнить аромат камелий, не имея возможности вдохнуть его, скучать по легкой иронии местных жителей, мягкому летнему ковру из лилий сакуюри под ногами, дельфинам, играющим с туристами. Услышать в памяти сто восемь ударов барабана и звон большого колокола в полночь, дико тосковать по костру дзикува, вокруг которого все собирались в Новый год и рассказывали друг другу истории.

– В общем, дорогой Мамору… – подытожил учитель Каваками и начал свою речь.

В каждое время года жизнь брала верх над усталостью. Даже в долгие июньские дни, когда небо было затянуто дождливыми тучами и навевало грусть, даже холодной зимой или знойным летом, когда стужа или жара становились настолько невыносимыми, что не хотелось выходить из дома, – остров казался его жителям волшебным местом. Они любили свой остров за яркие звезды на ночном небе, дельфинов, плавающих вокруг его берегов, и ковер из лепестков камелий (в апреле цветы сбрасывали головки, а новые вырастали в январе). Но их любовь к острову была связана и с маленькими чудесами, которые происходили ежедневно: сломанные предметы волшебным образом чинились, новые вещи появлялись именно тогда, когда старые терялись, а полы, покрытые строительным раствором, замешанным Сохарой, излучали таинственное сияние, которым восхищались и взрослые, и дети. Чудеса творились даже на потолках, особенно в детских спальнях, где пятна, поначалу казавшиеся влагой, изъяном или каплями конденсата, ночью превращались в мерцающие звезды и яркие созвездия, напоминавшие те, что неделями скрывались за тучами в сезон дождей и на которые зимой из-за мороза смотрели с отрешенностью.

Только порывшись на складе Сохары, можно было обнаружить банку светящейся краски, которую он втайне заказал из Китая много лет назад, когда родилась Тока. Именно благодаря его тайной работе волшебство на острове стало обыденностью. Чудеса и неожиданные радости коснулись каждого жителя острова. Поэтому все стали безоговорочно верить в судьбу и мудрость самой жизни. И хотя Сохара никогда не думал о личной выгоде в своей работе, наградой ему была гармония, царившая на острове; радость, которую он испытывал, наблюдая за радостью других людей, хотя он даже не пытался понять, почему так происходило. Жители острова не знали точно, как происходили все эти чудеса, но отчетливо ощущали их источник. Не зная подробностей, они инстинктивно захотели выразить конкретную благодарность Сохаре.

Если бы Сохару вызвали в суд для дачи показаний о событиях той ночи и о словах, которые были произнесены в главном зале, то он смог бы с точностью вспомнить лишь обрывки фраз: «Мы возьмем это на себя» или, может быть, «Предоставь все нам», «Островной фонд», «Ответственность», «Волшебство» и «Ремонт». Впоследствии в памяти Сохары не раз всплывали эти обрывочные фразы. Разговор начинался с одних и тех же слов, но всякий раз они смешивались, словно карты в колоде или разные блюда, созданные из одного и того же набора продуктов.

Он помнил, как учитель Каваками, мудрый старец, жестом предоставлял слово желающим высказаться и поделиться историями о том, как Сохара отремонтировал тот угол дома, где они больше всего любили проводить время, или как фотографии родных, вставленные в мутные от пыли рамы, вновь заблестели. Никто не сказал, что видел, как Сохара занимался каким-то необычным ремонтом или что-то изобретал. Скорее, это был хор голосов, составляющий длинный список радостей и выражающий чувство благодарности Сохаре. Чувство, которым был преисполнен каждый житель острова, без исключения.

– Ты должен был отправиться на материк, чтобы окончить старшие классы.

– Ты должен был поступить в университет!

– Но тогда не было денег.

– Мы ничего тебе не дарим, Сохара, а лишь возвращаем долг.

– В те времена мы не могли тебе помочь, хотя ты и заслуживал этого больше остальных. Но теперь по крайней мере мы можем сделать это для твоей дочери.

– Мы просто пропустили одно поколение.

– Да, одно поколение.

– В детстве ты мечтал стать учителем, не так ли, Мамору? И вот, в каком-то смысле, ты им стал.

– Точно!

– Как? Ты всех нас собрал и показал, как следует заботиться о других, особенно о тех, кого не удалось спасти.

Никто не упомянул Ямаду, и о письме не было сказано ни слова. Было ясно, что все знали о нем и взяли на себя ответственность об этом сыне острова, о Сохаре и Токе. Ведь они родились на этом клочке земли. Куда бы ни забросила их судьба, дети острова никогда не становились чужими.

28

Времени на благодарность не было. Йоко слушала молча, и ей показалось, будто она впервые поняла, кем был Сохара на самом деле. Опустив плечи и обхватив живот руками, она стояла в той детской позе, которую принимала, когда ей было страшно. Жители острова, поразмыслив, решили рассказать ей сначала о выходе из положения и только потом о самой проблеме, чтобы Йоко не успела испугаться.

Кодама, остановившись возле шкафа с ковриками и инструментами, взяла Йоко за руки и коротко и ясно объяснила, что должно произойти. Только после этого она рассказала о Ямаде. И теперь Йоко посмотрела на мужа. Тот стоял неподвижно и слушал, как ему говорили, что все в порядке, что все было тщательно продумано и ни университет Токи, ни год обучения в Италии не пострадают из-за сложившейся ситуации. Йоко смотрела на постаревшее лицо Мамору, на родинку на левой щеке, на рубцы, покрывающие его руки, ноги и другие части тела, скрытые от посторонних глаз.

Из колонок в соседней комнате доносилась праздничные звуки флейт и барабанов. Йоко стояла, словно завороженная. Незаметно для окружающих она набросила хаори, чтобы покинуть настоящее и легкими шагами ступить в прошлое. Она перенеслась в тот день, когда встретила человека, ставшего впоследствии ее мужем.

Йоко сама заговорила с ним ясным весенним утром, когда только прибыла на остров, чтобы работать учительницей в местной школе. Сохара сидел на каменной ограде возле парикмахерской матери и был настолько поглощен чтением книги, что Йоко стало любопытно. Когда они начали разговор, девушку очаровал глубокий цвет его карих глаз, смуглая кожа, опаленная солнцем, спокойная и мудрая улыбка, которой он встречал людей. Но особенно ее поразило то, с какой доброжелательностью к нему обращались все окружающие. Сохара ухаживал за ней с осмотрительностью, следуя привычке не прыгать выше головы. Она казалась ему воплощением обаяния, эрудиции и красоты, но, живя на маленьком острове, он понимал, что должен тщательно взвешивать каждый свой шаг. Есть ошибки, после которых нельзя подняться.

С того дня Йоко с Сохарой стали вместе ходить в обсерваторию Миядзука и смотреть на звезды, а в ясные дни любовались силуэтом горы Фудзи. По воскресеньям вместе обедали в гостинице «Дикие лилии» и встречали рассветы в Доме Солнца, расположенном перед зеркальным прудом в парке Усуиго-энчи на восточном склоне горы. Летом Сохара уговорил Йоко нырнуть в море, где она познакомилась с семейством дельфинов, часто плавающих у берега. Это были незабываемые месяцы. Сохара намеренно показывал остров невероятно медленно, всего по несколько квадратных метров за раз. Оказавшись на новом месте, они подолгу стояли, наслаждаясь красотой одной-единственной точки, одного пейзажа, одной улицы. В итоге остров показался Йоко огромным волшебным местом с бесконечными улицами, где на краю океана протекают бесчисленные жизни.

Накануне окончания учебного года Йоко растроганно попрощалась с детьми, устроившими в ее честь праздник в спортзале с прощальным плакатом. Вечером Сохара взял ее за руку и быстрым шагом направился к храму Восхождений и Спусков, чтобы посмотреть на закат. На бельведере парка Минамигаяма он сказал дрожащим от волнения голосом, что если она согласится остаться и выйти за него замуж, то он отдаст ей все, что имеет. И в этот миг она почувствовала, что ей действительно подарят огромный мир.

– Йоко?

Госпожа Кодама стояла рядом и улыбалась. Йоко взглянула на нее, ничего не понимая. Она вернулась в зал и вновь окунулась в настоящее. Канун Нового года, вот-вот приедет Тока, и она обнимет дочку.

– Все хорошо? – спросила Кодама и, когда Йоко кивнула, добавила: – Вот видишь, все хорошо. Не стоило беспокоиться, я же говорила!

Йоко снова кивнула и окончательно вернулась в настоящее. Взгляд мужа был устремлен в пол, чтобы скрыть слезы. Йоко еще раз украдкой взглянула на обсерваторию Миядзука и на закат тридцатилетней давности в храме Восхождений и Спусков. Она подумала, что хотя площадь острова не увеличилась ни на один сантиметр со дня клятвы Сохары, она ни разу не пожалела о том, что решила остаться. Умение Сохары смотреть на мир с любовью и терпением, его стремление к поискам глубины вместо безудержного желания роста вширь, сделали счастливым каждый день их совместной жизни.

29

Сохара решил, что этот Новый год запомнится ему как самый счастливый в его жизни. Он уже полчаса бил в барабан, когда в общей суматохе ощутил прикосновение к плечу. Кто-то наклонился к его уху и что-то прошептал. Сохара тут же встал и уступил место радостно подбежавшему Мураками.

– Иди! Быстрее!

Йоко взяла его под руку и улыбнулась той особенной улыбкой, которая расцвела в ее сердце в ту ночь, когда все решилось и прояснилось. Эта улыбка теперь никогда не сходила с ее лица. Она свидетельствовала о том, что Йоко сделала правильный выбор, связав свою жизнь с этим исключительным человеком, и осознавала красоту их простой жизни, которую она любила почти всегда.

– Корабль пристал к берегу!

Через пять минут они подъехали к пристани, вышли из грузовичка и увидели, как с корабля протягивают трап. Худенькая девушка, размахивая руками, приветствовала родителей. Йоко повернулась к Сохаре с тем же выражением лица, с которым двадцать лет назад вручила ребенка мужу: «Мусумэ да! Вот твоя дочь!»

– Мусумэ да! Вот твоя дочь! – взволнованно повторила Йоко, увидев, как Тока с нетерпением смотрит вдаль, словно выглядывая с балкона.

Девушка ждала, когда корабль пришвартуют, и она сможет наконец кинуться к родителям. Вот она быстро спускается и катит за собой маленький чемодан на колесиках. Изо рта вырываются клубы пара, а на голове красуется шапка с помпоном, которую месяц назад ей подарила мама, заказав в любимом магазине Токи в Сибуе.

– Йе! – закричала девушка, завидев родителей.

Повзрослев, Тока осознанно предпочла радость печали, последовав примеру своей приемной бабушки, госпожи Хасимото. Девушка рассказала об этом только лучшей подруге, но если бы она поделилась своим решением с отцом, то лишь в очередной раз доказала бы свою мудрость. Ведь тогда Сохара совсем успокоился бы насчет будущего дочери. Что бы ни случилось, Тока понимала: почти все в жизни можно изменить. Не все, конечно, но она знала, что то, как она справляется с трудностями, зависит прежде всего от нее самой.

За миг до того, как Тока подбежала к нему, Сохара заметил, что выражение ее лица стало взрослым. Он понял, что дочь выросла. Ему захотелось обнять ее, как в детстве, но Сохара сдержался, понимая, что Тока стала женщиной. Величайшее счастье Сохары теперь заключалось в единственном слове, которое он произнес вслух:

– Окаэринасай! С возвращением домой!

По традиции, главы семейств и старейшины острова собирались у храма за час до полуночи. Здесь они передавали друг другу сакэ, и пока мужчины неспешно потягивали священный напиток, бонза читал молитвы. Иногда места пожилых или умерших в уходящем году родителей занимали их дети. Толпа из более чем сотни людей собралась вокруг костра дзикува в ожидании полуночи. В ближайшие часы они будут подбрасывать в огонь ветки и вести оживленные беседы.

– Скоро полночь! Тока, быстрее садись в машину! Чемодан потом отвезем, поехали к дзикува, уже все собрались.

Покидая порт, Сохара глубоким поклоном выразил матросам и в особенности капитану корабля благодарность за то, что те доставили Току до дома. Капитан был родом из Осимы и знал Сохару с юных лет. Муж Канды, встречавший чету уставших туристов с того же корабля, погрузил в машину их набитый одеждой багаж и поехал в гостиницу «Дикие лилии». Оттуда туристы направятся в храм для участия в праздничном ритуале.

До нижней части острова уже доносились удары колокола, улетавшие в бескрайнюю морскую даль. По всем островам небольшого архипелага и по всему стройному стану Японии разносилось эхо бронзовых колоколов. Сто восемь ударов вознесут молитву о прощении.

– Дочка, – произнесла Йоко, сжимая руку Токи.

Грузовичок уверенно ехал вверх по склону. Женщина не могла поверить, что девочка наконец-то вернулась домой. Тока молчала и прислушивалась к себе. Как же уютно возвращаться домой!

Восемь, девять. Они приехали под десятый удар колокола, и их появление стало праздником посреди праздника. Такэру бросился обнимать Току, и все столпились вокруг девушки, приветствуя и поздравляя ее с началом учебы и предстоящим отъездом. Вновь повторялись фразы, которые передавались из уст в уста на протяжении многих месяцев. Сохара подал знак Мураками, готовясь занять свое место у барабана, и когда тот попытался возразить, настоял на своем:

– Не беспокойся, у нас еще целая неделя впереди. Она не сразу вернется в Токио.

Сохара бросил взгляд в сторону костра и тут же угадал мысли каждого, кто приветствовал Току и Йоко. Шестнадцать, семнадцать.

За одну ночь можно пережить заново все свое детство. В ту ночь Сохара вернулся к другому костру дзикува, когда его мама еще сама била в барабаны. Он вспомнил разговор с Ямадой, когда они, кажется, еще девятилетние мальчики, сидели в стороне ото всех, накрывшись капюшонами. Перед ними горел костер.

– Меня никто не любит.

– Это неправда.

– Меня все ненавидят.

– Я тебя не ненавижу.

– Это потому, что я еще не сделал тебе подлостей, настоящих подлостей.

– А ты и не делай.

– А если я сделаю? Ты тоже меня возненавидишь?

– Нет, но тогда я, наверное, не захочу тебя больше видеть.

– Значит, возненавидишь!

– Нет. Только на время, а потом это пройдет.

Сохара задумался о том, что дружба не поддается логическому осмыслению. Чем больше ударов получает человек, тем сильнее он причиняет боль другим. В Ямаде Сохара видел, хотя и не до конца осознавал это, безграничную веру в силу денег. Но деньги безлики, и одного этого, по мнению Сохары, было достаточно, чтобы не рассчитывать на них в жизни.

Теперь, повзрослевший Сохара смотрел на лица, освещенные пламенем дзикува. Все тревоги минувшего года оставались позади, сгорая в праздничном огне, и островитяне готовились к новым начинаниям, обдумывали свои желания и одновременно освобождались от каждого из них.

Тридцать восемь, тридцать девять. Внезапно произошло чудо, возможное лишь в таком месте, как маленький остров: мысли и грезы всех собравшихся устремились в одном направлении. Подняв глаза к небу и вновь опустив их, жители острова вспомнили о том, как однажды кому-то солгали. Они задумались о последствиях, к которым привела их неискренность, и о том, о чем никогда никому не говорили.

Сорок три. Хасегава вспомнила, что на протяжении тридцати лет обманывала любимую сестру, пытаясь скрыть отвращение к ее мужу – мужчине, неоднократно пытавшемуся соблазнить Хасегаву в темноте их же дома. Кодама с болью в сердце вспомнила, как ей сообщили, что ее младший внук родится с синдромом Дауна. В тот день она скрыла свое отчаяние от дочери, решившей носить ребенка до конца беременности. Кодама пожелала несчастья мальчику, и ей тут же стало стыдно за свои мысли. Она смогла простить себя только тогда, когда прижала младенца к груди и поклялась любить его больше всех остальных внуков, чтобы искупить первоначальное отчуждение.

Сорок пять, сорок шесть. Йоко вспомнила, как Сохара робко спросил, обязательно ли ей оставаться с Токой после того, как дочь закончит трехлетнее обучение на материке. Йоко сделала вид, что не поняла, и осталась с Токой в Сагамихаре. Истинная причина заключалась в страстном увлечении одним мужчиной, с которым Йоко иногда гуляла по городу. В итоге она отказалась от беспокойной и мучительной городской жизни и вернулась на остров, но до сих пор не понимала, что остановило ее тогда: любовь или страх? Этим вопросом она задавалась и по сей день, и он мучил ее сильнее, чем ложь, однажды сказанная мужу.

Пятьдесят три. Когда человек лжет, кому он говорит эту ложь? Прежде всего, самому себе.

Когда я украл три тысячи иен из маминого ящика, чтобы купить… Что я купил на три тысячи иен?

Я сказал Йоко, что она была первой.

Я сломал руль велосипеда у человека, подрезавшего меня во время гонки.

Я признался женщине в любви только ради того, чтобы все считали меня настоящим мужчиной.

Я уничтожила все письма невесты сына, потому что ревновала к их любви и боялась, что он уедет.

Целый год я прикидывалась больной, чтобы он навещал меня.

Я наносила себе раны десятки раз, чтобы он приехал ко мне.

Когда Тока узнала о существовании смерти, я солгал ей, сказав, что жители островов живут гораздо дольше остальных людей. Я сделал это, потому что дочь испугалась, и я не знал, как справиться с этим страхом.

– Добро пожаловать! – раздался чей-то громкий голос, обращенный к двум появившимся туристам. Вид у них был усталый и растерянный.

– Сколько ударов осталось до полуночи?

– Колокол пробил уже шестьдесят четыре раза!

30

Каждый год, именно в эту минуту, жители острова всегда вспоминали первые рассказы о церемонии, услышанные в детстве. Дети спрашивали взрослых, почему в колокол бьют ровно сто восемь раз – магия чисел завораживала их.

– Тот, кто стремится к счастливой жизни, должен усмирять свои желания, – говорил классу учитель Каваками.

Согласно учению буддизма, удары колокола в новогоднюю ночь помогают людям обрести умеренность в своих сердцах. Чтобы не желать сверх меры, нужно воспитывать в себе мудрость и умение видеть границы возможного.

И хотя Сохара был очень рассудительным учеником, истинный смысл слов учителя Каваками он постиг лишь в зрелом возрасте. Желания не могут становиться требованиями. Необходимо научиться ждать и тщательно обдумывать каждый свой шаг. Те, кто не понимали этого, оказывались перед простым выбором: покинуть остров или остаться. Но нигде они не обретали покоя, и в конце концов их охватывала либо тоска, либо уныние.

Семьдесят один, семьдесят два. Невыразимое чувство близости овладевало жителями острова в сезон сбора семян камелий и изготовления масла. Только что отжатое масло имело удивительный аромат свежего печенья. Расчищая граблями подлесок, люди собирали спелые плоды и складывали их в синие мешки и соломенные корзины. Все жители в возрасте от десяти до семидесяти лет участвовали в погрузке урожая на тележки и отправке его на фабрику, где машины выполняли самую сложную работу. Старожилы рассказывали, что их предки, не дожидаясь, пока спелые плоды, как яблоки, упадут на землю, взбирались на деревья сами, словно ловкие обезьяны. В былые времена на острове от масла оставался лишь пряный аромат, кожура плодов и память о тяжком труде. Но они всегда гордились своим драгоценным маслом, которое славилось на весь мир. Все жители острова, включая тех, кто покинул его в гневе, как Ямада, либо с досадой, как дочь Кодамы, либо с безразличием, как сын Судзуки, помнили восхищение, с которым каждый год встречали золотую струйку масла, вытекающую из пресса.

Требуя от любви больше, чем дозволено, мы приговариваем себя к дурной жизни, будь то на острове или где-то еще. Поэтому надо уметь управлять своими страстями – это единственное, что нам подвластно, и единственное, что действительно имеет смысл. Новогодняя церемония – удары колокола, бой барабанов, ожидание – из года в год напоминала об этом.

Восемьдесят два, восемьдесят три. Сохара бил в барабан и смотрел на лица людей, чьи желания были ему известны: безответная любовь, общение, забитая раковина, розы в саду, незаметно склеенный чайник, расстроенное пианино, велосипед, ставший продолжением состарившегося тела. Сохара смотрел на их лица и понимал, что эти люди сегодня спасли его от разорения и отчаяния. Они сделали это без лишнего шума, и каждый дал столько, сколько смог.

Возможно, стремиться к радости необходимо, но создавать ее следует постепенно. Нельзя чего-либо требовать с отчаянной страстью. Так можно лучше всего подготовиться к неожиданным поворотам судьбы. Только так можно жить на столь крошечном острове.

Девяносто. Дети бегали по кругу, родители держали младенцев на руках, а старики, укутавшись потеплее, пили горячий сакэ и вели оживленные беседы.

Девяносто два. Мир необъятен, но Сохара жил на клочке земли площадью всего несколько квадратных километров, куда почти невозможно попасть извне. И все же он понимал – всегда это знал, – что именно эти границы придавали его жизни особенный вкус. Гармонии чувств способствуют не только успехи, но и лишения.

– Счастье – это не только исполнение желаний и достижение целей. Счастье – это еще и то, что мы не можем получить ввиду обстоятельств или запретов, – сказал однажды ночью Сохара жене.

Тогда Йоко была беременна, и они ждали чудесного момента рождения дочери, готовясь вместе с ней вступить во взрослую жизнь. Йоко согласилась с Сохарой и запомнила это.

Девяносто шесть, девяносто семь. Новогодняя ночь оказалась очередным подтверждением этих слов. С приездом Токи стало ясно, что счастье заключалось во всем том, о чем отцу так и не пришлось рассказывать дочери. Главной составляющей душевного покоя вновь оказывалось то, что не произошло. Девяносто девять.

Вместе с сотым ударом колокола стихли разговоры. Все вокруг погрузилось в тишину. Сто два. Сто три. Сто четыре. Сто пять. Маленькая Рейна-тян приготовилась, и пока кто-то призывал к тишине, дождалась сто седьмого удара колокола и воскликнула:

– Дзикува!

Полночь опустилась на землю, и вместе с ней наступил Новый год. Вот-вот начнутся праздничные песнопения. Сто восемь.

Глоссарий

Примечание[1]

Адзуки – разновидность мелких темно-красных бобов; один из основных ингредиентов японской кухни.

Акемаситэ омедэто – пожелание счастливого Нового года после наступления полуночи.

Амасакэ – традиционный слабоалкогольный сладкий напиток; мутная жидкость, приготовленная из ферментированного риса с использованием дрожжей кодзи. В Новый год служители храмов предлагают теплое амасакэ верующим, ожидающим первой молитвы года, чтобы те согрелись в холодную погоду.

Бонэнкай – предновогодние корпоративные вечеринки или посиделки с друзьями, которые обычно подразумевают обильное употребление алкоголя.

Васи – бумага, изготовленная по древним традиционным технологиям.

Гобо – лопух, травянистое растение, съедобный корень которого употребляется в Японии в пищу.

Готисосама дэсита – фраза, которую произносят в конце трапезы для выражения благодарности и прощания.

Дагаси – дешевые сладости.

Дайдай – сорт цитрусовых; считается, что он приносит удачу, и по этой причине его включают в праздничные композиции.

Дзюбако – двух- или пятислойная коробка, используемая в основном для хранения новогодних или сезонных праздничных кушаний, а также для транспортировки особо изысканных блюд.

Ёкай – сверхъестественные существа из японской мифологии.

Идзакая – японское кафе, посещаемое в основном в вечернее время.

Икебана – искусство расположения срезанных цветов.

Иттэкимасу – выражение, используемое при прощании в ответ на иттерасай.

Камабоко – вид рыбной пасты.

Кандзи – идеографические знаки китайского происхождения, которые вместе с хираганой и катаканой составляют японскую письменность.

Комбини – небольшие круглосуточные супермаркеты, работающие без выходных.

Кувай – овощ китайского происхождения своеобразной формы; считается неотъемлемой частью японского Нового года.

Мирин – сладкое сакэ, используемое в кулинарии.

Моти – рисовая паста, которую готовят на пару и толкут до эластичной консистенции. Основной ингредиент многих блюд японской кухни, в особенности десертов.

Оби – пояс кимоно из плотной, жесткой ткани.

Окаэринасай – приветствие, которым встречают человека, вернувшегося в родные места. Обычно произносится в сочетании с тадайма – выражением, которым возвращающийся оповещает о своем прибытии.

Онигири – отварной рис, слепленный в виде шара или треугольника, с начинкой из соленых слив, кусочков лосося или других ингредиентов, часто завернутый в морские водоросли.

Оригами – японское искусство складывания бумаги.

Осиирэ – японский шкаф с раздвижными дверями, встроенный в стену; как правило, достаточно вместителен, чтобы хранить в нем футоны и полноценно использовать комнату в дневное время суток.

Осэти рёри – традиционные японские новогодние блюда.

Отандзёби омедэто – поздравление с днем рождения.

Отя-дзукэ – блюдо, которое готовится путем заливания риса зеленым чаем.

Рамен – лапша из пшеничной муки, подаваемая в бульоне; блюдо китайского происхождения, популярное в Японии.

Рамунэ – безалкогольный газированный напиток с освежающим кисло-сладким вкусом; название является калькой с английского слова lemonade.

Сёдзи – раздвижная дверь в традиционных японских домах, сделанная из легкой деревянной рамы и полупрозрачной белой бумаги; служит для разделения помещений.

Сётю – дистиллированный напиток, японский ликер.

Сицурэй симасу – вежливое извинение, используемое, например, при входе или выходе из комнаты.

Соба – термин, используемый для обозначения как гречневой крупы (из обжаренных зерен которой готовят гречишный чай собатя), так и японской лапши из гречки, похожей на вермишель или спагетти.

Татами – традиционное напольное покрытие, состоящее из прямоугольных панелей из рисовой соломы.

Тофу – пищевой продукт, изготовленный путем свертывания желатиновой жидкости, полученной из сои.

Уно-хана (deutzia crenata) – вид цветущего кустарника семейства гортензиевых, произрастающий на Японских островах.

Хаори – тип короткого кимоно, вид традиционной одежды.

Хирагана – слоговая система письма, которая вместе с катаканой и кандзи составляет письменность японского языка. Для хираганы характерны мягкие, округлые знаки.

Хокку – форма японской поэзии, возникшая в XVI веке и состоящая из трех строк, каждая из которых содержит семнадцать слогов согласно схеме 5–7–5.

Сноски

1

Составлен автором. – Прим. ред.

Content

Кэйко Ёсимура
108 ударов колокола

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Глоссарий

Сноски